«Трагедии»

Еврипид Трагедии

Издание осуществляется под общей редакцией: С. Апта, М. Грабарь-Пассек, Ф. Петровского, А. Тахо-Годи и С. Шервинского

В. Ярхо. ДРАМАТУРГИЯ ЕВРИПИДА И КОНЕЦ АНТИЧНОЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ

Трагичнейшим из поэтов назвал Еврипида Аристотель, и многовековая посмертная слава последнего из триады великих афинских трагиков, по-видимому, целиком подтверждает справедливость подобной оценки: во всех странах мира до сих пор потрясают зрителей страдания Медеи, Электры, троянских пленниц. Тот же Аристотель считал главным признаком трагического героя благородство, и в мировом театре найдется немного образов, способных поспорить в чистоте и благородстве с Ипполитом, в искренности самопожертования — с Алкестой[1] или Ифигенией. В творениях Еврипида древнегреческая драма, несомненно, достигла вершины трагизма, глубочайшего пафоса и проникновеннейшей человечности. Поэтому, говоря о кризисе героической трагедии в драматургии Еврипида, мы не собираемся ставить это в вину великому афинскому поэту, как никому не придет в голову преуменьшать величие Рабле или Шекспира из-за того, что им довелось пережить и отразить в своем творчестве кризис ренессансного мировоззрения, — может быть, писатели, которые запечатлевают в своих произведениях сложность исторического пути человечества, как раз потому особенно дороги и близки их далеким потомкам. Еврипид, несомненно, находится в ряду таких творцов, но если мы хотим оценить его истинное значение для нас, мы должны понять, какое место он занимал в культуре своего времени и, в частности, в развитии античной драмы, — тогда выяснится, почему конец античной героической трагедии оказался началом для многих линий не только античного, но и общеевропейского литературного процесса.

Год рождения Еврипида не известен достаточно достоверно. Античное предание, по которому он родился в день битвы при Саламине, представляет лишь искусственную конструкцию, связывающую имя третьего великого трагика с именами его предшественников, — поскольку в самом деле участвовал в Саламинском сражении, а шестнадцатилетний Софокл выступал в хоре юношей, прославлявших одержанную победу. Тем не менее эллинистические историки, очень любившие, чтобы события из жизни великих людей вступали между собой в какое-либо хронологическое взаимодействие, без особой ошибки могли рассматривать Еврипида как представителя третьего поколения афинских трагиков: его творчество действительно составляло третий этап в развитии афинской трагедии; первые два вполне обоснованно связывали с драматургией Эсхила и Софокла.

Хотя Еврипид был моложе Софокла всего на двенадцать лет (он родился, скорее всего, в 484 г. до н. э.), эта разница в возрасте оказалась в значительной степени решающей для формирования его мировоззрения. Детство Софокла было овеяно легендарной славой марафонских бойцов, впервые сокрушивших могущество персов. Десятилетие между Марафоном (490 г. до н. э·) и морским сражением при Саламине (480 г.) прошло в Афинах не без внутренних конфликтов, но в конечном результате победа греческого флота (с участием многочисленных афинских кораблей) над персами естественным образом воспринималась как завершение дела, начатого на Марафонской равнине. Сияние славы, увенчавшей победителей, озаряло юношеские годы Софокла, который, как и большинство его современников, видел в успехах своих соотечественников результат благоволения к Афинам могущественных олимпийских богов. До конца своих дней Софокл верил, что божественное покровительство никогда не покинет афинян, и эта вера даже в годы самых тяжелых испытаний помогала ему сохранять убеждение в устойчивости и гармонии существующего мира. Этим объясняется — при всей глубине возникающих в его трагедиях нравственных конфликтов — та классическая ясность линий и скульптурная пластичность образов, которые до сих пор восхищают в Софокле читателя и зрителя. С Еврипидом дело обстояло иначе.

Победа при Саламине, создавшая исключительно благоприятные предпосылки для роста внешнеполитического авторитета Афин, не сразу привела к столь же заметному укреплению их внутреннего положения. Противоречия между реакционной землевладельческой аристократией и набирающей силы демократией не раз выливались в острые политические схватки, в результате которых не одному государственному деятелю, известному своими заслугами перед отечеством, пришлось навсегда покинуть арену общественной борьбы. Только к середине сороковых годов V века новому вождю демократов Периклу удалось основательно потеснить своих политических противников и более чем на пятнадцать лет встать во главе афинского государства; этот период, совпавший с порой высочайшего внутреннего расцвета Греции[2], до сих пор носит название «века Перикла».

Но и «век Перикла» оказался очень непродолжительным: разгоревшаяся в 431 году Пелопоннесская война между двумя крупнейшими греческими государствами — Афинами и Спартой, каждое из которых возглавляло коалицию союзников, выявила новые противоречия внутри афинской демократии. В то время как ее торгово-ремесленная верхушка, заинтересованная во внешней экспансии, стремилась к войне «до победного конца» и находила себе поддержку среди ремесленников, производивших оружие, и в беднейших слоях демоса, обслуживавших морской флот, основная масса аттического крестьянства страдала от опустошительных набегов спартанцев и, чем дальше, тем больше, тяготилась войной и связанными с ней жертвами; голос этой части афинских граждан мы можем до сих пор слышать в комедиях Аристофана. Внутренний разлад среди афинян достиг в последнее десятилетие Пелопоннесской войны такой глубины, что олигархам дважды, хотя и ненадолго, удавалось захватить в свои руки власть (в 411 и 404 гг.) и установить режим неограниченного террора.

Если попытки реакционных кругов сокрушить афинскую демократию извне не имели еще в это время серьезного успеха, то гораздо более опасными для нее были те идейные процессы, которые грозили разрушить ее изнутри. Дело в том, что, возникши в конечном счете из общинно-родового строя, афинская демократия сохраняла в своем мировоззрении многие черты первобытно-мифологического мышления. Победы над внешними врагами и успехи во внутренней жизни, хозяйственный и культурный расцвет представлялись основной массе афинского демоса следствием постоянного покровительства, оказываемого их стране могущественными богами, — в первую очередь верховным божеством Зевсом и его дочерью, «градодержицей» Афиной Палладой. В олимпийских богах афиняне видели не только своих прямых защитников, но и стражей нравственности и справедливости, установивших раз и навсегда незыблемые нормы гражданского и индивидуального поведения. Однако сам общественный строй афинской демократии, привлекшей к обсуждению политических вопросов основную массу полноправных граждан, предполагал в них самостоятельность мышления, умение анализировать сложившуюся обстановку и обосновывать то или иное решение. В этих условиях далеко не всегда можно было опереться на мифологическую традицию, сложившуюся несколько веков тому назад при совершенно иных условиях. К тому же дебаты в народном собрании и широкий общественный характер судопроизводства требовали, чтобы участники всякой дискуссии обладали достаточной ораторской подготовкой, владели средствами доказательства и убеждения. Но там, где начинается самостоятельная работа мысли, приходит конец наивной вере в богов, возникает переоценка традиционных нравственных устоев и открывается простор для критического исследования окружающей действительности. Все эти явления как раз имели место в Афинах второй половины V века, и носителями нового мировоззрения стали представители рабовладельческой интеллигенции, известные под общим названием софистов.

Софисты не составляли единой философской школы; больше того, между софистами старшего поколения, к которому относился Протагор (ок. 485—415), и их младшими последователями существовало весьма значительное различие в политических взглядах: в то время как «старшие» софисты в целом являлись идеологами демократии (некоторые из них были, в частности, авторами законодательных уложений для новых городов-государств), «младшие» софисты довольно откровенно пропагандировали идеал «сильной личности», отвечавший интересам олигархов. Однако уже в учении Протагора выделялись мысли, направленные объективно против консервативно-религиозного мировоззрения афинской демократии. Так, общественная практика афинян должна была побудить Протагора сформулировать положение о человеке как «мере всех вещей», — ведь и в самом деле решения в народном собрании принимали не боги, а люди, каждый раз соизмерявшие объективное положение дел со своим личным и общественным опытом, интересами и возможностями государства. Что касается существования богов, то Протагор воздерживался от окончательного суждения об этом; по его словам, решению вопроса препятствовала его неясность и краткость человеческой жизни.

Взгляды софистов на богов, человека и общество оставались в значительной степени достоянием «чистой» теории, пока Афины пользовались благами своего внешнего и внутреннего расцвета. Когда же разразилась Пелопоннесская война, идеологическим устоям афинской демократии пришлось испытать сильное потрясение: обрушившаяся на город эпидемия чумы, а также непрестанные прорицания жрецов дельфийского храма Аполлона, сулившие афинянам сплошные поражения, сильно подорвали веру в божественное благоволение к Афинам, а вырвавшиеся на простор собственнические инстинкты богачей поставили под сомнение единство полиса и его способность обеспечить каждому гражданину место в жизни. Проблема индивидуального поведения человека, которая до тех пор ставилась и решалась афинской общественной мыслью в неразрывной связи с судьбой всего гражданского коллектива — полиса, и, больше того, с некими закономерностями человеческого существования вообще, при новых условиях во многом утратила объективную основу; на первый план все больше стал выступать отдельный человек как «мера всех вещей» — и собственного благородства и величия, и собственного страдания. Это смещение основной точки зрения на человека глубже всего отразила именно драматургия Еврипида.

Уже события, сопутствовавшие началу его сознательной жизни, не могли содействовать выработке в нем убеждения в устойчивости и надежности жизненных форм современного ему общества, в разумности и закономерности божественного управления миром. К сожалению, от начального этапа творческой деятельности Еврипида (он выступил впервые на афинском театре в 455 г. и только четырнадцать лет спустя одержал первую победу в состязании трагических поэтов) не сохранилось ни одного цельного произведения; самая ранняя из бесспорно еврипидовских и достоверно датируемых трагедий («Алкеста») относится к 438 году. Зато остальные шестнадцать, написанные в промежутке между 431 и 406 годами, охватывают едва ли не самый напряженный период в истории классических Афин и показывают, как чутко и взволнованно реагировал поэт на различные повороты афинской внешней политики, идейные споры и моральные проблемы, возникавшие перед его современниками.

Античная традиция рисует Еврипида любителем тишины и одиночества на лоне природы; еще в римские времена на Саламине показывали грот на берегу моря, где драматург проводил долгие часы, обдумывая свои произведения и предпочитая уединенное размышление шуму городской площади. В то же время уже древние считали Еврипида «философом на сцене» и называли его — вопреки хронологии — учеником Протагора и других софистов, вращавшихся в самом центре общественной жизни своего времени. Едва ли в этом есть противоречие: не принимая непосредственного участия в государственных делах, Еврипид видел сложные конфликты, ежечасно возникавшие в его родных Афинах, и, как истинный поэт, не мог не высказать того, что его волновало, своим зрителям. Меньше всего при этом он стремился дать ответ на все вопросы, которые ставила перед ним жизнь, — почти каждая его трагедия свидетельствует о раздумьях и поисках, часто мучительных, но редко завершавшихся обретением истины. Столь же редко встречал Еврипид и понимание у своих зрителей: за пятьдесят (без малого) лет своей творческой деятельности он всего четыре раза удостоился в состязаниях трагических поэтов первого места. Поэтому ли, или по другой причине, он согласился в 408 году переехать к македонскому царю Архелаю, который пытался собрать у себя крупных писателей и поэтов. Здесь, однако, Еврипид прожил недолго: на рубеже 407 и 406 годов он скончался, оставив не вполне завершенной свою последнюю трилогию. Она была поставлена в Афинах в 405 году или вскоре после того его сыном (или племянником) и принесла поэту пятую победу, уже посмертную.

В сюжетах трагедий Еврипид почти не выходит из круга тем, разрабатывавшихся его предшественниками: сказания Троянского и Фиванского циклов, аттические предания, поход аргонавтов, подвиги Геракла и судьба его потомков. И при всем том — огромная разница в осмыслении мифа, в оценке божественного вмешательства в жизнь людей, в понимании смысла человеческого существования, — разница, в конечном счете приводящая Еврипида к выработке необычных для классической трагедии принципов изображения человека, к созданию новых средств художественной выразительности, иными словами, к полному отрицанию первоначальной сущности героической трагедии Эсхила и Софокла.

Ближе всего с творчеством своих предшественников Еврипид соприкасается в трагедиях героико-патриотического плана, написанных в первом десятилетии Пелопоннесской войны. К самому ее началу относится трагедия «Гераклиды»: гонимые извечным врагом Геракла, микенским царем Еврисфеем, дети прославленного героя ищут убежища в Афинах. Легендарный аттический царь Демофонт, вынужденный выбирать между войной с дорийцами и выполнением священного долга перед прибегнувшими к его покровительству чужестранцами, близко напоминает Пеласга в эсхиловских «Просительницах», да и вся ситуация «Гераклид» близка к внешней стороне конфликта у Эсхила. Но если у «отца трагедии» столкновение Пеласга с Егнптиадами отражало противодействие эллинов (и в первую очередь, конечно, афинян) восточному деспотизму и варварству, то у Еврипида война развертывается в самой Элладе: микенская армия тождественна спартанцам, а Гераклиды, находящие защиту в Афинах, олицетворяют союзные города и государства, которые спартанцы всячески стремились изолировать от афинян.

В благородной роли защитника священных установлений представлен в трагедии Еврипида «Просительницы» другой афинский царь — Тесей, считавшийся основателем афинской демократии. Он не только, вопреки козням врагов, помогает предать земле тела героев, павших при осаде Фив, но вступает по ходу действия в политический диспут с фиванским послом, который защищает преимущества единоличной власти; возражая ему, Тесей развертывает полную программу афинского государственного устройства, основанного на равноправии всех граждан и их равной ответственности. Впрочем, прославляя афинскую демократию как идеальный строй, оплот благочестия и нравственности в Элладе, Еврипид влагает в уста Тесея и размышление об опасности социального расслоения, грозящего благополучию государства, и прямое осуждение Адраста, затеявшего в преступном легкомыслии бесперспективную военную авантюру.

Возникающее в «Просительницах» сомнение в целесообразности войны как способа разрешения политических споров перерастает в творчестве Еврипида последующих лет в недвусмысленное и страстное осуждение войны. Уже в поставленной незадолго до «Просительниц» трагедии «Гекуба» Еврипид рисует страдания престарелой царицы, в полной мере испытавшей на себе все ужасы десятилетней войны за Трою. Мало того что Гекуба своими глазами видела гибель мужа и любимых сыновей, что из всеми почитаемой владычицы могущественной Трои она превратилась в жалкую рабыню ахейцев, — судьба готовит ей новые бедствия: по приговору греков, перед их отправлением на родину, на могиле Ахилла должна быть принесена ему в жертву младшая дочь Гекубы, юная Поликсена, — и нет предела горю матери, лишающейся своего последнего утешения. Но и это еще не все. К сказанию о жертвоприношении Поликсены, уже обработанному до Еврипида в эпической и лирической поэзии, а на афинской сцене — у Софокла, в трагедии «Гекуба» присоединяется другой сюжетный мотив, первоначально не имевший никакого отношения к судьбе троянской царицы.

«Илиада» знала среди сыновей Приама юношу Полидора, убитого на троянской равнине Ахиллом, — матерью его была некая Лаофоя. Согласно же местному фракийскому сказанию, которое стало известно афинянам, вероятно, в конце VI века до н. э·» Полидор — теперь уже сын Гекубы — пал жертвой алчности вероломного фракийского царя Полиместора: к нему в самом начале войны Приам отослал Полидора с несметными сокровищами, и, когда война окончилась гибелью Трои, Полиместор, нарушив дружеский долг, убил юношу. Гекуба, находившаяся среди других пленниц в ахейском лагере на берегу Геллеспонта, узнала о предательстве Полиместора, заманила его с детьми в свою палатку и при помощи троянских женщин умертвила детей, а самого Полиместора ослепила. Неизвестно, был ли обработан этот миф кем-нибудь из предшественников Еврипида в афинском театре, но несомненно, что, объединив его с мотивом жертвоприношения Поликсены, Еврипид необычайно усилил патетическое звучание образа Гекубы, воплотившего весь трагизм положения матери, обездоленной войной.

Откровенным выступлением против военной политики явились поставленные в 415 году «Троянки». Заключенный в 421 году между Афинами и Спартой пятидесятилетний мир оказался непрочным, ибо каждая сторона искала повода ущемить как-нибудь интересы недавнего противника. Сторонники решительных действий в Афинах вынашивали идею грандиозной экспедиции в Сицилию, где Спарта издавна пользовалась значительным влиянием, и это предприятие увлекало своим размахом даже более мирно настроенные слои афинских граждан. В этих условиях трагедия «Троянки» прозвучала как смелый вызов военной пропаганде, так как с исключительной силой показала бедствия и страдания, не только выпадающие на долю побежденных (особенно осиротевших матерей и жен), но и ожидающие в недалеком будущем победителей: вереница скорбных эпизодов, которые разворачиваются на фоне догорающих развалин Трои, приобретает зловещий смысл после мрачных прорицаний Кассандры и вступительного диалога Афины и Посейдона, сговаривающихся погубить победителей-греков на пути и по возвращении домой. Троянская война, служившая обычно для общественной мысли в Афинах символом справедливого возмездия «варварам» за попрание священных норм гостеприимства, теряет в глазах Еврипида всякий смысл и обоснование.

Под тем же углом зрения предстает в трагедии «Финикиянки» легендарная оборона Фив от нападения семерых вождей. Доеврипидовская трагедия была, по-видимому, довольно единодушна в изображении сыновей Эдипа, оспаривавших между собой право на царский трон в Фивах: несмотря на то что Этеокл нарушил договор между братьями, изгнав Полиника, Эсхил в «Семерых против Фив» показал его идеальным царем и полководцем, защищающим город от чужеземной рати, в то время как Полинику, ведущему на родную землю вражеское войско, не может быть никакого оправдания. Эта ситуация составляет предпосылку трагического конфликта и в Софокловой «Антигоне», где Зтеоклу устраивают почетные похороны, а Полинику отказывают в погребении. В «Финикиянках» с Этеокла совлечен всякий ореол героизма: как и Полиник, он беспринципный и тщеславный властолюбец, готовый ради обладания царским троном совершить любое преступление и оправдать любую подлость. Его поведением руководит не патриотическая идея, не долг защитника родины, а неограниченное честолюбие, и в образе Этеокла несомненно полемическое разоблачение крайнего индивидуализма, откровенно проявлявшегося в Афинах последних десятилетий V века и породившего софистическую теорию «права сильного».

Сложнее обстоит дело с трагедией «Ифигения в Авлиде», поставленной в Афинах уже после смерти Еврипида. С одной стороны, она завершает ту героико-патриотическую линию, начало которой было положено в аттической трагедии Эсхилом и которая нашла продолжение в творчестве самого Еврипида:

Макария в «Гераклидах», афинская царевна в не дошедшем до нас «Эрехтее», Менекей в «Финикиянках» добровольно приносили себя в жертву ради спасения отчизны, как делает это в последней еврипидовской трагедии юная Ифигения. Если ее жизнь нужна всей Элладе для того, чтобы успехом увенчался поход против надменных «варваров» — троянцев, то дочь верховного полководца Агамемнона не откажется от своего долга:

И хотя в последние годы Пелопоннесской войны, когда и Афины и Спарта старались привлечь Персию на свою сторону, идея общеэллинской солидарности против «варваров» становилась неосуществимой мечтой, мы слышим в словах Ифигении то же противопоставление эллинской свободы восточному деспотизму, которым примечательны эсхиловские «Персы» и «Просительницы».

С другой стороны, патриотический подвиг Ифигении осуществляется отнюдь не в героической обстановке и представляется скорее неожиданным, чем закономерным следствием сложившихся обстоятельств. В самом деле, эсхиловский Агамемнон (в «Орестее»), волею Зевса призванный быть мстителем за поруганный дом и брачное ложе Менелая, вынужден выбирать между чувствами отца и долгом полководца, возглавившего эллинскую армию, и выбор этот носит воистину трагический характер. Агамемнон у Еврипида изображен тщеславным карьеристом, не жалевшим усилий, чтобы добиться избрания на пост верховного командующего, и в угаре первой славы решившимся принести в жертву собственную дочь. Только послав за Ифигенией в Аргос гонца с лживым известием о готовящемся бракосочетании ее с Ахиллом, он понимает, какую низость он совершил и насколько бессмысленно жертвовать родной дочерью ради того, чтобы возвратить Менелаю его распутную супругу Елену. В то же время Агамемнон страшится ахейского войска, которое в стремлении к завоеванию Трои не остановится перед разорением Аргоса и убийством самого царя, если последний откажется выдать дочь на заклание. Лишено всяких признаков благородства и поведение Менелая, демагогически апеллирующего к патриотическому долгу, поскольку в жертву должна быть принесена не его дочь. Наконец, сцена приезда Клитемнестры с Ифигенией в ахейский стан напоминает эпизод из жизни заурядной горожанки, едущей с семьей на свидание к мужу, оторванному делами от дома, — все это, вместе взятое, создает обстановку подлинной «мещанской драмы», совершенно не соответствующую героическому порыву в душе Ифигении.

Показательно и другое. Для современного зрителя переход Ифигении от страха перед ранней смертью к готовности добровольно принести себя в жертву родине составляет едва ли не самую волнующую черту ее образа; между тем Аристотель считал ее характер непоследовательным, «так как горюющая Ифигения нисколько не походит на ту, которая является впоследствии» («Поэтика», гл. 15). Ясно, что к понятию «характера» Аристотель подходил с точки зрения классической, то есть эсхиловской и, главным образом, софокловской, трагедии: при всем динамизме трагического конфликта, в который оказываются вовлеченными Эдип или Неоптолем (в «Филоктете»), основные черты их остаются неизменными, и в трагической перипетии только все с большей отчетливостью раскрывается заложенная в них «природа». Поведение Ифигении во второй половине трагедии, конечно, никак не вытекает из ее девической «природы», и Еврипид не пытается показать, как в ней произошла подобная перемена, — его интересует самая возможность внутренней борьбы в человеке. Но отказ от изображения людей, цельных в совокупности своих нравственных свойств, знаменует принципиальный отход от эстетических норм классической трагедии, и образ Ифигении является только одним из многочисленных примеров этого в творчестве Еврипида.

Впрочем, среди сохранившихся произведений Еврипида есть одно, во многом еще напоминающее цельностью своих героев классическую трагедию, — это самая ранняя из дошедших его драм, «Алкеста». Основу использованного в ней сказания составляет старинное представление о гневе бога, раздраженного непочтительностью смертного: фессалийский царь Адмет, справляя свадьбу с юной Алкестой, забыл принести жертву Артемиде и поэтому, войдя в свою спальню, нашел ее полной змей — верный признак ожидающей его близкой смерти. Поскольку, однако, Адмет в свое время был хорошим хозяином для отданного ему в услужение Аполлона, благородный бог сумел уговорить непреклонных Мойр, ткущих нить человеческой жизни, чтобы они согласились принять в обитель мертвых любого другого смертного, который проявит готовность пожертвовать собой вместо Адмета. И вот наступил момент, когда Адмету пришлось искать себе замену перед лицом смерти, и таким верным другом оказалась его жена Алкеста.

Наверное, в трагедии, написанной на эту тему в последние десятилетия его творческого пути, Еврипид заставил бы своих зрителей задуматься над нравственными качествами богов, то столь жестоко карающих смертного за незначительную оплошность, то делающих человеческую жизнь предметом беззастенчивого торга. В «Алкесте», напротив, поэт ни словом не касается «вины» Адмета перед Артемидой, равно как и не ставит перед собой вопроса о мотивах, побудивших Алкесту расстаться с жизнью и принести себя в жертву мужу и семье. Тем более не нуждались в такой мотивировке афинские зрители: каждому из них было ясно, что судьба малолетних детей царя будет значительно надежнее обеспечена при жизни овдовевшего отца, чем при жизни беззащитной царицы. К тому же Алкесте без труда удавалось заручиться обещанием Адмета не вступать в новый брак и не оставлять детей на произвол злой мачехи (сказочные мачехи, как известно, всегда злые). Поэтому и Адмет и Алкеста появляются на орхестре с уже готовым, заранее сложившимся решением, подобно Софокловой Антигоне, которую зрители увидели, кстати говоря, всего за четыре года до «Алкесты». Трагизм «Алкесты» еще целиком укладывается в классический «трагизм ситуации», данной мифом, и драматург призван показать, как в такой ситуации раскрываются нравственные качества его героев.

В выполнении этой задачи Еврипид следует, в общем, традициям Софокла: в идеальном образе Алкесты воплощается вся сила супружеской и материнской любви, способной на высшее самопожертвование. Нормативному характеру образа соответствует и очевидное стремление Еврипида избежать изображения чисто индивидуальных, интимных чувств Алкесты к Адмету; она приносит себя в жертву не ради этого супруга, а ради мужа и отца своих детей вообще, ибо так велит ей поступить ее долг идеальной жены. Но и в Адмете неправильно было бы видеть бездушного эгоиста, хладнокровно соглашающегося с гибелью любимого существа. Во-первых, как мы уже говорили, позиция Адмета не только заранее дана мифом, но и вытекает из представления древних греков о преобладающей роли в семье мужчины, и тем более царя, по сравнению с ролью женщины. Во-вторых, несомненно привлекательной чертой Адмета является его гостеприимство: неожиданно навестивший царя его старый друг Геракл не должен ничего знать о постигшем дом несчастье, ибо с почетом принять при любых условиях гостя — первейшая заповедь той «героической» этики, представителем которой выступает в трагедии Адмет. Таким образом, и в его фигуре несомненны черты нормативной характеристики, сближающие героев этой трагедии с персонажами Софокла, — с той, однако, существенной разницей, что развитие действия в «Алкесте» в конечном счете ставит зрителя перед вопросом (немыслимым в трагедии Софокла!) об истинной цене этой нормативности. Эдип, если бы ему пришлось еще раз с самого начала выяснять все обстоятельства своих непредумышленных преступлений, без колебаний снова прошел бы весь путь, ведущий к истине; Неоптолем, как бы ни сложилась его жизнь, никогда не откажется от следования заветам чести. Когда мы видим Адмета, возвращающегося с похорон жены, мы понимаем, что, будь она еще жива, он не согласился бы повторить все сначала: ему помешало бы не только впервые пережитое чувство угнетающего одиночества, но и сознание навлеченного на себя позора, — как сможет теперь Адмет смотреть в глаза людям, откупившись от собственной смерти смертью жены? Нормативность мифологического идеала приходит в драме Еврипида в столкновение с истинным человеческим благородством, ставящим под сомнение нравственные ценности классической трагедии. В «Алкесте» разрешение этому новому конфликту дает благодетельное вмешательство Геракла, но, прощаясь с вернувшейся к жизни Алкестой и с обрадованным Адметом, мы одновременно расстаемся с верой в существование раз и навсегда данных, для всех случаев жизни пригодных этических норм. В себе самом должен теперь искать человек нравственные критерии, определяющие его поведение.

Непреодолимые трудности, которые возникают при этом перед индивидуумом и приобретают воистину трагический характер, лучше всего раскрываются в борьбе противоречивых чувств, происходящей в душе таких еврипидовских героев, как Медея (в одноименной трагедии) и Федра («Ипполит»).

До тех пор пока оскорбленная Медея вынашивает план мести Ясону, готовясь умертвить его самого, его невесту и будущего тестя, ее поведение вполне согласуется с традиционным представлением греков о женском «нраве»: греческая мифология и трагедия знали достаточно примеров страшной мести покинутых жен своим неверным мужьям. Точно так же независимый, неукротимый и до дерзости отважный нрав Медеи напоминает нам эсхиловскую Клитемнестру из «Орестеи», которая в ненасытной жажде мести без колебания наносит смертельные удары мужу и готова схватиться за оружие, чтобы вступить в поединок с собственным сыном. В то же время между этими двумя фигурами греческой трагедии есть существенное различие: Клитемнестре незнакомы какие-либо колебания, она не отступает от однажды принятого решения, ее образ как бы вырублен из цельной каменной глыбы; Медее на пути к мести приходится вступить в мучительную борьбу с самою собой, когда вместо первоначального плана умертвить Ясона ей приходит в голову мысль убить собственных детей: лишив Ясона одновременно и старой и новой семьи, она обречет на гибель и вымирание весь его род. Клитемнестра, убив Агамемнона, откровенно торжествует победу: она отомстила ему за жертвоприношение Ифигении и освободила себе путь к преступному союзу со своим давнишним любовником Эгисфом. Замысел убить собственных детей поражает Медею не менее сильно, чем ненавистного ей Ясона, и соединение в ее образе коварной мстительницы с несчастной матерью ставило перед Еврипидом совершенно новую художественную задачу, не имевшую прецедентов в античной драме.

Впрочем, и в этой трагедии, написанной за четверть века до «Ифигении в Авлиде», Еврипид не стремится показать, как возник у Медеи новый план мести. Хотя уже в прологе кормилица несколько раз выражает опасение за судьбу детей, сама Медея, появляясь перед хором коринфских женщин и вымаливая затем у царя Креонта суточную отсрочку для сборов в изгнание, вовсе не помышляет об убийстве своих сыновей. Мотив этот возникает неожиданно в монологе Медеи после ее встречи с бездетным афинским царем Эгеем, и зритель вправе предполагать, что именно горе остающегося без наследника Эгея внушило Медее мысль лишить Ясона продолжателей его рода. Сама Медея этого не объясняет, и ее материнские чувства не играют на первых порах никакой роли; на вопрос хора: «И ты отважишься убить своих детей?» — она без колебания отвечает: «Да, ибо так больше всего удастся уязвить супруга». Смерть детей служит для Медеи в это время только одним из средств осуществления мести. Положение, однако, меняется, когда наступает время привести план в исполнение: отравленные дары доставлены сопернице, пройдет еще несколько мгновений, и всем станет ясно новое преступление Медеи — дети обречены. Здесь, в центральном монологе героини, и раскрывается то новое, что внес Еврипид в античную трагедию: изображение не только страдающего, но и мятущегося среди противоречивых страстей человека. Материнские чувства борются в Медее с жаждой мести, и она четырежды меняет решение, пока окончательно сознает неизбежность гибели детей.

Греческая поэзия и до Еврипида не раз изображала своих героев в моменты размышления. Из эпоса достаточно вспомнить большой монолог Гектора в XXII песни «Илиады» или частые раздумья Одиссея о том, как повести себя при различных поворотах его долгой скитальческой жизни; в эсхиловских «Просительницах» размышление составляет едва ли не главное содержание образа Пеласга. Есть, однако, существенное различие между названными героями и еврипидовской Медеей. Гомеровские вожди при любом стечении обстоятельств помнят о существовании постоянной этической нормы, определяющей их поведение: беречь свою честь и доброе имя, не уклоняться от боя с противником. Эсхиловский Пеласг должен сделать выбор между двумя решениями, каждое из которых определит судьбу возглавляемого им государства. Внутренняя борьба в душе Медеи носит совершенно субъективный характер; изображаемый Еврипидом человек, находясь во власти своих чувств и мыслей, не пытается соотнести их с какими-либо объективно существующими нормами: в нем самом находится источник трагического конфликта.

Изображение противоречивых эмоций и глубины страданий, делающих Медею трагическим героем в совершенно новом для античности понимании этого слова, настолько увлекает Еврипида, что ради него драматург жертвует сюжетной «последовательностью» трагедии. Так, при известии о приближении к ее дому разгневанных коринфян Медея уходит с окончательным решением убить детей — ведь лучше сделать это самой, чем отдать сыновей на растерзание взбешенной толпе. Между тем перед взорами поспешно пришедшего Ясона Медея появляется на кровле дома в колеснице, запряженной крылатыми драконами, и с трупами сыновей у ног — если она с самого начала рассчитывала воспользоваться волшебной колесницей, то почему было не забрать детей живыми и не скрыться вместе с ними от неверного супруга и отца? Подобным вопросом Еврипид не задавался — ему было важно изобразить душевную драму оскорбленной женщины, и своей цели он, несомненно, достиг. Но именно поэтому образ Медеи знаменует разрыв с традицией греческой трагедии, стремившейся к созданию цельного «нрава», — если бы ненависть к Ясону распространилась на прижитых с ним детей и Медея в жажде мести сравнялась бы с эсхиловской Клитемнестрой, афинскому зрителю было бы легче поверить в ее последовательность, хотя и труднее ее оправдать; но материнская любовь, звучащая в каждом слове Медеи в ее центральной сцене, показывает, что в глазах Еврипида она была не одержимой жаждой крови фурией, а страдающей женщиной, больше способной на крайние проявления мести, чем рядовая афинянка (недаром Медея все же восточная колдунья, внучка бога солнца Гелиоса!), но в поведении своем гораздо более человечная, чем та же Клитемнестра. (Любопытно, что безымянный античный комментатор «Медеи» правильно увидел в любви героини к детям противоречие ее «нраву», но, верный аристотелевскому учению о «последовательности» трагического персонажа, поставил это богатство образа не в заслугу, а в упрек драматургу.)

Пристальный интерес Еврипида к внутреннему миру человека сделал возможным и такое достижение афинской трагедии, как образ Федры в трагедии «Ипполит». В «нраве» Федры, влюбившейся в своего пасынка, отвергнутой им и перед смертью оклеветавшей его, чтобы скрыть свой позор, нет той, с античной точки зрения, непоследовательности, которую древние критики ставили в вину Еврипиду в «Медее» или «Ифигении»; поведение Федры, чья неудовлетворенная страсть превратилась в ненависть к Ипполиту, находилось в русле античного представления о готовности отвергнутой влюбленной на любое злодейство. Всякий акт мести со стороны оскорбленной женщины объяснялся в этом случае необоримой властью Афродиты, противиться которой не в состоянии ни смертные, ни боги. В «Ипполите», хотя Афродита и является виновницей запретного чувства, овладевшего Федрой, все внимание поэта устремлено на переживания влюбленной женщины. Хор и кормилица напрасно пытаются объяснить недуг Федры воздействием Пана, Кибелы или других божеств, — источник ее страданий находится в ней самой, и Еврипид с великолепной психологической достоверностью изображает внутреннее состояние Федры: то она, боясь признаться себе в преступной страсти, в полубреду грезит об охоте в заповедных рощах и отдыхе у прохладного лесного ручья, где она могла бы встретить Ипполита; то, в сознании своего позора, Федра готовится покончить с любовью, пусть даже вместе с собственной жизнью; то, позабыв и о позоре, и о супружеском долге, дает склонить себя вкрадчивым речам кормилицы.

Таким образом, если ситуация, в которой у Еврипида оказывалась Федра, и поведение отвергнутой влюбленной не выходили за пределы традиционного античного представления о женском «нраве», то во внутреннем наполнении образа Федры мы снова встречаем необычность и новизну. Эсхил видел в любви силу, обеспечивающую плодородие земли и сохранение человеческого рода, — ее действие представлялось «отцу трагедии» одним из проявлений всеобщего закона природы. Для софокловской Деяниры («Трахинянки») пробуждение в Геракле физического влечения к юной пленнице Иоле не является проблемой — оно объяснимо и даже естественно, и, хотя Деянира прибегает к помощи приворотного зелья, чтобы вернуть себе любовь Геракла, «Трахинянки» отнюдь не являются трагедией отвергнутого чувства. Еврипид изображает любовь чаще всего как страдание — потому ли, что она не находит ответа, потому ли, что она «греховна», так как нарушает семейные связи и нравственные нормы; в человеческом чувстве он видит не источник естественной и общественной гармонии, а причину разлада, противоречий и несчастий. И в этом — еще одно свидетельство того, что вера в целесообразность мира, основанного на некоем нравственном законе, все больше вытесняется состраданием к одинокому, предоставленному игре собственных страстей человеку.

