«Записки с того света (Посмертные записки Браза Кубаса) 1974»

Записки с того света (Посмертные записки Браза Кубаса) 1974 (fb2) - Записки с того света (Посмертные записки Браза Кубаса) 1974 1009K (книга удалена из библиотеки) скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Жуакин Мария Машадо де Ассиз

Машадо де Ассиз

Записки с того света

Электронная версия книги:

Составитель: Николай Кудирка

Редактор: Жанна Кудирка

К ЧИТАТЕЛЮ

Стендаль, по собственному его признанию, написал одну из своих книг для ста читателей,— что одно­временно восхищает и поражает нас. Никто, однако, не будет ни восхищен, ни поражен, если эту книгу прочтут даже не сто читателей и не пятьдесят или двадцать, а, самое большее, десять. Десять? Может быть, пять. Ведь если я, Браз Кубас, и попытался при­дать моему странному детищу свободную форму Стерна или Ксавье де Местра^[1], то все же мне не удалось избежать ворчливого пессимизма. Сочинял-то покойник. Я писал эту книгу, обмакивая перо насмешки в чернила печали, и нетрудно себе представить, что могло из этого выйти. Возможно, люди серьезные сочтут мое произве­дение самым обычным романом, люди же легкомыслен­ные не найдут в нем никаких признаков романа; и, таким образом, книгу мою не признают серьезные и не полюбят легкомысленные читатели, а ведь на них и держится общественное мнение.

И все-таки я не совсем еще потерял надежду завое­вать расположение публики, поэтому я не предваряю мой роман пространным, все и вся объясняющим преди­словием. Лучшее предисловие то, в котором брошено несколько отрывочных, малопонятных мыслей. Итак, я не стану распространяться об истории написания моих «Записок», составленных уже на том свете. Сие было бы любопытно, но слишком длинно и не помогло бы луч­ше понять мое творение. Книга — вот что важно, и если она понравится тебе, взыскательный читатель, я буду считать, что труд мой не пропал зря; а не понравится — я покажу тебе язык, и все тут.

Глава I

КОНЧИНА АВТОРА

Некоторое время я колебался — писать ли мне эти воспоминания с начала или с конца, начать ли с моего рождения или с моей смерти. Все всегда нач­нают с рождения; а я решил принять обратный порядок по следующим причинам: во-первых, я не покойный писатель, а писатель-покойник, и могила, таким обра­зом, стала моей второй колыбелью; во-вторых, сочи­нение мое приобретает от этого новизну и оригиналь­ность. Пророк Моисей, также оставивший нам описа­ние собственной смерти, поместил его в конце, а не в начале — что существенным образом отличает настоя­щее сочинение от Пятикнижия^[2] .

Итак, я испустил дух в два часа пополудни в одну из пятниц августа месяца 1869 года, в моем прелестном имении в Кутумби. Было мне шестьдесят четыре года, жизнь я прожил безбедную, легкую, умер старым хо­лостяком, оставив наследникам тридцать тысяч рейсов, и меня проводили на кладбище одиннадцать друзей. Одиннадцать друзей! Не было, правда, ни соболезнова­ний, ни некрологов. К тому же накрапывал мелкий, тоскливый, настойчивый дождь, такой тоскливый и такой настойчивый, что один из преданных до гроба друзей высказал в своей речи, произнесенной у моей могилы, такую мысль:

— О вы, вы, кто знал его, мои дорогие сеньоры, вы можете сказать вместе со мной, что сама природа опла­кивает понесенную нами утрату — кончину нашего дру­га, прекраснейшего, благороднейшего человека, гордость нашего общества. Это хмурое небо и капли, падающие с него, эти темные тучи, словно траурным крепом за­дернувшие лазурь, все это — знаки невыносимой, жгу­чей тоски, гложущей великую душу природы. Все это — гимн нашему дорогому покойнику и скорбь о нем.

