Публий Овидий Назон Скорбные элегии Письма с понта
Издание подготовили М. Л. Гаспаров, С. А. Ошеров.
СКОРБНЫЕ ЭЛЕГИИ
(9 г. н. э.)
(9 г. н. э.)
Элегия единственная[84]
(10 г. н. э.)
(11 г. н. э.)
(12 г. н. э.)
ПИСЬМА С ПОНТА
(13 г. н. э.)
1. Бруту[350]
2. Фабию Максиму[358]
3. Руфину[365]
4. Жене[373]
5. Котте Максиму[379]
6. Грецину[382]
7. Мессалину[383]
8. Северу[388]
9. Котте Максиму[396]
10. Флакку[397]
(13 г. н. э.)
1. Германику Цезарю[400]
2. Мессалину[405]
3. Котте Максиму[413]
4. Аттику[417]
5. Салану[419]
6. Грецину[423]
7. Аттику[425]
8. Котте Максиму[430]
9. Царю Котису[436]
10. Макру[445]
11. Руфу[449]
(13 г. н. э.)
1. Жене[451]
2. Котте Максиму[459]
3. Фабию Максиму[464]
4. Руфину[475]
5. Котте Максиму[481]
6. Неизвестному[484]
7. Друзьям[487]
8. Фабию Максиму[488]
9. Бруту[491]
(14—17 гг. н. э.)
1. Сексту Помпею[494]
2. Северу[496]
3. Непостоянному другу[501]
4. Сексту Помпею[505]
5. Сексту Помпею[508]
6. Бруту[513]
7. Весталису[516]
8. Суиллию[523]
9. Грецину[529]
10. Альбиновану[536]
11. Галлиону[544]
12. Тутикану[545]
13. Кару[547]
14. Тутикану[553]
15. Сексту Помпею[561]
16. Завистнику[566]
ДОПОЛНЕНИЯ
НАУКА РЫБОЛОВСТВА[688]
ОРЕШНИК[718]
ПРИТИРАНЬЯ ДЛЯ ЛИЦА[727]
ПРИЛОЖЕНИЯ
М. Л. Гаспаров ОВИДИЙ В ИЗГНАНИИ
В старых учебниках истории римской литературы непременно имелся раздел под названием "Век Августа" или "Золотой век римской поэзии" с датами: 43 г. до н. э. — 14 г. н. э. Героями этого раздела были три поэта: Вергилий, Гораций, Овидий. Все они издавна были признаны величайшими, все представлялись порождениями благодатного века, способствовавшего процветанию словесности. Правда, отмечалось, что Овидий не совсем похож на двух других поэтов: те умели быть важными и строгими, а Овидий был изящным и легкомысленным, те умерли почти что в звании придворных певцов, а Овидий — опальным изгнанником. Но этому были частные причины; во-первых, Овидий был моложе, во-вторых, у него был другой характер, в-третьих (так заявляли наиболее смелые), он, наверное, примыкал к оппозиции "режиму Августа".
Всякая периодизация условна, и эта — не более, чем другая. Но понять Овидия она не помогала. Ни одна из трех причин его своеобразия не оказывалась удовлетворительной. Возраст Овидия, когда он писал легкомысленную "Науку любви", был такой же, как возраст Вергилия, когда он писал "Энеиду". По характеру Овидий вряд ли был более влюбчивым и увлекающимся, чем Гораций. А оппозиция "режиму Августа" хотя и существовала, но тосковала она о старореспубликанской суровости и строгости, и легкомысленным поэтам было с ней не по пути.
На Овидия обрушились опала, ссылка, десять лет жизни на поселении, смерть на чужбине. Но не потому, что он был в оппозиции "режиму Августа" — скорее наоборот, потому что он был прямым порождением этого режима, сознавал это, был ему благодарен, любил его и воспевал его. А режим хотел, чтобы его воспевали не за то, чем он был, а за то, чем он желал быть — или по крайней мере желал казаться. Трагической жертвой этого взаимонепонимания и оказался Овидий.
"Режим Августа", вошедший в историю под названием "принципат", — своеобразное явление в античности. Советский историк пишет о нем так:
"Принципат Августа — едва ли не первый в истории пример режима, основанного на политическом лицемерии, да еще возведенном в принцип. Это — государственная система (с течением времени довольно четко сложившаяся и выраженная), которая совершенно сознательно и цинично выдавалась официальной пропагандой не за то, чем она была на самом деле"[738]. Официальной формулой режима были слова "восстановленная республика" (respublica restituta). Действительную сущность режима затруднялись определить не только современники, но и позднейшие историки; однако, что он нимало не походил на старинный уклад суровых Катонов и Сципионов, видел каждый.
