«Люди и судьбы»

Люди и судьбы (fb2) - Люди и судьбы 31K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Инна Шепитько

Инна Шепитько

Люди и судьбы

Их везли в товарном вагоне, битком набитом пленными, как скот. Они могли только стоять. Если кто-то падал, то уже не поднимался: пространство над ним смыкалось, и тот, кто еще час назад считался человеком, превращался в подставку. Только через три дня вагон открыли, трупы заставили вынести тем же пленным, и в первый раз за трое суток дали поесть — соленой селедки. Голодные, изможденные люди, не думая о том, что эта еда погубит их всех, накинулись на рыбу. Ивану тоже достался хвост селедки. Голодный желудок свело как судорогой. Единственная мысль: «Только бы не упасть», — сверлила мозг.

Через час начала мучить жажда. Вернее, она мучила все это время, но после селедки рефлекс на выживание атрофировался, нутро горело, язык стал каменным и не ворочался. Тогда кто-то в вагоне предложил помочиться ему прямо в рот. Казалось, что потом и умирать легче будет. В помутненном сознании билась мысль: пить. Иван потерял счет времени.

Сколько их везли — несколько дней или неделю — он не знал. После селедки в вагоне стало посвободнее — на очередной остановке трупы вновь вынесли, и теперь по очереди можно было даже сидеть. Им в вагон подали какие-то помои — отварные картофельные очистки. Они жменями брали их из ведра — кому досталось, и пытались есть. На какой-то по счету день вагон открыли, кто мог передвигаться — вышел сам. Тех, кто не мог, подгоняли прикладами. А тех, кому уже было все безразлично, скинули в кучу и оставили умирать.

Ивану исполнилось только двадцать пять лет, и он, благодаря молодости и крестьянской жизнестойкости, шатаясь, вылез из вагона. Мелькнула даже мысль, что ад закончился: светило солнце, зеленая кровля деревьев переливалась чистотой и свежестью, а на земле блестели лужи воды. Он жадно припал к земле, пытаясь выпить хоть глоточек. Кто способен был стоять на ногах, поступили также, но к ним подбежали немцы, послышалась команда:

— Шнель! Шнель!

Их долго вели, подгоняя прикладами. Когда начало темнеть и проходили какой-то населенный пункт, в толпу иногда летел кусок хлеба или картофелина. Слышалась украинская речь.

— Значит, мы еще у себя дома и сердобольные земляки пытаются помочь, — мелькнула мысль. — Если бы были силы, можно было бы попробовать бежать. Но сил не было.

Ночью они подошли к лагерю, в несколько рядов обтянутому колючей проволокой. Их загнали, как скот, и железные ворота закрылись. Изможденные люди попадали прямо в пыль, радуясь этой первой возможности лечь.

Короткая летняя ночь промелькнула незаметно. Только успели забыться тяжелым коротким сном, как снова резкая команда:

— Русишь, арбайтен, — дали лопаты, они должны были копать яму для мертвых.

Рядом с Иваном копал мужчина среднего роста. Он тяжело дышал, старался беречь силы — тех, кто не мог работать, добивали прикладами. Мужчина обратил внимание на Ивана, шепотом спросил:

— Откуда будешь? — и тут же добавил: — Я - из Киева.

Все столько времени двигались безликой

массой, что соскучились по родной человеческой речи.

— А я с Кубани, — одними губами прошептал Иван.

— Так мы почти земляки.

Собрата по несчастью звали Петром. Оказывается, они вместе, еще под Киевом, попали в окружение.

— Ты держись поближе ко мне, — обратился Петро к Ивану. — Вдвоем легче

выжить.

Он кивнул и продолжал работу. Когда закончили копать, Петро незаметно подошел:

— Як стемние, приходь. Погутарить надо.

Днем им принесли какую-то похлебку. Есть ее было невозможно: вонючая смесь из гнилой картошки и отрубей. Но нужно как-то выживать, и Иван заставил себя проглотить две жмени. Поставили и бочку с водой.

Вечером их опять привели в лагерь. Как и прошлой ночью, попадали на землю, кто где. Иван старался держать Петра в поле зрения, но в такой скученности это удавалось с трудом. Подойти поближе было очень опасно. Если фашисты видели, что кто-то общается, подозревали сговор и расправлялись тут же, на месте. Поэтому глубокой ночью, когда все повально спали, он тихонько подполз к Петру:

— Давай знакомиться с обстановкой. Придывляйся, колы часови сминяются, местность примечай.

