Марсель

Пруст

ОБРЕТЕННОЕ ВРЕМЯ

ⓢ Алексей

Годин, перевод и примечания, 2010.

http://alekseygodin.wordpress.com/archivvm/proust

Текст распространяется

по лицензии Open Secret

GPL.
http://alekseygodin.wordpress.com/opensecret
Версия

текста: 2.7.

Марсель Пруст

ОБРЕТЕННОЕ ВРЕМЯ

Мне бы

и не стоило, впрочем, рассказывать

об этой поездке в окрестности

Комбре, ведь в ту пору моей жизни

о Комбре я думал меньше всего, если

бы именно там, пусть предварительно,

не подтвердились мысли, впервые

посетившие меня на стороне Германта,

а также другие, пришедшие на стороне

Мезеглиза¹.

Каждый вечер я снова отправлялся

на прогулку, хотя и в другом

направлении, — так когда-то в Комбре

мы гуляли днем у Мезеглиза.

Но в Тансонвиле ужинали в тот

час, когда в Комбре, в те времена,

все давно уже спали. И поскольку

стояла жара, а днем Жильберта рисовала

в дворцовой часовне, выходили мы

не раньше чем за два часа до ужина.

Раньше, возвращаясь домой, я любовался

на багряные небеса, окаймившие кальварий

или плещущиеся в Вивоне; а теперь

я любил другое: выходить на дорогу

в сумерках, когда в деревне никого

не встретишь, лишь голубоватый,

неправильный и подвижный треугольник

бредущего навстречу стада овечек.

Над полями, с одного края, догорал

закат, с другого — светила луна,

и вскоре всё было залито ею. Иногда

Жильберта отпускала меня пройтись

в одиночку, и я устремлялся

вперед, бросая тень позади, словно ладья

в заколдованные просторы; но обычно

она меня сопровождала. Довольно часто

мы бродили там, где я гулял в детстве;

и разве я мог не переживать,

и гораздо сильней, чем когда-то

на стороне Германтов, из-за горького

чувства, что я никогда не смогу

писать, ведь теперь, когда я видел,

насколько мне безразличен Комбре, оно

усугублялось другим: что мое

воображение, моя восприимчивость заметно

ослабли? С грустью я думал о том,

что детские годы больше не оживают

во мне. Когда я смотрел с бечевой

полоски на Вивону, она казалась мне

узкой и безобразной. Нельзя сказать,

что в моих воспоминаниях обнаружились

существенные материальные неточности.

Но между мной и местами, которые

довелось посетить вновь, теперь пролегла

целая жизнь; между нами не было

соприкосновения, в котором заискрится,

прежде чем успеешь заметить ее, мгновенная,

восхитительная и всеозаряющая вспышка

памяти. Однако я не разбирался

в ее природе, я с грустью думал,

что моя способность чувствовать

и воображать, наверное, сильно ослабла,

если эти прогулки уже не доставляют

мне радости. Жильберта, понимавшая меня

и того хуже, разделяла это изумление

и лишь нагоняла на меня тоску.

«Разве вы ничего не чувствуете, —

говорила она, — когда снова бредете

по этой тропке?»²

Но и сама Жильберта изменилась

так сильно, что больше не казалась

мне прекрасной, да и, в сущности,

прекрасной уже не была. Куда мы только

не забредали на прогулках:

приходилось карабкаться на пригорки,

а оттуда тропка сбегала вниз. Болтать

с Жильбертой было приятно, хотя

не обходилось без затруднений.

В людях залегают несхожие пласты —

характер отца, характер матери; проходишь

один, натыкаешься на другой.

Но на следующий день порядок

слоения опрокинут. И в конечном

счете не ясно, которая сторона перевесит,

кому следует довериться в ожидании

приговора. Жильберта напоминала страны,

с которыми никто не рискнет

заключить союз, потому что там слишком

часто меняется правительство. В сущности,

это ошибка: тождественность самого

последовательного из существ

заверяется памятью, у нас нет желания

нарушать обязательства, пока мы о них

помним, даже если под ними не стоит

нашей подписи. Что касается ума Жильберты,

то если закрыть глаза на некоторую

вздорность, унаследованную ею от матери,

ее ум можно было назвать живым. Однако

я вспоминаю, хотя это не имеет

отношения к его собственной

ценности, что несколько раз, болтая

со мной во время этих прогулок,

она меня удивила. Впервые когда сказала

мне: «Если вы не голодны и для вас

еще не очень поздно, мы можем свернуть

налево, затем пройти правей, и через

четверть часа мы окажемся в Германте».

С тем же успехом можно было сказать:

«Поверните налево, затем направо, и вы

прикоснетесь к неосязаемому, вы

попадете в недостижимые дали, о которых

на земле знали только одно: каким

путем к ним идти, в какой они (я ведь

и сам когда-то думал, что смогу

узнать об этом только у Германтов,

и, в известном смысле, не ошибался)

“стороне”». Еще меня поразили «истоки

Вивоны», которые представлялись мне

чем-то неземным, наподобие Врат Ада³,

а оказались квадратной портомойней,

с лопающимися пузырями. И третий

раз, когда Жильберта сказала мне: «Если

хотите, отправимся как-нибудь днем,

можно пройти в Германт через Мезеглиз,

это самый красивый путь», — эти слова

перевернули мои детские воззрения, ведь

из них вытекало, что две эти стороны

не были так несовместны, как казалось

мне прежде. Но куда сильней я был

удручен, что мое детство не оживало

во мне, что мне не захотелось

осмотреть Комбре, а Вивона виделась

мне узкой и безобразной. И тогда

Жильберта подтвердила мысли, тревожившие

меня на стороне Мезеглиза; это произошло

на одной из тех почти ночных прогулок,

хотя мы выходили до ужина — но она

ужинала так поздно! Спускаясь вглубь

таинственной прекрасной лощины, залитой

лунным светом, мы на секунду замерли,

словно два мотылька, что вот-вот

заползут в сердцевину голубоватой

цветочной чашечки. Быть может, в качестве

обходительной хозяйки мест, небезразличных

для вас, сожалеющей о вашем скором

отъезде и желающей поразить своим

радушием, Жильберта, со светской

сноровкой задействовав паузы, простоту

и сдержанность в изъявлении

чувства, произнесла несколько слов,

призванных уверить, что вам принадлежит

исключительное место в ее жизни и его

не занять никому. Нежность воздуха

и легкого ветерка переполняла меня,

и я внезапно излил свои чувства

Жильберте: «Вы недавно говорили о тропке

на холме. Как я любил вас тогда!»

Жильберта ответила: «Но почему вы