Слова "восстановленная республика" не были бессмысленны. Они отражали вполне определенные и во многом отрадные явления. Славословия Августу сплошь и рядом были благодарными и искренними. Кончилось столетие непрерывных политических смут, установились порядок и мир. Италия за это столетие была сценой пяти гражданских войн, двух народных восстаний, двух массовых репрессий, город Рим пережил два вооруженных мятежа, а уличные беспорядки с кровопролитиями стали в нем заурядным делом. Теперь, наконец, общество смогло вздохнуть спокойно. Новые заморские завоевания и новая организация старых завоеваний обеспечили приток богатств в Италию и Рим. Август с гордостью говорил, что принял Рим кирпичным, а оставляет мраморным. В переводе на современный прозаический язык это означало резкое повышение жизненного уровня. А повышение жизненного уровня — это прежде всего наличие денег и возможность их тратить. Такая возможность, появляясь, всякий раз легко изыскивает для траты денег новые способы, непривычные старшему поколению; и старшее поколение осуждающе определяет эти новые способы как "падение нравов". Такое "падение нравов" — неизбежный спутник всякого быстрого подъема вещественного благосостояния; не миновала его и эпоха Августа.
Не следует преувеличивать ужасов этого "падения нравов", как преувеличивали их моралисты всех веков. По существу, это было лишь развитие того образа жизни, который давно сложился в Греции и Риме и хорошо знаком культурам многих веков и народов. Молодым людям, вступающим в жизнь, давали время погулять лет до тридцати, а потом они женились, остепенялись и добропорядочно продолжали дела своих отцов. Ко времени Августа этот мир стал изящнее и культурнее: женщины стали независимыми, мужчины — обходительными, гражданские браки — прочными. "Падение нравов", возмущавшее моралистов, заключалось, во-первых, в том, что такой образ жизни захватывал все больше молодых людей, в том числе и из правящего сословия; во-вторых, в том, что у молодых людей этот период юношеской вольности стал затягиваться и они оставались на всю жизнь холостыми и бездетными; в-третьих, в том, что некоторые переносили привычки добрачной жизни в брачную и предоставляли в семье друг другу полную свободу сторонних связей. Все эти перемены заметны были лишь в узком кругу состоятельной верхушки общества, главным образом в столице; широкая масса италийского и провинциального населения жила по-прежнему, здесь женились рано, детей рождали много и хозяйничали деловито и упорно. Но этого не замечали, а столичные перемены были у всех на виду и привлекали внимание правительства. И внимание это было неблагосклонным.
Дело было в том, что слово Дело было в том, что слово "нравы" при Августе имело отчетливый политический смысл. "Восстановленная республика" восстанавливалась не потому, что ее кто-то когда-то ниспроверг, — все знали, что этого не было, — а потому, что ее древние уставы потеряли силу из-за порочности новых поколений. Порочность эта сводилась к трем пагубам: алчности, тщеславию, похоти. Искоренить эти пороки, оздоровить общество, возродить былую святость и семейных и гражданственных уз — такова была официальная программа "восстановления республики". Сама власть Августа мотивировалась не политическими, а нравственными основаниями, была не "могуществом", а "авторитетом": "авторитетом превосходил я всех, власти же имел не более, чем мои товарищи по должностям", — гласило знаменитое определение самого Августа; "попечение о законах и нравах" — называлось одно из самых характерных его полномочий. Закон об обязательном браке (для высших сословий), закон против прелюбодеяния, законы против роскоши в еде и одежде были приняты по инициативе Августа и поданы его пропагандой как важнейшие государственные акты. Это было в 18 г. до н. э. Законы нового режима восставали, таким образом, против нравов, порождаемых этим же режимом. Разумеется, законы оказывались бессильны: образ жизни столичного общества нимало не изменился, разве что стал прикровеннее. Может быть, этим дело и ограничилось бы: режим лицемерия обогатился бы лишним аспектом, и только. Но неожиданно случилось так, что через двадцать с лишним лет после издания этих законов вопрос о нравственности вообще и семейной нравственности в частности вдруг снова встал с необычайной остротой. Причиною была борьба за то, кому быть преемником Августа.
Вопрос о преемственности власти был очень деликатным. Преемственность была необходима для упрочения нового режима. Но режим назывался "восстановленная республика". Август не был ни царем, ни диктатором, свою политическую власть он не мог передать ни по наследству, ни по назначению: он мог передать лишь свою моральную власть, рекомендовав сенату и народу человека, достойного пользоваться тем "авторитетом", каким пользовался он, Август. Человек этот, конечно, должен был быть известен как услугами отечеству, так и (хотя бы для видимости) чистотой личной жизни. Такого человека и искал Август в кругу своей родни.