«Мир пошатнулся...» — это горькое убеждение шекспировского героя пронизывает драматургию Еврипида. Разумеется, и Эсхил и Софокл видели в мире много вольных или невольных проявлений зла; разорение Трои и вереница кровавых деяний в роду Атрея, невольные преступления Эдипа и мрачная доля его сыновей — только немногие примеры из этого ряда. Но за страданиями отдельных людей, за жертвами и испытаниями Эсхил отчетливо различал конечную цель мироздания — торжество справедливости: возмездие, обрушенное Агамемноном на Трою за похищение Елены; кара за жертвоприношение Ифигении, которую он сам несет от руки Клитемнестры; ее гибель от меча сына, мстящего за отца, — все это звенья одной цепи, где преступление одного служит наказанием другого, пока человеческий и божественный закон не объединяются в воле государства, осененного десницей Афины Паллады. В трагедии Софокла непосредственная причинная связь между поведением людей и высшей волей богов слабее, чем в мировоззрении Эсхила; тем не менее и у него нарушение существующих нравственных норм приводит к падению объективно виновного, даже если в его действиях отсутствует элемент субъективной вины: убийство отца и женитьба на собственной матери, совершенные Эдипом по неведению, не могут остаться безнаказанными, поскольку иначе пострадали бы священные устои мира. У Еврипида опять все иначе, и трагедия «Ипполит», на которой мы как раз остановились, дает этому первое подтверждение.

Хотя из двух главных героев этой драмы наше внимание привлекла сначала Федра, Ипполит, именем которого не случайно названа трагедия, играет в ней ничуть не меньшую роль. Самый образ главного героя содержит в себе зерно трагического конфликта, отчасти уже разработанного — лет за сорок с лишним до Еврипида — в эсхиловской трилогии о Данаидах. Там дочери легендарного прародителя одного из греческих «колен» — Даная, принуждаемые к браку ненавистными им двоюродными братьями, переносили отвращение к своим кузенам на брачные отношения вообще и отказывались от утех любви, отдавая себя под покровительство вечно девственной богини Артемиды. Однако отречение девушек от супружества представляло в глазах Эсхила такое же нарушение естественного закона природы, как и понуждение их к насильственному браку. Поэтому в конечном итоге в трилогии торжествовала любовь одной супружеской пары, которую благословляла сама Афродита. Если настойчиво сохраняемое девичество, хотя и имевшее среди греческих богов таких почитаемых защитниц, как Афина и Артемида, в конечном счете все же вступало в противоречие с природой, то вечная мужская невинность представлялась греку полной бессмыслицей и в биологическом, и в общественном плане: долг мужчины-гражданина состоял, между прочим, также в создании семьи и рождении детей, способных упрочить славу и благосостояние его рода и всего государства. Не удивительно поэтому, что поклонение чистого юноши-охотника Ипполита, любителя природы и мечтателя, девственной Артемиде и открытое презрение к Афродите, дарующей людям плотские утехи, вызывает предостережение со стороны его старого слуги: слишком велико могущество Киприды, чтобы смертный мог безопасно его отвергать. Впрочем, зритель уже слышал это от самой богини: появившись в прологе у дворца Тесея, Афродита не только объяснила, чем ее оскорбил Ипполит, но и сообщила, как она ему отомстит: Тесей, не зная всей правды, проклянет и погубит Ипполита, но и Федра, хоть не опозоренная молвой, тоже погибнет.

Гнев оскорбленных богов — очень древняя категория человеческого мышления, возникшая на той стадии общественного развития, когда первобытный дикарь видит себя еще совершенно беззащитным перед лицом обожествленных стихийных сил. В греческой литературе это представление отчетливо сохраняется еще в гомеровском эпосе, где едва ли не каждый мало-мальски заметный герой пользуется симпатией одних богов и должен опасаться гнева других, которых он успел чем-нибудь задеть. При всем том, однако, редко какой-либо бог оставляет без помощи своего любимца, если знает, что ему угрожает опасность со стороны другого божества: к этому его может принудить только приказ самого Зевса, следящего за исполнением безапелляционного приговора судьбы. Совсем иначе ведет себя еврипидовская Артемида: зная о предстоящей гибели своего поклонника Ипполита, она позволяет Афродите осуществить до конца свой коварный замысел и появляется только над умирающим Ипполитом, чтобы спасти его имя от посмертной клеветы и открыть глаза Тесею, — сомнительная услуга, заставляющая вдвойне терзаться овдовевшего мужа и осиротевшего отца! Почему же Артемида не вмешалась раньше, чтобы предотвратить ужасное бедствие? Потому что среди богов не принято мешать друг другу в исполнении их планов, — объясняет богиня. Воистину непривлекательны обе представительницы олимпийского пантеона: мелочно-тщеславная Афродита, готовая погубить даже Федру (воспылавшую страстью к Ипполиту вовсе не без воли самой богини), лишь бы не упустить малейшей возможности отомстить Ипполиту, и предательски попустительствующая ей Артемида! Напрасно старый слуга обращается к Афродите с просьбой быть снисходительной к юношеским заблуждениям Ипполита, ибо богам надлежит быть мудрее смертных, — мудрые боги, правившие в «Орестее» миром по закону справедливости, навсегда ушли из трагедии Еврипида, как ушли они из общественного сознания и этики афинян в первые же годы Пелопоннесской войны.

Самую мрачную роль играет божественное вмешательство в трагедии «Геракл». И здесь Еврипид небольшим изменением, внесенным в миф, существенно переместил акценты и создал трагедию сильного человека, незаслуженно испытывающего на себе капризное своеволие богов. По традиционной версии, Геракл, еще будучи молодым человеком, в припадке безумия убил своих малолетних детей; за это Зевс отдал его в услужение трусливому и ничтожному микенскому царю Еврисфею, для которого он и совершил свои знаменитые двенадцать подвигов. У Еврипида последовательность изменена: Геракл представлен могучим богатырем, с честью вышедшим из последнего испытания. Радость от встречи с семьей тем сильнее, что Геракл буквально вырывает ее из рук смерти, которой грозит его жене и детям фиванский тиран Лик. Заметим попутно, что все мольбы Амфитриона — престарелого земного отца Геракла — к его небесному отцу Зевсу о спасении оставались бесплодными, и это давало Амфитриону повод для нелестных высказываний о Зевсе. Так или иначе, возвращение Геракла кладет конец проискам Лика, и первая половина трагедии завершается радостной игрой героя с еще не оправившимися от испуга детьми. Здесь, однако, в действии наступает резкий перелом, вызванный вмешательством Геры, ненавидящей Геракла. Это по ее приказу в дом Геракла проникает богиня безумия Лисса, помрачающая сознание героя; в припадке безумия, видя в жене и детях своих давнишних врагов, Геракл убивает их и начинает разрушать собственный дом, — только появление его вечной благодетельницы Афины прекращает губительное помешательство Геракла: ударом тяжелого камня в грудь она сражает обезумевшего богатыря и повергает его в тяжелое забытье.

Частичное или временное расстройство рассудка человека, ведущее к совершению нечестивого деяния, нарушению общепринятых нравственных норм, было знакомо греческой литературе задолго до Еврипида, хотя и получало далеко не всегда одинаковое истолкование. Гомеровский Агамемнон, оскорбивший в своей неумеренной гордости славнейшего героя — Ахилла, объяснял это впоследствии вмешательством богини Аты, персонификации «ослепления», вторгающегося извне в сознание человека. Эсхиловские герои — тот же Агамемнон, решающийся принести в жертву собственную дочь; Этеокл, готовый на братоубийственный поединок с Полиником, — оказываются способными на такой поступок только в состоянии исступленной одержимости, влекущей за собой помрачение рассудка, — однако без всякого божественного вмешательства извне. Еврипид возвращается к «гомеровской» трактовке безумия не потому, что он не умеет изобразить состояние пораженного таким недугом человека. Рассказ вестника о поведении Геракла в состоянии сумасшествия, а также о его патологическом сне, равно как описание безумствующей Агавы или находящегося в состоянии тяжелой психической депрессии Ореста в более поздних трагедиях, показывают, что Еврипид успешно использовал в этой области наблюдения современной ему медицины, искавшей причины психических расстройств не вне человека, а в нем самом. Если в разбираемой трагедии безумие Геракла вызывается именно злокозненным божественным вмешательством, то его назначение в художественном замысле Еврипида не вызывает сомнения: источник зла и бедствий, обрушившихся на прославленного героя, лежит не в его «нраве», а в злой и капризной воле божества.

Эта мысль становится еще нагляднее при сравнении «Геракла» с Софокловым «Аяксом». Как известно, и там вмешательство Афины, помрачившей рассудок Аякса, приводит к трагическому исходу: истребив вместо Атридов и их свиты ахейское стадо, Аякс, придя в себя, не может пережить навлеченного на себя позора и кончает жизнь самоубийством. Мысль о самоубийстве владеет и Гераклом, но при помощи Тесея, подоспевшего на выручку к другу, он ее преодолевает: истинное величие человека состоит в том, чтобы переносить испытания, а не сгибаться под их тяжестью; ужасное преступление он совершил по воле Геры и не должен расплачиваться за него своей жизнью. Для героев Софокла объективный результат их действий снимал вопрос о субъективных причинах: напав на стадо, Аякс сделал предметом осмеяния себя самого, а не Афину, и его рыцарская честь не может примириться с таким положением вещей. Героев Еврипида страдание учит делать различие между собственной виной и вмешательством божества: не снимая с себя ответственности за содеянное и стремясь к очищению от пролитой крови, Геракл вместе с тем понимает, что, оставаясь жить, он совершает человеческий подвиг, достойный истинного героя, в то время как самоубийство было бы только уступкой порыву малодушия. К тому же такое решение бросает очень неблагоприятный отсвет на Геру, истинную виновницу страданий Геракла. Боги, по чьей воле люди без всякой вины терпят такие страдания, недостойны называться богами — мысль, неоднократно высказываемая в различных трагедиях Еврипида и являющаяся прямым выражением его религиозного сомнения и скепсиса.

В оценку еврипидовского отношения к богам не вносит чего-либо принципиально нового и многократно обсуждавшаяся исследователями трагедия «Вакханки». Атмосфера дионисийского ритуала, с которой Еврипид мог ближе соприкоснуться в полуварварской Македонии, чем живя в Афинах, произвела, по-видимому, впечатление на поэта, отразившееся в этой трагедии. Однако расстановка сил в «Вакханках» не отличается существенно от позиции действующих лиц, например, в «Ипполите», хотя столкновение противоборствующих тенденций принимает в «Вакханках» значительно более острый характер. Ипполит не выражает действием своего отношения к Афродите; старый слуга только однажды мимоходом старается вразумить юношу, а Киприда не снисходит до непосредственного спора с ним. В «Вакханках» сторону нового бога Диониса принимают престарелый Кадм и сам прорицатель Тиресий, тщетно пытающиеся в длинном споре привлечь на свою сторону Пенфея, который активно противодействует неведомой религии; и сам Дионис — правда, под видом лидийского пророка — вступает с Пенфеем в напряженный спор, стремясь разжечь в нем любопытство и тем самым подтолкнуть его к гибели. Можно сказать, что чем настойчивее Пенфей сопротивляется признанию Диониса, тем оправданнее его поражение, — противники сталкиваются почти в открытой борьбе. Но не забудем, что на стороне бога такие средства, которыми Пенфей не располагает, что его гибель от рук исступленных вакханок во главе с его собственной матерью Агавой оборачивается страшным бедствием для ни в чем не повинной женщины, признававшей власть Диониса (как Федра подчинилась власти Афродиты), и что, наконец, в финале (хоть он сохранился не полностью) Дионис отвечал на упреки прозревшей Агавы в обычном для еврипидовских богов тоне, объясняя все происшедшее местью непризнанного божества. Следовательно, и в этой трагедии Еврипид оставался на позициях религиозного скептицизма, характерных для всего его творчества.

Едва ли не в каждой сохранившейся трагедии Еврипида можно найти более или менее значительные отступления от традиционного изложения мифа, благодаря которым поэту удавалось сконцентрировать главное внимание на переживаниях героев. Переосмысление или даже переработка мифа, не говоря уже об использовании различных его версий, сами по себе не являются признаком новаторства Еврипида: такова была обычная практика афинских драматургов. Разница между Еврипидом и его предшественниками состоит в том, что для него миф перестал быть частью «священной истории» народа, каким он был для Эсхила и Софокла. С понятием «священной истории» не надо связывать каких-либо мистических представлений; наоборот, в «классической» афинской трагедии миф освящал своим авторитетом вполне реальные общественные отношения и государственные институты. Достаточно вспомнить эсхиловскую «Орестею», где второстепенный вариант мифа о суде над Орестом в Афинах послужил основой для произведения высочайшего патриотического пафоса именно благодаря тому, что в современных ему политических обстоятельствах Эсхил хотел видеть проявление божественной мудрости. Можно назвать и другое произведение, хронологически завершающее вековую историю афинской трагедии, — «Эдипа в Колоне» Софокла, написанного девяностолетним старцем почти на исходе Пелопоннесской войны, когда Афины, пережив эпидемию чумы и сицилийскую катастрофу, были на грани полного разгрома; тем не менее какой чистотой чувства и верой в свои родные Афины наполнена эта трагедия поэта, все еще видящего залог благоденствия Афин в божественном покровительстве! «Священная история», воплощенная в мифе, составляла для Эсхила и Софокла неотъемлемую часть их мировоззрения, их веры в прочность и надежность существующего мира. Эта благочестивая вера, убеждение в конечной гармонии мироздания сменяются у Еврипида сомнениями и исканиями, и вот почему мифологическая традиция из объекта почитания становится предметом острой критики.

Исключение составляют здесь, на первый взгляд, «Гераклиды»: легендарная защита потомков Геракла благочестивыми афинянами воспринималась в начале Пелопоннесской войны как доказательство освященного богами права Афин на создание военно-политического союза демократических полисов перед лицом угрозы, исходящей от «тиранической» Спарты. Однако в конце этой трагедии по воле автора происходит неожиданное перемещение акцентов: вместо данной мифом гибели Еврисфея на поле боя он оказывается пленником афинян, желающих сохранить ему жизнь, а в качестве его злобной и жестокой убийцы выступает не кто иная, как престарелая Алкмена, мать Геракла. Поведение ее явно не встречает одобрения у хора аттических граждан, в то время как Еврисфей, в недавнем прошлом их непримиримый враг, обещает, что его гробница будет вечно охранять аттическую землю от возможных набегов... Гераклидов или их потомства! Не вызывает сомнения, что здесь в прошлое снова проецируется современная политическая ситуация: спартанские цари возводили свой род к Гераклу, и первое же нашествие лакедемонян на Аттику летом 431 года естественно было расценивать как акт вероломства со стороны потомков Гераклидов; а в образе действий Алкмены чувствуется откровенная неприязнь поэта к спартанцам, которые и в самом деле не отличались благородством в отношении поверженного врага. Но столь же несомненно, что новшество, введенное Еврипидом в миф, разрушает художественную последовательность трагедии и первоначальную, достаточно мотивированную традицией, расстановку действующих лиц.

Начинающееся разложение мифа как основы сюжета и первоисточника ситуаций, в которых должен раскрыться «нрав» персонажей, обращает на себя внимание также в «Андромахе», написанной в двадцатые годы. Андромаха, ставшая после падения Трои пленницей и наложницей Неоптолема и вынужденная испытать в его отсутствие зловещий гнев своей госпожи Гермионы, выступает в трагедии не столько как униженная бедствиями рабыня, сколько как соперница и обличительница Гермионы и ее отца Менелая. Сам Неоптолем, хоть и не входит в число действующих лиц трагедии, играет в ней заметную и притом опять же необычную роль: по мифологической традиции, он был свирепым воином, не остановившимся перед убийством престарелого Приама прямо у алтаря Аполлона; за это богохульство он сам впоследствии пал от рук жрецов в Дельфах. У Еврипида Неоптолем погибает в Дельфах, став жертвой необоснованного подозрения в ограблении храма и в результате заговора, организованного против него не кем иным, как Орестом, которому некогда была обещана в жены Гермиона. Дело не только в том, что из обличительных речей Андромахи и пришедшего к ней на помощь Пелея, из поведения Менелая, Ореста и Гермионы снова вырисовывается недвусмысленная и остросовременная характеристика жестоких, коварных и в то же время трусливых спартанцев, — Еврипид видел в них врагов, напавших на его родные Афины, и антиспартанская тенденция «Андромахи» вполне объяснима в Афинах двадцатых годов. Для судьбы аттической трагедии гораздо существеннее, что традиционные мифологические ситуации, требовавшие от каждого персонажа совершенно определенного поведения в соответствии с его «нравом», оказываются у Еврипида разрушенными без всякой компенсации: авантюризм Ореста, коварство Гермионы и даже благородное вмешательство Пелея убеждают зрителя только в неустойчивости и ненадежности человеческого существования, в случайности выпадающих на долю людей удач и бедствий; разумность мира, хотя бы в рамках элементарной «мифологической» причинности (гнев богов, месть оскорбленного героя и т. п.), ставится под сомнение.

Полный разрыв с мифологической традицией знаменуют две трагедии, связанные с историей дома Агамемнона. У Эсхила и тем более Софокла правомерность убийства Клитемнестры собственным сыном в отмщение за отца не вызывала сомнения. Еврипид, перенося действие своей трагедии «Электра» (413 г.) в деревню, где живет насильно выданная за бедного крестьянина дочь Агамемнона, одним этим существенно снижает героическое предание, низводя трагедию до уровня бытовой драмы. Если одержимость Электры жаждой мести убийцам отца сближает ее с Медеей, то способ, которым она заманивает Клитемнестру к себе в дом, опять же далек от ситуаций «высокой» трагедии: хотя супруг пощадил девичество Электры, она посылает за матерью под предлогом совершения обрядов над якобы родившимся ребенком, т. е. сознательно играет на святых для женщины чувствах. Орест, без колебаний убивающий Эгисфа, с отвращением поднимает оружие против матери и наносит ей удары, закрыв лицо плащом. После совершения мести брат и сестра чувствуют себя опустошенными и раздавленными, вспоминая о предсмертных мольбах матери, которая, кстати сказать, изображена Еврипидом в гораздо более мягких тонах, чем у Софокла, — этим еще усугубляется жестокость поступка детей. Если эсхиловский Орест находит оправдание своему поведению в приказе Аполлона и остается под его защитой, то у Еврипида даже появляющиеся в финале божественные близнецы — Диоскуры не могут выразить одобрения прорицанию дельфийского бога. И хотя в уста Кастора, этого «бога с машины», вложена развязка, возвращающая сюжет трагедии в русло привычного сказания (Оресту надлежит предстать перед судом Ареопага и получить там оправдание, Электру берет в жены Пилад), в целом «Электра» представляет яркий образец «дегероизации» старинного мифа.

В еще большей мере это относится к отделенной от нее пятью годами трагедии «Орест». Юноша представлен здесь в состоянии тяжелой нервной депрессии. Он не видит смысла в совершенном убийстве, ибо отца этим все равно не воротить, и боится смотреть в глаза Тиндарею, своему деду по матери, для которого всегда был любимым внуком. Когда же в свое оправдание Орест ссылается на долг перед отцом, Тиндарей отвечает ему пространным монологом, содержащим полное развенчание норм кровной мести, — если каждый будет своевольно творить суд над своими близкими, то недолго погибнуть всему человеческому роду. Добавим к этому, что повеление Аполлона не спасает Ореста от суда аргосских граждан, приговоривших его к позорной казни: он будет побит камнями. Героический ореол снят и с детей Агамемнона, и с Менелая, трусливо избегающего спора с аргосцами, хотя Орест отомстил Клитемнестре за смерть родного брата Менелая, ради него принявшего на себя тяжкое бремя Троянской войны. Благородство сохраняет лишь один Пилад, верный и неразлучный друг Ореста, предлагающий ему свою помощь, — но содействие Пилада должно привести к новому кровопролитию: в отмщение Менелаю, отказавшемуся взять под свою защиту Ореста, должна быть убита Елена, а в качестве заложницы захвачена ее дочь, юная Гермиона — пусть погибнут и те, кто принес столько мук роду Агамемнона! В эсхиловских «Хоэфорах» Орест и Электра заклинают покойного отца помочь им в справедливой каре, у Еврипида они взывают к потусторонним силам, ища у них поддержки в новой, еще более бессмысленной жестокости. Из создавшейся таким образом запутанной ситуации героев выручает снова «бог с машины», — на этот раз сам Аполлон. Как и в «Андромахе», в «Оресте» не только сюжетные положения, но и обрисовка персонажей представляют разительный контраст цельности действия и действующих лиц в классической трагедии: лишено смысла убийство Клитемнестры, но еще большей несуразностью был весь троянский поход, затеянный ради похищенной Елены; люди не только эгоистичны, себялюбивы и способны к тому же на прямое предательство, как Менелай и его супруга, но и готовы к проявлению бессмысленной жестокости; гоняющийся за Еленой с обнаженным мечом Орест ничем не напоминает того страдающего от преследований кровожадных Эриний юношу, которого мы видели в начале трагедии, а в страхе выбегающий из дворца фригийский раб придает всему финалу оттенок трагического фарса, совершенно несовместимого с серьезностью отношения к мифу у предшественников Еврипида. «Греческая мифология составляла не только арсенал греческого искусства, но и его почву»[3], — писал К. Маркс. Для Эсхила и Софокла миф был той почвой, на которой с естественной свободой вырастали их творческие замыслы; для Еврипида миф уже в значительной степени превращается в арсенал сюжетов и персонажей, живущих в мире случайности, которую не всегда даже можно назвать трагической...

Известно определение, данное Софоклом своему собственному творчеству в сравнении с творчеством Еврипида: он, Софокл, изображает людей такими, какими они должны быть, а Еврипид — такими, каковы они на самом деле. Но если Медея, Гекуба, Геракл, Федра вызывают у нас сострадание глубиной и силой чувства, впервые в афинской трагедии показанного с такой мерой приближения к «обычному» человеку, то в «Оресте», по верному выражению античного комментатора, все действующие лица — отвратительны, кроме Пилада. (Но и Пилад, с его дьявольским планом убийства Елены, не лучше других, добавим мы.) В «Андромахе» зритель мог сочувствовать и самой героине, едва не ставшей жертвой коварного убийства, и смело берущему ее под защиту старцу Пелею. В «Оресте» ни один из персонажей не вызывает сочувствия; все они — каждый по-своему — жестоки, мелки и ничтожны, и от их ничтожности, как от земли до неба, далеко до благородной нормативности героев классической, в первую очередь, софокловской трагедии.

Кризис героической трагедии в творчестве Еврипида отражает неустойчивость общественных отношений в годы Пелопоннесской войны, утрату веры в справедливость мироздания, отказ от попыток рационального объяснения божественной воли. Поэт все больше приходит к убеждению в том, что судьбы людей подчинены не какому-либо разумному закону, а игре слепого случая. В этом отношении написанный в 408 году «Орест» также представляет значительный интерес, завершая в хронологическом отношении группу трагедий, в которых решающую роль в участи героев играет случай (греки олицетворяли его в божестве Тихе — Tyche). Однако, если «Орест» составляет как бы крайний полюс «дегероизации», то в других произведениях этих лет не столько подчеркивается нелепость происходящего с людьми, сколько сосредоточивается внимание на их переживаниях и на их собственных усилиях найти выход из трудного положения. При этом действующие лица у Еврипида снова раскрываются в совсем иных проявлениях своих душевных свойств, чем персонажи Эсхила или Софокла. В классической трагедии деяние и страдание героя служило торжеству объективной необходимости, имманентно присущей миру справедливости. В трагедиях Еврипида, о которых здесь пойдет речь, активность героя (часто она сводится к прямому обману «противника») помогает устранить бессмысленность или несправедливость фактически сложившегося положения вещей. При этом внимание переносится с самой ситуации на героя, его поведение в «предлагаемых обстоятельствах» и раскрывающиеся в этом поведении душевные качества.

В трагедии «Ион» главным действующим лицом является, в сущности, не юный прислужник при храме Аполлона, давший ей название. Верный своим творческим установкам, Еврипид одной из основных пружин развития действия делает оскорбленное чувство афинской царицы Креусы, уделяя, как обычно, много внимания раскрытию ее внутреннего мира: в юности Креуса стала жертвой насилия со стороны Аполлона и должна была подбросить рожденного от него сына, навсегда утратив надежду наслаждаться радостью материнства; теперь тот же Аполлон устами своей пророчицы вынуждает ее принять в свой дом в качестве сына чужого, как она думает, человека. Отсюда возникает неудачная попытка Креусы отравить Иона, в результате чего ей самой грозит смертью разгневанная толпа дельфийских жителей, и только неожиданное появление старой жрицы с вещами, найденными при подброшенном ребенке, заставляет Креусу опознать в Ионе своего собственного сына. Если предначертания бога в конечном счете и торжествуют — Иону, в соответствии с замыслом Аполлона, предназначено дать начало славному племени ионийцев, — то сам Аполлон предстает тем не менее в весьма неблагоприятном свете, а сюжетная схема трагедии во второй ее половине строится вне всякой связи с божественной волей: только случайно Креусе не удается отравить Иона и столь же случайно раскрывается тайна его рождения. Определяющую роль играет здесь фольклорный мотив «подкинутого ребенка» с его последующим «узнаванием» и благополучным концом, причем эти ситуации уже у Еврипида наполняются бытовым материалом и элементами психологической характеристики персонажей; дальнейшую судьбу названных мотивов легко проследить в новоаттической и римской комедии, для которой еврипидовская трагедия открывает весьма перспективный путь.

«Узнавание» существенно меняет взаимоотношения между действующими лицами также в трагедии «Ифигения в Тавриде» (ок. 413 г.). Но и здесь основной интерес сосредоточен на переживаниях героини. Ифигения, спасенная Артемидой от ножа ахейцев в Авлиде и ставшая жрицей богини у далеких тавров, вынуждена, по обычаям этой страны, отправлять на смерть всех попадающих сюда эллинов. В глубине души, однако, Ифигения мечтает о возврате на родину и ждет спасения от своего брата Ореста. И когда Оресту, прибывшему в своих скитаниях после убийства матери в Тавриду, грозит смерть от руки сестры-жрицы, ситуация достигает предельного напряжения. Эпизоды, изображающие встречу не узнавших сначала друг друга брата и сестры, а затем их взаимное узнавание, не только держат зрителя в непрерывном волнении за судьбу героев, но отличаются также большой психологической достоверностью в обрисовке их чувств. И здесь собственные усилия Ифигении кладут конец противоестественному положению, в котором она и ее брат оказались по воле богов, и помогают участникам этой драмы вернуться к нормальному человеческому состоянию.

Благополучный конец — при еще более развитой интриге — объединяет с названными выше произведениями трагедию «Елена» (412 г.). В ней одна из версий мифа о судьбе виновницы Троянской войны (подлинная Елена была якобы перенесена Зевсом в Египет, а Парис увез с собой только ее призрак) и вытекающая отсюда трагикомическая ситуация «узнавания» при встрече Менелая со своей подлинной супругой осложняются новым моментом: Елене приходится всячески уклоняться от брака с молодым египетским царем Феоклименом, и нашедшим друг друга после длительной разлуки супругам нужны незаурядная хитрость и выдержка, чтобы с честью выйти из последнего испытания. Таким образом, и здесь в основу трагедии положен старинный фольклорный сюжет о возвращении мужа (или влюбленного) к ожидающей его верной жене (или невесте); до соединения с любимой муж подвергается всевозможным опасностям, но и жена в его отсутствие должна преодолевать немалые трудности, чтобы сберечь свою честь. Представленный впервые в греческой литературе в «Одиссее», этот мотив через посредство Еврипида становится чрезвычайно плодотворным для позднего греческого романа, где обязательными элементами являются разлука и случайные встречи влюбленных, притязания варварских царей и цариц на их красоту, побеги и погоня, кораблекрушения и плен, пока все не приходит к счастливой развязке.

Хотя созданная Еврипидом в конце его жизненного пути «трагедия интриги» представляет самый крайний полюс по отношению к классической трагедии периода расцвета, она является вполне закономерным итогом его творческих исканий и творческой практики. В центре героической трагедии Эсхила и Софокла находилась человеческая личность, включенная в объективно существующие отношения, тесно связанная с закономерностями бытия, как их осознавали передовые греческие мыслители. Опору своего существования этот цельный, ответственный перед собой и перед гражданским коллективом индивид видел именно в устойчивом коллективе, каким для него являлся полис, и полисные связи воспринимались как божественное установление. Трагический конфликт возникал не из внутренней раздвоенности или противоречивости героя, а из нарушения им — сознательно или бессознательно — бесспорных нравственных норм. Все случайное, индивидуальное, способное отклонить образ от идеального представления о человеке и гражданине, подлежало исключению из поля зрения драматурга.

С разрушением полисного единства пропадала объективная общественная основа для жизнедеятельности цельного в своих этических устремлениях трагического героя. Это означало утрату титанической монолитности, потрясающей нас в трагедиях Эсхила, и кризис нормативного идеала, создающего обаяние героев Софокла. Но это означало и выход за пределы той ограниченности, которая неизбежно возникала в древних Афинах, где обычным было непосредственное соотнесение субъективной деятельности человека с объективными нормами, — человек становился предметом художественного изучения, представляющим ценность сам по себе, а не как один из полюсов божественного мироздания. Как всегда в процессе эстетического развития, приобретение одного качества приводило к потере другого, и бессмысленно ставить вопрос о том, какое из них ценнее. Специфические условия афинского полиса породили и титаническую силу Прометея, и бескомпромиссную решительность Эдипа, и душевную смятенность Федры, — эти три образа остались спутниками всей новой европейской культуры даже тогда, когда человечество давно уже позабыло о конкретно-исторических обстоятельствах, создавших их. Но несомненно, что отказ от божественных сил в объяснении мира, низведение мифа до роли служебного средства в организации сюжета, наконец, открытие самостоятельной ценности человека и его душевных переживаний в психологически достоверных нюансах — все эти примечательные черты драматургии Еврипида, знаменующие конец античной героической трагедии, в то же время в наибольшей степени открывают путь из Афин V века в новую европейскую литературу.

Сосредоточив основное внимание на внутреннем мире человека, Еврипид и в области художественной формы пришел к пересмотру традиционных принципов и композиционных норм. Классическая трагедия стремилась к стройной симметрии в построении, сближающей ее с расположением фигур на скульптурном фронтоне; одним из примеров подобной структуры может служить достаточно поздняя «Электра» Софокла: центральный эпизод, «поединок» Электры с Клитемнестрой и рассказ вестника о вымышленной смерти Ореста, окружен симметричными по содержанию и примерно равными по объему членами. Еврипид противопоставляет этому многообразие композиционных типов: мы находим у него трагедии, сосредоточенные вокруг центрального персонажа («Медея») или основного конфликта («Ипполит», «Ифигения в Авлиде»), динамика которых неудержимо нарастает и достигает кульминации почти одновременно с развязкой; наряду с этим — трагедии с откровенно эпизодическим построением («Троянки», «Финикиянки») или отчетливо распадающиеся на две части («Гекуба», «Андромаха», «Геракл»), В последнем случае, однако, двухчастность трагедии обычно не только не мешает изображению центрального героя, но даже, напротив, дает возможность для более многосторонней его характеристики; так, в «Гекубе», где жертвоприношение Поликсены и гибель Полидора не связаны сюжетно между собой, тем не менее очевидно внутреннее единство трагедии, создаваемое образом Гекубы, — сначала несчастной матери, затем грозной мстительницы за поруганное доверие и смерть сына. Следует, наконец, напомнить о трагедиях интриги, где эпизоды, в которых встречаются не узнавшие сначала друг друга мать и сын, муж и жена, брат и сестра, а затем сцена «узнавания» держат зрителя в непрерывном напряжении и построены с большой психологической убедительностью; в наибольшей мере это относится, пожалуй, к трагедиям «Ифигения в Тавриде» и «Ион».

Средством выражения чувств, владеющих героем, становятся, наряду с традиционными патетическими монологами, вокальные партии — сольные (монодии) и дуэты. Часто монодии комбинируются в пределах одного эпизода с монологами в ямбах, причем первые служат для лирических излияний героя, вторые — для показа процесса его размышления; таким способом драматург стремится полнее и ярче обрисовать как эмоциональную, так и интеллектуальную сторону образа. Зато сильно сокращается роль хора — и в количественном отношении, и по существу. Вместо хора — непосредственного участника действия, носителя философской мысли и выразителя «гласа народного», каким он почти всегда был у Эсхила и часто у Софокла, — хор у Еврипида нередко присоединяется к действию по совершенно случайному признаку: так, в «Ифигении в Авлиде» его составляют женщины из соседней Халкиды, пришедшие подивиться красоте и пышности ахейского лагеря; в «Финикиянках» — девушки из Тира, посланные в Дельфы и случайно задержавшиеся в Фивах. Ни в том, ни в другом случае от хора, разумеется, нельзя ожидать близкой заинтересованности или горячего участия в судьбе незнакомых ему героев, как это имело место у персидских старейшин в «Персах» Эсхила или фиванских граждан в «Царе Эдипе». Поэтому хоровые партии часто выливаются в лирические размышления, возникшие по ходу действия драмы и имеющие только отдаленное отношение к ее содержанию. Среди них, впрочем, встречаются подлинные шедевры хоровой лирики, как, например, прославление Афин в «Медее». Четче, чем у его предшественников, расположение четырех небольших хоровых партий (парод и три стасима) членит трагедию Еврипида на пять эпизодов, намечая таким образом пятиактное построение будущей трагедии нового времени.

Еврипид — большой мастер диалога; традиционная стихомифия (диалог, где каждая реплика равна одному стиху) превращается у него в обмен живыми, краткими, близкими к разговорной речи, но не теряющими драматического напряжения репликами, которые позволяют показать разнообразные оттенки и повороты мысли говорящего, его сомнения и колебания, процесс размышления и созревания решения. Одним из излюбленных приемов Еврипида в организации речевых сцен является агон — состязание в речах, часто приобретающее в пределах пьесы вполне самостоятельное значение. Столкновение двух противников, отстаивающих противоположные взгляды по различным общественным или нравственным вопросам, строится по всем правилам красноречия, отражая сильное влияние современной Еврипиду ораторской практики. В качестве примера достаточно привести происходящий в присутствии Менелая спор Гекубы с Еленой из трагедии «Троянки». Елена, приговоренная решением греков к смерти, поочередно выдвигает в свое оправдание несколько мотивов, которые Гекуба отвергает в той же последовательности в своей речи: Елена перекладывает вину на трех богинь, избравших Париса судьей в их споре о красоте, — Гекуба считает этот рассказ нелепым вымыслом, ибо в каких доказательствах своей красоты нуждается Гера, имеющая супругом самого Зевса, и зачем бы стала Паллада обещать Парису власть над ее собственным городом Афинами? Елена видит причину охватившей ее любви к Парису во вмешательстве Киприды, — Гекуба объясняет ее измену мужу красотой и богатством Париса. Елена уверяет Менелая, что не раз пыталась бежать из Трои в ахейский лагерь, — Гекуба изобличает ее ложь неопровержимыми доказательствами.

Особую роль, по сравнению с его предшественниками, играют у Еврипида прологи и эпилоги. Сравнительно редко пролог возникает непосредственно из драматической ситуации или призван ввести зрителя в мир чувств и переживаний героя, как это бывает у Эсхила и Софокла; гораздо чаще пролог у Еврипида содержит простое и суховатое изложение обстоятельств, предшествующих сюжету данной драмы, с тем чтобы по ходу ее можно было уделить больше внимания человеку, чем событию. Аналогичным образом эпилог чисто внешне присоединяет к уже совершившимся событиям сообщение о дальнейшей судьбе их участников. В трагедиях, относящихся к последним годам творчества Еврипида, неизменно (за исключением «Финикиянок») используется прием deus ex machina: бог, выступающий уже в самом конце драмы, связывает ее с традиционным вариантом мифа, установлением какого-нибудь обычая или религиозного культа.

