«Тень палача»

Джин Вулф.

Тень палача.

пер. Д.Старкова.

Are like the evening gone;

Short as the watch that ends the night

Before the rising sun.]

Тысячелетья - ничто пред тобой,

Столь быстротечен их лет;

Кратки, как стража, вершащая ночь,

Прежде чем солнце взойдет.

I.

Воскресение и смерть.

Пожалуй, я уже тогда почувствовал приближение беды. Ржавая решетка ворот,

преградившая нам путь, и пряди тянувшегося с реки тумана, обволакивавшие

острые навершия прутьев, словно горные пики, до сих пор остаются для меня

символами изгнания. Вот почему моя повесть о нем начинается сразу после

того, как мы переплыли реку, причем я, ученик гильдии палачей Северьян,

едва не утонул.

- А стража-то нет, - сказал Рош, мой друг, Дротту, который и без него

отлично видел, как обстоят дела.

Парнишка по имени Эата неуверенно предложил обойти кругом. Кивок и жест

веснушчатой руки означали несколько тысяч шагов через трущобы под стеной и

подъем по склону холма - туда, где стена Цитадели выше всего. Этот путь

мне еще предстоит пройти - гораздо позже.

- И нас вот так, запросто, пропустят через барбикен? Ведь за мастером

Гурло пошлют.

- Но почему стража нет на месте?

- Какая разница?. - Дротт тряхнул решетку. - Эата, попробуй - может,

пролезешь меж прутьев.

Что ж, Дротт - наш капитан. Эата просунул меж прутьями плечо и руку, и тут

же сделалось ясно, что дело безнадежно - туловище не пройдет.

- Кто-то идет, - прошептал Рош.

Дротт выдернул Эату из решетки.

Я оглянулся. Там, в конце улицы, мелькали фонари; до ушей моих донеслись

шаги и голоса. Я приготовился прятаться, но Рош удержал меня:

- Погоди! Они с пиками!

- Думаешь, страж возвращается?

Он покачал головой.

- Слишком много.

- По меньшей мере, дюжина, - подтвердил Дротт.

Мы еще не обсохли после купания в Гьолле. В памяти своей я и посейчас стою

у тех ворот, дрожа от холода. Как все, что, будучи с виду бесконечным,

неотвратимо идет к концу, мгновения, казавшиеся тогда неимоверно

быстротечными, напротив, возрождаются вновь и вновь - не только в памяти

моей (которая, к конечном счете, не позволяет пропасть ничему) - в биении

сердца, в морозце по коже возобновляются они, совсем как наше Содружество

ежеутренне возрождается к жизни под пронзительный рев горнов.

На подошедших не было доспехов, насколько позволял судить тускло-желтый

свет фонарей, однако при них имелись не только пики, замеченные Дроттом,

но и топоры с посохами. А на поясе их вожака - длинный обоюдоострый нож.

Но меня гораздо сильнее заинтересовал увесистый ключ на шнурке, обвивавшем

его шею - с виду он вполне подошел бы к замку на воротах.

Малыш Эата беспокойно шевельнулся. Главный, заметив нас, поднял фонарь над

головой.

- Мы ждем здесь, чтобы пройти внутрь, добрый человек, - громко сказал

Дротт.

Ростом он был повыше, но темное лицо его выражало крайнюю степень почтения.

- Только после рассвета, - буркнул вожак. - А пока, ребята, ступайте-ка

по домам.

- Добрый человек, страж должен был впустить нас, но отлучился куда-то...

Вожак шагнул к нам, причем ладонь его легла на рукоять ножа.

- Нынче ночью вы сюда не пройдете.

Какое-то мгновение я боялся, что он догадался, кто мы.

Дротт отступил, а мы встали за его спиной.

- Кто вы, добрые люди? С виду - не солдаты...

- Мы - добровольцы, - сказал один из подошедших. - Пришли охранять своих

умерших.

- Значит, вы можете пропустить нас.

Вожак отвернулся.

- Туда не войдет никто, кроме нас.