На рубеже нашей эры Августу было шестьдесят три года, жене его Ливии пятьдесят восемь. Долгий брак их был бездетен. От предыдущего своего брака Август имел только дочь Юлию; Ливия от предыдущего брака имела сына Тиберия Клавдия. Ливия твердо хотела, чтобы власть перешла к Тиберию. Но Август не менее твердо хотел передать ее не пасынку, а прямому своему потомку — не из рода Клавдиев, а из рода Юлиев. Сына у него не было — значит, нужен был внук; внука должна была родить Юлия, а блюсти власть во время его малолетства — муж Юлии. Чтобы скорее осуществить свой расчет, Август выдал Юлию замуж в четырнадцать лет за своего племянника Марцелла; но через два года Марцелл умер, так и не оставив Августу потомка. Тогда Август выдал Юлию за ближайшего своего помощника — Випсания Агриппу, годившегося ей в отцы; брак этот длился девять лет, Юлия родила Агриппе трех сыновей и двух дочерей, но, когда Агриппа неожиданно умер, старшим мальчикам, Гаю и Луцию Цезарям, было только восемь и пять лет. Чтобы обеспечить долгожданных внуков опекуном, Август выдал Юлию замуж в третий раз — за Тиберия. Юлия и Тиберий друг друга ненавидели, а роль временного опекуна была для гордого Тиберия унизительна. Как только стало ясно, что Август тверд в своем намерении передать власть не пасынку, а внукам, Тиберий покинул Рим и удалился в добровольное изгнание.
Вот здесь обвинение в безнравственности и становится впервые орудием в придворной борьбе. Это не значит, что такие обвинения не имели почвы раньше. Сам Август в давней юности слыл развратником, в зрелом возрасте жил с молодыми наложницами, которых ему предоставляла сама Ливия; а на поведение Юлии, по общему мнению, имел основания жаловаться еще Агриппа. Но это были дела домашние, из семейного круга не выходившие. Теперь же в опытных руках Ливии подобные факты и сплетни стали орудием громкого скандала. Во 2 г. до н. э. Августу были предъявлены доказательства любовной связи Юлии с несколькими молодыми людьми из знатнейших сенатских родов — Сципионов, Клавдиев, Гракхов, — в том числе с Юлом Антонием, сыном старого противника Августа в гражданской войне: это уже позволяло подозревать и политический заговор. А в народ были пущены слухи еще более красочные: будто Юлия с любовниками устраивала ночные оргии прямо на форуме, будто она переодевалась проституткой и могла принадлежать первому встречному. Дочери Августа, матери его наследников грозил скандальный процесс по Августову закону о прелюбодеяниях. Чтобы избежать этого, Август был вынужден сделать трагический жест: властью отца семейства он сам осудил родную дочь, развел ее с Тиберием и сослал на островок в Тирренском море — такая ссылка на острова была обычной по закону о прелюбодеяниях. Любовники Юлии были осуждены и тоже сосланы, Юл Антоний покончил жизнь самоубийством. Честь Августа была спасена, но честь его потомков Юлиев опасно запятнана. Ливия добилась своей цели: через три года Тиберий вернулся из изгнания в Рим. А затем произошло неожиданное: во 2 г. н. э. вдруг скончался Луций Цезарь, а в 4 г. н. э. — Гай Цезарь. (Конечно, уверяли, будто их отравила Ливия, но доказать это было невозможно.) Путь Тиберию к власти был открыт.