Таким образом, в выборе художественных средств, как и в трактовке мифологических сюжетов и в изображении человека, Еврипид настолько далеко отошел от принципов классической афинской трагедии, что его творчество обозначало, по существу, конец античной героической драмы и было плохо понято современниками, все еще искавшими в трагедии идеальных героев и цельных людей. Тем более значительным было, однако, влияние Еврипида на последующую литературу античного мира, окончательно расставшегося с иллюзиями полисной солидарности и божественной справедливости. Уже в эллинистическую эпоху достигнутый Еврипидом уровень в изображении внутреннего мира человека сказывается как в эпосе («Аргонавтика» Аполлония Родосского), так и в новоаттической комедии, которая, кроме того, развивает разработанную Еврипидом технику построения интриги. Для ранних римских драматургов (Энния, Акция, Пакувия) трагедия Еврипида является преимущественным источником сюжетов и обработок. Обращался к ней и Сенека: его «Медея» и «Безумный Геракл» основываются почти целиком на одноименных трагедиях Еврипида, в «Троянках» совмещены «Троянки» и «Гекуба», в «Федре» наряду с известным нам «Ипполитом» Еврипида использована более ранняя, не сохранившаяся редакция под названием «Ипполит, закрывающийся плащом» (здесь Федра сама признавалась ему в любви).

Образы Еврипида, воспринятые прямо от него или через посредство Сенеки, оживают в XVII веке в трагедии французского классицизма («Медея» Корнеля, «Андромаха», «Федра», «Ифигения в Авлиде» Расина), а еще столетие спустя — в творчестве Гете («Ифигения в Тавриде») и Шиллера («Мессинская невеста» — с использованием сюжета «Финикиянок»); но в литературе нового времени трактовка мифологических сюжетов и насыщающая их проблематика настолько отличаются от первоисточника, что серьезное сравнение с ним увело бы нас в область специальных вопросов новой европейской литературы. Ограничимся здесь только несомненной истиной: интерес нового времени к Еврипиду, далеко не исчерпанный и поныне, объясняется, безусловно, тем, что в его творчестве античная драматургия достигла наиболее глубокого и разностороннего изображения борющегося и страдающего человека, утверждающего в этой борьбе и страдании свою человеческую сущность.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Демон смерти.

Хор ферейских граждан.

Действие происходит в Фессалии, в городе Ферах.

На сцену появляется демон смерти.

Демон смерти

(Входит в дом.)

На орхестру вступает хор ферейских граждан.

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Антистрофа I

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Из дворца выходит служанка.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Антистрофа

Первое полухорие

Второе полухорие

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Из дворца выходят Адмет и Алкеста, сопровождаемые детьми.

Антистрофа I

Антистрофа II

Антистрофа

Алкесту уносят. Адмет и дети уходят.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит Геракл.

Геракл уходит во дворец. Адмет обращается к другим слугам.

(Входит в дом.)

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Из дворца выносят на носилках мертвую Алкесту. Следом выходит Адмет.

(к Адмету)

Шествие удаляется.[32]

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

(Из дому, из боковой двери.)

Входит Геракл.

(Уходит в дом.)

(с новым вступлением хора)

Адмет и хор возвращаются в орхестру.

Антистрофа I

Антистрофа II

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

Входит Геракл. За ним женщина, покрытая длинным покрывалом.

(К Гераклу.)

(протягивая руку)

(сдергивая покрывало)

Геракл уходит.

(покидая орхестру вслед за Алкестой и Адметом)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Кормилица.

Хор коринфских женщин.

Сыновья Медеи и Ясона.

Действие происходит в Коринфе, перед домом Медеи.

(за сценой)

(за сценой)

На орхестру вступает хор коринфских женщин.

(за сценой)

(за сценой)

Антистрофа

(Кормилице.)

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Выходит Медея.

Входит Креонт.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Входит Ясон.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Эгей уходит.

(Одной из рабынь.)

Рабыня уходит.

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит Ясон.

(Вызывает из дому детей.)

(К детям.)

Дети уходят в сопровождении дядьки.

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Возвращается дядька, с ним дети.

Дядька уходит.

(Уходит в дом.)

ЭПИСОДИЙ ШЕСТОЙ

Выходит Медея.

Входит вестник.

(Быстро уходит.)

СТАСИМ ПЯТЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

Входит Ясон.

Появляется колесница, запряженная драконами.

Колесница с Медеей исчезает.

(покидая орхестру вслед за Ясоном)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор марафонских поселян.

Действие происходит в Марафоне, у храма Зевса. На ступенях алтаря — Гераклиды с молитвенными ветвями в руках.

Появляется Копрей.

На орхестру вступает хор марафонских поселян.

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Входит царь Демофонт в сопровождении Акаманта.

(к Корифею)

(Обращаясь к Копрею.)

(К Копрею.)

(к Копрею)

(К Демофонту.)

Копрей уходит.

(К Демофонту.)

Демофонт и Акамант покидают сцену.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Возвращается Демофонт.

Из храма выходит Макария.

Макария[93]

Макария и Демофонт уходят.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит слуга Гилла.

(выходит из храма)

Слуга уходит в храм.

Из храма возвращается слуга, неся полное вооружение.

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит вестник.

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

Хор покидает орхестру.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Старик слуга.

Хор трезенских женщин.

Кормилица.

Действие происходит в Трезене перед дворцом.

(появляясь в вышине)

(Исчезает.)

Входит Ипполит с охотниками. Навстречу им — старик слуга.

Охотники[107]

(к статуе)

Старик слуга

(к охотникам)

(К старику.)

Ипполит и охотники уходят.

(перед статуей Афродиты)

На орхестру вступает хор трезенских женщин.

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Из дворца на низком ложе выносят полулежащую Федру. С ней старая кормилица и служанки.

(К Федре.)

(Уходит во дворец.)

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

КОММОС[127]

Строфа III

Антистрофа III

Антистрофа II

Антистрофа I

Входит Ипполит, за ним кормилица.

(кормилице)

Кормилица уходит.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

(за сценой)

(за сценой)

Одна из хора

Другая из хора

(за сценой, с плачем)

Появляется Тесей.

Двери дворца отворяются. Видно тело Федры.

Антистрофа

(Подходит к телу и, разжав руку Федры, вынимает складень, распечатывает его и читает.)

Входит Ипполит.

(еще не видя трупа)

(показывая на труп)

(К статуе Артемиды.)

(Уходит со свитой.)

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Приближается вестник.

Показывается Тесей.

Вестник уходит.

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Артемида появляется в вышине.

Рабы вносят ложе с Ипполитом.

Артемида исчезает.

Рабы уносят Ипполита. За ними уходит Тесей.

(покидая орхестру)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Андромаха.

Хор фтийских женщин.

Мальчик, сын Андромахи.

Кормилица.

Действие происходит во Фтии, перед дворцом Неоптолема и святилищем Фетиды.

(у алтаря Фетиды)

Из дворца выходит троянская рабыня.

К Андромахе приближается хор фтийских жен.

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Из дворца выходит Гермиона.

(Уходит в дом.)

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Входит Менелай, ведущий мальчика, сына Андромахи.

(К Андромахе.)

Андромаху с сыном уводят во дворец. За ними следует Менелай.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Из дворца выводят связанных Андромаху и мальчика. Следом выходит Менелай.

Антистрофа

Входит Пелей.

(мальчику)

(Андромахе.)

Уходят в дом.

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Из дворца выбегает кормилица.

Входит Гермиона.

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Входит Орест.

(невольно отступая)

(не вставая)

(Уходит и уводит Гермиону.)

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

Выходит Пелей.

Входит вестник.

Показывается процессия с покрытым телом Неоптолема на носилках.

Антистрофа I

Антистрофа II

В вышине появляется Фетида.

(Исчезает.)

(покидая орхестру)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Тень Полидора.

Хор троянских пленниц.

Поликсена.

Агамемнон.

Полиместор.

Действие происходит в ахейском лагере во Фракии.

Тень Полидора

(Исчезает.)

(медленно выходя из палатки)

ПАРОД[190]

На орхестру вступает хор троянских пленниц.

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Из палатки выходит Поликсена.

Антистрофа

Входит Одиссей.

(Одиссею.)

Одиссей закрывает Поликсене лицо и уводит ее,

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Входит Талфибий.

(Талфибию.)

Талфибий уходит.

Служанка уходит.

(Уходит в палатку.)

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит старая служанка, которую посылали за водой; она несет тело Полидора,

Выходит Гекуба.

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит Агамемнон.

(про себя)

(про себя)

(про себя)

(про себя)

(Агамемнону.)

(смиренно)

(Служанке.)

Служанка уходит.

СТАСИМ ТРЕТИЙ[205]

Антистрофа I

Антистрофа II

Входит Полиместор в сопровождении сыновей и свиты.

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Свита уходит.

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор входит в палатку в сопровождении сыновей. Гекуба идет за ними.

Полиместор

(за сценой)

Полиместор

Полиместор

(появляясь из палатки)

Полог палатки открывается; видны трупы детей и ослепленный Полиместор.

Полиместор

(выходит, шатаясь)

Полиместор

Входит Агамемнон.

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

(показывая на Агамемнона)

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Полиместор

Телохранители уводят Полиместора.

(покидая орхестру)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Амфитрион.

Хор фиванских старцев.

Действие происходит в Фивах.

На ступенях алтаря Зевса сидят Амфитрион, Мегара и дети.

На орхестру вступает хор фиванских старцев.

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Входит Лик.

(Оставляет алтарь. Мегара и дети за ним.)

(Уходит со стражей.)

(Уходит во дворец; дети за ней.)

(Уходит во дворец.)

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

Строфа III

Антистрофа III

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Из дворца выходит Мегара; за ней идут дети. Шествие замыкает Амфитрион.

Входит Геракл.

(Срывает покрывала с детей.)

(поднимает палицу)

(Уходит во дворец с детьми, Мегарой и Амфитрионом.)

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит Лик, из дворца выходит Амфитрион.

(Входит со стражей во дворец.)

СТАСИМ ТРЕТИЙ

(за сценой)

Антистрофа I

(за сценой)

Антистрофа II

Строфа III

Антистрофа III

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

В вышине показываются Ирида и Лисса.

Один из хора

Второй из хора

(Обе исчезают.)

(за сценой)

(за сценой)

(за сценой)

(за сценой)

(за сценой)

Один из хора

Во дворец входит, спустившись с неба, Афина Паллада,

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Из дворца выбегает вестник.

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Ворота дворца распахиваются. Связанный и прикрученный к обломку колонны, спит Геракл. Дальше трупы Мегары с ребенком на груди и двух мальчиков. В глубине сцены Амфитрион.

(приближаясь)

(пробуждаясь)

(Подходит и распутывает узы Геракла.)

(Закрывает лицо плащом.)

Входит Тесей.

(Открывает ему лицо.)

(Подходит к трупам детей и жены.)

(Садится опять на камень.)

(Уходит с Тесеем.)

(покидая орхестру)

Ифигения в Тавриде

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор греческих женщин.

Действие происходит перед храмом Артемиды в Тавриде.

Входят Орест и Пилад.

ПАРОД[249]

Хор греческих женщин, прислуживающих Ифигении, появляется на орхестре.

Из двери святилища показывается Ифигения.

(к Ифигении)

(Делает возлияние.)

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Пастух уходит.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Показываются стражники Фоанта и прислужники Ифигении, ведущие связанных Ореста и Пилада.

(прислужникам)

Прислужники уходят в храм.

(указывая на Пилада)

(указывал на Пилада)

(Уходит в храм.)

Антистрофа

Возвращается Ифигения.

(стражникам)

(Оресту и Пиладу.)

(Про себя.)

(Передает складень Пиладу.)

(К Оресту, протягивая ему складень.)

(Ифигении, стараясь обнять ее.)

(отступая еще дальше)

(указывая на хор)

(Оресту и Пиладу.)

Орест и Пилад уходят в храм.

(Уходит в храм.)

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит Фоант; Ифигения выходит из храма со статуей в руках.

(не видя жрицы)

Слуги ведут Ореста и Пилада в оковах.

Идет за Орестом и Пиладом. Фоант входит в храм.

СТАСИМ ТРЕТИЙ[265]

Антистрофа I

Входит вестник.

Из храма выходит Фоант.

(Указывает на хор.)

Над говорящими показывается Афина.

(Исчезает.)

Фоант уходит.

(покидая орхестру)

ДРАМА САТИРОВ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор сатиров.

Действие происходит у подножья Этны, перед пещерой Киклопа.

Входит хор сатиров, сопровождающих стадо.

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Входит Одиссей со спутниками.

(Уходит в пещеру,)

Выходит из пещеры Силен.

Входит Киклоп; сатиры мечутся по орхестре.

(Оборачивается и видит Одиссея и спутников.)

(Спутникам Одиссея.)

Уходит в пещеру с Киклопом, Силеном и спутниками.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Из пещеры выбегает Одиссей.

(Уходит в пещеру.)

СТАСИМ ВТОРОЙ

Из пещеры слышно пение Киклопа.[282]

Из пещеры выходит пьяный Киклоп, за ним Силен, Одиссей и рабы.

(в сопровождении хороводной пляски — сикинниды)

Строфа III

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

(разваливаясь на траве)

(К Одиссею.)

(Хватает Силена.)

Киклоп уходит в пещеру, утаскивая Силена.

(Уходит в пещеру.)

СТАСИМ ТРЕТИЙ

(выходя из пещеры)

Сатиры прячутся друг за друга.

Один из хора

Второй из хора

Третий из хора

(Уходит в пещеру.)

(в пещере)

(в пещере)

(Появляется у входа в пещеру. За ним Одиссей.)

(нетерпеливо шаря)

Все уходят.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Микенский пахарь.

Пилад (без слов).

Хор микенских девушек.

Клитемнестра.

Действие происходит в Аргосе, недалеко от границы, перед бедной деревенской хижиной.

Входит Электра.

Уходят оба.

Входят Орест и Пилад.

(Оба прячутся.)

Антистрофа I

Антистрофа II

Входит хор микенских девушек.

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

(увидев Ореста и Пилада)

Входит пахарь.

(К Оресту и Пиладу.)

(Электре.)

Орест и Пилад уходят в дом.

Пахарь выходит из дому.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ[298]

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Входит старик, вскоре затем Электра.

Из дому выходят Орест и Пилад.

(К Электре.)

(про себя)

Орест уходит.

СТАСИМ ВТОРОЙ[308]

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит Электра.

Входит вестник.

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входят Орест и Пилад. За ними свита несет труп Эгисфа.

(К трупу Эгисфа.)

Труп уносят на носилках в ворота дома.

(Входит в дом.)

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

На сцену выезжает Клитемнестра в колеснице.

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

(Вслед входящей в дом Клитемнестре.)

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Антистрофа

Клитемнестра

(за сценой)

Клитемнестра

Из дома выходит Орест и Электра. В дверях видны тела Клитемнестры и Эгисфа.

Антистрофа I

Антистрофа II

Строфа III

Антистрофа III

(К трупу.)

В вышине появляются Диоскуры — Кастор и Полидевк.

(Уходит с Пиладом.)

Орест убегает.

Диоскуры исчезают.

(покидая орхестру)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор пленных гречанок.

Привратница.

Слуга Менелая.

Феоклимен.

Действие происходит у гробницы Протея в Египте, перед дворцом Феоклимена.

Входит Тевкр.

ПАРОД[336]

Во время последующей песни Елены на орхестру вступает хор пленных гречанок.

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Елена и хор удаляются.[344]

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Входит Менелай,

Старая привратница Феонои приоткрывает дверь.

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

Привратница

(Уходит и затворяет дверь.)

Хор и Елена выходят из дверей.

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

(Замечает Менелая.)

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит слуга Менелая.

(Увидев Елену,)

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Из дворца выходит Феоноя с прислужницами.

(К Менелаю.)

Менелай прячется за гробницу.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ШЕСТОЙ

Входит Феоклимен со свитой.

(указывая на Менелая)

(к Менелаю)

(К Елене.)

Все уходят во дворец.

СТАСИМ ВТОРОЙ[358]

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ СЕДЬМОЙ

Из дворца выходит Елена.

Из дворца выходят Феоклимен и Менелай.

(Менелаю.)

(Уходит с Еленой и рабами.)

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

Входит Феоклимен. Навстречу ему вестник.

В вышине появляются Диоскуры — Кастор и Полидевк.

Диоскуры исчезают. Феоклимен уходит.

(покидая орхестру)

Финикиянки

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор финикиянок.

Второй вестник.

Действие происходит в Фивах перед дворцом.

Иокаста[368]

Появляется дядька на вышке дворца.

На орхестру вступает хор финикиянок.[383]

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Входит Полиник.

Входит Иокаста.

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Входит Этеокл.

(К Полинику.)

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит Этеокл со свитой.

Входит Креонт.

(Уходит со свитой.)

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит Тиресий, его ведет дочь Манто и сопровождает юноша Менекей, младший сын Креонта.

(Менекею.)

(Уходит, с ним Манто.)

(Менекею.)

Креонт уходит.

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Вбегает вестник.

Выходит Иокаста

(за сценой)

(Выходит из дворца.)

Уходят поспешно.

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Входит Креонт, за ним слуги несут тело Менекея.

Тело уносят.

Входит второй вестник.

Входит Антигона, за ней несут на носилках тела Этеокла, Полиника и Иокасты.

Выходит Эдип.

(Антигоне.)

(к телу Полиника)

(перемещая его руки на сыновей)

(покидая орхестру)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор прислужниц Креусы.

Раб Креусы.

Действие происходит перед храмом Аполлона в Дельфах.

(Скрывается в рощу.)

Из храма выходит Ион.

Антистрофа

На орхестру вступает хор прислужниц Креусы.

Одна из хора

Антистрофа I

Одиннадцатая

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Входит Креуса.

(показывает на закрытую дверь)

Входит Ксуф.

Ксуф уходит в храм.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Возвращается Ион.

Из храма выходит Ксуф.

(видит Иона и поспешно направляется к нему)

Оба уходят.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входят Креуса и старик.

Строфа III

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит раб Креусы.

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Поспешно входит Креуса.

Креуса припадает к алтарю. Вбегает Ион с мечом, за ним вооруженные люди.

(К окружающим.)

Из храма выходит Пифия. В руках у нее корзинка.

(Принимает от Пифии корзину.)

(Уходит в храм.)

В вышине появляется Афина Паллада.

Афина исчезает.

(покидая орхестру)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор аргосских женщин.

Действие происходит, в Аргосе перед дворцом Агамемнона.

Из дворца выходит Елена.

На орхестру вступает хор аргосских женщин.

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

(медленно пробуждаясь)

(Уходит во дворец.)

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Входит Менелай.

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит Тиндар.

(Замечает Ореста.)

(Менелаю.)

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит Пилад.

(Уходит, поддерживаемый Пиладом.)

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Входит Электра.

Входит вестник.

Антистрофа

Строфа III

ЭПИСОДИЙ ШЕСТОЙ

Показываются Орест и Пилад.

(Уходит с Орестом в дом.)

Одна из хора

Антистрофа

Одна из хора

Одна из хора

(за сценой)

Одна из хора

(за сценой)

(К входящей Гермионе.)

(Входит в дом.)

(за сценой)

(за сценой)

(выбегая из дворца)

Из дворца выбегает Орест.

(падая к его ногам)

(Уходит во дворец.)

Антистрофа

Входит Менелай с отрядом. На кровле Орест и Пилад. Орест держит у горла Гермионы меч.

В вышине показывается Аполлон.

(Менелаю.)

(Исчезает.)

(покидая вместе с актерами орхестру)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор лидийских вакханок.

Слуга Пенфея.

Второй вестник.

Действие происходит в Фивах перед дворцом Кадма.

Во время последних слов Диониса вступает на орхестру хор лидийских вакханок.

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Входит Тиресий.

Один из стражников уходит во дворец.

(выходя из дворца)

Входит Пенфей.

(Тиресию.)

(Одному из слуг.)

Уходят. Пенфей удаляется во дворец.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Входит слуга Пенфея; за ним двое стражников ведут пленного Диониса. Навстречу им выходит Пенфей.

(К слугам.)

(к страже)

(К Пенфею.)

Все уходят.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

(за сценой)

(за сценой)

(за сценой)

(за сценой)

Дворец на миг загорается. Из него выходит Дионис.

Выходит Пенфей в сопровождении слуги.

(не слушая)

Входит вестник.

Вестник уходит.

Слуга уходит.

(Дионису.)

(Уходит во дворец.)

(Уходит во дворец.)

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Из дворца выходит Дионис.

Пенфей выходит из дворца в женской одежде.

(Про себя.)

(показывая на правую руку Пенфея)

(Про себя.)

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Вбегает второй вестник.

СТАСИМ ПЯТЫЙ

Агава входит в сопровождении толпы фиванских вакханок; на тирсе у нее голова Пенфея.

Антистрофа

Входит Кадм. За ним несут на носилках останки Пенфея.

(Видит Агаву.)

Агава видит на земле носилки, покрытые черным саваном.

(появившийся в вышине)

(Исчезает.)

(покидая орхестру)

Ифигения в Авлиде

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Агамемнон.

Хор халкидских женщин.

Клитемнестра.

Действие происходит в стане ахейцев под Авлидой.

ПРОЛОГ[553]

(за сценой)

Старик уходит.

(Уходит в шатер.)

На орхестру вступает хор халкидских женщин.

Антистрофа I

Антистрофа II

Строфа III

Антистрофа III

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Вбегает старик; он силится отнять письмо у Менелая.

Агамемнон выходит из шатра.

Старик уходит.

Входит вестник.

(К Менелаю.)

Вестник уходит.

Менелай уходит.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

В колеснице въезжают Клитемнестра с Орестом на руках и Ифигения.

Клитемнестра

(Ифигении.)

Выходит Агамемнон.

Клитемнестра

Клитемнестра

(про себя)

(Ифигении.)

Ифигения уходит.

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа I

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит Ахилл; у шатра Агамемнона его встречает стража.

Один из стражи уходит.

Из шатра выходит Клитемнестра.

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

(Хочет уйти.)

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

(из шатра)

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

СТАСИМ ТРЕТИЙ[572]

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Клитемнестра выходит из шатра.

Клитемнестра

Входит Агамемнон.

Клитемнестра

Клитемнестра

Выходит Ифигения. Она несет Ореста.

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

(Клитемнестре)

(Ифигении.)

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

(Указывая на Ахилла.)

(Уходит со своим отрядом.)

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

Ифигения уходит.

ЭКСОД[577]

Входит вестник.

Клитемнестра

Клитемнестра

Клитемнестра

Входит Агамемнон.

За Агамемноном уходит вестник.

(покидая орхестру)

Просительницы

Перевод С. Шервинского.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор аргосских женщин.

Действие происходит в Элевсине, перед храмом Деметры. На ступенях алтаря распростерт хор аргосских женщин, с другой стороны — Адраст и мальчики.

(медленно поднимаясь со ступеней алтаря)

Антистрофа I

Антистрофа II

Строфа III

(К служанкам.)

Антистрофа III

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Входит Тесей.

Тесей и Адраст уходят. За ними Эфра.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Возвращается Тесей, с ним Адраст и гонец.

Входит фиванский глашатай.

Глашатай уходит.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Антистрофа I

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

Первое полухорие

Антистрофа II

Второе полухорие

Первое полухорие

Второе полухорие

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит вестник.

Антистрофа I

Процессия афинских воинов вносит тела убитых вождей.

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит Тесей.

(к павшим)

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа

Траурная процессия удаляется.

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

Антистрофа

(Бросается в горящий костер.)

Входят Тесей, Адраст и мальчики с урнами в руках.

Антистрофа I

Антистрофа II

Строфа III

Антистрофа III

В вышине появляется Афина.

Афина исчезает. Тесей уходит.

(покидая орхестру)

Перевод С. Шервинского.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Хор троянских пленниц.

Кассандра.

Андромаха.

Действие происходит в ахейском стане после разрушения Трои. У шатра — распростертая на земле Гекуба.

(появляясь на орхестре)

Появляется Афина Паллада.

Афина исчезает.

(Исчезает.)

(силясь приподняться)

Антистрофа

Из шатра выходит первое полухорие.

Корифей первого полухория

Корифей первого полухория

Корифей первого полухория

(К троянкам, находящимся внутри шатра.)

Из шатра выходит второе полухорие.

Корифей второго полухория

Антистрофа I

Корифей второго полухория

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

Входит Талфибий.

(Смотрит на шатер.)

Входит Кассандра с горящим факелом.

Антистрофа

(К Гекубе.)

Талфибий уводит Кассандру.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Антистрофа

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

Появляется на колеснице Андромаха с Астианактом.

(Обращаясь к Андромахе.)

Антистрофа I

Антистрофа II

Строфа III

Антистрофа III

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

Входит Талфибий.

(К слугам.)

Талфибий уходит вместе со слугами, уносящими Астианакта; Андромаха на колеснице уезжает.

СТАСИМ ВТОРОЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

Входит Менелай.

(К слугам.)

(молитвенно)

(к Менелаю)

(К Елене.)

(Указывая на Гекубу.)

(к Гекубе)

Елену уводят, Менелай уходит.

СТАСИМ ТРЕТИЙ

Антистрофа I

Антистрофа II

Входит Талфибий; за ним вносят мертвое тело Астианакта.

Талфибий уходит.

(Обращаясь к щиту.)

(К девушкам.)

Появляется Талфибий с воинами.

(К троянкам.)

(К воинам.)

Антистрофа

Хор и актеры покидают орхестру.

КОММЕНТАРИИ

Согласно античным свидетельствам, Еврипид написал девяносто две драмы, часть которых была утеряна довольно рано. Однако александрийские филологи III в. до н. э. еще располагали не менее чем семьюдесятью пятью его подлинными произведениями, и выпущенное ими издание было широко известно в античном мире в течение последующих четырех-пяти веков. Во II в. н. э. вероятно, во времена римского императора Адриана (117—138 гг.), неизвестный составитель, руководствуясь нуждами школы и собственным вкусом, отобрал из трагедий великих афинских драматургов по семь произведений Эсхила и Софокла и десять — Еврипида («Алкеста», «Медея», «Ипполит», «Андромаха», «Гекуба», «Троянки», «Финикиянки», «Орест», «Вакханки» и «Рес»). К этому изданию восходят четыре средневековые рукописи XII—XIII вв., в то время как две рукописи XIV в. содержат, кроме перечисленных выше, еще девять пьес Еврипида. Так как их названия начинаются со следующих в греческом алфавите друг за другом букв E, H, I, K (эпсилон, эта, йота, каппа), а в античных изданиях трагиков драмы следовали друг за другом как раз в алфавитном порядке названий, то не вызывает сомнений история возникновения подобного свода трагедий Еврипида: какому-то издателю случайно попали в руки два папирусных тома из полного собрания произведений Еврипида, которые он и присоединил к уже имевшему широкое хождение сборнику из десяти пьес. Кем и когда было составлено это более обширное издание, неизвестно; судя по находимым до сих пор папирусным отрывкам, Еврипида читали в греческих городах Египта вплоть до V—VI вв. н. э. Как показывают рукописи, обнаруженные совсем недавно в Хирбет-Мирде (район Мертвого моря), трагедии Еврипида попали на рубеже раннего Средневековья в иудейские поселения Палестины или даже к населявшим их позже арабам. Во всяком случае, до нового времени дошло девятнадцать произведений Еврипида, в том числе сравнительно большая группа трагедий последних лет его жизни (от «Электры» до «Ифигении в Авлиде») и единственная целиком сохранившаяся сатировская драма «Киклоп». Принадлежность Еврипиду дошедших произведений бесспорна, кроме трагедии «Рес», в подлинности которой возникли сомнения уже в древности. Недостатки в драматическом построении и ряд стилистических особенностей приводят большинство современных исследователей к мысли, что «Рес» написан в IV в. — может быть, не без влияния одноименной трагедии Еврипида, впоследствии утраченной.

Первые полные переводы отдельных трагедий Еврипида на русский язык стали появляться около ста лет тому назад. С тех пор многие его трагедии были переведены по нескольку раз, по большинство этих переводов не отвечает современным требованиям. Испытание выдержал только труд выдающегося эллиниста и поэта Иннокентия Анненского, который начиная с 1894 г. стал публиковать переводы отдельных трагедий, а в 1906 г. выпустил первый том задуманного им издания «Театр Еврипида». Преждевременная смерть помешала Инн. Анненскому довести свой замысел до конца, и только в 1916 г. издание Еврипида в переводах Анненского было возобновлено под редакцией Ф. Ф. Зелинского, но также осталось незаконченным. Таким образом, ряд трагедий — «Медея», «Электра», «Финикиянки» и «Орест» — существует лишь в прижизненных изданиях Инн. Анненского. Текст трагедий «Гераклиды», «Андромаха», «Гекуба», «Ифигения в Тавриде» и «Елена», не издававшихся при жизни Анненского, известен только в редактуре Ф. Ф. Зелинского. Наконец, перевод трагедий «Алкеста», «Ипполит», «Геракл», «Ион», «Ифигения в Авлиде» и «Вакханки», а также сатировской драмы «Киклоп», известен в двух вариантах: текст прижизненной публикации Инн. Анненского и текст, отредактированный Ф. Ф. Зелинским. Две трагедии — «Просительницы» и «Троянки» — так и не увидели света, а рукопись Инн. Анненского, по-видимому, утеряна. В настоящее издание эти трагедии включены в новых переводах С. В. Шервинского.

Хотя выполненный Анненским с любовью и талантом перевод всего Еврипида явился его огромной заслугой перед русским читателем и сохраняет высокую эстетическую ценность, нельзя не отдавать себе отчета в его известной уязвимости с точки зрения современной филологической науки и принципов перевода. Прежде всего, состав греческого текста, с которого делался около семидесяти лет тому назад перевод Анненского, не может считаться сейчас достаточно удовлетворительным. Затем, Анненский не ставил перед собой задачи придерживаться ритмической структуры оригинала; если используемый им в речевых сценах пятистопный ямб с мужскими и женскими окончаниями, с которым иногда сочетаются шестистопники, можно признать удачным эквивалентом греческих триметров, то почти полное пренебрежение Анненского к анапестам, придающим в оригинале стилистическое своеобразие некоторым частям трагедий, лишает их в переводе такой ритмической специфики. Очень свободно относился Анненский к переводу хоровых партий, приближаясь в отдельных случаях к вольному пересказу оригинала. Наконец переводчик нередко злоупотреблял модернизмами, вносящими в текст Еврипида ассоциации с чуждым древнегреческой трагедии бытом (солдат, ярлык и т. п.).

В издании 1916—1921 гг. Ф. Ф. Зелинский стремился исправить указанные недостатки перевода Анненского, но иногда увлекался, заменяя своими стихами стихи Анненского, не вызывающие нареканий с точки зрения их верности оригиналу.

Все эти обстоятельства определили отбор текстов для настоящего издания. Трагедии, известные только но прижизненным изданиям Инн. Анненского, печатаются с минимальными смысловыми исправлениями. Трагедии, известные по трехтомнику под редакцией Ф. Ф. Зелинского, печатаются по этому изданию. Наконец, в трагедиях, перевод которых известен в двух вариантах, восстановлен текст Инн. Анненского и учтены лишь самые необходимые поправки Ф. Ф. Зелинского; исключение сделано для трагедии «Вакханки» — первого и наименее удачного опыта Инн. Анненского в работе над Еврипидом. Кроме того, во всех трагедиях сведены до минимума ремарки, которыми и Анненский и Зелинский обильно снабжали свои переводы; в греческом тексте этих ремарок нет, и в переводах они носят характер достаточно произвольного режиссерского сценария.

Хотя число стихов в русском переводе обычно превышает число стихов оригинала, их нумерация дается здесь по греческому тексту. Соответственно и в комментариях при отсылке указывается порядковый номер стиха в греческом оригинале; найти нужный стих в пределах десяти строк, отмеченных цифрами на полях, не составит труда. Иногда современные издатели меняют (в ограниченных пределах) порядок стихов, засвидетельствованный в рукописях, считая его результатом небрежности или оплошности переписчиков. В тех случаях, когда Анненский следовал этим рекомендациям, на полях обозначается традиционная нумерация стихов.

«Алкеста» была поставлена на Великие Дионисии в 438 г. до н. э. в составе тетралогии, в которую входили несохранившиеся трагедии «Критянки», «Алкмеон в Псофиде» и «Телеф». Поскольку «Алкеста» занимала здесь четвертое место, обычно отводимое для драмы сатиров, некоторые исследователи стремятся найти в этой драме юмористические или даже бурлескные ситуации, но такие попытки едва ли основательны: бытовой элемент, несомненно присутствующий в образе Ферета, обрисованного не без доли иронии, в принципе не отличает его существенно хотя бы от кормилицы в «Ипполите», а в этой трагедии никто не станет искать черты драмы сатиров. Близость «Алкесты» к названному жанру пытались усмотреть также в образе Геракла — одного из любимых персонажей драмы сатиров, комедии и народного фарса; между тем в «Алкесте» Геракл играет самую положительную роль, и его борьба с демоном смерти за ушедшую из жизни Алкесту как раз приводит трагедию к счастливой развязке, позволившей Еврипиду заключить ею тетралогию. Именно благополучный конец, отнюдь не частый в трагедиях Еврипида 30—20-х годов, скорее всего объясняет постановку «Алкесты» вместо сатировской драмы, к которой наш поэт вообще не испытывал особого влечения (см. стр. 636).

Тетралогия, которую заключала «Алкеста», заняла второе место; первая награда была присуждена Софоклу. Хотя гомеровский эпос знает имена Адмета, Алкесты и их сына Евмела, участника Троянской войны («Илиада», II, 713—715, 763; XXIII, 288—289 и сл.), в поэмах нет никаких намеков на миф о добровольной смерти и воскресении Алкесты; он был обработан впервые, по-видимому, только в каталогообразной поэме «Эои», приписывавшейся Гесиоду. От нее дошли лишь незначительные отрывки, и содержание мифа известно по позднеантичным пересказам. Из предшественников Еврипида сюжет Алкесты» получил обработку в несохранившейся одноименной драме аттического трагика Фриниха (первая четверть V в.), из которой Еврипид заимствовал образ бога смерти Танатоса (у Анненского он назван демоном смерти) и его борьбу с Гераклом за умершую Алкесту.

«Медея» была поставлена на Великие Дионисии в 431 г. до н. э.» открывая тетралогию, в которую входили трагедии «Филоктет», «Диктис» и сатировская драма «Жнецы», утерянная уже в александрийскую эпоху. Первую награду завоевал Эвфорион, сын Эсхила, вторую — Софокл; Еврипид удостоился третьего места, что при трех соревнующихся было равносильно провалу.