Ключ его заскрежетал в замке. Ворота распахнулись. И, прежде чем кто-либо

смог помешать ему, Эата метнулся внутрь. Кто-то выругался; вожак и еще

двое добровольцев ринулись следом, но Эата оказался проворней. Его

шевелюра цвета пеньки и залатанная рубаха, попетляв среди осевших могил

нищих, исчезли в зарослях изваяний выше по склону. Дротт тоже устремился

за ним, но его схватили его за руки.

- Нужно же найти его! Не украдем мы ваших умерших...

- А тогда зачем вам туда понадобилось? - спросил один из добровольцев.

- Собрать травы, - отвечал Дротт. - Мы - подмастерья у лекаря. Больных

ведб нужно лечить, как по-твоему?

Доброволец молча таращился на него. Погнавшись за Эатой, человек с ключом

бросил свой фонарь. В неверном свете оставшихся двух доброволец выглядел

вовсе глупым и невинным; по моему, он был просто каким-то чернорабочим.

- Ты должен знать, - продолжал Дротт, - что некоторые ингредиенты

обретают полную силу лишь будучи извлечены из кладбищенской почвы при

лунном свете. Скоро ударят заморозки, и все погибнет, а нашим мастерам не

обойтись без запасов на зиму. Три мастера устроили нам разрешение войти

сюда нынче ночью; этого же парнишку я нанял у его отца нам в помощь.

- А вам не во что складывать эти... составляющие!

До сих пор не устаю восхищаться находчивостью Дротта!

- Мы вяжем их в снопы и высушиваем, - с этими словами он, без малейшей

заминки, вынул из кармана клубок обычной бечевки.

- Понятно... - пробормотал доброволец, явно не понимавший ничего.

Мы с Рошем придвинулись к воротам поближе, но Дротт, напротив, отступил на

шаг.

- Если вы не позволите нам собрать травы, мы лучше пойдем. Пожалуй, мы

теперь не отыщем там даже этого паренька.

- Никуда вы не пойдете. Его нужно убрать оттуда.

- Хорошо...

Дротт нехотя шагнул в ворота. Мы, в сопровождении добровольцев, двинулись

за ним. Вот некоторые мистические доктрины утверждают, будто вещный мир

создан ничем иным, как человеческим разумом, поскольку управляют нами

искусственные категории, в которые мы помещаем предметы, по существу

недифференцированные, еще более неосязаемые, чем изобретенные для них

слова. Вот этот самый принцип я в ту ночь понял интуитивно, едва услышав,

как доброволец, замыкавший шествие, захлопнул за нами ворота.

- Ну, я пошел дежурить при своей матери, - сказал доброволец, молчавший

до сих пор. - И так сколько времени потратили даром - ее уже за лигу

отсюда могли бы унести!

Прочие согласно забормотали, и отряд рассыпался. Один фонарь двинулся

влево, другой - вправо. Мы же с оставшимися добровольцами поднялись на

центральную аллею, которой всегда возвращались к рухнувшему участку стены

Цитадели.

Я не забываю ничего. В этом - моя природа, радость моя и проклятье. Каждый

лязг цепи и посвист ветра, оттенок запах и вкус, сохраняются в памяти моей

неизменными. Я знаю, что так бывает не со всеми, однако не могу

представить, как может быть иначе. Наверное, это - наподобие сна, когда не

осознаешь того, что творится вокруг. А несколько белых ступеней, ведших к

центральной аллее, и сейчас стоят перед моим взором...

Воздух становился все холоднее. Света при нас не было, да вдобавок с

Гьолла начал подниматься туман. Несколько птиц, прилетевших ночевать на

ветвях сосен и кипарисов, никак не могли угомониться, перелетая с дерева

на дерево. Я помню, что чувствовали мои ладони, растиравшие мерзнувшие

плечи, помню мерцание удалявшихся фонарей среди надгробных плит, помню

запах реки, принесенный туманом и пропитавший мою рубаху, смешавшись с

резким запахом свежевскопанной земли. В тот день я едва не утонул,

запутавшись в гуще подводных корней, а ночью - впервые почувствовал себя

взрослым.