Засыпал Иван с маленькой надеждой в сердце: может удастся бежать…

Прошло около месяца. Петро оказался хорошим разведчиком. Они уже знали, как меняются часовые, знали, что лучше находиться в середине толпы — есть возможность остаться незамеченными. Пленных водили на работу: то расчищать после взрывов завалы, то рыть траншеи. Но чаще всего копали ямы под могилы. Дорога каждый раз была разная, и они присматривались, где лучше можно скрыться. Иногда проходили через украинские села, женщины и дети подавали кусочки хлеба со словами:

— Дядько, нате.

Один раз повезло и Ивану. Женщина, сама худая, изможденная, протянула краюху хлеба и картошку. Он несколько раз замечал ее в толпе. Иван спрятал хлеб за пазуху — на всякий случай, а картошку решил разделить с Петром на ужин. Чтоб поменьше привлекать к себе внимание, они старались днем держаться на расстоянии.

В тот роковой для Петра день с работы они возвращались в сумерках. Вдруг сзади раздался шум, а затем автоматная стрельба. Никто не знал, что случилось, но было ясно: произошло что-то из ряда вон выходящее. По толпе прошел слух:

— Кто-то пытался бежать.

Слышалась резкая немецкая речь. Пленных остановили. Вперед вышел немец с автоматом. На ломаном русском он объяснил:

— Кто делать шаг: пах, пах! — Для убедительности дал очередь по траве.

Все стояли молча. Каждый хотел выжить. Так уж устроен человек: даже в нечеловеческих условиях вынашивает надежду на спасение, надеется на чудо. Вскоре часть охраны вернулась, и их повели в лагерь. Но лечь не дали, не дали и еду. Толкая прикладами, им приказали построиться. Уставшие, голодные, люди подходили и становились в шеренгу. Все чувствовали: сейчас что-то случится.

Подошел немец, и, тыкая пальцем, начал счет:

— Айн, цвай, драй… цен. — Каждый десятый должен был выйти вперед. Кто не понимал, объясняли прикладом. Все стояли молча, с ужасом наблюдая за происходящим. Свет прожектора слабо освещал лица.

Иван оказался третьим по счету. Он еще не успел прийти в себя, и вдруг заметил удаляющуюся широкую спину Петра, которого толкали прикладом. Иван оглянулся по сторонам в надежде увидеть знакомое лицо: может со страху померещилось? Тут заложников развернули, и он явственно увидел Петра. Тот стоял с опустошенным взглядом, понимая, что это конец.

Иван обреченно смотрел на своего товарища, не в силах чем-нибудь ему помочь. Раздалась короткая команда, очередь из автомата, и вот уже десятки обреченных людей лежат на земле. Ужас парализовал толпу.

Ночью Иван лежал с закрытыми глазами, не в состоянии уснуть. Перед глазами стояло лицо Петра. Одна мысль не давала покоя — зачем пытаться выжить? Только лишние мучения, уж лучше сразу умереть. О побеге даже думать нельзя — за одну его жизнь поплатятся десятки людей.

Ивана охватило полное безразличие ко всему. Он перестал есть: если уж умирать, то побыстрее. Ночами подолгу лежал без сна, вспоминая дом, мать, детство.

А детство выдалось тяжелым. После смерти отца дедушка переселил их с матерью в какой-то пустующий дом. Он был еще маленьким, но отчетливо помнил, как умерли его брат и сестра. У них не было своего хозяйства, только маленький огородик. Картошки на посадку тоже не было, а ту, что им дал дядька Захар, съели, а кожуру с малюсенькими отростками посадили. А когда эта чахлая картошка завязалась, он иногда, тайком от матери, вырывал ее, бросал в костер и съедал полусырую. Сколько он себя помнил, всегда страшно хотелось есть. Мать ходила по людям: где-то стирала, где-то мазала. Платили ей продуктами, но они были рады и этому. А когда дядьку Захара увезли, стало еще хуже. Надеяться стало не на кого: тот хоть изредка давал узел картошки да муки. И на Пасху — кусок сала.

Крестьянские дети рано взрослеют: лет с восьми он уже пас чью-то худобу, зарабатывая себе кусок хлеба или кружку молока. Летом вообще легче выжить: на чужих огородах, баштанах всегда можно нарвать кабаков или огурцов, а где-то в саду — яблок и слив. В школу он ходил в холщовых штанах, покрашенных бузиной, но зато всегда в чистом: мать у него была чистюля.