История Медеи является составной частью мифа о походе аргонавтов, известного из наиболее древних литературных памятников — «Илиады» (VII, 468; XXI, 41; XXIII, 747), «Одиссеи» (XI, 256 сл.; XII, 69—72) и Гесиодовой «Теогонии» (956 сл.). Первой дошедшей до нас подробной литературной обработкой этого мифа является обширное повествование в IV Пифийской оде Пиндара (ст. 67—255). В самой трагедии содержатся многочисленные намеки на важнейшие моменты сказания, которые здесь целесообразно вкратце изложить. Когда Ясону, посланному в Колхиду его дядей Пелием, царем Иолка в Фессалии, пришлось вступить в бой с огнедышащими быками и драконом, сторожившим золотое руно, полюбившая его Медея помогла ему укротить быков и дракона, а сама решила последовать за ним в Грецию (ст. 478—485, 502 сл.). Чтобы задержать своих родных, преследовавших аргонавтов, Медея при отплытии из Колхиды убила захваченного ею брата (ст. 167, 1334) и разбросала куски его тела по берегу; пока потрясенные родственники собирали растерзанные члены юноши, аргонавты успели отплыть. Прибыв в Иолк уже в качестве супруги Ясона, Медея уговорила дочерей Пелия совершить волшебный обряд, который должен был вернуть ему молодость, но коварно обманула их, и старый царь умер мучительной смертью (ст. 9 сл., 486 сл., 504 сл.), после чего Ясону с женой и сыновьями пришлось искать приюта в Коринфе (ст. 10—13), где Ясон и задумал жениться на дочери местного царя Креонта (ст. 551—554). Оскорбленная Медея, решив отомстить сопернице, послала ей через своих детей отравленный наряд и, когда стало известно о гибели царевны, бежала из Коринфа, оставив сыновей под защитой храма Геры. Однако коринфяне не посчитались с неприкосновенностью храма и в гневе убили детей, за что впоследствии должны были ежегодно приносить искупительную жертву. Реминисценции этого варианта мифа в ст. 1304, 1379—1383 не получают удовлетворительного объяснения, поскольку Еврипид видоизменил традиционное сказание, сделав виновницей гибели детей самое Медею.

«ГЕРАКЛИДЫ»

Хотя о времени постановки трагедии не сохранилось документальных данных, оно определяется достаточно точно из сопоставления ее текста с фактами Пелопоннесской войны. В своем пророчестве Еврисфей обещает жителям аттического Четырехградья (см. ниже), что он и после смерти будет защищать их от вражеского нашествия (ст. 1030—1037); эти слова имели смысл только весной 430 г., ибо во время первого вторжения летом 431 г. спартанцы действительно воздержались от разорения Четырехградья в память о своих предках Гераклидах, а уже летом 430 г. опустошили всю Аттику без разбора (Фукидид, II, 55—57). Затем, в финале трагедии очевидно противопоставление афинян, гуманных в своем отношении к пленникам, — жестоким спартанцам, — и это противопоставление прозвучало бы лицемерно, после того как осенью 430 г. афиняне убили захваченных ими у фракийского царя Ситалка спартанских послов. Следовательно, единственной возможной датой для постановки «Гераклидов» остается весна 430 г.

В основу сюжета трагедии положено сказание о бедственных скитаниях детей Геракла после его смерти, известное в Древней Греции в нескольких вариантах. По наиболее древнему из них, толпу Гераклидов, преследуемых извечным врагом их отца Еврисфеем, возглавлял старинный соратник Геракла, фиванский герой Иолай, который в день боя обрел от богов свою юношескую силу (ср. ст. 796, 851—858) и недалеко от Фив сразил Еврисфея в решающей схватке. По другому варианту, Гераклиды безуспешно искали спасения от Еврисфея в различных греческих государствах, в том числе у трахинского царя Кеика (ст. 193), пока не пришли в так называемое аттическое Четырехградье — местность, расположенную на северо-восток от Афин и объединяющую поселения Марафон, Эною, Трикориф и Пробалинф. Здесь Гераклиды нашли защиту у афинян, которые еще в V в. гордились тем, что они единственные из всех греков приютили детей Геракла и дали отпор Еврисфею. Соответственно, и место сражения переносилось в Аттику, а бежавший Еврисфей находил свою смерть от руки Иолая уже у Скироновых скал, на границе Мегариды и Коринфа, где Иолай настигал его (ст. 859—863). Еврипид выбрал именно этот, аттическо-марафонский вариант, изменив только его конец (см. ст. 961 и слл. и вступительную статью, стр. 29). Хотя аттическая версия мифа являлась достаточно старинной, неизвестно, имел ли Еврипид предшественников в ее обработке для афинского театра: сюжет недошедшей трагедии «Гераклиды» Эсхила составляла, по мнению ряда исследователей, смерть Геракла, т. е. тема, обработанная в «Трахинянках» Софокла.

В течение последних десятилетий «Гераклидам» Еврипида давалась самая противоречивая оценка; в частности, усиленно дебатировался вопрос, дошло ли до нас его подлинное произведение или позднейшая переделка. Одним из основных аргументов ученых, считающих сохранившийся текст искаженным, служит отсутствие рассказа о жертвоприношении Макарии, который должен был бы напоминать монолог Талфибия в «Гекубе» (ст. 518—582). Единственный намек на это событие в ст. 821 сл. (в переводе Анненского — Зелинского этот намек сознательно опущен) считают недостаточным для завершения сюжетной линии, имеющей столь существенное значение в ходе действия всей трагедии. К тому же у поздних античных авторов встречается несколько цитат из «Гераклидов», не находящих соответствия в нашем тексте трагедии, — создается впечатление, что они заимствованы из оригинала, в то время как до нас дошла более поздняя переработка для нужд эллинистической сцены. Наконец, необычная для Еврипида краткость трагедии (1055 стихов в «Гераклидах» против 1419 в написанной за год до этого «Медее» и 1466 — в «Ипполите») тоже как будто бы наводит на мысль о сокращенном варианте. В последнее время, однако, против приведенных выше аргументов выдвигаются контрдоводы, и хотя вопрос нельзя считать окончательно решенным, следует, во всяком случае, воздержаться от гипотетического восстановления утерянных, возможно, частей прежнего текста.

Трагедия поставлена в 428 г. до н. э. и принесла поэту первую премию. Античные источники часто пользуются для обозначения этой трагедии названием «Ипполит, несущий венок» (ср. ст. 73 сл.), чтобы отличить ее от более ранней, не сохранившейся трагедии Еврипида «Ипполит, закрывающийся плащом». Там действие происходило в Афинах в то время, когда Тесей отправился в подземное царство, и Федра сама признавалась Ипполиту, ища сближения с ним. Такое откровенное изображение женской страсти, очевидно, шокировало афинских зрителей, и трагедия провалилась, но именно этот характер разработки сюжета привлек внимание римских поэтов — Сенеки (трагедия «Федра») и Овидия («Послания героинь», 4). Среди аттических драматургов трагедию о Федре написал Софокл; из нее сохранились, однако, незначительные отрывки, и ни время ее создания, ни тематическое соотношение с трагедиями Еврипида неизвестно.

Разработка мифа о Федре и Ипполите до V в. не засвидетельствована, и поздняя античность знает его лишь в той форме, какую придала ему аттическая трагедия. Несомненно, однако, что афинские драматурги в своей трактовке мифа могли опереться на некоторые родственные сказания и данные культа. Федра, согласно мифу, была дочерью критского царя Миноса и Пасифаи, известной своим преступным союзом с быком, от которого она родила чудовище Минотавра — получеловека-полубыка (см. ст. 337 сл.). В основе своей этот миф уводит в отдаленнейшие времена зооморфизма, когда боги представлялись в облике животных, покровительствующих данному племени, и с точки зрения историка религии соединение Пасифаи с быком является ничуть не более «безнравственным», чем похищение Европы Зевсом в образе быка или его явление Леде под видом лебедя. В классическую эпоху, когда перестали понимать первоначальный смысл мифа, за Пасифаей и ее дочерьми укрепилась репутация порочных женщин, склонных к нарушению естественных связей (ср. ст. 337—343). Что касается Ипполита, то по своему происхождению он являлся местным божеством или обожествленным героем, о судьбе которого сообщалось в ритуальных девичьих хорах в Трезене; перед замужеством трезенские девушки приносили ему в жертву пряди волос (ст. 1423—1429). Таким образом, связь Ипполита с культами Артемиды, покровительницы девственниц, и Афродиты, под чью власть переходят девушки, вступая в брак, является достаточно древней, переосмысление же этого образа скорее всего принадлежит целиком Еврипиду.

«АНДРОМАХА»

Документальных данных о времени постановки этой трагедии не сохранилось, но сопоставление отдельных высказываний ее участников с фактами Пелопоннесской войны и наблюдения над художественной формой заставляют датировать «Андромаху» серединой 20-х годов (примерно от 425 до 423 г.). Что касается использованного в ней мифа, то уже «Одиссея» (IV, 3—9) сообщала о выдаче Гермионы замуж за Неоптолема, а послегомеровский эпос знал Андромаху как его пленницу и наложницу. По другой же версии, Гермиона еще до начала Троянской войны была обручена с Орестом (см. ст. 966—970) или даже выдана за него замуж во время пребывания Менелая под Троей. Когда последний, чтобы заручиться поддержкой Неоптолема в войне, отдал ему в жены Гермиону, Оресту пришлось отказаться от своих прав; вернуть себе Гермиону он сумел только после гибели Неоптолема в Дельфах (см. вступительную статью, стр. 30). Эта сюжетная линия, судя по позднейшим свидетельствам, нашла отражение в несохранившейся трагедии Софокла «Гермиона». Однако участие Ореста в заговоре против Неоптолема в Дельфах, равно как конфликт между Гермионой и Андромахой, а также вмешательство Менелая и Пелея являются, по всем признакам, нововведением Еврипида.

Хотя документальных данных о постановке трагедии не сохранилось, большинство исследователей относит ее к 424 г. до н. э.; в ст. 455—465 видят намек на «очищение» Делоса, произведенное афинянами зимой 425 г. (см. Фукидид, III, 104), а ст. 160 и 171—173 пародируются в «Облаках» Аристофана (ст. 718 и 1165 сл.), поставленных в первой редакции в 423 г. Следовательно, для «Гекубы» остается место только в промежутке между двумя этими датами.

О доеврипидовской мифологической традиции см. вступительную статью, стр. 12 сл. Объединив в одной трагедии сказания о жертвоприношении Поликсены (при этом еврипидовским нововведением является готовность девушки добровольно расстаться с жизнью) и гибели Полидора, убитого во Фракии, Еврипид должен был перенести действие «Гекубы» на побережье Херсонеса Фракийского, т. е. на европейский берег Геллеспонта, куда грекам, вообще говоря, совершенно не надо было перебираться, чтобы возвратиться на родину. Кстати, и могила Ахилла должна была находиться на троянском берегу.

Дата постановки неизвестна. По стилистическим признакам, существенно отличающим «Геракла» как от трагедий 30-х годов («Алкеста», «Медея»), так и от поздних произведений Еврипида, большинство исследователей относит эту трагедию примерно к концу 20-х годов.

Геракл был не частым гостем на трагической сцене, хотя различные эпизоды его легендарной биографии были достаточно подробно разработаны в послегомеровском эпосе и хоровой лирике. Этим жанрам, о которых сохранились только косвенные свидетельства, было известно, в частности, и убийство Гераклом его детей от Мегары, совершенное им в ранней молодости в приступе безумия. Отнесение же этого события к последним годам жизни героя, равно как весь эпизод с участием Лика и вмешательство Тесея, принадлежит к собственным нововведениям Еврипида.

«ИФИГЕНИЯ В ТАВРИДЕ»

Наиболее вероятной датой постановки этой трагедии следует признать 414 г.: относящаяся к 412 г. «Елена» во многом повторяет ситуации «Ифигении», большой успех которой, видимо, побудил Еврипида обратиться к вторичной разработке удачно найденных им сюжетных мотивов.

Миф об Ифигении, привлекший внимание драматурга также в более поздней «Ифигении в Авлиде», окончательно сложился в Греции на протяжении VII—VI вв. до н. э. Наиболее ранний вариант его был зафиксирован в «Киприях» — эпической поэме начала VII в. до н. э., посвященной предыстории Троянской войны. Здесь рассказывалось, в частности, о том, как во время сбора греческого флота в беотийской гавани Авлиде Агамемнон удачным выстрелом свалил на охоте лань и стал похваляться, что такого меткого удара не могла бы нанести сама Артемида. Разгневанная богиня наслала на флот северные ветры, не только мешавшие походу под Трою, но и крушившие корабли в самой авлидской гавани. Когда через жрецов стали выяснять причину непогоды и средства ее усмирения, оказалось, что Артемида требует себе в жертву юную дочь Агамемнона, Ифигению. Девушку вызвали из Аргоса под предлогом бракосочетания с Ахиллом и закололи на алтаре Артемиды. Однако богиня, удовлетворив свое честолюбие горем отца, спасла Ифигению от жертвенного ножа; на алтаре оказалась зарезанная лань, а Ифигения была перенесена Артемидой в далекую Тавриду (нынешний Крым) и стала там жрицей в ее храме (см. ст. 6—30, 210—220, 358—377, 783—786). В этой форме миф распространился не только в Элладе, но и далеко за ее пределами: Геродот (IV, 103), сообщая о существующем у скифов в Тавриде культе богини Девы (местная параллель к греческой Артемиде), добавляет, что они называют эту богиню Ифигенией, дочерью Агамемнона.

Наряду с мифом, в Аттике существовал также культ Ифигении — жрицы Артемиды; в поселении Бравроне показывали могилу Ифигении, в соседних с ним Галах Арафенидских — деревянный кумир Артемиды, доставленный якобы из Тавриды (см. ст. 1448—1469). Данные культа и мифа впервые объединил, по-видимому, Софокл в своей не дошедшей до нас трагедии «Хрис»: когда Орест, мстя за Агамемнона, убил свою мать Клитемнестру, Аполлон приказал ему, в искупление пролитой крови, пробраться в Тавриду, где по приказу местного царя Фоанта в жертву Артемиде приносили всех попавших в эти края греков (ст. 31—39), похитить там деревянную статую Артемиды и водворить ее в Элладе (ст. 82—92, 972—982). Путешествие, грозившее обернуться для Ореста гибелью, завершилось благополучно только благодаря тому, что в Тавриде Орест встретил Ифигению, которую считал давно погибшей, и с ее помощью выполнил поручение Аполлона. Вместе с ним в Грецию вернулась Ифигения, продолжая служить Артемиде на новом месте; здесь она и была похоронена.

Таким образом, в мифе об Ифигении отразились напластования различных периодов общественного сознания: Артемида — первоначально зооморфная богиня, почитаемая в виде медведицы или лани, со временем становится покровительницей этих животных и мстит человеку за их убийство. Людоедские жертвоприношения, обычные в эпоху первобытной дикости, со временем начинают восприниматься как отвратительная жестокость; поэтому Ифигения не погибает у жертвенного алтаря, а обычай приносить в жертву Артемиде людей приписывается «варварам» (ср. ст. 380—390), из чьих рук Орест и должен спасти изображение богини, оскверняемой пролитием человеческой крови. Однако Еврипид и другие греческие поэты, обрабатывавшие в той или иной мере этот миф (а среди них должны быть названы, кроме автора «Киприй», также Гесиод, Стесихор, Пиндар, Эсхил и Софокл), едва ли задумывались над его первоначальным смыслом и историей его развития; Еврипид к тому же менее всех остальных драматургов склонен был связывать себя традиционной версией. Отсюда в «Ифигении в Тавриде» появляются такие эпизоды, представляющие несомненное нововведение Еврипида, как сон Ифигении (ст. 42—58) и ее решение отправить в Аргос письмо, фигура пастуха (236 слл.) и его рассказ, в том числе о безумном кошмаре, преследующем Ореста (ст. 281—300), взаимное узнавание брата и сестры, хитрость Ифигении и обман Фоанта; только заключительный монолог Афины вводит эту «трагедию интриги» в русло старинного культа.

В датировке этого произведения Еврипида исследователи расходятся, относя его то к концу 40-х годов V в., то к последнему периоду жизни поэта. Наблюдения над языком и метрикой, свободное употребление трех актеров, а также возможные намеки на события, связанные с Сицилийской экспедицией, делают, по-видимому, наиболее правдоподобной постановку «Киклопа» около 414 г.

Сюжет драмы восходит непосредственно к рассказу из IX книги гомеровской «Одиссеи», — разумеется, с теми отклонениями, которые диктовались условиями сцены. Прежде всего, поскольку действие происходит не внутри пещеры, а перед ней» ослепление Полифема продиктовано не столько стремлением Одиссея спастись от страшного людоеда (ср. ст. 480), сколько местью за растерзанных им товарищей (ст. 694). Столь же естественно для древнегреческой драмы, что ее действие происходит в течение одного дня, в то время как в эпосе оно начинается вечером первого дня, захватывает следующие за ним две ночи и заканчивается на третий день. Наконец, самый жанр драмы сатиров требовал непременного участия этих озорных и трусливых спутников Диониса, которых Еврипид ввел при помощи распространенного в древнегреческой драме приема: их хозяин Дионис был похищен пиратами, сатиры отправились на его поиски и в результате кораблекрушения оказались в Сицилии, где они и попали в руки Полифема (см. ст. 11—35). Что касается Сицилии как места действия «Киклопа», то и здесь Еврипид избирает не гомеровскую версию (в «Одиссее» киклопы обитают на неизвестном полусказочном острове), а более позднюю, ассоциировавшую деятельность киклопов как подручных бога-кузнеца Гефеста с огнедышащей горой Этной на Сицилии (см. ст. 599 сл.). Возможно, что в драматическую поэзию этот вариант мифа ввел впервые сицилийский комедиограф Эпихарм (первая половина V в.), написавший комедию «Киклоп»; одноименную сатировскую драму поставил также афинский драматург Аристий (середина V в.). От обоих произведений ничего не сохранилось, и можно только констатировать, что в обработке этого гомеровского повествования для сцены Еврипид имел предшественников.

Хотя «Киклоп» является до сих пор единственным целиком сохранившимся образцом драмы сатиров, опубликованные в 1911 г. довольно крупные папирусные отрывки сатировской драмы Софокла «Следопыты», а в 1930—1940-х годах — фрагменты двух произведений того же жанра Эсхила, позволяют составить теперь более отчетливое представление как о специфике жанра в целом, так и об ее отражении в творчестве Еврипида. По сообщению Аристотеля («Поэтика», гл. 4), именно из сатировской драмы, возникшей в рамках земледельческого культа бога Диониса, выросла древнегреческая трагедия, очень скоро освободившаяся от первоначальной шутливости, свойственной представлению с участием сатиров. Однако происхождение трагедии из культа Диониса не было забыто: на Великие Дионисии, ежегодно справлявшиеся в честь бога, каждый из соревнующихся драматургов был обязан поставить, кроме трех трагедий, заключительную драму сатиров. Если трагедии были связаны единством сюжета, то и сатировская драма разрабатывала какой-нибудь побочный эпизод из того же круга сказаний (так было обычно у Эсхила); в других случаях содержание сатировской драмы могло заимствоваться из любого мифа, дававшего возможность для несколько юмористической обработки. Ее героями, наряду с обязательным хором сатиров во главе с добродушным пьяницей — «папашей» Силеном, часто являлись известные хитрецы, вроде Одиссея или Сисифа, или богатыри, заброшенные судьбой в далекие страны, где им приходилось вступать в борьбу с каким-нибудь чудовищем, в плену у которого находятся сатиры. Серьезная нравственная проблематика, представлявшая отличительную особенность трагедий, была противопоказана сатировской драме; назначение ее состояло не в последнюю очередь в том, чтобы из мира трагических конфликтов и потрясений вернуть зрителя в атмосферу веселого весеннего празднества Диониса.

«Киклоп» Еврипида по своему сюжету и расстановке действующих лиц (чудовищный людоед Полифем и хитрец Одиссей; храбрые на словах, но трусливые в опасности сатиры) целиком находится в русле основных закономерностей жанра. Однако рассуждения Полифема о «праве сильного», отражающие распространенные в Афинах в конце V в. взгляды «младших софистов», и его дискуссия с Одиссеем об отношении к Троянской войне вносят в сатировскую драму серьезные тона, отчасти лишающие ее необходимой легкости и непринужденности. Эти обязательные качества драмы сатиров, по-видимому, вообще мало привлекали к себе интерес Еврипида: за свою долгую творческую жизнь он написал не более семи-восьми произведений этого жанра, предпочитая, вероятно, ставить в качестве четвертой части тетралогии трагедию с благополучным концом, типа «Алкесты».

Трагедия поставлена, скорее всего, в 413 г. до н. э.: в ст. 1280—1283 Еврипид набрасывает план своей трагедии «Елена», поставленной в следующем, 412 г., а появляющиеся в финале Диоскуры сообщают о своем намерении отправиться в район Сицилии, чтобы оберегать там от морских бурь корабли (ст. 1347 сл.). Эти слова, не имеющие никакого отношения к действию трагедии, могли быть понятны в Афинах лишь весной 413 г., после того как в Сицилию только что отбыл большой вспомогательный флот во главе с полководцем Демосфеном; в Сицилию корабли прибыли в июле (Фукидид, VII, 20, 42), и естественно, что за время их плавания афиняне не раз имели основание тревожиться о судьбе своих близких.

Миф о печальном возврате Агамемнона из-под Трои и о мести, свершенной его сыном Орестом над убийцами отца, восходит, вероятно, еще к микенской эпохе и издавна являлся предметом эпических сказаний. Во всяком случае, воспоминания об участниках этих событий, содержащиеся в «Одиссее» (I, 29—43, 294—296; III, 195—198, 248—275, 303—310; IV, 512—537; XI, 405—439; XXIV, 199—202), показывают, что история убийства Агамемнона была хорошо известна и автору поэмы, и его слушателям. Первую литературную обработку она получила, очевидно, в послегомеровском эпосе — поэмах «Киприи» и «Возвращения». В первой из них уже был подробно разработан мотив жертвоприношения Ифигении (см. вступительную заметку к «Ифигении в Тавриде»), который делал более обоснованным участие Клитемнестры в убийстве Агамемнона; теперь оно могло быть объяснено местью за погубленную дочь. Дальнейшее развитие мифа произошло в хоровой лирике VI в., главным образом в двухчастной «Орестее» Стесихора, во многом использованной Эсхилом в трилогии под тем же названием. Из нескольких трагедий Софокла, принадлежавших к этому кругу мифов, сохранилась только «Электра», дата которой неизвестна, и исследователи до сих пор не могут прийти к единому мнению, какая из двух «Электр» — Софокла или Еврипида — написана раньше. В любом случае несомненно, что в изложении событий, как предшествующих действию «Электры», так и предстоящих после его окончания, Еврипид достаточно близко следует сложившейся традиции, особенно — Эсхилу.

При возвращении в дом Агамемнону было устроено, как полагалось путнику, омовение в бане; здесь он и был убит Клитемнестрой (ст. 157 сл., 1148—1150), отмстившей ему за жертвоприношение Ифигении и связь с Кассандрой (ст. 29, 1032—1034). Роль Эгисфа при этом не вполне ясна — то говорится, что Агамемнон, коварно обманутый Клитемнестрой, погиб от руки Эгисфа (ст. 122—124), то убийцей названа одна Клитемнестра (ст. 1155—1160), а Эгисф — ее вдохновителем (ст. 159—166), то в непосредственном убийстве царя обвиняются оба (ст. 85—87). Так или иначе, они должны стать жертвами мести Ореста, чья дальнейшая судьба излагается здесь (ст. 1250—1272) в том же духе, как в «Ифигении в Тавриде» (см. ст. 940—969 и прим. к ним). Что же касается фиктивного брака Электры с микенским пахарем, а особенно — отношения Ореста к убийству матери, то здесь, напротив, Еврипид занимает совершенно новую позицию, принципиально отличную по сравнению с Эсхилом и Софоклом (см. вступительную статью, стр. 30—31).

Трагедия поставлена в 412 г. до н. э. вместе с несохранившейся «Андромедой»; год спустя они обе стали предметом пародирования в комедии Аристофана «Женщины на празднике Фесмофорий».

Для «Елены» Еврипид обработал вариант мифа, восходящий, возможно, уже к Гесиоду и, во всяком случае, разработанный Стесихором. Согласно преданию, этот поэт написал сначала хоровую поэму «Елена», в которой изложил обычную версию мифа о похищении спартанской царицы, и за это его постигла слепота, насланная божественными братьями Елены — Диоскурами. Узнав о причине их гнева, Стесихор сочинил так называемую палинодию («обратную песнь»), в которой дело излагалось таким образом, что Парис похитил из дома Менелая и привез в Трою только призрак Елены; из-за него и разгорелась десятилетняя война, в то время как истинная, ни в чем не повинная Елена была, по приказу Зевса (или Геры), перенесена в Египет и вручена мудрому старцу Протею, царившему на острове Фаросе (см. ст. 31—36, 42—48, 241—251, 582—588, 666—683). Ему было приказано беречь Елену до тех пор, пока Менелай после взятия Трои не будет волей судьбы также приведен на Фарос, где он и встретит свою супругу. Еврипид осложнил стесихоровскую версию только в том отношении, что приурочил действие трагедии к моменту, когда Протей уже умер и его сын, новый царь Феоклимен, посягает на ложе Елены (ст. 60—67, 783—799). Это нововведение дало Еврипиду возможность построить пьесу как трагедию интриги, что он удачно сделал прежде в «Ифигении в Тавриде».

Если оставить в стороне рассказ о божественном вмешательстве, приведшем к ослеплению, а затем к прозрению Стесихора, то легко будет понять, что поэт избрал новый вариант мифа под давлением спартанцев. Столь же естественно предположить, что и Еврипид, рисующий Елену в самом неприглядном свете во всех произведениях, как предшествующих «Елене» (в «Андромахе», «Троянках», «Ифигении в Тавриде», «Электре»), так и в хронологически следующих за ней (особенно в «Оресте»), ставил перед собой в этой трагедии какие-то особые задачи, заставившие его принять пролаконский вариант мифа. Ответ на вопрос дает отчасти сам Еврипид в ст. 1151—1164, проникнутых стремлением к миру между воюющими странами, и пацифистская установка поэта в этой трагедии не вызывает у исследователей сомнения. Труднее объяснить, как могли афинские власти, предварительно рассматривавшие представленные для состязания произведения, допустить к постановке трагедию с проспартанской тенденцией, после того как спартанцы, захватив в 413 г. селение Декелею, в двадцати километрах от Афин, снова начали опустошать землю Аттики. Это соображение заставляет некоторых исследователей (правда, очень немногочисленных) не доверять прямому смыслу использованного Еврипидом мифа и искать в поведении Елены и в этой трагедии свойственные ей в других произведениях драматурга распущенность нрава, тайную симпатию к Парису, хитрость и изворотливость в обращении с Менелаем. Однако подтвердить такую характеристику Елены развитием сюжета и текстом разбираемой трагедии представляется весьма затруднительным, и временную перемену в отношении Еврипида к образу спартанской царицы надо признать фактом, все еще нуждающимся в объяснении.

«ФИНИКИЯНКИ»

Трагедия поставлена в период между 411 и 409 гг. до н. э.; вместе с несохранившимися «Эномаем» и «Хрисиппом» она заняла второе место.

Лежащий в основе трагедии миф о вражде сыновей Эдипа был до Еврипида обработан в фиванской трилогии Эсхила (467 г.), от которой дошла только ее заключительная часть «Семеро против Фив», а также отчасти — в «Антигоне» Софокла (ок. 442 г.). Об отличии Еврипида от своих предшественников в трактовке образа Этеокла см. вступительную статью, стр. 14. Здесь необходимо только вкратце остановиться на генеалогии фиванских царей, поскольку эта тема часто затрагивается в трагедии (ст. 5—13, 638—682, 818—832), и на взаимоотношении Эдипа с сыновьями после того, как стали ясны совершенные им по неведению преступления.

Фиванцы возводили родословную своих героев к аргосской царевне Ио, которая от союза с Зевсом родила Эпафа; его дочь Ливия родила от брака с Посейдоном двух близнецов — Бела и Агенора; первому достался царский трон в Египте, второму — в Финикии (в Тире или Сидоне). Когда дочь Агенора, красавица Европа, была похищена Зевсом, он разослал на розыски сестры своих сыновей, и среди них — Кадма. Добравшись до Эллады и не найдя Европы, Кадм, вопросив Дельфийский оракул о своем будущем, получил указание следовать за коровой, которая ему повстречается на пути, и там, где она, устав, ляжет отдыхать, основать город. Корова привела Кадма на то место, где затем были основаны Фивы. Здесь Кадму пришлось вступить в битву с драконом Ареса, охранявшим местный источник: зубами убитого дракона Кадм, по совету Афины, засеял близлежащий участок земли, из которой тотчас выросли вооруженные воины, начавшие избивать друг друга в ожесточенной схватке. От пяти уцелевших «спартов» (т. е. «посеянных») вела впоследствии свою родословную фиванская знать. Что касается Кадма, то Арес со временем простил ему убийство дракона и выдал за него свою дочь Гармонию, рожденную ему Афродитой; пышную свадьбу Кадма и Гармонии почтили своим присутствием сами боги. Внуком Кадма был Лабдак, правнуком — Лаий, от брака которого с Иокастой родился Эдип. В свою очередь, Иокаста и ее брат Креонт, дети Менекея, возводили свое происхождение к дочери Кадма Агаве, выданной замуж за одного из «спартов», Эхиона. Таким образом, все участники драмы, разыгравшейся в Фивах после гибели Лаия, связаны с их общим предком, финикийцем Кадмом, что дает основание хору трагедии, введенному Еврипидом по достаточно случайному поводу, в какой-то мере обосновать свою заинтересованность в происходящем (см. ст. 243—249, 291 сл.).

История рождения Эдипа и его дальнейшая судьба излагается в «Финикиянках» (ст. 13—62, 379—381, 801—817, 1043—1050, 1589 — 1611), в общем, в согласии с традиционной версией, обработанной Софоклом («Царь Эдип»); отступление представляют только ст. 47—49, 1204—1206, из которых следует, что рука Иокасты была уже заранее обещана Креонтом тому, кто избавит город от Сфинкса, в то время как у Софокла Эдип стал мужем Иокасты только в силу стечения обстоятельств.

О взаимоотношениях Эдипа с его сыновьями повествовала послегомеровская эпическая поэма «Фиваида», из которой сохранилось несколько небольших отрывков. Суть дела сводилась к тому, что, хотя ослепивший себя Эдип продолжал жить в своем дворце в Фивах, Этеокл и Полиник запретили ему появляться на людях, надеясь таким образом погасить мрачную молву о своем происхождении (ср. ст. 63—65). Постепенно они стали относиться к отцу со все меньшим почтением: один раз они послали ему неподобающую часть мяса от жертвенного животного, в другой раз подали кубок убитого им самим Лаия. Эдип увидел в этом оскорбительное напоминание о его прошлом и в гневе проклял сыновей, завещав им делить мечом отцовское наследство. В такой, наиболее естественной, последовательности эти события излагаются в «Финикиянках» в ст. 872—877. Наряду с этим, однако, уже в «Семерых» Эсхила можно наблюдать известное смещение хронологической перспективы, находящее отражение и у Еврипида, в ст. 66—68, 253—255, 474—479, из которых возникает представление, будто Эдип проклял сыновей без всякого повода с их стороны. Логическая связь между событиями, конечно, этим нарушается, но зато сгущается трагическая атмосфера, окутывающая образы Иокасты и обоих братьев.

Уже древние критики ставили в вину Еврипиду «переполнение» «Финикиянок» побочными эпизодами, не имеющими прямого отношения к основному конфликту; к числу таких сцен, несомненно, относится обозрение вражеского войска с крыши Фиванского дворца (ст. 88—192), мотив жертвоприношения Менекея (ст. 889—1018), спор Антигоны с Креонтом о погребении Полиника (ст. 1643—1671), и в новое время не раз делались попытки заподозрить в подлинности тот или иной эпизод «Финикиянок». Подобные стремления нельзя признать основательными. Прежде всего, по самому замыслу «Финикиянки», наряду с «Троянками», принадлежат к типу трагедий, которые уже Аристотель называл «эпизодическими», вполне допуская существование такой жанровой разновидности. А затем, некоторые сцены, на первый взгляд кажущиеся лишними, играют существенную роль в замысле целого; так, индивидуализм и антиобщественное поведение обоих братьев выявляются еще отчетливее при сравнении с патриотическим самопожертвованием Менекея.

Время написания трагедии документально не засвидетельствовано. Однако искусное построение интриги, включающей «узнавание» матери и сына, пристальный интерес к психологической характеристике персонажей и некоторые стилистические признаки заставляют датировать «Иона» периодом от 412 до 408 г. до н. э. Сказание о происхождении Иона — родоначальника афинян — принадлежало к числу местных аттических преданий и до Еврипида было отчасти обработано только в не дошедшей до нас трагедии Софокла «Креуса».

В трагедии, поставленной в 408 г. до н. э. Еврипид обращается к той части сказания об Оресте, которая касается его судьбы после совершения мести убийцам отца. Однако если в предшествующих произведениях («Ифигения в Тавриде», ст. 940—969, и «Электра», ст. 1250—1272) драматург в общем принимал традиционный для Афин вариант мифа (Орест перед судом Ареопага), то здесь он касается его только мимоходом (ст. 1648—1652), предлагая взамен вниманию зрителей свою собственную, совершенно необычную версию: преступление Ореста становится предметом обсуждения в народном собрании в Аргосе, которое выносит убийце матери смертный приговор; в поисках спасения Орест громоздит одну кровавую авантюру на другую, пока вмешательство Аполлона не дает разрешения окончательно запутавшейся интриге.

Среди других трагедий Еврипида «Орест» выделяется повышенным интересом автора к музыкальной стороне исполнения: как указывают античные комментаторы, не только в большой арии фригийца, но и в хоровых партиях выбор слов в значительной мере подчинен мелодическому рисунку. Подтверждение этому дает также найденный в конце прошлого века папирусный фрагмент первого стасима, снабженный нотными знаками и пометками для исполнителей.

«ВАКХАНКИ»

Трагедия написана в Македонии и поставлена в Афинах уже после смерти поэта вместе с «Ифигенией в Авлиде» и «Алкмеоном в Коринфе» (не сохранился). Трилогия была удостоена первого места.

Сюжет «Вакханок» принадлежит к кругу мифов, связанных с установлением в Греции культа Диониса. Как бог — покровитель земледельцев и виноградарей, Дионис далеко не сразу получил признание в религии родовой знати; в состав гомеровских богов-олимпийцев он еще не входит, хотя «Илиада» знает уже о наказании, постигшем фракийского царя Ликурга за преследование Диониса (VI, 129—140). Не случайно, когда в VI в. до н. э. тираны, пришедшие к власти в различных городах Греции, старались идеологически ослабить знать, они вводили вместо старинных аристократических культов празднества в честь Диониса; в рамках этого культа, нашедшего сильную поддержку у афинского правителя Писистрата, как известно, возникла и достигла расцвета аттическая трагедия. Однако само сказание об утверждении Диониса в борьбе с врагами его религии обрабатывалось в произведениях афинских трагиков сравнительно редко: из примерно шестисот названий не сохранившихся трагедий V — начала IV в. едва ли двадцать указывают на связь их содержания с мифами о Дионисе. Среди них — две трилогии Эсхила: первая — «Ликургия», изображавшая столкновение Диониса и его вакхической свиты с уже упоминавшимся фракийским царем; вторую составляли, по всей видимости, трагедии «Семела» (чудесное рождение Диониса), «Чесальщицы» (месть Диониса трем дочерям орхоменца Миния, не желавшим признать его власть) и «Пенфей» — последняя, по словам античного комментатора, являлась предшественницей еврипидовских «Вакханок». Так как от обеих трилогий Эсхила сохранились только незначительные отрывки, «Вакханки» являются для нас единственным литературным памятником классического периода древнегреческой литературы, запечатлевшим миф о борьбе Диониса с его противниками.

«ИФИГЕНИЯ В АВЛИДЕ»

Трагедия написана в Македонии после 408 г. до н. э. и поставлена посмертно в Афинах вместе с «Вакханками».

К сказанному об истории мифа во вступительной заметке к «Ифигении в Тавриде» следует здесь добавить, что известный из «Киприй» мотив мнимого сватовства Ахилла разрабатывался уже Стесихором, а затем был использован Эсхилом и Софоклом, каждый из которых написал трагедию под названием «Ифигения»; до нас дошли от них только незначительные отрывки.