Добрый, верный друг! Я нисколько не жалею о два­дцати оставленных тебе векселях. Так подошел я к окончанию дней моих; так отправился я в undiscovered country^[3] датского принца. Правда, гамлетовские сомне­ния и страсти не раздирали меня; я уходил вяло, мед­ленно — словно зритель, последним покидающий театр. Ему скучно, и время позднее. Человек девять или де­сять были свидетелями моей кончины, среди них три дамы: моя сестра Сабина, что замужем за Котрином, их дочь, «лилия долин», и... терпение! Терпение! Вы скоро узнаете, кто была третья дама. Пока довольно и того, что неизвестная, не будучи родственницей, стра­дала больше родственниц. Да, больше. Не подумайте, что она громко рыдала или билась в судорогах, — нет. Впрочем, смерть моя была не такой уж драмой... Оди­нокий старик, в шестьдесят четыре года расставшийся с этим миром,— нет, моя смерть никого не могла по­трясти. А если и могла, нашей незнакомке меньше всего хотелось это показывать. Она стояла у изголовья, полу­открыв рот, и смотрела остановившимся взглядом. Она не верила, что меня уже нет.

— Он умер! Умер!— говорила она себе, и мысли ее, словно аисты, понеслись наперекор судьбе от берегов старости к далеким берегам нашей юности; пусть себе летят; мы отправимся туда позже, когда я вернусь к началу моей жизни.

Сейчас я хочу умереть,— спокойно, обстоятельно умереть, слушая рыданья дам и тихий говор мужчин, шум дождя в листьях и скрежет ножа о точильный камень у дверей шорника. Клянусь, этот оркестр смерти был далеко не так уныл, каким он, может быть, пред­ставляется тебе, читатель. Жизнь отступала, будто морская волна, сознание мое слабело, телесная и духов­ная недвижность овладевала мною, моя земная обо­лочка превращалась в растение, в камень, в тлен, в ничто.

Я умер от воспаления легких. Но если я скажу вам, что не столько воспаление легких, сколько идея — идея великая, благодетельная — была причиной моей смерти, вы мне, пожалуй, не поверите; а ведь это так. Впрочем, я бегло опишу случившееся, предоставляя, таким образом, возможность читателю судить самому.

Глава II

ПЛАСТЫРЬ

Однажды утром, когда я гулял в своем саду, за трапе­цию, висящую в моем мозгу, ухватилась идея. Ухва­тившись, она принялась раскачиваться и выкидывать самые неожиданные коленца, словно канатный плясун. Я равнодушно наблюдал за ней. Внезапно, совершив головокружительный скачок, она раскинула руки и ноги наподобие буквы «икс»: «Разгадай меня или погибни». И тут я совершил открытие; я изобрел чудодейственное лекарство — пластырь от ипохондрии, средство облегчить страдания моих скучающих совре­менников. Я набросал требование патента, особенно обращая внимание правительства на глубоко христиан­ское назначение моего пластыря. От друзей же я не скрыл и того дохода, который должно было при­нести распространение столь сильно и благотворно действующего лекарства. Теперь, когда я стою по ту сторону жизни, признаюсь: более всего остального мне хотелось увидеть на афишах, в газетах, в лавках, нако­нец, на аптечных коробочках три магических слова: «Пластырь Браза Кубаса». К чему скрывать? Хотелось мне шума, треска, широкой гласности. Люди скромные поставят мне это в вину; зато ловкачи, уверен, сочтут меня человеком талантливым. Итак, моя идея, подобно медали, имела две стороны: одна была повернута ко мне, другая — к публике. Одна кричала о любви к ближнему и выгоде; другая — о стремлении к извест­ности. Иными словами, я жаждал славы.

Мой дядюшка-каноник имел обыкновение говорить, что жажда мирской славы губит душу, ибо должно стремиться лишь к райскому блаженству. На что другой мой дядюшка, офицер одного из наших старейших пехотных полков, возражал, утверждая, что жажда славы — самое естественное из всех человеческих стрем­лений. Пусть читатель сам решит, кто прав: священник или военный. Я возвращаюсь к пластырю.

Глава III

РОДОСЛОВНАЯ

Раз уже я заговорил о моих дядюшках, разрешите несколькими штрихами набросать наше генеалогическое дерево.