Однако борьба еще не кончилась. Права Тиберия стать преемником Августа были несомненны: он был отличным и заслуженным полководцем, и нравственность его была безупречна. Но Август упорно не хотел отказаться от надежды на свое прямое потомство — Юлиев. Из детей Юлии и Агриппы еще оставалось в живых трое: две дочери, Юлия Младшая (уже выданная за молодого знатного сенатора Эмилия Павла) и Агриппина, и младший сын, пятнадцатилетний Агриппа Постум. Август усыновил Тиберия, но вместе с ним усыновил и Агриппу Постума, а Агриппину выдал замуж за племянника Тиберия, молодого и популярного Германика, и приказал Тиберию, в свою очередь, усыновить Германика. Расчет был прежний — на то, что хотя бы после Тиберия к власти придут молодые Юлии. Ливии пришлось возобновить борьбу. Оружие ее было прежнее — обвинения в безнравственности и намеки на заговор; но оснований для таких обвинений было явно недостаточно, и поэтому новая схватка в императорском доме известна нам гораздо хуже, чем первая. В 6 г. н. э. был обвинен в заговоре и погиб Эмилий Павел, муж Юлии Младшей. В 7 г. Агриппа Постум "за тяжкий и строптивый нрав" — что под этим подразумевалось, мы не знаем — был выслан Августом из Рима. В 8 г. Юлия Младшая, уже вдова, была обвинена в любовной связи с юным аристократом Децимом Силаном; это был далеко не такой громкий скандал, как с ее матерью, Силан вообще остался ненаказанным и лишь из осторожности покинул Рим, но с Юлией расправа была предопределена — как десять лет назад Август родительской властью сослал свою дочь, так теперь он должен был сослать свою внучку. Юлия отправилась в пожизненное изгнание на маленький островок в Адриатике. И в том же году Рим облетела еще одна новость: тоже в изгнание, только неизмеримо более дальнее и суровое, был сослан лучший римский поэт Публий Овидий Назон.
В этом неожиданном эпилоге придворной распри была своя отчетливая логика. Ливия победила, Клавдии одержали верх над Юлиями, но победа эта была достигнута дорогой ценой: два скандала, погубившие двух Юлий,В этом неожиданном эпилоге придворной распри была своя отчетливая логика. Ливия победила, Клавдии одержали верх над Юлиями, но победа эта была достигнута дорогой ценой: два скандала, погубившие двух Юлий, легли пятном на всю императорскую семью. Нужно было смягчить столь неприятное впечатление. Для этого представлялась одна удобная возможность: сделать вид, что речь идет не о конкретном случае, а о всеобщем нравственном упадке, наперекор заботам Августа все более открыто губящем римское общество. Воплощением этой пагубы безопаснее всего было изобразить известного писателя, сделав его козлом отпущения, чтобы этой примерной расправою с ним отвлечь внимание от происшествия в императорском доме. Таким писателем и оказался Овидий.
Овидию в это время было пятьдесят лет, и все эти пятьдесят лет он прожил на редкость мирно и счастливо. Он родился в 43 г. до н. э. в том самом году, когда молодой Август впервые вступил на политическуюОвидию в это время было пятьдесят лет, и все эти пятьдесят лет он прожил на редкость мирно и счастливо. Он родился в 43 г. до н. э. в том самом году, когда молодой Август впервые вступил на политическую сцену: об ужасах гражданских войн он знал лишь по рассказам старших да по смутным детским воспоминаниям, а вокруг себя видел лишь умиротворенную "восстановленную республику". Он был родом из апеннинского городка Сульмона, из всаднической семьи, не знатной, но богатой и уважаемой. Он получил отличное образование в римских риторических школах — товарищи помнили о его успехах еще много лет спустя. Он провел молодость в том самом полусвете развлекающейся римской молодежи, который так раздражал стариков, и сохранил свое имя незапятнанным: "сердце мое вспыхивало от малейшей искры, но дурной молвы обо мне не ходило никогда" (С. IV, 10, 67-68)[739]. Ему покровительствовал Валерий Мессала, один из первых людей в Риме при Августе, и он мог бы сделать благополучную политическую карьеру, но сошел с этой дороги, ступив по ней лишь два шага — сперва "триумвиром по уголовным делам", а потом судьей-децемвиром: общественным заботам и гражданской славе он предпочел свободную жизнь и писательскую славу. Он был трижды женат и в третьем браке нашел прочное счастье, в своих стихах из ссылки он скажет о своей жене много хороших и теплых слов; у него росла дочь, которую он любил; жил он открыто и хлебосольно, за добрый нрав пользовался общей любовью и всегда был окружен друзьями; память об этих друзьях осталась в " Письмах с Понта".