«ПРОСИТЕЛЬНИЦЫ»

Так как сюжетная ситуация трагедии — спор афинян с фиванцами о выдаче трупов — очень близко напоминает исторический факт, связанный с поражением афинского войска у беотийского города Делия поздней осенью 424 г. (см. Фукидид, IV, 76—77, 89—101), то не вызывает сомнения, что «Просительницы» созданы под свежим впечатлением этого события вскоре после 424 года. В более точной датировке исследователи несколько расходятся: одни относят постановку трагедии к весне 422 г., другие — к весне 420 г.; так или иначе, трагедия создана на исходе первого десятилетия Пелопоннесской войны, когда Афины активно искали союза с Аргосом, чье влияние на Пелопоннесе они могли бы противопоставить гегемонии Спарты, в то время как сам Аргос вел политику выжидания, чтобы решить, к какой из двух сторон ему выгоднее присоединиться.

По содержанию «Просительницы» как бы примыкают к написанным много позднее «Финикиянкам»: поход семерых вождей против Фив закончился поражением нападавших, и теперь фиванцы запрещают хоронить не только тело Полиника, но и всех павших вместе с ним аргосцев. Конфликт получал разрешение только с помощью афинян, то ли сумевших добиться разумного компромисса между беотийцами и аргосцами, то ли вынудивших Фивы силой оружия выдать трупы погибших. Этот чисто аттический вариант сказания был разработан до Еврипида на афинской сцене Эсхилом в его трагедии «Элевсинцы» (не сохранилась).

Трагедия была поставлена на Великих Дионисиях 415 г. до н. э. и занимала третье место в трилогии, в которую входили также трагедии «Александр» и «Паламед». Содержание первой из них составляло опознание родителями выросшего среди пастухов Париса, второй — ложное обвинение и казнь Паламеда (см. прим. к «Андромахе», ст. 293—300, и к «Елене», ст. 766—769). Поскольку действие всех трех трагедий происходило в Трое или в греческом лагере на Троянской равнине, охватывая историю Илиона от событий, предшествовавших войне, до ее окончания, и к тому же среди действующих лиц «Троянок» двое — Гекуба и Кассандра — принимали участие в действии «Александра», трилогия 415 г. представляла крайне редкий, если не единичный случай в творчестве Еврипида, когда три трагедии составляли связную трилогию, объединенную единством сюжета и художественного замысла. Впрочем, очевидная антивоенная направленность всех трех пьес снова лишила Еврипида в условиях подготовки Сицилийской экспедиции заслуженной награды: он удостоился только второго места, а победителем был признан второстепенный драматург Ксенокл.

Примечания

Это имя, как и название трагедии, правильнее было бы передать ио-русски «Алкестида»; мы придерживаемся здесь формы «Алкеста», чтобы избежать разнобоя с переводом Ин. Анненского, избравшего последнее чтение.

См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, 2-е издание, т. 1, стр. 98.

К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, 2-е издание, т. 12, стр. 736.

Ст. 3. ...Асклепия сразил он… — Когда сын Аполлона Асклепий, слывший искуснейшим врачом, попытался оживить умершего, Зевс поразил его молнией. Разгневанный Аполлон, бессильный отомстить Зевсу, убил тех, кто изготовил смертоносный огонь, — киклопов, и за это был отдан в рабство Адмету (ср. ст. 122—129).

Ст. 11. Девы судьбы — Мойры.

Ст. 23. ...вежд да не коснется скверна. — Богам не подобает созерцать смерть людей (ср. «Ипполит», ст. 1437 сл.).

Ст. 65 ...от Еврисфея муж... зайдет... — Геракл, отправляющийся за конями фракийского царя Диомеда (ст. 481—498); к этому эпизоду Еврипид приурочивает посещение Гераклом дома Адмета. Слова Аполлона (ст. 65—71) характерны для драматической техники Еврипида, любившего сообщать о развязке трагедии задолго до ее наступления.

Ст. 92. Пэан — «целитель», «избавитель»; культовое прозвище Аполлона.

Ст. 99. Обряд воды ключевой. — Чтобы очиститься от скверны, навлекаемой соприкосновением с покойником или даже одним его видом, у дома, который посетила смерть, ставили чаши с ключевой водой для омовения рук.

Ст. 101. ...сбритых волос... — Обычно пряди волос, обрезанные в дар умершему, оставляли на его могиле, а не у дверей дома.

Ст. 112—135. Встречающиеся у Анненского переводы хоровых партий рифмованным стихом, не свойственным древнегреческой поэзии, представляют один из возможных способов передачи на русском языке музыкально-ритмической структуры, присущей оригиналу.

Ст. 114—116. ...Ликийской земли... — В Ликии (в Малой Азии) находился известный храм Аполлона; святилище Зевса-Аммона — в Ливии (Сев. Африка).

Ст. 163. Взмолилася владычице — скорее всего, Гестии, хранительнице домашнего очага.

Ст. 177—182. Прощание Алкесты с брачным ложем сравнивают обычно со словами Деяниры из «Трахинянок» Софокла (ст. 920—922), видя в последних результат влияния Еврипида на своего старшего собрата по искусству.

Ст. 206. Ей хочется на солнце. — После этого стиха в рукописях следуют еще два стиха, обычно изымаемые издателями, так как они повторяют ст. 411 сл. из «Гекубы». Вот их перевод:

Ст. 226. Увы! — После этого восклицания в рукописях утерян один стих, дававший ритмическое соответствие ст. 213 в строфе.

Ст. 393—415. Монодия Евмела — первый случай в сохранившихся древнегреческих трагедиях, когда дети имеют самостоятельную партию. Другой пример — в «Андромахе», ст. 504—536.

Ст. 424. Пэан — здесь траурная песнь, обращенная к подземным богам.

Ст. 431. Двенадцать лун — траур необыкновенной продолжительности; в Афинах полагалось носить траур по родителям в течение одного месяца.

Ст. 445—450. Подвиг Алкесты будет воспет, по мнению хора, на мусических состязаниях в честь Аполлона Карнейского в Спарте («семиструнной лирой») и в трагедиях («без лир», так как трагедийные хоры исполнялись в сопровождении флейты). В афинском театре сказание об Алкесте послужило сюжетом уже упомянутой драмы Фриниха.

Ст. 459. Кокит — река в подземном царстве.

Ст. 485. Бистоны — фракийское племя.

Ст. 502. Ликаон, Кикн. — Сражение Геракла с Ликаоном в других источниках не упоминается, единоборство же с Кикном составляет сюжет приписываемой Гесиоду поэмы «Щит Геракла». Ср. также «Геракл» Еврипида, ст. 389 сл.

Ст. 509. Персеид. — По мифологической генеалогии, Геракл приходился правнуком Персею. См. прим. к «Гераклидам», ст. 36.

Ст. 560. ...хозяин мой — Геракл. — Адмет связан с Гераклом древним обычаем проксении, т. е. взаимного гостеприимства, целиком сохранявшим свое значение во времена Еврипида.

Ст. 570 слл. Бог пифийский — Аполлон. Хор вспоминает о пребывании Аполлона в Фессалии.

Ст. 580. Офрис — гора в Фессалии.

Ст. 590. Бебида — озеро в Фессалии.

Ст. 594. От Молосского предела. — Племя молоссов населяло горные районы северо-западной Греции.

Ст. 638 сл. ...едва ли ты даже был моим отцом... — Этот стих и следующие, вынесенные в примечание, многие исследователи считают неподлинными: гордый своим происхождением Адмет не мог бы во всеуслышание объявлять себя сыном рабыни.

Ст. 747. Относительно редкий случай в древнегреческой трагедии, когда хор покидает орхестру, чтобы снова вернуться перед заключительной частью драмы (ст. 861 слл.). Аналогичный прием в «Аяксе» Софокла, ст. 813 сл. и 866.

Стихи 818—819:

Ст. 818 сл. Стихи, вынесенные в примечание, исключаются большинством издателей как неподлинные и нарушающие принцип стихомифии.

Ст. 903—910. В этой строфе видят намек либо на философа Анаксагора, потерявшего единственного сына, либо на несчастье, постигшее самого Еврипида.

Ст. 968. ...вещая речь Орфея... — Традиция приписывала Орфею целую совокупность философских, этических и медицинских наставлений (так называемое учение орфиков), в том числе рекомендации для исцеления от физической и душевной боли.

Ст. 971. Асклепиады — врачи, служители Асклепия.

Ст. 980. Халибы — легендарное племя, по представлению древних обитавшее в Южном Причерноморье; халибы считались особо искусными в обработке железа.

Ст. 1119. Стих разделен на три реплики, как и ст. 391. Там Адмет терял Алкесту, здесь вновь ее обретает.

Ст. 1154. ...тетрархии моей... — В историческую эпоху Фессалия, где находился город Феры — резиденция легендарного Адмета, делилась на четыре области — тетрархии. Однако Феры сами входили в состав одной из таких тетрархий — Пеласгиотиды, а не являлись самостоятельной тетрархией, и владения их отнюдь не простирались так широко, как об этом поет хор в ст. 588—596.

Ст. 2. Лазурные утесы. — По дороге за золотым руном корабль Арго должен был миновать Симплегады — сталкивающиеся морские скалы.

Ст. 40—43. Современные издатели считают эти стихи позднейшей вставкой в текст оригинала.

Ст. 65—66. Касаясь бороды, тебя молю... — Умоляющий касался рукой подбородка человека, к которому обращался с просьбой.

Ст. 68. ...у Камешков... — у места, где собирались любители игры в камешки, напоминающей игру в кости или в шашки. Пирена — источник в Коринфе.

Ст. 112—113. По замечанию античного комментатора, Медея произносит эти слова при виде детей, входящих в дом.

Ст. 135. Чрез двери двойные... — Вопли Медеи проникают через дверь, отделяющую женскую половину дома от центрального зала, и через дверь, выходящую из дома на площадь.

Ст. 140. ...ложе тиранов... — Тиран — в первоначальном значении слова — правитель, не имеющий наследственных прав на престол. Здесь тиран значит царь.

Ст. 160. Кронид — Зевс, сын Крона; Фемида — олицетворение справедливости; Зевс и Фемида считались покровителями клятвы, карающими за ее нарушение. Ср. ст. 492—495.

Ст. 215—224. Характерное для Еврипида отступление на моральные темы, вложенное в уста одного из персонажей обычно вне всякой связи с сюжетной ситуацией. Такой же случай — ст. 294—301.

Ст. 231—232. За мужей мы платим... — Браки заключались в Афинах родителями жениха и невесты, как правило, мало интересовавшимися истинными чувствами молодых людей, В этих условиях существенную роль играл размер приданого, которым девушкам приходилось «платить за мужей».

Ст. 405—406. Сисифово потомство — коринфяне; Сисиф считался у греков основателем и первым царем Коринфа. Над Гелиевой кровью. — Медея — внучка бога солнца Гелиоса.

Ст. 421—422. Музы не будут мелодий венчать скорбью о женском коварстве... — По замечанию схолиаста, Еврипид намекает здесь на известные стихи из «Одиссеи», XI, 456, и «Трудов и дней» Гесиода, ст. 375; возможна, однако, также полемика с ямбографами — Архилохом и Семонидом Аморгосским, автором сатирической поэмы о различных типах женщин.

Ст. 426. Мусагет — Аполлон, предводитель муз.

Ст. 431. Менада — буквально: «безумствующая»; здесь: о состоянии Медеи, страстно полюбившей прибывшего за золотым руном Ясона. Ср. ст. 485.

Ст. 465—575. Медея и Ясон обмениваются в споре (агоне) почти равными по объему речами, причем каждый из них излагает в строгом порядке доводы, которые должны подтвердить его правоту, и завершает свою речь кратким резюме общего характера. Ср. вступительную статью, стр. 38 сл.

Ст. 591. ...чтоб женатым на варварской царевне не остаться... — Довод, не лишенный основания в древних Афинах, где полноправными гражданами считались только дети, родившиеся от брака между гражданами.

Ст. 613. Знаки гостиные — таблички, которые разламывались на две половинки, хранившиеся в дружественных семьях; принадлежность к ним определялась по совпадению линии излома.

Ст. 653. Сказку сложили эту — неточный перевод подлинника, где нет речи о «сказке». Участницы хора, сами видевшие, что творится с Медеей, не испытывают потребности пользоваться рассказом других очевидцев.

Ст. 665. Пандион — легендарный афинский царь, отец Эгея.

Ст. 668. Серединный храм — храм с прорицалищем Аполлона в Дельфах; в качестве алтаря служил камень конической формы, который греки считали «пупом Земли», т. е. ее центром.

Ст. 682—684. Для того чтобы попасть из Дельф в Афины, Эгею не было необходимости посещать Коринф, лежащий на Истмийском перешейке. Еврипид мотивирует появление Эгея в Коринфе его желанием навестить Питфея, царя Трезена, расположенного в восточной оконечности Арголиды.

Ст. 759. Сын Майи — Гермес, покровитель путников.

Ст. 767. В переводе пропущены слова Медеи: «Теперь я надеюсь, что мои враги понесут наказание».

Ст. 797. Я знаю, что врага не насмешу... — неточный перевод. Медея говорит: «Невыносимо быть предметом осмеяния для врагов». Она готова на любое преступление, лишь бы не дать врагам смеяться над собой.

Ст. 824—845. Пара строф, прославляющих Афины. Эрехтиды — афиняне, возводившие свой род к легендарному царю Эрехтею. Пиэриды — Музы, родившиеся, по традиционному варианту мифа, в Пиэрни (область в Северной Греции) от Зевса и Мнемосины. Еврипид же называет их родиной Аттику, а матерью — Гармонию. Кефис — река в Аттике.

Ст. 1027. ...даже факел не матери рука поднимет. — При свадебном обряде мать жениха зажигала факелы, которыми приветствовали приближающуюся процессию с новобрачными.

Ст. 1054. ...совесть... не позволяет... — В оригинале речь идет не о совести (это понятие только появляется в V в. и встречается у Еврипида еще редко), а о тех, «кому не подобает присутствовать» при этом жертвоприношении.

Ст. 1171. Пан — божество, вселявшее в человека, по представлениям греков, внезапный, безотчетный страх.

Ст. 1181—1184. И сколько на бегах возьмет атлет... — В подлиннике речь идет о состязании в ходьбе на расстояние в шесть плефров, или в одип стадий (около 185 м) — т. е. царевна была без сознания примерно две минуты.

Ст. 1256. Кровь бога. — См. прим. к ст. 405—406.

Ст. 1260. Эриния. — Хор называет здесь Эринией Медею, охваченную жаждой кровавой мести Ясону.

Ст. 1284 сл. Ино — супруга орхоменского царя Афаманта, взяла на воспитание младенца Диониса, рожденного ее сестрой Семелой от Зевса; за это ревнивая Гера наслала на Ино припадок безумия, во время которого она убила одного из своих сыновей, а другой, спасаясь от матери, бросился в море; Ино последовала за ним. В воде мать и сын превратились в морские божества Левкотею и Палемона (см. «Ифигения в Тавриде», ст. 270 сл.). Здесь, однако, Еврипид приписывает Ино убийство обоих детей и опускает вторую часть мифа.

Ст. 1316. ...и злодейку. — Неточный перевод. В оригинале: «Ту, которую я покараю».

Текст, набранный курсивом, пропущен Ин. Анненским и переведен для настоящего издания.

Ст. 1344. Скилла — морское чудовище. Согласно молве, она обитала в одной из прибрежных пещер на севере Сицилии, отсюда ее прозвище Тирренская (ст. 1359).

Ст. 1369. Неточный перевод. Смысл оригинала: «Да, для благонравной женщины ревность — оправдание. Но в тебе всё — зло». Ср. «Андромаха», ст. 240—242.

Ст. 1374 сл. Неточный перевод. Смысл оригинала: «Ты можешь ненавидеть меня, но и я ненавижу твою злобную речь. — А я твою, — вот и легко найти решение».

Ст. 1384—1385. ...разделю, с Эгеем, кров его. — По одной из версий мифа, Медея стала в Афинах женой Эгея.

Ст. 1398. Убийце... нет! — непонятный перевод. Смысл оригинала: «И потому ты их убила?»

Ст. 35. Наследье Пандиона. — См. прим. к «Медее», ст. 665.

Ст. 36. В них кровь одна с Геракловым потомством... — Еврипид следует здесь тому варианту мифологической генеалогии, по которому Алкмена, мать Геракла, и Эфра, мать Тесея, являлись обе внучками Пелопа. В свою очередь, Алкмена и Еврисфей являются двоюродными братом и сестрой, так как их отцы — сыновья Персея, а матери — дочери Пелопа (см. также ст. 207—212, 987 и сл.).

Ст. 49. Глашатай Еврисфея. — В тексте трагедии имя глашатая Еврисфея нигде не названо, однако оно хорошо известно из «Илиады», XV, 638—641.

Ст. 60. ...град каменьев... — В Аргосе Иолая и Гераклидов ждет избиение камнями, древний вид казни. Ср. «Илиада», III, 56 сл.: «...давно б уже был ты каменной ризой одет...»

Ст. 110. После этих слов в рукописи пропущено высказывание Копрея, по смыслу восполненное Ф. Ф. Зелинским.

Ст. 131. Он поступил, как варвар. — Возможно, реминисценция из «Просительниц» Эсхила, где посол Египтиадов так же нагло пытается оторвать от алтаря Данаид.

Ст. 176—178. ...предпочитая слабых... — традиционная оценка внешней политики афинян, гордившихся своей ролью защитников угнетенных во всей Греции. Ср. в речи Перикла у Фукидида, II, 40, 4—5: «В отношениях человека к человеку мы поступаем противоположно большинству: друзей мы приобретаем не тем, что получаем от них услуги, но тем, что сами их оказываем... Мы одни оказываем благодеяния безбоязненно, не столько из расчета на выгоды, сколько из доверия, покоящегося на свободе».

Ст. 179—180. Не выслушав обоих — также идеализированная характеристика афинской демократии, предоставляющей каждому право высказать свое мнение. Ср. у Фукидида, II, 40, 2: «Мы сами обсуждаем наши действия или стараемся правильно оценить их, не считая речей чем-то вредным для дела; больше вреда, по нашему мнению, происходит, если приступать к исполнению необходимого дела без предварительного уяснения его речами».

Ст. 270 сл. ...придется плакать... — Еврипид смягчает старинную версию мифа, согласно которой Копрей был убит афинянами при попытке увести Гераклидов (ср. ст. 294—296).

Ст. 280. В угрозе Копрея проецируется в легендарное прошлое военно-политическая ситуация в Афинах весной 430 г.

Ст. 310—315. Иолай призывает Гераклидов в случае их возвращения в родную страну хранить вечную дружбу с афинянами, чего их потомки — спартанцы — как раз не делают.

Ст. 316. Пеласги — так греки называли древнейших обитателей Арголиды; ср. «Просительниц» Эсхила, где сам царь Аргоса носит имя Пеласга.

Ст. 327 и сл. Частое в трагедиях Еврипида рассуждение о том, что у хороших родителей редко вырастают достойные их дети.

Ст. 474. Хотя имя Макарии в тексте трагедии нигде не упоминается, оно является общепринятым; это имя носил источник на Марафонской равнине, название которого связывали с местом, где была принесена в жертву дочь Геракла.

Ст. 664. Он войско размещает... — Здесь некоторое противоречие со ст. 45, где отсутствие Гилла объяснялось тем, что он отправился на поиски нового убежища для Гераклидов, если им не удастся заручиться помощью афинян. Греческих трагиков и зрителей такая непоследовательность не тревожила: всегда можно было предположить, что Гилл, получив известие о поддержке со стороны Демофонта, сумел обеспечить себе новых союзников.

Ст. 695. ...в этом храме и оружье есть... — Доспехи с взятых в плен или убитых врагов посвящались обычно богу и хранились в его храме.

Ст. 743. ...с Гераклом Спарту я громил. — Иолай вспоминает поход Геракла против спартанского царя Гиппокоонта, незаконно лишившего престола своего брата Тиндарея; с помощью Геракла Гиппокоонт был свергнут, и Тиндарей возвратил себе царский трон. Из всех подвигов Геракла, в которых принимал участие Иолай, Еврипид вспоминает именно поход на Спарту, что вполне естественно в условиях начавшейся Пелопоннесской войны.

Ст. 770—783. А ты, о дивная! — Обращение к Афине, покровительнице аттической земли.

Ст. 777. ...плясали хоры, девы пели... — Имеется в виду праздник Великих Панафиней, в состав которого входили ночные жертвоприношения, сопровождаемые культовыми хорами и плясками афинских юношей и девушек.

Ст. 830. Тирренская труба. — Изготовлявшиеся из меди боевые трубы считались изобретением этрусков, известных грекам под именем тирренцев.

Ст. 847—848. ...со слов чужих могу поведать только движение событий — скептическое отношение Еврипида к чудесному омоложению Иолая.

Ст. 848. Паллены — дем в Аттике, примерно в 12 км восточнее Афин; на холме находилось святилище богини Афины (см. ст. 1030 и сл.).

Ст. 854—855. ...Геба и твой, царица, сын. — Согласно мифу, известному уже из «Одиссеи» (XI, 601—604), Геракл был после смерти перенесен на Олимп, и ему отдали в жены дочь Зевса, богиню Гебу, олицетворяющую вечную юность. Этим объясняется ее участие и в возвращении молодости Иолаю (ср. ст. 871, 910—918).

Ст. 10—12. Трезен — город в Арголиде, где некогда царствовал Питфей, тесть Тесея. Ему Тесей отдал на воспитание своего сына Ипполита, родившегося от брака с амазонкой Антиопой (известны и другие имена матери Ипполита; Еврипид удовлетворяется тем, что называет ее просто амазонкой). Сюда же, в Трезен, Тесей вынужден был удалиться на год из Афин, убив в схватке некоторых из своих родственников Паллантидов (см. ст. 35), т. е. сыновей своего дяди Палланта, пытавшихся лишить его афинского престола. Согласно Плутарху («Тесей», гл. 13), Тесей совершил это убийство в юные годы, еще не будучи отцом Ипполита и тем более мужем Федры, которую он взял в жены только после смерти своей первой супруги, амазонки. Еврипид, перенося действие своей трагедии из Афин в Трезен, должен был пойти на смещение мифологической хронологии.

Ст. 25. ...чтоб Элевсина таинства узреть... — Первую встречу Федры с Ипполитом Еврипид приурочивает к моменту, когда юноша направился в Афины для посвящения в Элевсинские мистерии — религиозное действо, издавна совершавшееся в поселении Элевсин, недалеко от Афин, и со временем приобретшее общегосударственное значение. Афиняне считали, что эти таинства были установлены самой богиней Деметрой.

Ст. 29—33. Стихи, вызывающие большие трудности в их истолковании. В Афинах, на южном склоне Акрополя, находилась «гробница Ипполита», а невдалеке от нее — святилище Афродиты, которое в одной аттической надписи носит название «Афродиты около Ипполита». Основание этого святилища молва могла приписывать Федре; трудно, однако, поверить, чтобы Федра из дошедшей трагедии, всячески скрывающая свое чувство, решилась на открытое посвящение Афродите храма, названного запретным именем. Следует, наконец, помнить, что основание храма у могилы Ипполита было бы в такой ситуации преждевременным. Иначе могли развертываться события в недошедшем «Ипполите», где Федра, вероятно, оклеветала Ипполита, отнюдь не помышляя о своей смерти, и, только узнав о последствиях клеветы, приняла решение уйти из жизни; в этот момент Федра как раз могла завещать кому-либо из близких основать храм, хранящий память о всемогуществе Афродиты, над могилой Ипполита. Поэтому возможно, что ст. 29—33 попали в текст нашей трагедии из «Ипполита, закрывающегося плащом».

Ст. 45. Посейдон был божественным отцом Тесея, как Зевс — Геракла.

Ст. 61—72. Охотники составляют дополнительный хор, подобно хору афинских граждан, провожающих к месту их вечного поселения Эриний в финале «Орестеи» Эсхила.

Ст. 136. ...от Деметры дивной брашна... — Федра отказывается от пищи (брашна), дара Деметры.

Ст. 141—144. Пан. — См. прим. к «Медее», ст. 1171. Геката. — Во власти этой богини, связанной с ночными обрядами, находились привидения и ночные кошмары. Корибанты — шумные спутники великой богини Реи-Кибелы, сопровождавшие обряды в ее честь оргиастической пляской.

Ст. 157. ...в гавань, что гаваней прочих гостеприимнее... — Еврипид думал, конечно, не о малоизвестной гавани Трезена, а о прославленном афинском порте Пирее (ср. в ст. 760 воспоминание об афинской гавани Мунихии).

Ст. 176—266. Первая сцена кормилицы и Федры выдержана в оригинале в анапестических диметрах (четырехстопные анапесты), чередующихся с монометрами (две стопы), и делится на три части, каждая из которых завершается усеченным стихом (ст. 197, 238, 266). Это редкое для диалогической сцены построение передано в переводе только отчасти.

Ст. 231. ...четверню... венетскую... — Венеты (племя, проживавшее на иллирийском побережье Адриатического моря) славились своими конями. В Греции венетские кони стали впервые известны после 440 г., когда спартанец Леон одержал на них победу в состязаниях колесниц.

Ст. 308. ...детям... твоим... — Сыновьями Федры были Демофонт и Акамант; см. «Гераклиды», ст. 119.

Ст. 310. Как видно, кормилица вспоминает Ипполита совсем не в той связи, в какой он занимает мысли Федры. Но, будучи названо, его имя дает толчок дальнейшему диалогу, и важность этого подчеркивается редким разделением стиха (в оригинале) на три реплики (см. прим. к «Алкесте», ст. 1119).

Ст. 352. Снова важное признание Федры разделено на две реплики (ср. ст. 310).

Ст. 374. ...преддверия Пелоповой державы... — Трезен был преддверием Пелопоннеса с точки зрения афинян, которые могли легко добраться до него на корабле через Саронический залив, вместо того чтобы совершать длительное сухопутное путешествие через Мегариду, Коринфский перешеек и гористую северную Арголиду.

Ст. 427. ...с желаньем жить... — Неточный перевод: в оригинале нет ни слова ни о желании жить, ни тем более о совести (см. прим. к «Медее», ст. 1054). Смысл подлинника: «Говорят, что только одно может соперничать в ценности (или в длительности) с жизнью человека, — это его благородный и справедливый образ мыслей».

Ст. 471. Ты — женщина... — Неверный перевод. В оригинале Еврипид говорит о том, что всякий человек должен считать себя счастливым, если в нем больше хорошего, чем дурного.

Ст. 486—489. О, злая лесть... — Перевод, очень далекий от оригинала. В подлиннике Федра высказывает гораздо более общую мысль: «Вот что губит у людей хорошо управляемые государства и семьи, — чересчур красивые речи. Между тем говорить следует не приятное для ушей, а такое, из чего возникает добрая слава».

Ст. 490 и сл. Кормилица уже здесь готова выступить в роли сводни, но, встретив отчаянный отпор Федры (ст. 498 сл., 503—506, ср. 518—520), занимает двусмысленную позицию: ее слова о средстве от недуга (ст. 509—512) Федра понимает так, что кормилица может излечить ее от любви, и этим объясняется ее вполне деловой вопрос в ст. 516. Но отсюда ясно, что ст. 513—515 (но не плошай) разрушают всю двойную игру кормилицы и могут быть объяснены только как поздняя и неумелая вставка в текст оригинала.

Ст. 534. Дий — Зевс; однако происхождение Эрота от Зевса представляет совершенно необычный вариант мифологической генеалогии.

Ст. 535. Алфей — река в Элиде; на ее правом берегу находился город Олимпия со знаменитым храмом Зевса. Пифийские храмы — святилища в Дельфах.

Ст. 545—554. Ярма не познавшая дева... — Иола, дочь эхалийского царя Еврита. Чтобы овладеть ею, Геракл захватил и разорил Эхалию и убил Еврита. Однако пленение Иолы послужило причиной мучительной смерти самого Геракла (см. «Трахинянки» Софокла).

Ст. 556. Диркея (правильнее Дирка) — источник вблизи Фив.

Ст. 560. Грядущую Вакхову матерь — Семелу.

Ст. 569—596. Небольшой коммос, т. е. совместная лирическая партия актера и хора, перемежаемая репликами актера. Симметричные строфы расположены здесь в зеркальном порядке, т. е. abc = cba; ритмическая симметрия оригинала в переводе выдержана не достаточно точно. Стих «Мне ж она дала...» — добавление переводчика.

Ст. 722 сл. В оригинале реплики корифея и Федры звучат проще; корифей спрашивает: «Какое же ты хочешь совершить неисправимое зло?» На это Федра отвечает: «Умереть. А как — я еще обдумаю».

Ст. 732—751. В первой паре строф хор называет фантастические страны, куда бы он хотел укрыться от тягостей окружающей его действительности. Эридан — мифическая река, отождествляемая с Роной или По; в нее, по преданию, рухнул Фаэтон, сраженный молнией Зевса; его сестры («несчастные девы»), превратившись в тополя, оплакивают его янтарными слезами. Сады Гесперид греки локализовали на крайнем западе, в районе нынешнего Гибралтара: здесь узкий пролив преграждает путь кораблям по воле морей промыслителя — Посейдона, здесь Атлант — мученик небодержавный — несет на плечах небесный свод, здесь бьет источник амбросии — пищи богов, и здесь же находилось ложе Кронида, когда он впервые соединился с Герой.

Ст. 752—765. Хор вспоминает о брачном путешествии Федры и Тесея с Крита в афинскую гавань Мунихий, видя в сопровождавших этот акт мрачных приметах предвестников свершающихся бедствий.

Ст. 776—786. В некоторых рукописях вопли за сценой приписывают служанке Федры: кормилица после суровой отповеди Федры в ст. 708 сл. удалилась во дворец и не смела подходить близко к спальне своей госпожи. Большого значения вопрос о принадлежности этих реплик не имеет.

Ст. 792. ...царя, узревшего святыню... — В отличие от недошедшего «Ипполита», где отсутствие Тесея объяснялось его походом в загробное царство, в нашей трагедии Тесей возвращается как паломник из святыни какого-то бога. Поэтому на голове у него венок из свежей листвы (ст. 806 сл.), в переводе Анненского — из лавра.

Ст. 817—833, 836—851. В оригинале строфы Тесея построены на чередовании лирических двустиший с декламационными (ямбическими триметрами); в переводе эта особенность не передана.

Ст. 866—870. Эту партию хора многие исследователи считают вставкой, попавшей в рукописи нашей трагедии из несохранившегося «Ипполита»: хотя хор может подозревать о каком-то новом несчастье, грозящем дому Тесея (ср. ст. 871—873), его отчаянье в разбираемой партии явно преждевременно.

Ст. 901. Набожным желаньем — добавка переводчика. В оригинале сказано: «Прими решение, самое лучшее для твоего дома».

Ст. 952—954. ...Орфеевым снабдил ты ярлыком. — Тесей приписывает Ипполиту приверженность к учению орфиков, которые верили в переселение душ и потому проповедовали вегетарианство. Это обвинение, однако, не очень вяжется с обликом Ипполита-охотника.

Ст. 977—980. Синис — разбойник, живший на Истме (Коринфском перешейке); попавших ему в руки путников он привязывал к вершинам двух сосен и, отпустив затем деревья, разрывал людей пополам. Скирон — разбойник, обитавший на скале на границе Мегариды и Коринфа (см. «Гераклиды», ст. 859 сл.); он заставлял путников мыть ему ноги и во время этой процедуры сталкивал их со скалы в море. Оба были убиты Тесеем, когда он в юности шел из Трезена в Афины искать своего отца Эгея.

Ст. 1045—1050. Казни... не жди. — Эти слова, по-видимому, противоречат желанию Тесея, высказанному в обращении к Посейдону (ст. 887—890). Объяснить это противоречие можно с разных точек зрения: 1) либо Тесей не хочет раскрывать перед Ипполитом своего замысла, чтобы заставить его пережить сначала весь ужас изгнания; 2) либо Еврипид здесь, как и ранее (ст. 893—898), воспроизводит мотив из какого-нибудь другого варианта мифа, где Тесей ограничивался изгнанием Ипполита.

Ст. 1053—1054. ...за гранью Атлантовой... — т. е. за пределами Земли. См. прим. к ст. 732—751.

Ст. 1058. ...птицы в небесах... — По полету птиц специальные гадатели определяли будущее и угодность богам того или иного решения смертных.

Ст. 1082. О, горькое рожденье, внебрачное! — Жалоба, хорошо понятная в современных Еврипиду Афинах, но лишенная смысла в «героические» времена.

Ст. 1095. Земли Эрехтея — Афины, названные так по имени легендарного царя Эрехтея. См. прим. к «Медее», ст. 824—845.

Ст. 1197—1200. В описании маршрута Ипполита Еврипид приносит географическую точность в жертву художественному эффекту: дорога из Трезена на север и северо-запад (в Эпидавр, Коринф, Аргос) проходит среди гор, а не вдоль моря; по берегу Трезен отрезан от Эпидавра стеной скал.

Ст. 1253. Поскольку Федра родом с Крита, вестник имеет в виду гору Иду на этом острове, а не одноименную горную цепь в Троаде.

Ст. 1282—1295. Вступительная речь Артемиды выдержана в оригинале в анапестах. В ст. 1282 и 1169 сл., с древнегреческой точки зрения, нет противоречия: Эгей считался земным отцом Тесея, Посейдон — его божественным родителем.

Ст. 1331 сл. Перевод значительно усиливает мысль оригинала, где сказано только: «Если бы я не боялась Зевса». Артемида хочет сказать, что, поскольку у богов установлен закон не вмешиваться в дела друг друга, нарушение ею этого правила могло бы вызвать недовольство Зевса — мысль, нигде больше не встречающаяся. В эпосе, где боги поступают целиком по собственному усмотрению, гнев Зевса грозит им только в том случае, если они осмеливаются нарушать его собственные планы.

Ст. 1342—1369 в оригинале выдержаны в анапестических диметрах, с 1370 начинается монодия Ипполита.

Ст. 1380 сл. Запятнанных предков... грехи. — Ипполит, как и Тесей в ст. 820, 831 сл., видит причину бедствий, обрушившихся на невиновных, в каких-то преступлениях предков, за которые теперь мстит божество.

Ст. 1. О, город Фив... — Имеется в виду мизийский город Фивы у подножья горы Плака (в Малой Азии), где царствовал отец Андромахи Ээтион.

Ст. 14. На острове рожденный... — Неоптолем, который родился на о-ве Скиросе от союза Ахилла с дочерью местного царя Деидамией; Фетида, мать Ахилла, скрывала здесь юношу среди служанок царевны, чтобы помешать ахейцам взять его с собой под Трою.

Ст. 16. ...фтийские с фарсальскими сады... — Фтия и Фарсал — города с прилегающими к ним областями в Фессалии; в историческое время Фтия уже не существовала.

Ст. 51. Царь в Дельфах, — он за гнев безумный платит... — Когда Ахилл был убит под Троей стрелой Париса при помощи самого Аполлона, Неоптолема еще не было среди ахейцев, осаждавших город. В этих стихах Еврипид отклоняет тот вариант сказания, по которому Неоптолем был убит жрецами за непочтительное отношение к божеству во время его последней поездки в Дельфы.

Ст. 103—116. Единственный в греческой трагедии образец монодии, написанной элегическим дистихом.

Ст. 145. Кронидовой дочери чадо — Гермиона, дочь Елены, рожденной Ледой от Зевса.

Ст. 147. Перед этим стихом в рукописях явный пропуск: корифей хора обычно возвещает после парода появление очередного персонажа.

Ст. 173—180. Намек на восточные обычаи, допускавшие браки между братом и сестрой, и на гаремный уклад, при котором гарем отца переходил к сыну. О персидских магах рассказывали, что у них разрешается половое общение сына с матерью и отца с дочерью. Греки считали институт моногамного брака одним из важнейших отличий своего быта от «варварского».

Ст. 248. ...дочь его убийцы — это ты... — Андромаха хочет сказать, что виновницей гибели Ахилла является Елена, мать Гермионы, — ради нее он отправился под Трою.

Ст. 266—267. ...свинец расплавленный сковал тебя с подножьем... — Расплавленным свинцом скрепляли подножие статуи с базисом, в который она вставлялась.

Ст. 274—292. Хор вспоминает о суде Париса. Кронида сын и Майи рожденье — бог Гермес, которому было поручено отвести богинь на гору Иду (в Троаде), где Парис пас стада.

Ст. 293—300. О, зачем Париса мать щадила... — Когда Гекуба, жена Приама, была беременна Парисом, ей приснилось, что она родила пылающую головню, и Кассандра растолковала этот сон таким образом, что сын Гекубы погубит Трою. Однако родители пожалели сына и, вместо того чтобы умертвить его, велели пастухам бросить младенца в горах. Парис уцелел, узнал о своем царском происхождении и был принят родителями.

Ст. 399—400. ...Гектора колеса о землю били до смерти. — Из «Илиады» (XXII, 395—405) известно, что Ахилл, сразив Гектора, привязал его труп к колеснице и поволочил за собою от стен Трои. Еврипид изображает дело таким образом, будто Ахилл привязал к колеснице раненого, но еще живого Гектора, который испустил дух уже во время этой жестокой гонки (ср. «Аякс» Софокла, ст. 1028—1031).

Ст. 437. Еврот — река в Пелопоннесе, на берегу которой стоит Спарта.

Ст. 445—463. Одна из обличительных антиспартанских речей, составляющих политический смысл этой трагедии. Обвинение Спарты в коварстве имеет, возможно, и вполне конкретную основу: жители Платей, сдавшиеся в 427 г. спартанцам после обещания пощадить им жизнь, были все-таки казнены (Фукидид, III, 52—68).

Ст. 486. Чадо Атридово — хор называет Гермиону по ее деду Атрею, отцу Менелая.

Ст. 519—522. Неточный перевод: 1) Гермиона уже решила участь мальчика, вследствие чего его ведут на казнь; 2) заключительные слова в оригинале гораздо энергичнее: «Величайшее неразумие оставлять в живых врагов, рожденных врагами, когда можно убить их и избавить свой дом от угрозы».

Ст. 592. Фригиец — Парис.

Ст. 595—601. Новый выпад против спартанцев, на этот раз неосновательный: хорошо поставленное физическое воспитание девушек в Спарте делало их гораздо здоровее и выносливее афинских женщин.

Ст. 624—626. ...дочь казнить... — Здесь, как и впоследствии в «Ифигении в Авлиде», Менелай изображен главным виновником жертвоприношения его племянницы Ифигении.

Ст. 628—631. ...едва увидел перси... — Намек на широко распространенную версию мифа, восходящую к послегомеровскому эпосу: при виде обнаженной груди Елены Менелай забыл о жажде мести и выронил из рук меч, которым собирался казнить изменницу.

Ст. 647. ...сын отца великого... — Отцом Пелея был Эак, сын Зевса и речной нимфы Эгины.

Ст. 651. Фасис — античное название реки Рион.

Ст. 680. Несчастье Еленино — вина одних богов... — Ср. такую же ссылку на богов как виновников бегства Елены и резкую отповедь Гекубы в «Троянках», ст. 983—997.

Ст. 687. Фок — сводный брат Пелея, которого тот заодно со своим братом Теламоном убил из зависти во время состязаний. Убийцы были за это изгнаны отцом из родного дома. Пелей нашел себе прибежище в Фессалии, Теламон — на Саламине.

Ст. 693—698. ...вождь один себе хвалу берет. — Некоторые исследователи видят в этих стихах намек на популярного в Афинах демагога Клеона, чья победа над спартиатами, осажденными на Сфактерии, была подготовлена умелыми военными действиями афинян под руководством стратегов Никия и Демосфена.

Ст. 733—735. Соседний Спарте город... восстал... — Какие современные обстоятельства имеет в виду Еврипид, остается не вполне ясным. Большинство исследователей полагает, что Менелай готовится к экспедиции против Аргоса, который заключил со Спартой в 450 г. тридцатилетний мирный договор, но после начала Пелопоннесской войны все меньше стремился его соблюдать.

Ст. 766—776. Из этих стихов не следует делать вывод, будто Еврипид защищает аристократические предрассудки о врожденной доблести. В других трагедиях мы найдем прямо противоположные высказывания. Ср. прим. к «Гераклидам», ст. 327 сл. В переводе этой пары строф (до ст. 787) недостаточно выдержана ритмическая симметрия.

Ст. 788—801. Хор вспоминает подвиги, совершенные в молодости Пелеем: участие на стороне фессалийского племени лапифов в сражении с кентаврами, в походе аргонавтов, наконец, в походе Геракла («с чадом Кронида») на Трою.

Ст. 822—824. ...преступной совести... — Здесь, как и в «Медее» (см. прим. к ст. 1054), в оригинале нет ни слова о «преступной совести» Гермионы; сказано только: «Кажется, несчастная покажет, насколько она страдает, совершив преступление». Как видно из дальнейшего, Гермиону мучит вовсе не совесть, а страх перед Неоптолемом.

Ст. 825—839. В этих строфах перевод не передает ритмической структуры оригинала.

Ст. 865. Симплегады. — См. прим. к «Медее», ст. 2.

Ст. 977—981. ...я палач, убийца матери... — Уже здесь с поступка Ореста, отомстившего Клитемнестре за убийство Агамемнона, совлекается всякий ореол святости или справедливого воздаяния (см. вступительную статью, стр. 31). Ср. ст. 1027—1036.

Ст. 1009—1026. Но старинному преданию, Аполлон вместе с «царем морей» Посейдоном в течение года находились в услужении у троянского царя Лаомедонта, для которого они возвели мощные крепостные стены Трои. Однако Лаомедонт не заплатил им обещанной платы, чем в «Илиаде» и объясняется ненависть Посейдона к троянцам (XXI, 441—460).

Ст. 1019. Симоент — река па Троянской равнине.

Ст. 1161—1165. Еще одно выражение религиозного скепсиса Еврипида, предвещающее антидельфийскую направленность «Электры» и «Иона».

Ст. 1228—1230. Слова хора ясно показывают, что Фетида появляется над орхестрой, т. е. выступает в частой у Еврипида роли «бога с машины».

Ст. 1239—1240. К алтарю дельфийскому пошли ты это тело... — Так как традиция единодушно указывала могилу Неоптолема в Дельфах, Еврипид не мог и не хотел ее нарушить. Траурная же процессия с телом убитого, принесенным из Дельф в Фессалию, понадобилась ему для плача Пелея и трогательного финала с участием Фетиды.

Ст. 1259. ...не оросив сандалий... — Перед Пелеем расступятся морские волны; ср. «Илиада», XVIII, 65 сл.

Ст. 1260—1262. ...на Белом берегу его чертог... — Несохранившаяся эпическая поэма «Эфиопида» повествовала, что Ахилл после смерти был перенесен Фетидой на остров Белый в Черном море (теперешний о-в Фидониси) — вариант сказания о блаженной стране, где после земной смерти ведут безмятежную жизнь великие герои (ср. «Труды и Дни» Гесиода, ст. 168—173).

Ст. 1265. Мыс Сепиада (ныне Агиос-Георгиос) — крайняя юго-восточная оконечность горы Пелиона; здесь, по преданию, Пелей впервые овладел Фетидой (ср. ст. 1278), и вся прибрежная полоса считалась в древности священным местопребыванием морской богини.

Ст. 98—153. Структура парода в этой трагедии своеобразна: обычно за анапестическим вступлением следует собственно хоровая часть, которая здесь отсутствует, сами же анапесты используются для пространного повествования, имеющего сюжетное назначение.

Ст. 120. Пророчицы Вакха — Кассандры. После падения Трои Агамемнон получил в качестве пленницы-наложницы Кассандру, дочь Гекубы, одаренную пророческим даром. Перевод «пророчицы Вакха» — неправилен; даром прорицания наделил Кассандру Аполлон, и в оригинале она названа «вакханкой», так как пророчествовала в состоянии священного исступления (ср. ст. 676 сл.), которое отличало и вакханок во время их оргий.

Ст. 122. Две ветви младых. — В оригинале «два Тесеида», т. е. сыновья Тесея Акамант и Демофонт (ср. «Гераклиды», ст. 119). Гомеровский эпос ничего не знает об участии этих царей в Троянском походе, но, по-видимому, уже в VI в., во время борьбы за Сигей (на малоазийском побережье), афиняне обосновывали право на область Троады заслугами своих предков в Троянской войне (ср. Эсхил, «Евмениды», ст. 397—402).

Ст. 239. Ты помнишь, царь, лазутчиком себя... — О том, как Одиссей под видом нищего пробрался для разведки в Трою и был опознан Еленой, сообщала уже «Одиссея» (IV, 244—258). Понятно, почему Елена, стремившаяся вернуться на родину, не выдала Одиссея троянцам; участие же в его спасении Гекубы является, несомненно, нововведением Еврипида.

Ст. 254—257. Народные витии — выпад против современных Еврипиду демагогов.

Ст. 291—292. Свободного ль, раба ль убить, у вас ведь равный грех... — Намек на афинское уголовное право, в равной мере преследовавшее за убийство свободного и раба.

Ст. 320. Одиссей выдвигает в качестве довода характерное для гомеровских героев стремление к посмертной славе; здесь, однако, «героическая» мораль находится в резком противоречии с обликом хитрого демагога.

Ст. 450—454. На дорийских брегах — т. е. Пелопоннесе; на фтийской земле — в Фессалии; Апидан — одна из фессалийских рек, впадающая в Энипей, главный приток Пенея.

Ст. 468—472. Пеплос ее шафранный... — На пеплосе, который афинские женщины ткали для подношения Афине в праздник Великих Панафнней, изображалась битва богов с титанами.

Ст. 643. Теперь тот спор пересмотрен... — неверный перевод. Смысл оригинала: «То решение, которое вынес Парис в споре трех богинь, привело к сражениям и убийствам».

Ст. 686. Выходец ада — в оригинале «аластор», демон бедствий и мести.

Ст. 715. Где ж это совесть? Кто за гостя накажет тебя? — очень вольный перевод. В оригинале Гекуба взывает не к совести Полиместора (ср. прим. к «Медее», ст. 1054), а к «справедливости», призванной карать за нарушение древнейшего закона гостеприимства (ср. ст. 790 сл., 1234 сл.).

Ст. 800—805. Характерное для Еврипида отступление — размышление на моральные темы, так же как ст. 814—819.

Ст. 838. Дедаловым искусством... — Легендарному зодчему и скульптору Дедалу греки приписывали умение создавать говорящие и движущиеся статуи.

Ст. 886 сл. Дети Египтовы, вынудившие к браку с ними своих двоюродных сестер, дочерей Даная, были все, кроме одного, убиты в брачную ночь Данаидами (см. трагедию Эсхила «Просительницы»). На Лемносе женщины умертвили своих неверных мужей.

Ст. 905—952. Этот стасим — первый в творчестве Еврипида образец повествовательной хоровой песни, напоминающей аттические дифирамбы Вакхилида. В более поздних трагедиях связь таких «дифирамбических стасимов» с основным содержанием трагедии становится еще менее прочной.

Ст. 1008. Храм Афины Илионской. — О храме Афины в Трое знает уже «Илиада» (VI, 269 сл.), — Гектор посылает туда Гекубу принести богине умилостивительные дары.

Ст. 1109 сл. Дева, дочь скалистого утеса — нимфа Эхо, от которой после ее смерти сохранился только голос, повторяющий окончания чужих слов. В недошедшей трагедии Еврипида «Андромеда» (412 г.) с участием Эхо была построена целая сцена, ставшая предметом пародии в комедии Аристофана «Женщины на празднике Фесмофорий» (ст. 1059 слл.).

Ст. 1132—1182, 1187—1237 — очередной пример ораторского агона (см. прим. к «Медее», ст. 465—575), составленного из двух равных по объему речей. Полиместор завершает свою речь «общим местом», Гекуба, напротив, начинает свой монолог с такого же рассужденья на общую тему.

Ст. 1153. ...тканью эдонской... — Фракийское племя эдонян населяло область севернее Амфиполя, в низовьях р. Стримона.

Ст. 1199 сл. ...разве варвар... — Фракийцев, как и троянцев, греки считали «варварами».

Ст. 1273. «Курган псицы». — Под названием Киноссема, т. е. «памятник собаке», современникам Еврипида был известен мыс на восточном берегу Херсонеса Фракийского, недалеко от мест, где разыгрывается действие трагедии.

Ст. 1275—1281. Пророчество Полиместора воспроизводит сказание об убийстве Агамемнона и Кассандры в варианте, принятом у Эсхила в «Орестее»: Агамемнон был убит Клитемнестрой в ванне.

Ст. 4. ...горсти земнородных... — Речь идет о спартах («посеянных») — героях, выросших на фиванской земле из зубов дракона, посеянных Кадмом (см. «Финикиянки», ст. 638—675).

Ст. 15. Град киклопов. — Обычно так называли Микены, обнесенные в древности крепостной стеной «киклопической кладки» (см. ст. 944); в V в., после разрушения Микен соседним с ними Аргосом, на последний стали переносить легендарную характеристику Микен.

Ст. 17. Электрион — тиринфский герой, дядя Амфитриона и отец Алкмены, случайно убитый Амфитрионом, который должен был поэтому уйти в изгнание. После этого власть над Аргосом захватил другой племянник Электриона — Еврисфей; в услужение ему кознями Геры и был отдан Геракл. Еврипид, вопреки традиции, изображает здесь дело таким образом (ст. 17—21), что Геракл добровольно пошел служить Еврисфею ради возвращения себе родины и престола.

Ст. 23. Тенар — скалистый мыс с пещерой на юге Пелопоннеса, где греки локализовали один из входов в подземное царство.

Ст. 27—34. Мифологическая генеалогия знала фиванского царя Лика, чья супруга Дирка (Диркея) всячески мучила свою племянницу Антиопу, мать божественных близнецов Амфиона и Зета; последние, выросши, отплатили Дирке за издевательства над их матерью, а Лика свергли с престола. О втором Лике и его вмешательстве в мятеж, якобы разгоревшийся в Фивах при Креонте, см. вступительную заметку к примечаниям.

Ст. 50. Минийцы — обитатели соседнего с Фивами Орхомена, некогда властвовавшие над Фивами. Геракл пошел на них походом и освободил, таким образом, Фивы от рабской зависимости (ср. ст. 220).

Ст. 63. ...разрушить стены тафийские... — Когда Амфитрион был молод, на царство его дяди и тестя Электриона (см. ст. 17) напало войско Птерелая, царя острова Тафоса (ныне Меганион, расположен в восточной части Ионийского моря, у берегов Акарнании). В войне были убиты все сыновья Электриона, но Амфитрион, возглавив аргосскую рать, выступил против тафийцев и одержал над ними победу (см. также ст. 1080).

Ст. 177—180. ...Гигантов поражал... — Мифологическая традиция приписывала Гераклу, наряду с другими подвигами, также участие в битве богов с Гигантами — сыновьями Земли.

Ст. 188—205. Здесь, как и несколько выше (ст. 159—164), Еврипид принимает участие в споре между сторонниками ополчения тяжеловооруженных воинов (гоплитов) и их противниками, отдававшими предпочтение легковооруженным стрелкам из лука. В годы Пелопоннесской войны этот спор имел актуальное значение.

Ст. 240. ...другие на Парнас... — Этот приказ должен характеризовать сумасбродство тирана: от Фив до ближайших предгорий Парнаса — расстояние не менее 50 км.

Ст. 252. Спарты — см. прим. к ст. 4. Разумеется, зубы дракона посеял не сам Арей, а Кадм, одолевший чудовище, вскормленное Ареем.

Ст. 348—441. Хор вспоминает подвиги Геракла: борьбу с немейским львом («роща Кронида» — Немея с храмом Зевса); битву с кентаврами (Пеней — река в Фессалии, там же находится гора Пелион); охоту на керинейскую лань; укрощение коней Диомеда (см. прим. к «Алкесте», ст. 65; Гебр — река во Фракии); единоборство с Кикном (см. прим. к «Алкесте», 502 сл.); поход за золотыми яблоками в сад Гесперид (см. прим. к «Ипполиту», ст. 732—751); сражение с амазонками, которых древнегреческая традиция локализовала обычно в приазовских степях (Меотида — Азовское море); убийство стоглавой лернейской гидры и трехтелого великана Гериона; наконец поход в подземное царство за Кербером, на этот раз, как думает хор, с печальным исходом.

Ст. 442—450. Вступление в новую речевую сцену выдержано Еврипидом в традиционных для такого случая анапестических диметрах, которые не переданы переводчиком.

Ст. 464. Пеласгия — здесь: аргосское царство.

Ст. 471. ...Дедалов дар, предательский гостинец... — Знаменитая палица Геракла названа в оригинале его «защитницей», которая на этот раз, однако, не сумела ему помочь; отсюда ее характеристика как «предательского гостинца».

Ст. 473. Ты ...получал Эхалию... — См. прим. к «Ипполиту», ст. 545—554. Поскольку в «Геракле» Еврипид приурочил безумие героя к концу его жизни, оп не связывает здесь с взятием Эхалии никаких роковых для Геракла событий.

Ст. 596. ...зловещий птичий знак... — См. прим. к «Ипполиту», ст. 1058.

Ст. 637—700. В словах этого хора, особенно в ст. 673—686, многие исследователи видят собственное высказывание поэта, переступившего ко времени создания «Геракла» рубеж своего седьмого десятилетия.

Ст. 785. Асоп — река в Беотии.

Ст. 800. ...к Персеевой внуке... — Алкмене; ее отец Электрион (см. прим. к ст. 17) — сын Персея.

Ст. 822—842. Монолог Ириды носит все признаки еврипидовского пролога, чем подчеркивается формальная двухчастность этой трагедии, две половины которой соединены по контрастному принципу.

Ст. 855—874. В сохранившихся трагедиях Еврипида это первый (в хронологическом отношении) пример употребления трохеического тетраметра (восьмистопного хорея с усечением последней стопы), предназначаемого для передачи сильного волнения или напряженного спора. Однако часто употребляемая переводчиком рифма не имеет соответствия в оригинале.

Ст. 894. Бромий — ритуальный эпитет Диониса (Вакха), сопровождаемого толпой неистовствующих вакханок; их постоянные атрибуты — тирс (жезл, увитый плющом и виноградом) и тимпан (ударный инструмент, напоминающий бубен).

Ст. 926—930. ...в ходу... была корзина... — корзина, в которой хранились принадлежности для жертвоприношения, в том числе сосуд со священной водой; в нее погружали кусок угля с алтаря и при его помощи окропляли священной водой место для жертвоприношения и участников церемонии (см. ст. 928 сл.).

Ст. 1018. ...мужей Данаиды убили... — См. прим. к «Гекубе» (ст. 886 сл.).

Ст. 1031. Вот, вот они, дети... — Для показа событий, происходящих за пределами орхестры, в древнегреческом театре использовалось специальное приспособление, так называемая эккиклема — подвижная площадка, которая выкатывалась из центральных дверей сцены. На ней и располагались в нашей трагедии привязанный к обломку колонны Геракл и трупы убитых.

Ст. 1163—1171. Появление Тесея не только хорошо мотивировано, но в его речи содержится также вполне понятный афинянам политический намек: границей между Аттикой и Беотией, где он оставил свое войско, Тесей считает реку Асоп, в то время как естественная граница между этими областями Греции проходила южнее, по горному хребту Киферону. Еврипид заставляет Тесея говорить так потому, что между Кифероном и Асопом лежала область платейцев, которые были союзниками афинян в Пелопоннесской войне и подверглись за это нападению беотийцев.

Ст. 1178. ...скалистого града оливы... — По преданию, на скалистой вершине Акрополя богиней Афиной было посажено первое оливковое дерево.

Ст. 1188—1190. Стихи переведены Анненским по восстановлению Виламовица.

Ст. 1314—1321. Логика Тесея удивительным образом напоминает доводы кормилицы в «Ипполите» (ст. 456 сл.). Под поэтами, писавшими о «беззаконных браках» в небесах, Еврипид разумел, скорее всего, Гомера и Гесиода; бог, заковавший своего отца, — Зевс, поступивший так с Кроном.

Ст. 1327. ...дважды семь детей... — Имеются в виду семь афинских юношей и семь девушек, которых Тесей избавил от смерти, убив в лабиринте в Кносе Минотавра.

Ст. 1324—1335. Приглашение Геракла в Афины и предлагаемые ему дары — новшество, введенное в миф Еврипидом и не оказавшее влияния на дальнейшую мифологическую традицию.

Ст. 1403. Ты — верный... — После этой реплики, по мнению ряда исследователей, в рукописях выпал один стих, который Анненский дополняет по смыслу (Вперед! Я поделюсь с тобою счастьем).

Ст. 1 сл. Элида — область в северо-западном Пелопоннесе; Писа — город в Элиде, педалеко от Олимпии.

Ст. 6. Еврип — узкий пролив между Беотией и Евбеей.

Ст. 60. Строфий — отец Пилада, фокидский царь, у которого был укрыт малолетний Орест. Еврипид специально оговаривает, что Ифигения не могла знать о существовании Пилада (ср. ст. 249, 920 сл.).

Ст. 123—235. Еще один (после «Гекубы») пример необычного построения парода: симметричные строфы вовсе не используются, и парод состоит из двух астрофических партий хора, чередующихся с такими же астрофическими монодиями Ифигении.

Ст. 191—193. Греческий текст дошел здесь в плохой сохранности, и переводчик дает скорее пояснение, чем перевод. Чтобы добиться руки дочери Эномая (ср. ст. 1 сл.), Пелоп должен был обогнать его в состязании на колесницах; неудачливых претендентов Эномай убивал. Пелоп подкупил Миртила, возницу Эномая, который вынул болт из чеки колесницы своего господина, и таким образом Пелоп одержал победу. Впоследствии, чтобы избавиться от свидетеля своего преступления, он столкнул Миртила в море.

Ст. 194—200. Гелия яркое око... — Речь идет о вражде детей Пелопа — Атрея и Фиеста. В стаде Атрея появился златорунный ягненок, и прорицатели истолковали это как знамение, дающее Атрею право на царский престол в Аргосе. Фиест, соблазнив жену Атрея Аэропу, выкрал при ее помощи златорунного ягненка и предъявил его в народном собрании, претендуя на царскую власть. Тогда Зевс по просьбе Атрея послал новое знамение, подтверждающее его права: солнце изменило свой прежний путь и стало передвигаться с запада на восток.

Ст. 270. Левкотея и Палемон — морские божества (см. прим. к «Медее», ст. 1284).

Ст. 398—401. Хор гадает, откуда прибыли чужеземцы: из Спарты (где текут светлые воды Еврота) или из Фив (от священных волн Диркеи — см. прим. к Ипполиту», ст. 556).

Ст. 422—438. Скалистые ворота — Боспор Фракийский (нынешний Босфор); Финеевы утесы — скалистая полоса на черноморском побережье Фракии, где в г. Салмидесе царствовал некогда легендарный Финей. Хор рисует путь греческих мореходов, для которых Таврида лежала на северо-востоке; добирались до нее вдоль западного, а затем северного побережья Черного моря. По пути они должны были миновать и остров Белый (см. прим. к «Андромахе», ст. 1260—1262), расположенный в устье Дуная.

Ст. 531—533. Хвала богине — Ифигения рада известию о смерти Калханта, так как именно он потребовал ее жертвоприношения в Авлиде. Тот же мотив, — возможно, в «Илиаде» (I, 106—108).

Ст. 681. ...погубил тебя престола ради... — Пилад боится, что в случае гибели Ореста его заподозрят в стремлении овладеть престолом аргосских царей, переходящим к нему как к мужу Электры.

Ст. 702. ...насыпь могилу мне... — Умершему в чужих краях или пропавшему без вести на родине воздвигали так называемый кенотаф — пустую гробницу; предполагалось, что его тень только тогда будет допущена в загробный мир, когда у нее будет пристанище на земле.

Ст. 804. Навплия — город и гавань в Арголиде (нынешний Навплион).

Ст. 917. ...сын дочери Атрея? — Строфий (см. прим. к ст. 60) был женат на Анаксибии, сестре Агамемнона и Менелая.

Ст. 960. «Кружек» торжество. — Празднество «Кружек» (Хоев) приходилось на второй день Анфестерий, справлявшихся в конце февраля в честь Диониса. В этот день участники празднества вступали в соревнование, кто быстрее опорожнит кружку вина объемом около трех литров. Естественно, что каждый пил при этом из отдельной кружки, а не черпал вино из общего сосуда (кратера). Происхождение же этого обычая афиняне в V в. объясняли тем, что некогда Орест явился в Афины как раз в день празднества и их предки побоялись допустить его к общему кратеру; однако, чтобы не обидеть гостя, стали пользоваться каждый отдельной кружкой.

Ст. 940—969. История Ореста излагается здесь в основном по «Евменидам» Эсхила; см. особенно ст. 940—945, 959—969. Однако название Ареопага Еврипид выводит из первого суда, который якобы состоялся на этом холме, над Аресом, убившим Галиррофия, сына Посейдона (иначе у Эсхила, ст. 685—690), и вводит такую деталь, как разделение Эриний на два лагеря; не признавшие решения Ареопага продолжают преследовать Ореста, без чего весь «таврический» вариант мифа не мог быть согласован с рассказом о суде в Афинах, оправдавшем Ореста.

Ст. 1014. ...к Палладе в город крепкий.., — После этих слов издатели текста предполагают лакуну; перевод Анненского с такой возможностью не считается.

Ст. 1090—1093. Алкиона — зимородок, в которого была превращена жена трахинского царя Кеика.

Ст. 1098 сл. Дом у выси Кинфийской... — Хор, состоящий из пленных гречанок, тоскует по родине, вспоминая о святынях Артемиды на о-ве Делосе.

Ст. 1234—1283. «Дифирамбический стасим» (см. прим. к «Гекубе», ст. 905—952), почти не связанный с содержанием трагедии. Речь идет уб учреждении дельфийского прорицалища Аполлона. Первоначально здесь находился оракул Фемиды, охраняемый драконом Пифоном: убив дракона, Аполлон завладел прорицалищем. Несколько иначе этот миф излагается в так называемом гомеровском гимне к Аполлону Пифийскому (ст. 171—196) и в «Евменидах» Эсхила, ст. 1—20. В антистрофе (1259 слл.) используется, по-видимому, какая-то храмовая легенда о соперничестве Аполлона с бывшей владелицей прорицалища.

Ст. 1415—1417. ...Посейдон, враждебный Пелопидам... — В «Илиаде» Посейдон, как правило, держит сторону греков (см. прим. к «Андромахе», ст. 1009—1026), Еврипид же изображает его обычно их противником (см. «Троянки», ст. 1 слл.).

Ст. 1450. Кряж Каристии — горный хребет и прилегающая область на юге о-ва Евбеи; против них, на аттическом берегу залива, было расположено селение Галы (см. вступительную заметку).

Ст. 1453—1457. Артемида-Тавропола. — Культовое имя Артемиды «Тавропола» (от греч. tauros — «бык») Еврипид производит здесь от названия народа тавров и глагола peripolo («блуждать», «скитаться»).

Ст. 1468. После этого стиха в рукописном тексте явно выпало обращение Афины к Оресту, содержащее начало какого-то наставления ему.

Ст. 1497—1499. В этих стихах, целиком повторяющихся также в заключении «Финикиянок» и «Ореста», хор, несомненно, говорит от лица самого поэта.

Ст. 3—4. ...безумьем Геры охваченный... — Согласно мифологической традиции, ревнивая Гера поразила Диониса безумием, когда он был уже юношей; Еврипид же изображает здесь дело таким образом, что гнев Геры обрушился на Диониса еще в раннем детстве. Такой вариант мифа объясняется, вероятно, тем, что одной из сценических функций «папаши» Силена была роль няньки при маленьком Дионисе. Таким он был изображен, например, в недошедшей сатировской драме Софокла «Дионис-младенец». Ореады — горные нимфы.

Ст. 5—9. ...сраженье с рожденными Землею. — Если участие Диониса в битве богов с гигантами («рожденными Землею»), не противоречит мифологической традиции, то «подвиг» Силена — пустое бахвальство: Энкелад был сражен Афиной.

Ст. 18. Малея — мыс на крайней юго-восточной оконечности Пелопоннеса.

Ст. 21. ...царя морского дети... — Согласно «Одиссее», только Полифем был сыном Посейдона.

Ст. 39. Алфея — жена калидонского царя Энея, родившая от союза с Дионисом Деяниру, будущую жену Геракла.

Ст. 104. Сисифов сын... — Существовала версия мифа, что Антиклея, мать Одиссея, еще до своего замужества сошлась с Сисифом, от которого и родила Одиссея; таким образом, хитрец-сын получал достойного его хитреца-отца.

Ст. 141. Марон. — В «Одиссее» (IX, 197—211) так зовут жреца Аполлона из фракийского города Исмара, подарившего Одиссею вино необычайного вкуса и крепости. Как обладатель столь чудесного напитка, Марон в последующем развитии мифа был сделан внуком или непосредственно сыном Диониса.

Ст. 163. ...к черту всех хозяев. — Здесь, как и в ст. 339, 529, модернизм переводчика. Античность ничего не знала о «чертях», составляющих атрибут христианской религии.

Ст. 273. Радамант — брат критского царя Миноса, славившийся справедливостью.

Ст. 292. Тенар (на юге Пелопоннеса) — славился не столько своей гаванью, сколько храмом Посейдона; Суний — мыс на южной оконечности Аттики, где стоял известный храм Посейдона, вблизи находились Лаврийские серебряные рудники; Герест — мыс на крайнем юго-западе о-ва Евбеи, где также было святилище Посейдона (ср. Аристофан, «Всадники», ст. 561).

Ст. 304—305. ...земля Приамова Элладу разоряла... — В словах Одиссея зрители Еврипида находили, конечно, намек на греко-персидскую войну первой половины V в.

Ст. 487. Редкий случай, когда в античных рукописях сохраняется ремарка.

Ст. 557. Смешалось ли, как следует... — Употребляя вино, греки разбавляли его на две трети водой; для этой цели служили специальные сосуды — кратеры (буквально: «смесители»).

Ст. 620. ...для милого, плющом венчанного... — для Диониса.

Ст. 624. Козлята (в оригинале «звери»). — По происхождению сатиры являются козлоподобными демонами плодородия, и в их костюме отчасти сохранялось воспоминание о их прошлом.

Ст. 664. Пэан — культовый гимн в честь Аполлона. Здесь употреблено иронически.

Ст. 698—700. ...пророк... судил носиться долго по пучинам... — По Гомеру, долгие скитания не были предназначены Одиссею, а явились результатом гнева Посейдона, преследовавшего его своей местью за ослепление Полифема.

Ст. 1. Инах — река в северо-восточном Пелопоннесе, втекающая в Арголидский залив. На её правом берегу, недалеко от устья, находился Аргос.

Ст. 20—21. ...со всей Эллады сватать съезжалась знать — мотив, не известный из других античных источников.

Ст. 27. К детенышу... любовь живет... — сильно расширенный переводчиком образ оригинала, где сказано только: «Мать, хоть и жестокая, спасла ее от руки Эгисфа».

Ст. 116. Тиндарида — здесь Клитемнестра, дочь Тиндарея. «Родословная» Электры переведена Анненским с изощренностью, чуждой оригиналу, где сказано: «Я родилась от Агамемнона и Клитемнестры, ненавистной дочери Тиндарея».

Ст. 171—174. ...к... Гере в Аргосский храм девы сбираются... — Речь идет о большом празднестве в честь Геры, покровительницы Аргоса (см. Геродот, I, 31), которое справлялось в священном округе Гереоне, примерно в восьми километрах от Аргоса.

Ст. 214. Тиндарида — здесь другая дочь Тиндарея — Елена, виновница Троянской войны и всех связанных с нею бедствий.

Ст. 215—219. ...там чужие... — В незнакомцах Электра подозревает, очевидно, убийц, подосланных Эгисфом.

Ст. 317. Аграф — металлическая застежка.

Ст. 367—390. Размышления, обнаруживающие скептическое отношение Еврипида к врожденной доблести и преимуществам аристократического воспитания.

Ст. 410. Танай (Танаос или Танос) — река, протекающая через область Фиреатиду, лежащую между Арголидой и Спартой и неоднократно служившую предметом пограничных споров. В конце V в. Фиреатида принадлежала спартанцам.

Ст. 432—486. Еще один образец «дифирамбического стасима» (см. прим. к «Гекубе», ст. 905—952, и к «Ифигении в Тавриде», ст. 1234—1283), весьма отдаленно связанного с содержанием трагедии; внимание поэта привлекают живописные детали прибытия греческого флота под Трою (ст. 432—441) и щита Ахилла (ст. 442—469). Этим интересом к созданию самодовлеющей картины объясняется контаминация в ст. 442—469 сведений, относящихся к разным щитам Ахилла и соединенных между собой без достаточной последовательности. Так, в рассказе хора речь идет, по-видимому, о тех доспехах, в которых Ахилл прибыл под Трою из своего родного края — Фтии Фессалийской; именно сюда морские богини Нереиды должны были принести ему вооружение, минуя горные хребты Пелий и Оссу. Согласно эпосу, однако, Ахилл взял с собой под Трою доспехи, подаренные богами его отцу Пелею в день свадьбы с Фетидой («Илиада», XVII, 194—197; XVIII, 84 сл.), — для того чтобы получить это вооружение, хранившееся в доме отца, Ахиллу не требовались услуги Нереид. Когда же доспехи Ахилла, надетые в бой Патроклом, оказались в руках Гектора, Гефест, по просьбе Фетиды, изготовил для Ахилла новые, и Фетида доставила их сыну в лагерь под Троей («Илиада», XVIII, 130—148, 369—616; XIX, 1—13), опять же без помощи Нереид, которых, впрочем, не трудно было с ней соединить: уже в эпосе Фетида в сопровождении своих сестер являлась утешать Ахилла после гибели Патрокла («Илиада», XVIII, 35—69), а в трагедии Эсхила «Нереиды», названной так по хору, они как раз приносили герою новое вооружение. Но в этом случае им явно незачем было искать Ахилла в Фессалии, и, таким образом, их маршрут через Пелий и Оссу снова остается необоснованным.

Ст. 435—437. ...очарованный трелью флейты, дельфин играл... — О любви дельфинов к музыке повествовала знаменитая легенда о спасении певца Ариона; здесь речь идет о звуках флейты, посредством которых давался ритм гребцам.

Ст. 441. Симунт (Симоент) — река на Троянской равнине.

Ст. 452 сл. Щит твой, о сын Нереиды... — Поскольку Еврипид описывает первый щит Ахилла, хор не может сослаться на традицию, идущую от эпических певцов, и в качестве источника своих сведений называет какого-то человека, от которого он слышал рассказ о щите Ахилла в порту Навплия, на берегу Арголидского залива. Естественно, что изображения на этом щите не совпадают с теми, которые сделал Гефест на втором щите, кроме солнца и созвездий, помещенных в центре щита (ср. ст. 464—468 и «Илиада», XVIII, 483—489).

Ст. 469. ...Гиад и Плеяд, Приамида сразивших — неточный перевод. Созвездия Гиад и Плеяд не являлись виновниками гибели Гектора («Приамида») ни в прямом, ни в переносном смысле слова: Гектор был сражен, естественно, копьем Ахилла, а не его щитом. В оригинале речь идет о том, что Гектору приходилось отвращать взоры от сверкающего щита Ахилла, подобно тому как в «Илиаде» (XXII, 134—137) Гектор обращается в бегство при виде сияния, исходящего от доспехов Ахилла (ср. также XIX, 14 сл.).

Ст. 474—475. Лев... что за дивно крылатым конем... следил... — На панцире Ахилла было изображено сражение Беллерофонта, оседлавшего крылатого коня Пегаса, с Химерой — чудовищем, имевшим голову льва, тело козы и хвост дракона.

Ст. 527—546. Еврипид откровенно полемизирует с изложением мифа у Эсхила в «Хоэфорах» (ст. 168—234), где отрезанный локон Ореста, след от его ноги у могилы Агамемнона и знак, вышитый рукой Электры на одежде брата, служили для его опознания.

Ст. 659. Но где ж мета? — Образ заимствован из лексикона спортивных состязаний: старику кажется, что Электра пе ясно различает конечную цель своего плана, подобно бегуну или возничему, не видящему меты, которую он должен обогнуть.

Ст. 671—683. Принятое Анненским распределение реплик, соответствующее рукописи, отвергается большинством издателей текста. Вероятнее всего, эти 12 стихов представляют собою стихомифию с участием Ореста, Электры и старика. Первая реплика принадлежит Оресту.

Ст. 684. Все слышит он... — Скорее всего, этот стих представляет реплику старика, более точный перевод которой таков: «Все слышит он, но нам пора идти». В ст. 685 Электра прямо называет имя Эгисфа.

Ст. 699—736. Содержание этого стасима составляет сказание о вражде детей Пелопа — Атрея и Фиеста (см. прим. к «Ифигении в Тавриде», ст, 194—200).

Ст. 745—746. Только эти два стиха имеют непосредственное отношение к содержанию трагедии, подготовляя как приход Клитемнестры, сестры прославленных братьев — Диоскуров, так и их собственное появление в финале.

Ст. 781. ...на берега Алфея... — т. е. в храм Зевса в Олимпии (см. прим. к «Ипполиту», ст. 535).

Ст. 826—829. ...утробу, стал изучать... — По расположению внутренностей жертвенных животных гадатели предсказывали будущее и в современных Еврипиду Афинах, и еще много столетий спустя — в Риме. Не удивительно, что в «героическую» эпоху царские и жреческие функции сосредоточивались в одних руках.

Ст. 902. Глумления над трупом не простят. — Ср. «Одиссея», XXII, 412.

Ст. 1002. ...за дочь убитую... — за Ифигению.

Ст. 1032—1034. Менаду царь безумную привез... — Кассандру (см. «Гекуба», ст. 825—832 и прим. к ст. 120 сл.). Клитемнестра изображает дальше дело таким образом, будто взяла себе в любовники Эгисфа, чтобы отомстить Агамемнону за измену с Кассандрой; между тем вся предшествующая Еврипиду литературная традиция считала именно давнишнюю связь Клитемнестры с Эгисфом причиной убийства Агамемнона.

Ст. 1083—1085. В самой Елене был для тебя, жена, богатый приз... — Электра хочет сказать, что на фоне безнравственного поведения Елены могла бы еще выгоднее выделяться добродетель Клитемнестры.

Ст. 1126—1127. Ведь первенцу луна десятый раз свой факел зажигает. — На десятый день после родов полагалось созвать родных для жертвоприношения и угощения; тогда же давалось имя новорожденному.

Ст. 1158. Меж каменных глыб — см. прим. к «Гераклу», ст. 15.

Ст. 1181. После этого стиха, как видно из сопоставления с антистрофой, в рукописях утеряны два стиха.

Ст. 1259. Впервые там судился бог войны... — см. прим. к «Ифигении в Тавриде», ст. 940—969.

Ст. 1275. ...город будет назван — город Орестеон в Аркадии, вблизи города Ликеона, где находился храм Зевса.

Ст. 1285. Ахайя — область на северо-западе Пелопоннеса.

Ст. 1287. Фокида — область к северу от Коринфского залива, в которой расположены Дельфы.

Ст. 1288 сл. Истм — Коринфский перешеек; Кекропией Еврипид называет Афины по имени их древнейшего царя Кекропа.

Ст. 1292—1359. Вся заключительная часть трагедии написана анапестическими диметрами, которые переданы переводчиком только отчасти.

Ст. 1306. Проклятие в роде Атридов связано с заносчивостью Тантала (см. «Ифигения в Тавриде», ст. 388), вероломством Пелопа (см. прим. к «Ифигении в Тавриде», ст. 191—193), прелюбодеянием Фиеста и жертвоприношением Ифигении. Следует, однако, отметить, что мотив родового проклятия появляется здесь только для того, чтобы еще больше подчеркнуть бессмысленность происходящего.

Ст. 1329—1330. ...о муки людей... вы слезой закипаете в боге... — высказывание, противоречащее обычному убеждению Еврипида в безразличии богов к страданиям смертных.

Ст. 2—3. ...он поит, лишь снег сойдет, ...поля... — Разливы Нила в V в. нередко объясняли таянием снегов на вершинах гор, откуда он якобы берет начало; эту теорию выдвигал, в частности, Анаксагор, которому Еврипид во многом был обязан своим философским образованием.

Ст. 7. Псамафа (от греч. psamathos — «песок») — Нереида («одна из дев пучинных»), обладавшая способностью принимать различные образы. Укрощенная, несмотря на все ее уловки, Эаком, она родила ему сына Фока (по-греч. phocos — «тюлень»). Поскольку гомеровский Протей также умел изменять свою внешность, а тюлени были его любимыми животными (см. «Одиссея», IV, 403—413), то естественно, что традиция сделала затем Псамафу женой Протея и матерью его детей.

Ст. 13. Феоноя. — Это имя значит «обладающая божественным разумом».

Ст. 15. От древнего Нерея... — Так как гомеровский Протей превратился у Еврипида в благочестивого царя, то пророческие способности Феоное пришлось заимствовать у своего деда по матери, морского старца Нерея.

Ст. 37—41. Троянская война объяснялась замыслом Зевса облегчить бремя Земли уже в послегомеровской поэме «Киприи».

Ст. 52. Скамандр — река на Троянской равнине.

Ст. 99. Он сватался к Елене... — Откуда Еврипид почерпнул сведения об участии Ахилла в сватовстве Елены, трудно сказать. Гесиодовский «Каталог женщин» специально подчеркивает, что кентавр Хирон, наставник Ахилла, удержал юношу от Этого предприятия; в противном случае Менелаю не удалось бы добиться ее руки.

Ст. 116. ...за косу золотую — см. «Троянки», ст. 880—882.

Ст. 136. Так говорят. — О самоубийстве Леды из других источников ничего не известно.

Ст. 164—252. Построение парода, в котором монодиям Елены соответствуют строфы хора, подобно построению соответствующих разделов в «Электре», ст. 167—212.

Ст. 168. Сирены — здесь не гомеровские волшебницы, зачаровывающие песней мореходов, а музы погребального плача, часто изображавшиеся на аттических надгробиях.

Ст. 192 сл. Добыча диких скитальцев... — Из слов Елены видно, что хор составляют эллинские девушки, захваченные пиратами и проданные в Египет.

Ст. 227—229. Афины ж медного дома... — Имеется в виду храм Афины Меднозданной (Халкиойки), получившей свое наименование по медной облицовке стен храма. Он являлся одним из самых важных святилищ в Спарте.

Ст. 256. После этого стиха в рукописях следует ст. 257—259, принятые рядом издателей за неподлинные и Анненским не переведенные: «Ведь не было случая, чтобы у эллинов или варваров женщина снесла яйцо, как, говорят, родила меня Леда от Зевса». Издатели, исключающие эти стихи из текста, ссылаются на ст. 17—21, где Елена выражает сомнение в своем происхождении от Зевса; однако миф о рождении Елены от союза Леды с Зевсом, явившимся к ней в образе лебедя, впервые вводится в литературу как раз Еврипидом в произведениях последних лет его жизни (см. «Елена», ст. 214, 1144; «Орест», ст. 1387; «Ифигения в Авлиде», ст. 793—797).

Ст. 276. Все — рабы ведь у варваров — обычная для общественной мысли афинян характеристика «варваров» как рабов единодержавного деспота.

Ст. 375 сл. Каллисто — аркадская нимфа, отдавшаяся Зевсу. Согласно различным вариантам мифа, то ли разгневанная Гера превратила ее в медведицу, то ли сам Зевс, чтобы скрыть Каллисто от Геры.

Ст. 381—384. Еврипид излагает здесь вкратце какой-то местный миф, бытовавший на о-ве Кос и подробнее не известный.

Ст. 384. Еще один пример очень редкого в античной драме ухода хора с орхестры посередине пьесы (см. прим. к «Алкесте», ст. 747 слл.).

Ст. 395. Им не навязан был я — полемическое опровержение традиционного варианта мифа, согласно которому Тиндарей обязал женихов Елены мстить за возможное оскорбление супружеского ложа ее будущего избранника. Этот мотив встречается уже у Гомера («Илиада», II, 339—341); особенно подробно он был развит у Гесиода, затем у Стесихора в поэме «Елена» и принят самим Еврипидом (см. «Ифигения в Авлиде», ст. 51—70).

Ст. 640. ...чета блаженных белоконных — Диоскуры; предполагается, что они присутствовали на свадьбе Елены и Менелая.

Ст. 636—645. Этот монолог, переведенный ямбами, представляет в оригинале небольшую монодию.

Ст. 747—757. Еврипид разделяет со своими согражданами негодование по адресу прорицателей и оракулов, которых афиняне в это время обвиняли в неудачном исходе Сицилийской кампании (ср. Фукидид, VIII, I, 1: «Узнав потом истину [о поражении], афиняне... сердились на истолкователей оракулов, гадателей, вообще на всех тех, кто в то время именем божества внушил им надежду на завоевание Сицилии»).

Ст. 766—769. На обратном пути из Трои ахейские корабли попали в Эгейском море в сильную бурю (см. Эсхил, «Агамемнон», ст. 650—660; Еврипид, «Троянки», ст. 77—94), во время которой многие погибли. Старец Евбейский — Навплий, отец Паламеда, казненного греками под Троей по ложному обвинению; чтобы отмстить им за смерть сына, Навплий при приближении уцелевших от бури кораблей к Евбее зажег ложный маяк над подводными утесами («огни коварные»), на которых разбились многие корабли. Сам Менелай был застигнут новой бурей у мыса Малеи (см. ст. 1132), отнесен далеко на запад и во время своих семилетних скитаний (см. ст. 775 сл.) посетил и критские города, и ливийские гавани. Под нагорными вышками Персея разумеется какая-то область в Ливии, где Персей спас от морского чудовища прикованную к скале Андромеду. Этот миф был обработан Еврипидом в трагедии «Андромеда», поставленной одновременно с «Еленой», но не сохранившейся.

Ст. 849. ...Нестор оплакивал дитя свое — юного и отважного Антилоха, который погиб под Троей от руки царя эфиопов Мемнона, спасая жизнь своего отца (см. «Одиссея», III, 111 сл.; IV, 186—188).

Ст. 878—886. О споре между богами по поводу возвращения Менелая на родину из других источников ничего не известно. Непонятно также, почему Гера должна была когда-то гневаться на Менелая: в «Одиссее» указывается, что он вынужден был скитаться, так как не совершил вовремя гекатомбы Зевсу и прочим богам (IV, 472—480). Скорее всего, этот эпизод — изобретение самого Еврипида, сделанное по образцу совета богов, призванного решить участь Одиссея («Одиссея», I, 22—93; V, 2—27).

Ст. 894—995. Речи Елены и Менелая, хотя и не являются частями агона, абсолютно равновелики.

Ст. 903—908. Некоторые издатели считают эти стихи подложными; однако Еврипиду свойственно влагать в уста своих героев рассуждения на этические темы, только отдаленно связанные с содержанием трагедии.

Ст. 1089. Следы ногтей кровавые... — Раздирание щек в кровь составляло обязательный атрибут погребального вопля.

Ст. 1098. Дочь Дионы. — Афродита, по одному из вариантов мифа — дочь З^вса и древнего женского божества Дионы.

Ст. 1129—1131. Там, на Евбее, огни он зажег... — Речь идет снова о Навплии (см. прим. к ст. 766—769).

Ст. 1173—1176. Ахеец объявился... — От кого Феоклимен успел узнать о появлении в его владениях ахейца, остается неизвестным.

Ст. 1301—1368 — «дифирамбический стасим» такого же типа, как в «Ифигении в Тавриде» (см. прим. к ст. 1234—1283). Содержание его составляет, как и там, «священное повествование» — на этот раз о похищении Аидом Нерсефоны, дочери богини земледелия и плодородия Деметры. Последняя при этом отождествляется с фригийской Великой Матерыо — богиней Кибелой (Мать блаженных, гор царица, мчащаяся в колеснице с львиной запряжкой), экстатический культ которой сближался с шумным, оргиастическим ритуалом Диониса. Смысл ст. 1353—1357 остается не вполне ясным: с какой стати спартанка Елена должна была посещать празднества фригийской Матери или даже афинские таинства в честь Деметры? Некоторые ученые видят здесь намек на положение дел в современных Еврипиду Афинах, где неудачи в ходе Пелопоннесской войны вызвали падение религиозного благочестия.

Ст. 1458. Галанея. — В такой форме имя нигде больше не засвидетельствовано, но в «Теогонии» Гесиода среди нереид упоминается Галена — персонификация спокойного моря. Таковы же, несомненно, здесь функции Галанеи.

Ст. 1464. Дом Персея — Аргос, родина Данаи, матери Персея. Целью Менелая является, собственно, Спарта, но Еврипид помнил о том варианте мифа, по которому Менелай причалил сначала в Навплию, чтобы похоронить в Аргосе Клитемнестру (см. ниже, ст. 1586, а также «Электра», ст. 1278—1280, и прим. к «Оресту», ст. 362—374).

Ст. 1466. Левкиппиды — женские спартанские божества, по преданию, двоюродные сестры и супруги Диоскуров; жрицы их святилища, о которых идет здесь речь, также назывались Левкиппидами.

Ст. 1478—1494. Ливийские птицы — журавли. Образ журавлей, улетающих зимой в южные страны, известен в греческой литературе уже со времен эпоса («Илиада», III, 3—5; Гесиод, «Труды и Дни», ст. 448—450). Особенность этой картины у Еврипида состоит в том, что, вспоминая о перелете журавлей с севера на юг, хор напутствует их пожеланиями, подходящими только для перелета с юга (из Африки) на север (в Спарту).

Ст. 1508. Идейский раздор — спор трех богинь, завершившийся судом Париса на горе Иде.

Ст. 1511. Аполлонов град — Троя (см. прим. к «Андромахе», ст. 1009—1026).

Ст. 1666—1669. Богинею Елену нарекут... — В Спарте существовал культ Елены, бывшей в глубокой древности местным божеством растительности и плодородия.

Ст. 1674. ...Еленой назван будет... — У юго-восточной оконечности Аттики действительно расположен остров, носивший в древности имя Елены (нынешний Макронисос); здесь, по преданию, Парис и Елена сделали первую остановку по дороге в Трою. При варианте мифа, принятом здесь Еврипидом, Гермесу совершенно не по пути было останавливаться на этом острове, лежащем на северо-восток от прямой дороги из Спарты в Египет. По-видимому, Еврипида такая несообразность не беспокоила.

Ст. 1676 сл. ...Менелай... блаженные получит острова. — О том же пророчествует Протей в «Одиссее», IV, 561—568»

Ст. 1. В отличие от традиционной версии, зафиксированной уже в «Одиссее», XI, 271—280, еврипидовская Иокаста осталась жить после разоблачения тайны ее преступного брака.

Ст. 27. Стопы ему пронзив... — Стих объясняет происхождение имени «Эдип», что значит по-греч. «с опухшими ногами».

Ст. 44. ...Полибу ее отвез... — Возвращение Эдипа к Полибу — деталь, не известная из других источников.

Ст. 77—79. Отправился в Микены... собрав аргосские дружины... — Трагедия V в. обычно не делает различия между Аргосом и Микенами.

Ст. 101 сл. Исмен — река вблизи Фив.

Ст. 123. Начальник, госпожа. — В оригинале он назван лохагом (см. ст. 749), т. е. командиром отряда.

Ст. 123—189. Хотя в другом месте (ст. 751 сл.) Еврипид полемически отвергает описание семи фиванских полководцев, широко разработанное у Эсхила в «Семерых», в изображении нападающих на Фивы аргосцев он достаточно близко следует за своим предшественником, смягчая только их резко отрицательную характеристику, данную Эсхилом: в годы постановки «Финикиянок» Аргос был союзником Афин.

Ст. 126. Лерна — город на берегу Арголидского залива.

Ст. 134. ...панцирь... этолийский... — Этолия — область в западной части Средней Греции.

Ст. 136. Женаты на сестрах родных — см. ниже, ст. 411—430. Тидей должен был покинуть родину после убийства одного из своих родственников.

Ст. 150. Аталанта — персонаж из аркадского круга мифов. Подброшенная отцом на горе Парфенион, она была вскормлена медведицей и выросла среди охотников. Длительное время избегая замужества, она в конце концов родила от этолийского героя Мелеагра (или самого бога Ареса) сына Парфенопея.

Ст. 160. ...около могилы... Ниобид... — Трагедия Ниобы, потерявшей в один день семерых сыновей и столько же дочерей (Ниобид), разыгралась на Фиванской равнине, так как мужем Ниобы, по одной из версий, был Амфион.

Ст. 173. Амфиарай — знаменитый прорицатель, женатый, как Полиник и Тидей, на одной из дочерей Адраста.

Ст. 176. Артемида моя Златолунная! — Артемиду часто отождествляли с Селеной, богиней луны; так она и названа в оригинале.

Ст. 179—189. ...царь Капаней, с его угрозой дерзкой — бессознательная реминисценция из Эсхила: в «Семерых» Капаней грозится сжечь Фивы, независимо от того, угодно это или нет Зевсу (ст. 425—434). Антигона, впервые видящая аргосские войска, еще не может этого знать. Дева отмщения — Немесида, олицетворение возмездия. Лерне... рабынь насулил... — Близ Лерны (см. ст. 126) находился источник, посвященный Посейдону; носить воду составляло обычную обязанность пленниц (ср. «Илиада», VI, 457).

Ст. 202 слл. Присутствие финикийских девушек объясняется тем, что по дороге из Тира в Дельфы они вынуждены были задержаться в Фивах из-за разгоревшейся войны.

Ст. 205. И горькой я стала рабыней. — Здесь и далее — преувеличение переводчика. Девушки, отобранные для служения Аполлону в его Дельфийском храме, конечно, лишались радостей «мирской» жизни, но их «священное рабство» в качестве храмовых прислужниц считалось почетной привилегией.

Ст. 211. Сицилии влажные нивы. — Каким образом могли девушки из Тира, с побережья Малой Азии, попасть в Сицилию по дороге в Грецию? Некоторые исследователи объясняют это тем, что под финикиянками Еврипид разумеет девушек из Карфагена (основанного финикийцами в IX в. до н. э.)» и тогда их маршрут вполне разумен. Намек же на Карфаген понадобился Еврипиду для того, чтобы напомнить афинянам о победе, одержанной карфагенянами в 409 г. над сицилийцами, — в Афинах, несомненно, рады были узнать о поражении их недавних противников. Однако в тексте трагедии эта гипотеза не находит другого подтверждения и нуждается в более основательных доказательствах.

Ст. 232. Дракона божественный грот. — Здесь речь идет о чудовище Пифоне (см. прим. к «Ифигении в Тавриде», ст. 1234—1283).

Ст. 237. ...пред жерлом священным — перед входом в храм Аполлона или перед расселиной, над которой устанавливался треножник прорицательницы Пифии.

Ст. 255. Эриний рукой вражда зажжена? — Здесь Эринии выступают как исполнительницы проклятия, призванного Эдипом на головы своих сыновей.

Ст. 260. Точила вечная правда — несколько усиленная переводчиком мысль оригинала, что Полиник имеет право вернуть себе силой отобранную у него часть отцовского наследства (ср. ст. 154 сл., 491—493, 547—551). В этой части характеристика Полиника у Еврипида особенно резко расходится с эсхиловской, где для Полиника нет никакого оправдания (см. «Семеро против Фив», ст. 580—583:

Ст. 294. Свой я закон храню... — Простираться ниц перед царями греки считали обычаем «варваров», а не свободных эллинов.

Ст. 331 сл. Зарезаться он порывался — деталь, совершенно не известная из других источников.

Ст. 368. Гимнасий — место для физических упражнений.

Ст. 391. Речей... свободных он лишен — деталь из афинской жизни V в.: неотъемлемым правом гражданина считалась свобода слова.

Ст. 409. Оракул был от Локсия царю — Адрасту. Локсий — культовое имя Аполлона.

Ст. 449. Повзводно — модернизм переводчика: Этеокл расставляет в боевом порядке отряды фиванских воинов.

Ст. 469—525. В оригинале речи Полиника и Этеокла точно равны по объему — еще один пример тщательно обработанного агона (см. прим. к «Гекубе», ст. 1132—1182, 1187—1237).

Ст. 561—567, 571—577. Иокаста адресует обоим братьям упреки, которые в «Семерых» Эсхила, ст. 580—586, обращены только к Полинику.

Ст. 588—637. Диалог в трохеических тетраметрах, которые переводчик снабжает чуждой оригиналу рифмой.

Ст. 606. Стены братьев белоконных — Амфиона и Зета.

Ст. 614. Перевод весьма приблизительный. В оригинале на слова Полиника («Не беспокойся, я ухожу! Прощай, мать!») Этеокл отвечает только: «Уходи из города!»

Ст. 636 сл. ...недаром был ты назван Полиником... — Имя «Полиник» разлагается по-гречески на две составные части, poly — «много» и neikos — «вражда», «брань» (см. также ст. 1494 сл.).

Ст. 640. Поля Аонийские — название Беотии по имени ее древнейшего населения — аонийцев.

Ст. 650 сл. ...плюща зеленые кудри... — По одной легенде, когда дворец Кадма загорелся от перунов Зевса, из-под земли пробился плющ, чтобы оградить от опасности младенца Диониса. Плющ являлся непременным атрибутом культа Диониса на протяжении всей античности. Эвий — культовое наименование Диониса.

Ст. 685. ...соименных богинь... — В оригинале: «двуименных богинь» — не вполне ясный эпитет; может быть, это просто поэтический эквивалент числительного «две».

Ст. 690. Сына Менекея — Креонта (см. вступительную заметку).

Ст. 733. Колесами их лагерь обнесен — неясный перевод. Смысл оригинала: «Но и их войско защищено стеной колесниц», т. е. и у аргосцев есть хорошая конница, способная отразить кавалерийский набег.

Ст. 759 сл. С сестрой моей его я сговорил... — Так как слепой Эдип не идет в счет, право распоряжаться судьбой сестры получает, в соответствии с афинскими законами, ее брат.

Ст. 774—777. Последний мой приказ — сознательное изменение мифа по сравнению с традиционным вариантом, принятым у Софокла: там Креонт отдал распоряжение бросить тело Полиника без погребения.

Ст. 793. Бромий — культовое имя Диониса.

Ст. 805. С пронизанной златом пяткой? — Младенцу Эдипу, прежде чем бросить его в горах, прокололи золотой булавкой сухожилия у лодыжки (см. ст. 26 сл.).

Ст. 806. Крылатая дева — Сфинкс.

Ст. 838—840. ...записи гаданий... — Речь идет, конечно, не о каких-либо прочитанных Тиресием священных текстах, а о записи предзнаменований, которые он извлек из полета и криков птиц (см. прим. к «Ипполиту», ст. 1058).

Ст. 854—857. Евмолп — элевсинский царь. Согласно древнему аттическому преданию, он пошел войной на афинян (Кекропидов — по имени их первого царя), но потерпел поражение, а сын его был убит афинским царем Эрехтеем; последний, чтобы одержать победу, должен был принести в жертву собственную дочь. Это предание Еврипид использовал в несохранившейся трагедии «Эрехтей».

Ст. 931—952. Так как хор совсем недавно пел о свадьбе Кадма с Гармонией, то ясно, что Арес давно примирился с его родом, и мотив искупления человеческой кровью крови убитого дракона привлечен здесь Еврипидом только для того, чтобы обосновать жертвоприношение Менекея. Возможно, и весь этот эпизод — нововведение Еврипида.

Ст. 983. Феспрот — область в Эпире (северо-западная Греция), где находился додонский храм Зевса, покровителя молящих о защите. Естественно, что Креонт стремится укрыть сына в далеком от Фив святилище Зевса, а не в близлежащем дельфийском храме Аполлона, который сам являлся покровителем прорицателей.

Ст. 988 сл. Без матери остался я... — Этими стихами отклоняется вариант мифа, принятый Софоклом в «Антигоне», где жена Креонта кончает жизнь самоубийством, узнав о смерти своего единственного сына Гемона.

Ст. 1019—1042. По Гесиоду («Теогония», ст. 298 сл., 326 сл.), Сфинкс родилась от брака чудовищной Ехидны (полуженщины, полузмеи) и не менее чудовищного Тифона. Следует обратить внимание, что здесь, как и в ст. 806—810, Сфинкс изображена как женское чудовище, прилетающее время от времени в Фивы и уносящее в своих когтях очередную жертву, в то время как более традиционное представление рисует ее сидящей на скале по дороге в Фивы в ожидании проходящего мимо нее путника.

Ст. 1124. Потнийскими конями был украшен — легендарные кони царя Главка из беотийского города Потний; Главк кормил своих коней человеческим мясом.

Ст. 1104—1140. Еврипид дает достаточно подробную диспозицию нападающих, называя шесть из семи фиванских ворот: Неитские (на восточной стороне), Претовы (на северо-востоке), Крены (т. е., у Источника, — на севере), Огигии (в переводе: «Старые», — на юге), Электрины (на юго-востоке) и Гомоловы (местонахождение неизвестно, может быть, на юго-западной стороне).

Ст. 1147. Гимнеты — легковооруженные воины.

Ст. 1162. Менала дочь — Аталанта (см. прим. к ст. 150).

Ст. 1335—1339. В оригинале — трохеические тетраметры, которыми Анненский переводит только два средних стиха.

Ст. 1365. Ты помоги мне, Гера... — Полиник обращается к Гере как наиболее почитаемой богине аргосцев (см. прим. к «Электре», ст. 171—174).

Ст. 1480—1484. В оригинале — анапестические диметры.

Ст. 1485. Я румяных щек не таила... — Потрясенная горем Антигона не соблюдает обычая, предписывающего девушке выходить на люди с лицом, закрытым фатой.

Ст. 6. Срединный храм — см. прим. к «Медее», ст. 668.

Ст. 20—26. Рожденный Землей — Эрихтоний, будущий афинский царь, рожденный, согласно аттическому сказанию, Землей и Гефестом; он был принят Афиной и в закрытом ларце передан ею трем дочерям царя Кекропа (по матери Аглавре их называли Аглавридами) со строгим запретом открывать ларец. Аглавриды, ослушавшись воли Афины, открыли ларец и увидели там младенца, и с ним змей, — их приставила к нему Афина, чтобы напитать Эрихтония пищей бессмертия. Обезумев от страха при виде этого зрелища, Аглавриды бросились со скал Акрополя и разбились (см. ст. 267—274). Первую половину этого сказания Еврипид использует здесь для объяснения афинского обычая снабжать новорожденных мальчиков амулетами в виде змей.

Ст. 30. Людей тех самородных... — Еврипид называет афинян, потомков Эрихтония, «самородными» (автохтонами), так как они ведут происхождение от своей собственной земли.

Ст. 53. А как подрос... — Об исполнении Ионом обязанностей хранителя храмовых сокровищ дальше нигде не вспоминают.

Ст. 60. Халкодонт («меднозубый») — имя древнего царя Евбеи; в «Илиаде», II, 541, его сын Элефенор упоминается среди греческих вождей, приведших свои дружины под Трою.

Ст. 70—71. ...в Афинах он и Креусой признан был... — Узнавание Иона Креусой происходит в трагедии Еврипида в Дельфах. В ст. 71 сл. поэт, очевидно, воспроизводит более ранний вариант сказания.

Ст. 82—183. Монодии Иона в оригинале предшествуют анапесты (ст. 82—111).

Ст. 95. К серебру кружений касталийских... — Касталией назывался священный источник на Парнасе, вблизи которого расположены Дельфы.

Ст. 159. Вестник Кронидов — орел.

Ст. 168. На делийских озерах... — На Делосе находилось круглое озеро, у которого Лето, по преданию, родила Аполлона и Артемиду. Здесь лебеди считались священными птицами.

Ст. 183—233. Хор вводится совершенно искусственно, под предлогом осмотра достопримечательностей храма (ср. тот же прием в «Ифигении в Авлиде»), — вернейший признак того, как уже мало нужен Еврипиду хор в качестве участника действия. Какая деталь украшения храма обозначается как «близнецы над воротами», до сих пор остается неясным. Затем прислужницы видят рельефы на фризе, изображающие (ст. 192—200) бой Геракла с лернейской Гидрой (Иолай помогал Гераклу, прижигая факелом шеи Гидры, с которых были срублены головы), и (ст. 201—204) сражение Беллерофонта с Химерой. Наконец, внимание хора Привлекает мраморный фронтон, на котором изображена битва богов с гигантами (ст. 205—218). Фрагменты этого фронтона найдены во время раскопок в Дельфах в конце прошлого века.

Ст. 219—237. Антистрофа II не дает полного ритмического соответствия строфе II, даже если исключить из метрического рисунка антистрофы речевые реплики Иона; возможно, что дошедший до нас текст испорчен.

Ст. 277—282. Другой рассказ — намек на трагедию Еврипида «Эрехтей», поставленную около 421 г., — чтобы спасти родину во время войны с элевсинским царем Евмолпом, Эрехтей принес в жертву богам свою дочь (или, как здесь сказано, дочерей) и благодаря этому сразил в единоборстве Евмолпа, сына Посейдона. За это, однако, разгневанный Посейдон ударил Эрехтея своим трезубцем, и афинский царь был поглощен разверзшейся землей.

Ст. 290—298. ...он не наш... — Так как Ксуф — по происхождению эолиец, то для афинян, гордившихся своей «автохтонностью», было особенно необходимо получить предка из аттической земли; сын Аполлона и Креусы, дочери Эрехтея, вполне отвечал такого рода требованиям (ср. ст. 589 сл.).

Ст. 300. Трофоний — герой, имя которого носило прорицалище в мрачной пещере в Беотии.

Ст. 378—380. Мысль, впервые высказанная Солоном в его известной элегии «К музам» (фр. 1, ст. 9—13):

Ст. 456. О, блаженная Победа — Афина-Ника, символизирующая славу города афинян.

Ст. 550—552. Славя Вакховы огни. — Речь идет о празднествах в честь Диониса (Вакха), справлявшихся раз в два года на склонах Парнаса; едва ли, однако, в них могли принимать участие мужчины. Фиас — процессия в честь божества, чаще всего — в честь Вакха.

Ст. 559. Зевсу внук я — собственно, правнук, так как сам Ксуф был внуком Зевса (см. ст. 63 и 292).

Ст. 666. А вам, рабыни, цепи на уста! — частый в античной трагедии случай, когда действующие лица призывают хор к сохранению тайны, — здесь, однако, хор нарушает свои обязательства (см. ниже, ст. 754—807).

Ст. 672—675. ...свободоречье наследием мне будет... — Еврипид вкладывает в уста Иону рассуждение об афинской «парресии» — праве свободно высказывать в пародном собрании свое мнение; это право распространялось только на полноправных граждан, происходящих от афинян.

Ст. 724. Гостей Эрехтея — Ксуфа с его дружиной.

Ст. 859—922. Монодия Креусы, составляющая по композиции близкую аналогию к монодии Электры в «Оресте» (ст. 960—1012): за вступительным лирическим трехстишием (ст. 859—861) следует монолог в анапестах (ст. 862—880; своеобразие размера переводчиком не передано), к которому присоединяются три лирические строфы.

Ст. 872. Тритониды водою обильной. — Одна из версий мифа называла местом рождения Афины берега Тритонского озера в Ливии (ср. Эсхил, «Евмениды», ст. 292 сл.); так пытались объяснить древний эпитет богини «Тритогения».

Ст. 883. Где рога бездушье стонет... — Речь идет, по-видимому, о полых рогах, завершавших сверху основание лиры и служивших резонаторами звука.

Ст. 899 сл. Где связал... ты меня ненавистным ярмом... — Аполлон запретил Креусе под страхом смерти разглашать тайну ее беременности (см. выше, ст. 14 сл.).

Ст. 919. Ненавидит, о Феб, тебя Делос... — Так как Аполлон, по мнению Креусы, предал рожденного им сына, она призывает на него ненависть острова Делоса, где его родила Лето.

Ст. 988. Флегра — поле мифического сражения богов с гигантами; его локализовали обычно на полуострове Халкидика.

Ст. 990. Чтобы богам пришлося потрудней. — Так как Гиганты — дети Земли, то, произведя на свет Горгону, Земля пыталась этим оказать помощь, своим сыновьям в их борьбе с богами. Дальнейшее изложение мифа о гибели Горгоны отличается от общеизвестной версии.

Ст. 996—997. ...Эгидою зовут... прянула в сражение... — Еврипид сближает греческое слово aigis, обозначающее одновременно «вихрь, бурю» и панцирь Афины, с глаголом aisso — «устремляться», «бросаться».

Ст. 1004—1005 изымаются как позднейшая вставка, предваряющая содержание ст. 1010—1015. Перевод их: «Как на людей-то действуют они? — Одна мертвит, другая исцеляет».

Ст. 1048 сл. О дочь Деметры, о ты, царица путей! — Еврипид отождествляет Гекату с «дочерью Деметры» — Персефоной.

Ст. 1074—1089. Иакх, прославленный в гимнах — аграрное божество, входившее наряду с Деметрой и Персефоной (славят... Деву и Матерь-царицу) в троицу, в честь которой справлялись Элевсинские празднества. Священная процессия отправлялась с афинской агоры в Элевсин, в двадцатый день («эйкады») месяца боэдромия. Присутствие на этих празднествах чужеземца неизвестного происхождения, каким кажется хору Ион, должно, по мнению афинянок, оскорбить Иакха.

Ст. 1098. Палинодия — буквально «обратная песнь», в которой опровергается содержание ранее сложенной песни. Ст. 1090—1098 близки по содержанию к песни хора в «Медее», ст. 410—430.

Ст. 1125—1127. ...Дионисову скалу он оросить сбирался кровью тельчей... — В благодарность Аполлону Ксуф устраивает пиршество в Дельфах, почтить же Диониса (см. прим. к ст. 550 сл.) он отправляется высоко в горы, ближе к двуглавой вершине Парнаса. Поскольку это не близкий путь, получает мотивировку достаточно искусственное устранение Ксуфа из дальнейших событий (ст. 1128—1131).

Ст. 1132—1166. В подробном описании шатра и украшающих его ковров естественно видеть изображение резиденции афинского «священного посольства» в Дельфах; такие «делегации» регулярно посылались всеми греческими городами-государствами для участия в празднествах, справлявшихся в честь Аполлона в Дельфах и на Делосе, в честь Посейдона — на Истмийском перешейке, близ Коринфа. Для украшения шатра Ион взял священные ткани среди сокровищ бога, т. е. из сокровищницы афинян, которые имели в Дельфах свое святилище. Соответственно и дар Кронидова сына — Геракла, отнятый у амазонок с помощью Тесея (см. «Гераклиды», ст. 216), могли видеть в Дельфах современники Еврипида, но никак не спутники Ксуфа: по мифологической генеалогии, Тесен и Геракл поколения на три-четыре моложе участников трагедии.

Ст. 1137. Плефр — мера длины, равная 30,83 м. (100 футов).

Ст. 1156. Гиады, предвестницы дождей... — Восхождение семизвездия Гиад (в созвездии Тельца) предвещало в Греции начало периода дождей и зимних бурь, когда морское плавание становилось опасным.

Ст. 1188—1193. ...раб... неладно тут сказал... — Возлиянию богам должно было сопутствовать благочестивое молчание, — тем более могло оскорбить Аполлона возлияние, сопровождаемое бранным словом. Поэтому Ион и велит налить в кубки нового вина.

Ст. 1195. И Библоса вином... — Вино из финикийского города Библоса издавна считалось в Греции одним из самых ценных.

Ст. 1244—1249. О, куда же я уйду... — В подлиннике песнь хора завершается анапестическими стихами, составляющими эффектный контраст к взволнованным трохеям (ст. 1250—1260).

Ст. 1261. Кефис, бог одноименной реки, протекающей в Средней Греции, считался предком Креусы по материнской линии. Как речного бога, его представляли в образе быка или человека с бычьей головой.

Ст. 1300 сл. Неточный перевод. Смысл оригинала: «Ты хотела убить меня, опасаясь моих намерении? — Чтобы мне не погибнуть, если ты их осуществишь».

Ст. 1435. Олива та, Афины наважденье... — Речь идет о священной оливе на Акрополе, по преданию, посаженной Афиной во время ее спора с Посейдоном за первенство в Аттике.

Ст. 1477. Убийцу Горгоны ты знаешь? — т. е. Афину, помогшую Персею одолеть Горгону; ее голову богиня поместила затем на свой щит — эгиду.

Ст. 1578—1581. Гелеоны, Гоплеты, Аргады, Эгикоры — названия древнейших родовых объединений в Аттике, которые афиняне, естественно, производили от четырех сыновей Иона — предка всех ионийцев. Так объяснялось и название Ионии — прибрежной полосы Малой Азии, заселенной греками, и приоритет афинян в ее древнейшей колонизации (см. ст. 1582—1588). К афинской царевне Креусе возводит Еврипид и происхождение дорийцев, — правда, предком их является уже не афинянин, а эолийский царь Ксуф (ст. 1589—1594).

Ст. 1592. Рий (Рион) — мыс на северном побережье Ахайи.

Ст. 1606—1622. — Необычное для Еврипида завершение трагедии трохеическими тетраметрами. Из всех известных нам древнегреческих трагедий этот прием применяется еще только в «Агамемноне» Эсхила.

Ст. 1612. ...к кольцам. — Имеются в виду кольца, ввернутые в створки дверей храма.

Ст. 10. С надменным царь не сладил языком. — Еврипид несколько видоизменяет миф, приписывая Танталу не разглашение тайны, а дерзкие речи во время самого пира богов; он принимает также какую-то малоизвестную версию, согласно которой Тантал был подвешен на цепи между небом и землей, в то время как над ним нависала угрожающая падением скала (см. также ст. 982—987).

Ст. 63—66. ...с нею здесь дочь-девушка... — Пребывание Гермионы в доме Клитемнестры — нововведение Еврипида.

Ст. 256—261. В изображении Эриний Еврипид находится под влиянием Эсхила (ср. «Хоэфоры», ст. 1048—1058, и «Евмениды», ст. 49—56).

Ст. 268—270. ...лук... Аполлонов подарок — деталь, заимствованная из «Орестеи» Стесихора.

Ст. 347. Он наследье браков небесных. — Тантал родился от Зевса и нимфы Плуто и в свою очередь женился на Дионе, дочери Атланта.

Ст. 362—374. Главк — морское божество, обладавшее даром прорицания, — играет здесь роль, которую в «Одиссее» исполняет Протей (см. IV, 512—547). Свое прибытие в Навплию Менелай объясняет как раз полученным от Главка известием: оно заставило его изменить маршрут и вместо Спарты направиться в Аргос, — разумеется, по суше, так как водного пути между Навплией и Аргосом нет. Поэтому слова «сюда Елена... сбиралась плыть» — недосмотр переводчика.

Ст. 396. Очень важный стих, в котором действительно встречается понятие «совесть» (см. прим. к «Медее», ст. 1054, и к «Андромахе», ст. 822—824), переведен неточно. Смысл оригинала: «Совесть, ибо я понимаю ужас совершенного».

Ст. 432 сл. Эак — брат Паламеда (см. прим. к «Елене», ст. 766—769); этим объясняется его вражда к роду Агамемнона.

Ст. 440. Суд черепков — неточный перевод греческого слова psephos, обозначающего камешек для голосования: белые камешки клали в урну в знак оправдания, черные — в знак обвинения подсудимого. Что касается черепков (греч. ostrakon), то на них писали имя гражданина, осуждаемого на изгнание.

Ст. 474. ...направо став... — По греческим поверьям, всякая встреча с правой стороны была благоприятным знамением.

Ст. 485. Меж варваров — намек на длительное скитание Менелая после взятия Трои.

Ст. 495—525. Тиндарей излагает точку зрения афинского уголовного права: убийцу надлежит карать изгнанием, а не убивать, иначе по закону кровной мести всегда останется виновный.

Ст. 527 сл. ...освобождая грудь, молила мать — ср. Эсхил, «Хоэфоры», ст. 896—898, и Еврипид, «Электра», ст. 1206—1209.

Ст. 552—554. Аргументы Ореста в пользу приоритета отца заимствованы из «Евменид» Эсхила, ст. 658—661:

Ст. 573—575. Над кем она глумилась — опять аргумент, заимствованный у Эсхила («Евмениды», ст. 625—630).

Ст. 765. Строфий... отлученье произнес. — Изгнание Пилада — тоже нововведение Еврипида.

Ст. 813. Из-за златого... руна — см. прим. к «Ифигении в Тавриде», ст. 194—200.

Ст. 815. ...ужин из царских детей... — Чтобы отомстить Фиесту за вероломство, Атрей под видом примирения с братом пригласил его на пир и подал мясо убитых им детей Фиеста.

Ст. 872. ...чтоб дать ответ Египту... — Согласно одному из вариантов сказания о Данаидах, их отец Данай был вызван на суд его братом Египтом, отцом убитых женихов.

Ст. 888. Талфибий известен уже из «Илиады» как вестник Агамемнона и исполнитель его поручений. В этой роли он выступает также у Еврипида в «Гекубе», «Троянках» и «Ифигении в Авлиде».

Ст. 902—906. В этой характеристике уже древние видели намек на афинского политического деятеля Клеофонта, противника мирных переговоров со Спартой. Будучи по матери фракийского происхождения, он сумел тем не менее получить гражданские права и занять видное место в Афинах; отсюда — «навязанный аргосец» (в оригинале: «аргосец, но не аргосец»).

Ст. 907—913. Стихи, заключенные в скобки, издатели считают позднейшей вставкой, нарушающей течение рассказа вестника.

Ст. 917—922. ...встает оратор — идеальный образ независимого гражданина-земледельца, не поддающегося безответственной пропаганде ораторов.

Ст. 960—1011. Некоторые исследователи считают, что исполнителем первой пары симметричных строф является хор и только следующие четыре строфы без соответствующих ритмических параллелей составляют монодию Электры.

Ст. 964. В усладу богине — Персефоне.

Ст. 988—994. См. прим. к «Ифигении в Тавриде», ст. 191—193, Герест — горный мыс на южной оконечности Евбеи.

Ст. 1168. ...властью тирана не владея... — Орест хочет сказать, что Агамемнон, хотя и не был единоличным владыкой Эллады, пользовался в ней авторитетом по праву лучшего. Ту же мысль высказывает о себе самом Менелай в «Елене», ст. 395.

Ст. 1227. К тебе мольбу склоняем мы... — Стихи 1227—1230 являются, скорее всего, более поздней вставкой; их не было в изданиях античного времени, и они нарушают ритм молитвы, в которую каждый из участников предстоящего предприятия вступает репликой из двух стихов: 1225 сл. — Орест, 1231 сл. — Электра, 1233 сл. — Пилад.

Ст. 1233. ...от родича мольбу... — Пилад — племянник Агамемнона, сын его сестры Анаксибии.

Ст. 1246—1352. Позиция Электры в этой сцене близко напоминает ее роль в «Электре» Софокла, ст. 1398—1465. Разница только в том, что там творится правая месть, здесь — новая жестокость.

Ст. 1353—1365. Симметричную антистрофу составляют ст, 1537—1549, предвещающие появление Менелая.

Ст. 1365. За пастыря Троянского — за Париса.

Ст. 1372. Триглиф — часть фриза, представляющая продолговатую плиту с вырезанными желобами.

Ст. 1380. Идеец — т. е. родившийся в окрестностях горы Иды.

Ст. 1395. Айлинон. — По объяснению исследователей, это восклицание восходит к семитскому «а й лену» («горе нам!») и пришло в Грецию из Финикии. Впрочем, Эсхил в «Агамемноне», ст. 121, 139, 159, влагает его в уста аргосских старцев.

Ст. 1638. Ты, Менелай, возьмешь жену другую — вариант, не известный ни из каких других источников.

Ст. 1645—1647. Паррасия — область на юге Аркадии (центральный Пелопоннес); азанцы — жители области Азании, в северной Аркадии. Пребывание Ореста в течение года в Аркадии является, вероятно, нововведением Еврипида, которое он мог обосновать значительным распространением в этой области мифов об Оресте.

Ст. 1653—1657. См. трагедию «Андромаха» и комментарий к ней.

Ст. 1684. ...почтите теперь Тишину... — В оригинале богиня названа Eirene, что соответствует русскому понятию «мир». После поражения спартанцев при Кизике (весной 410 г.) с их стороны дважды делались мирные предложения, которые отвергались сторонниками продолжения войны во главе с Клеофонтом (см. прим. к ст. 902—906). Еврипид, как видно из этих стихов, не разделял подобных воинственных настроений.

Ст. 13—22. В описании пути Диониса в Грецию с Ближнего Востока сохраняется воспоминание о близких связях, существующих между этим богом и его финикийским двойником Адонисом, а также шумеро-вавилонским Думузи-Таммузом.

Ст. 24. Небрида — шкура молодого оленя.

Ст. 25. ...сестры матери... — У Кадма, по мифологической генеалогии, было четыре дочери: Семела, Автоноя (мать Актеона), Ино и Агава, мать Пенфея (см. ст. 229—231).

Ст. 55. Тмол — гора в Лидии.

Ст. 120—131. Когда Рея родила Зевса, она спрятала его в Диктейской пещере на Крите и велела местным божествам — куретам бить в тимпан («обруч, кожей одетый»), чтобы заглушить крики младенца: его отец Кронос, боясь своего свержения с престола богов, проглатывал живыми своих только что рожденных детей. Затем тимпан нашли корибанты, служители Великой Матери богов — малоазийской богини, сближаемой то с Деметрой (см. прим. к «Елене», ст. 1301—1368), то с Реей, — от которых он перешел к вакханкам. Все эти детали являются, но-видимому, измышлением самого Еврипида.

Ст. 133. Триетериды — справляемые раз в три года празднества в честь Диониса.

Ст. 155. Пактол — река в Лидии, берущая начало на г. Тмоле.

Ст. 200—203. И где те речи, что низвергнут их... — В уста Тиресия вложена полемика с идеями софиста Протагора, изложенными в его сочинении «Низвергающие речи».

Ст. 223. ...с мужчиной ложе разделить! — Дионисийским оргиям, носившим с самого их зарождения характер аграрной магии, первоначально был, несомненно, присущ элемент полового разгула, который рассматривался как средство стимулировать плодородие природы. В «Вакханках», однако, это подозрение Пенфея (ср. ст. 354, 454, 487, 957 сл.) не находит подтверждения (см. ст. 686—688, 693 сл.).

Ст. 266—271. Критика ораторского искусства, используемого в корыстных целях безответственными политическими лидерами.

Ст. 284—286. ...бог, себя дозволил в возлиянье другим богам преподносить — идея, использованная впоследствии христианскими писателями для обоснования обряда причащения к «крови господней».

Ст. 286—297. Рационалистическое толкование мифа, основанное в подлиннике на игре слов homeros — «заложник» и ho meros — «бедро».

Ст. 305. ...на горе двуглавой — Парнасе.

Ст. 337—340. Древний вариант мифа об Актеоне, ставящий его в один ряд с другими преданиями о гневе богов, раздраженных похвальбой смертного. Более распространенная версия — Актеон увидел обнаженной купающуюся Артемиду — эллинистического происхождения.

Ст. 367. ...Пенфей твой мрачный... — Здесь, как и в ст. 508, Еврипид сближает имя Пенфея (Pentheus) со словом penthos — «горе», «скорбь».

Ст. 406. Фарос — поселенье на островке вблизи устья Нила («реки стоустой»).

Ст. 409. Обитель муз — Пиерия, на склонах Олимпа; здесь, в Македонии, писал Еврипид своих «Вакханок».

Ст. 419. Ирина — греч. Eirene (см. прим. к «Оресту», ст. 1684).

Ст. 486. Мрак имеет обаянье — неточный перевод, проистекающий из стремления всячески подчеркнуть подавляемую Пенфеем в себе чувственность. В оригинале сказало: «В мраке есть священная торжественность».

Ст. 505 сл. Вяжите же. — Перевод слабее оригинала, и эту потерю переводчик стремится компенсировать последующим трехстишием, зловеще усиливающим реплику Диониса. Вот смысл подлинника: «Я приказываю вязать, потому что я сильнее тебя! — Ты сам не знаешь, что говоришь, что делаешь и кто ты такой».

Ст. 519—522. Диркея — источник вблизи Фив; поскольку матерью Диониса была фиванка Семела, то естественно, что он был омыт водами Диркеи. Ахелой — бог одноименной реки, протекающей по границе Акарнании с Этолией (западная часть Средней Греции), считался отцом всех греческих рек.

Ст. 525. Дифирамб. — Это слово (вероятно, малоазийского происхождения) Еврипид употребляет здесь как имя собственное нового бога, культовой песнью которого действительно являлся дифирамб.

Ст. 539—541. ...Земли исчадье... семя Эхиона... — т. е. потомок «спартов» (см. вступительную заметку к «Финикиянкам»), Имя Эхион ассоциируется со словом echis — «змея».

Ст. 556. Ниса — название нескольких городов и поселений (в Индии, Лидии, Карии, Эфиопии, Фракии и др.); которое из них здесь имеется в виду, трудно сказать с уверенностью.

Ст. 560—564. По ущелиям Олимпа, где игру Орфея слушать... — Местопребыванием Орфея в мифологии обычно считалась гора Пангей во Фракии; Еврипид называет Олимп, вероятно, из благодарности к своему гостеприимному хозяину Архелаю.

Ст. 570—575. Аксий (ныне Вардар) и Лидий — реки в Македонии; Лидий вытекает из озера, на котором стояла царская столица Пелла.

Ст. 604—641. В оригинале эта сцена выдержана в трохеических тетраметрах. Анненский, обычно внимательный к такого рода перемене размера, здесь почему-то передал ее только отчасти, заменив ритм подлинника пятистопным хореем.

Ст. 652. В рукописях стих пропущен и восполняется переводчиками по догадке.

Ст. 749—751. Асоп — река на юге Беотии; Эрифры — город там же, недалеко от Платеи; Гисии — поселение на склоне Киферона.

Ст. 756. И на землю не падали малютки. — После этого стиха, по мнению некоторых издателей, в рукописях выпали один-два стиха, которые Зелинский восстанавливает по догадке.

Ст. 781. К Электриным воротам — см. «Финикиянки», ст. 1129, 1570.

Ст. 821. Так облачись в виссоновые ткани — в одежды из очень тонкого полотна.

Ст. 976. Лисса — олицетворение безумия (см. «Геракл», ст. 834 ссл.).

Ст. 990. Ливийских горгон. — Обычно мифологическая традиция локализовала горгон на крайнем Западе.

Ст. 1036. Реплика вестника в рукописи не окончена; переводчик дополняет ее по смыслу.

Ст. 1300. После этого стиха в рукописи утрачено несколько стихов.

Ст. 1329. После этого стиха в сохранившихся рукописях следует сразу монолог Диониса, начинающийся к тому же с середины. Поэтому исследователи текста Еврипида давно сошлись во мнении, что те — всего лишь две — рукописи XIV в., в которых содержатся «Вакханки», списаны с дефектного экземпляра, и между стихами 1329 и 1330 должно было находиться завершение диалога Агавы и Кадма, плач Агавы и та часть монолога Диониса, в которой он излагал дальнейшую судьбу Агавы и ее сестер. Эта утерянная часть трагедии только отчасти восстанавливается из византийской церковной драмы XI века «Страждущий Христос»: для изображения «страстей господних» и плача девы Марии над телом сына византийский автор склеивал по строчке отрывки из «языческих» трагедий древних греков. Из «Вакханок» он включил в свой труд целиком или в отрывках с небольшими переделками свыше двухсот стихов. Для плача Агавы из «Страждущего Христа» извлекаются следующие стихи (в переводе Ф. Ф. Зелинского):

Из речи Диониса автором византийской драмы заимствованы, по-видимому, следующие стихи:

Об участи Пенфея:

Затем об участи Агавы и ее сестер:

Наконец, об участи Кадма:

после чего вскоре следовал ст. 1330 сл. нашей трагедии.

Ст. 1330—1339. Согласно одной из версий мифа, Кадм с Гармонией покинули Фивы при загадочных обстоятельствах еще при жизни Пенфея и переселились в Иллирию, где Кадм возглавил борьбу местного племени энхелейцев против иллирийцев, одержал победу и некоторое время царствовал над энхелейцами. Потом уже он и супруга были превращены в змей. По другому варианту мифа, Кадм, как зять бога Ареса, после смерти был перенесен на острова блаженных. Здесь эти две версии соединены не слишком умело, но состояние текста лишает исследователей возможности установить причину или источник подобной комбинации. К основному конфликту «Вакханок» дальнейшая судьба Кадма имеет вообще отдаленное отношение.

Ст. 1371. После этого стиха опять пропуск; переводчик восстанавливает его, исходя из сохранившихся слов «Аристеева сына», т. е. Актеона, погибшего там же, где был растерзан Пенфей (см. ст. 1291).

Ст. 1—164. Единственный среди всех сохранившихся древнегреческих трагедий случай, когда вполне традиционный пролог-повествование в ямбических триметрах (ст. 49—114) обрамлен анапестическим диалогом Агамемнона со старым рабом (ст. 1—48 и 115—163). Эту необычную для пролога форму некоторые исследователи объясняют тем, что Еврипид не успел завершить работу над трагедией, и сохранились два варианта ее начала, сведенные для первой постановки воедино. Однако ничто не мешает допустить и возможность очередного художественного эксперимента, к которым Еврипид был всегда склонен.

Ст. 11. Еврип — пролив между Беотией и Евбеей.

Ст. 48. Провожатым почтенным невесты — Клитемнестры, выданной замуж за Агамемнона (см. ст. 50).

Ст. 71. Фригиец, решивший спор богинь — Парис. Фригией в древности называли страну в Малой Азии, центром которой была Троя.

Ст. 89—93. ...Ифигению.., должен на алтаре богини заколоть. — Причину такого приказа Артемиды (см. вступительную заметку к «Ифигении в Тавриде») Еврипид здесь сознательно не объясняет: жертвоприношение Ифигении выступает в этой трагедии как патриотический акт, а не расплата за хвастовство Агамемнона.

Ст. 114—123. Оглашение письма — деталь, аналогичная приему в «Ифигении в Тавриде» (ст. 769—787), но там она играет решающую роль в организации интриги.

Ст. 168. Халкида — поселение и гавань на Евбее, против Авлиды. Ширина Еврипа едва достигает здесь двух километров.

Ст. 170. Аретуса — источник близ Халкиды.

Ст. 193—290. Каталогообразный перечень знаменитых участников Троянского похода, отражающий влияние как эпоса, так и вазовой живописи. Там двух Аяксов славных. — Первый из них, сын Оилея, вождь ополчения локров, из Средней Греции (ст. 261—264); другой — знаменитый саламинский герой, сын Теламона (ст. 289—293). Нирей, с малоазийского острова Симы, близ Родоса, упоминается и в гомеровском «Каталоге» («Илиада», II, 671—675) как молодой красавец. Ферета... внук... Евмел — см. вступительную заметку к «Алкесте». Сын Мекистея — аргосец Евриал, ничем не замечательный. Землей рожденный царь Леит — потомок «спартов» (см. вступительную заметку к «Финикиянкам»), Адраст, если это не ошибка переписчиков, попал сюда по недоразумению: он принадлежит, по мифологической генеалогии, к предшествующему поколению героев (см. «Просительницы» Еврипида). Энианы — племя, проживавшее на границе Фессалии и Средней Греции. Остров Таф и группа островов Эхинады расположены на западе Греции, у берегов Акарнании.

Ст. 339—343. ...ты унижался, черни руки пожимая... — Поведение Агамемнона списано с современных Еврипиду политиканов, демагогически заискивавших перед избирателями.

Ст. 524. Исчадие Сисифа — Одиссей (см. прим. к «Киклопу», ст. 104).

Ст. 561—566. К спорам о врожденной или добытой ученьем мудрости см. «Гераклиды», ст. 327 сл., и прим. к «Андромахе», ст. 766—776.

Ст. 577. Олимп — легендарный мастер игры на флейте.

Ст. 737. Другие дочери в Микенах у тебя. — Эпическая традиция («Илиада», IX, 145, 287) знала трех дочерей Агамемнона: Хрисофемиду, Лаодику и Ифианассу. В трагедии V в. Лаодика уступила место Электре, Ифианасса — Ифигении (ср. ст. 460, где Анненский вопреки оригиналу употребляет имя Ифианассы).

Ст. 769. Братьев сестру небесных — Елену, сестру Диоскуров.

Ст. 795—800. Сомнение в божественном происхождении Елены (ср. «Елену», ст. 17—21, и прим. к ст. 256).

Ст. 812—819. Мотив недовольства воинов Ахилла вынужденным бездействием есть и в «Илиаде», XVI, 202—206, — правда, здесь причиной является самоустранение оскорбленного Ахилла от боев.

Ст. 952. Сипил — гора в Лидии, именем которой Еврипид называет и царство Тантала.

Ст. 963—967. Иль попросить меня не мог Атрид — остаток ранней версии мифа, использованной, вероятно, Эсхилом и Софоклом, по которой Ахилл заранее согласился на вызов Ифигении под предлогом бракосочетания с ним и даже сам принял участие в ее жертвоприношении. Эта же версия отражена в ст. 1568 слл., Еврипиду не принадлежащих.

Ст. 1035—1078. «Дифирамбический стасим»: хор вспоминает свадьбу Пелея и Фетиды.

Ст. 1150. ...убил Тантала... который моим был первым мужем... — О первом браке Клитемнестры есть сообщения, кроме Еврипида, в более поздних источниках. Возможно, что такая версия идет от Стесихора, который причину всех бед, происшедших с дочерьми Тиндарея, видел в его забывчивости: Тиндарей забыл вовремя принести жертву Афродите, и за это богиня сделала его дочерей двух- и трехмужними.

Ст. 1196—1200. Пусть жребий нам укажет жертву-дочь! — Здесь, как и выше (ст. 90 сл.), Еврипид умалчивает о той версии мифа, по которой именно Агамемнон обязан был умилостивить Артемиду за свою похвальбу, — тем труднее становится положение полководца и тем очевиднее — жестокость его решения.

Ст. 1429. После этого стиха в рукописях следует еще три, обычно исключаемые современными издателями:

Эти ст. 1430—1432 в самом деле очень похожи на позднюю вставку, так как по содержанию они только повторяют ст. 1425—1428, но к тому же содержат оценку поведения Ифигении («неразумье»), несовместимую с совершаемым ею подвигом.

Ст. 1521—1531. Антистрофа II в оригинале не дает полной ритмической симметрии к строфе II; в переводе симметрия совершенно нарушена, так как Анненским была принята ненужная перестановка текста.

Ст. 1532 слл. Содержащийся в рукописях эксод не является творчеством Еврипида. До ст. 1578 он написан, по крайней мере, в античное время, но неумелое подражание рассказу вестника в «Гекубе» исключает авторство Еврипида; со ст. 1578 начинается сочинение византийского поэта, которого начитанность в античных авторах не избавила от множества метрических и грамматических ошибок. Подлинная еврипидовская «Ифигения» завершалась появлением Артемиды, объявляющей Клитемнестре исход жертвоприношения — перенесение Ифигении в Тавриду и подмену ее на алтаре ланью; из этого эксода сохранились четыре стиха у позднеантичного автора Элиана:

Причина, по которой подлинный финал пропал и был заменен подделкой (или потому и пропал, что был заменен), неизвестна.

Ст. 1. Элевсин — одно из древнейших поселений в Аттике; здесь с незапамятных времен существовал культ Деметры и справлялись знаменитые Элевсинские мистерии (см. ст. 173).

Ст. 4. Земля Питфея — см. прим. к «Ипполиту», ст. 10—12.

Ст. 30. ...впервые... встал кормилец-колос. — По аттическому преданию, Деметра научила афинского царевича Триптолема искусству хлебопашества.

Ст. 132—150. См. «Финикиянки», ст. 409—423.

Ст. 158. ...я не внял Амфиараю. — Амфиарай, обладавший даром провидения, настойчиво отклонял Адраста от похода на Фивы, но не смог его переубедить.

Ст. 179. После этого стиха в рукописях, очевидно, пропуск; Адраст объяснял, почему ему трудно увлечь своей речью Тесея: на уме у него — сплошное горе, и в этих условиях трудно думать о красоте слов; ведь и поэту нужно душевное спокойствие в момент творчества.

Ст. 201—213. Кто б ни был бог... — Согласно Эсхилу, этим богом, открывшим людям путь к осмысленной жизни, был Прометей (см. трагедию «Прометей Прикованный», ст. 441—506).

Ст. 263. ..Пелопа сын. — Перед этим стихом в рукописях опять утеряно несколько стихов. Смысл их, вероятно, следующий: если тебя не беспокоит престиж твоего города и божественные законы, то помоги нам как родне, — ведь Питфей, твой дед по матери, был сыном Пелопа (см. прим. к «Гераклидам», ст. 36).

Ст. 316. ...померявшись с кабаном... — По дороге из Трезена в Афины юный Тесей убил в окрестностях Коринфа дикую свинью.

Ст. 349—357. Но пусть решает город... — Апеллируя к народному собранию, Тесей поступает так же, как эсхиловский Пеласг в «Просительницах», ст. 397—401:

Ст. 392. Каллихор — священный источник в Элевсине.

Ст. 412—425. Доводы, почерпнутые из арсенала антидемократической пропаганды афинских олигархов.

Ст. 470. Расторгнув узы плетениц священных — т. е. не обращая внимания на ветви, обвитые шерстяными нитями, — атрибут молящих о защите.

Ст. 484. Кидая камешек — см. прим. к «Оресту», ст. 440.

Ст. 496—499. ...Капаней... пал с лестницы... — Об угрозах Капанея и его гибели см. «Финикиянки», ст. 179—189, 1127—1132.

Ст. 500. ...бездной пожран был гадатель... — Амфиарая с его колесницей, разверзшись, поглотила земля.

Ст. 517—563. Ответ Тесея почти равен по объему речи глашатая, ст. 465—510 (ср. прим. к «Медее», ст. 465—575).

Ст. 533 сл. ...душа — в эфир, а тело — в землю. — Еврипид воспроизводит широко распространенное в V в. до н. э. убеждение, что душа человека после его смерти растворяется в эфире. Эту формулу находим даже в официальном документе — надписи, перечисляющей имена афинян, павших в 432 г. под Потидеей: «Эфир принял души, а земля — тела следующих граждан...»

Ст. 578. ...драконьи копья — т. е. отвагу тех, чьи предки родились от посеянных Кадмом зубов дракона.

Ст. 618—621. Страна пышнобашенная — Фивы с их семью воротами; город двуречный — они же: на Фиванской равнине протекали Исмен и Диркея.

Ст. 628. Телица Инахова — Ио, дочь Инаха, родоначальница аргивян.

Ст. 654—660 и 675—718. В описании сражения Еврипид соединяет картину «гомеровского» боя с колесниц с современной ему практикой ополчения гоплитов.

Ст. 713. Сыны Краная — афиняне, потомки легендарного героя Краная.

Ст. 759. Элевтеры — селение в предгорьях Киферона со стороны Аттики.

Ст. 763. После этого стиха в рукописи пропущена реплика Адраста, смысл которой был примерно таков: «Неужели Тесей все сделал сам?»

Ст. 806. Ответная реплика хора утеряна в рукописи.

Ст. 846—850. Эти стихи обычно расценивают как полемику с Эсхилом, который дал в центральной сцене «Семерых против Фив» (ст. 375—676) характеристику семи вождей, нападавших на город, и семи фиванцев, выставленных против них. Но о самом сражении («кто с кем дрался») Эсхил в «Семерых» как раз ограничивается очень кратким сообщением, последующие же слова Тесея («кто б средь боя... смог разобраться...») заставляют видеть в его словах скорее критику эпических повествований о поединках отдельных героев, — такие рассказы и в самом деле потеряли смысл в эпоху массовых сражений V в.

Ст. 860—932. Здесь несомненна трактовка семерых нападающих, прямо противоположная традиции, которой и сам Еврипид будет отчасти следовать в «Финикиянках», ст. 1113—1140. Причину такой перемены понять нетрудно: Тесей, мотивирующий свое выступление в защиту тел аргосцев благочестием, не мог бы этого сделать, если бы погибшие были охарактеризованы как наглые и надменные насильники и безбожники.

Ст. 871. Этеокл — аргосец, сын Ифия (см. ст. 1037 сл.), которого не следует смешивать с его тезкой Этеоклом, сыном Эдипа.

Ст. 909. Теперь, все зная... — Адраст характеризует только пятерых из семи вождей, так как судьба Амфиарая (сына Оилея) и Полинина известна самому Тесею (ст. 925—931).

Ст. 935. Отдельно погребешь, как прах священный? — Поскольку молния являлась атрибутом Зевса, тело человека, сраженного ею, считалось священным и подлежало захоронению с особыми почестями.

Ст. 1026—1030. В оригинале текст сильно испорчен, и перевод дается предположительно.

Ст. 1188—1195. ...аргосцы не явятся тут с войском... — Политическая ситуация конца 20-х годов V в. проецируется в легендарное прошлое, так же как это было в «Орестее» Эсхила («Евмениды», ст. 762—774), где Орест клянется в вечной верности Аргоса Афинам.

Ст. 1214—1226. Афина излагает сюжет послегомеровской поэмы «Эпигоны», повествовавшей о походе детей погибших на Фивы; на ту же тему и под тем же заголовком была написана трагедия Эсхила (не сохранилась). Эгиалей — сын Адраста.

Ст. 28—31. Здесь и далее, изображая участь побежденной Трои, Еврипид находился под впечатлением расправы, которую афиняне учинили в 416 г. над городом Мелосом: за отказ подчиниться Афинам он был осажден афинским войском, и после капитуляции все захваченные мужчины были умерщвлены, а женщины и дети обращены в рабство.

Ст. 39. ...дочь ее убита — Поликсена. — Об участи Поликсены см. подробнее трагедию «Гекуба».

Ст. 89—91. Лемнос — крупный остров, лежащий на половине пути от Троады до Халкидского полуострова; юго-западнее, ближе к Евбее, — остров Скирос; на восточной оконечности Евбеи — Каферейский мыс; Микон и рядом с ним Делос — острова из группы Кикладских.

Ст. 98—152. Монолог Гекубы, начинающийся с мелодекламации в анапестах (ст. 98—121), переходит затем в монодию.

Ст. 205. Пирена — источник в Коринфе.

Ст. 214. Пенея край священный — Фессалия.

Ст. 220—223. Или страну близ Этны Гефестовой, насупротив берегов финикийских — Сицилию, расположенную напротив Карфагена, основанного фнникийцами. Комплименты Сицилии в этой трагедии можно расценивать только как призыв к мирному урегулированию ожидаемого конфликта.

Ст. 224—229. Или ту, что видна — область в Южной Италии, на берегу Тарентинского залива, где в середине V в. афиняне основали в устье реки Кратия колонию Фурии.

Ст. 250. Чтобы невестке-лакедемонянке — Клитемнестре.

Ст. 268, 270. Двусмысленные реплики Талфибия были хорошо понятны зрителям, знавшим содержание «Гекубы» и только что слышавшим слова Посейдона (ст. 39).

Ст. 355—373. Кассандра вспоминает о жертвоприношении Ифигении и предвещает убийство Агамемнона и месть Ореста. Брак мой погубит все — некоторое преувеличение: Клитемнестра оправдывала убийство Агамемнона его связью с Кассандрой, но это был скорее повод, чем причина ее решения.

Ст. 384. О гнусном лучше умолчать.,. — Скорее всего, Кассандра намекает на измену Клитемнестры Агамемнону; как девушке ей не полагается касаться этой темы.

Ст. 430. О позорном прочем умолчу — о превращении Гекубы в собаку (см. «Гекуба», ст. 1265).

Ст. 433—443. Краткое изложение содержания «Одиссеи». ...чья речь нежданная ужасна будет слуху... — Когда спутники Одиссея, вопреки запрету, убили священных коров из стада Гелиоса и стали их жарить, их мясо угрожающе мычало (см. «Одиссея», XII, 395 сл.).

Ст. 511—567. Хор поет о последних часах Трои — о деревянном коне, о песнях и плясках, которыми троянцы праздновали мнимый отъезд врагов. Источником этих описаний были послегомеровские поэмы «Малая Илиада» и «Разорение Илиона».

Ст. 556. Пергам — троянский кремль.

Ст. 799—819. Для прославления Афин Еврипид выбирает имя саламинского героя Теламона, участвовавшего в походе Геракла («лукодержца, сына Алкмены») против Трои. Причиной Этого похода было очередное вероломство царя Лаомедонта; за то, что он обманул Аполлона и Посейдона (см. прим. к «Андромахе», ст. 1009—1026), его дочь Гесиона была обречена в жертву морскому чудовищу. Лаомедонт пообещал в дар Гераклу своих чудесных коней, если он спасет его дочь; когда же Геракл убил чудовище, Лаомедонт отказался отдать ему обещанную награду, и разгневанный герой с помощью своих соратников разорил Трою.

Ст. 820—839. Строфа обращена к Ганимеду («дитя Лаомедонта»); мысль продолжается и в следующей строфе, ст. 840—846.

Ст. 852. А супруг был ею избран... — Богиня Зари Эос полюбила Тифона, брата Приама; от этого брака родился Мемнон, чьи подвиги и смерть описывались в поэме «Эфиопида», примыкавшей по содержанию к «Илиаде».

Ст. 884—889. Необходимость или смертных ум — отражение философских взглядов Гераклита, согласно учению которого миром правит закон необходимости, и Анаксагора, у которого первичным принципом считался вечный разум. Отсюда — удивление Менелая, слышащего эту необычную молитву.

Ст. 986. Амиклы — город в долине Еврота, южнее Спарты, где существовал древний культ Афродиты.

Ст. 990. Афросина — олицетворение безрассудства.

Ст. 1075 сл. Где божественных фригийских полнолуний дважды шесть? — Речь идет о ритуальных пирогах, имевших форму Луны и припосившихся в полнолуния ей в дар.

Ст. 1097 сл. То ли к взгорью, к двоеморью... — Имеются в виду Истмийский перешеек, отделяющий Эгейское море от Ионического, и скала Акрокоринф, возвышающаяся над Истмом.

Ст. 1112. Питана — одно из укреплений города Спарты.

Ст. 1127 сл. ...старца из родной земли изгнал Акаст... — По одному из вариантов мифа, на царство Пелея, во время отсутствия Ахилла, напал Акаст, царь фессалийского города Иолка.

Ст. 1224 сл. ...чем доспех... Одиссея — намек на присуждение Одиссею, в обход более храброго Аякса, доспехов погибшего Ахилла.