Смыслом жизни для него была поэзия. Влечение к стихотворству с детства было у Овидия непреодолимым: "что ни старался я сказать прозою, выходили стихи" (С. IV, 10, 26). Впервые он выступил со стихами лет в восемнадцать, "раз или два лишь побрившись" (С. IV, 10, 58), и сразу имел шумный успех. Это были любовные элегии, самый популярный в Риме жанр; большой сборник элегий о любви к красавице Коринне (по-видимому, выдуманной) вышел около 18 г. до н. э. За ним последовала книга "Героид" — стихотворных посланий от мифологических героинь к мифологическим героям, затем трагедия "Медея", до нас не дошедшая, но в Риме знаменитая, затем проба пера в дидактическом жанре на легкомысленном материале — поэма "Средства для лица", сохранившаяся лишь в отрывке, и, наконец, около 1 г. до н. э. — самое знаменитое из его произведений, "Наука любви", а около 1 г. н. э. — эпилог к ней, "Лекарство от любви". После этого наступила пауза: Овидий взялся за две большие эпопеи, которые должны были стать венцом его творчества, — "Метаморфозы", стихотворный свод почти всей греческой мифологии, и "Фасты", стихотворные вариации на темы полного римского религиозного календаря. Но слава лучшего римского поэта уже была им завоевана легко и бесспорно. Великие поэты старшего поколения, Вергилий и Гораций, сошли со сцены; поэты промежуточного поколения, Тибулл и Проперций, наставники Овидия в жанре любовной элегии, умерли рано; а среди сверстников Овидия, выросших уже в правление Августа, с ним никто не мог равняться. "Как я снизу вверх смотрел на старших поэтов, так на меня смотрели младшие" (С. IV, 10, 55), — со сдержанной гордостью вспоминал он в ссылке. Стихотворство было модным занятием светской молодежи, в "Письмах с Понта" (IV, 16) Овидий перечисляет не меньше тридцати поэтов своего времени и о каждом старается сказать доброе слово, но все они были забыты следующим же столетием, а Овидий остался навсегда.
Чем достиг Овидий такой популярности? Прежде всего — прямотой и широтой, с которой он выразил настроение молодого общества новой эпохи. Минуло время гражданских войн, когда всюду царила вражда, — настало долгожданное время мира, чтобы всюду могла царить любовь. Минуло время старинной простоты и скудости, когда любовь ценила силу и богатство, — настало время разборчивого приволья, когда любовь научилась ценить изящество, обходительность и вкус. Этв прекрасно: "пусть другие радуются древности, а я поздравляю себя с тем, что рожден лишь теперь" ("Наука любви", III, 121-122). Люди любят друг друга; добрый Август дает им к этому возможность и поэтому встречает в них искреннейшую ответную любовь; благодушные боги "Фастов" о них заботятся: любвеобильные боги "Метаморфоз" подают им пример. Конечно, эта всемирная гармония не означает скучного однообразия: как всякая гармония, она слагается из разногласящих нот, но разногласия эти не страшны и не трагичны. Не всегда любовь мужчины встречает в женщине ответную любовь — что ж, на такой случай, кроме "Науки любви", всегда есть и "Лекарство от любви". Не всегда сам Август понимает, чего хочет его любящий народ: например, он издает закон об обязательных браках (на который ропщет в одной из своих элегий Проперций), но и это не разлучит любовников с их внебрачными подругами. Не всегда, угождая одному богу или одному мировому закону, умеет человек не задеть и не нарушить других, но и за такое нарушение карой служит не гибель, а метаморфоза, и поток жизни, прихотливо преображаясь, продолжает катиться вечно. Мир — игра действий и противодействий, бесконечно сложная и стройная, но в этой игре никто не проигрывает, надо только знать правила игры и уметь ими пользоваться.
Образцом таких правил и является знаменитая Овидиева Образцом таких правил и является знаменитая Овидиева "Наука любви". Заглавие этой поэмы не должно вводить в заблуждение: непристойного в ней нет ничего, речь идет исключительно о законах любовного ухаживания, любовного "да" и "нет". Система выигрышных и проигрышных ходов представлена здесь с вызывающей обстоятельностью и последовательностью: сперва советы мужчине, где найти подругу, как ее привлечь, как ее удержать, потом советы женщинам, как отвечать на эти действия, и наконец, уже в "Лекарстве от любви", все те же советы еще раз выворачиваются наизнанку, объясняя, как избавиться от увлечения и выйти из игры. Все это превосходно мотивируется тонкими психологическими замечаниями: о том, как свойственно людям стремиться к запретному и недоступному, думать одно и говорить другое, желать и не делать первого шага, ревновать и оттого еще сильней любить — целая серия парадоксов человеческой природы; и все это живописно изображается в веренице картин, редкостных по богатству бытовых подробностей: тут и отстроенные Августом храмы, и портик, и цирк, и театр, и день рождения, и болезнь, и застолье, и туалет, и покупка подарков. Оригинальная и яркая, легкая и афористичная, поэма сразу врезывалась в сознание читателей, вызывая восторг тех, кто разделял настроение поэта, и возмущение тех, кто его не разделял. Для успокоения последних Овидий с первых же слов предупреждает, что на святость семейного очага он не покушается, что героини его — не римские гражданки, а вольноотпущенницы и приезжие, которым закон предоставляет полную свободу поведения (эти строки он потом процитирует в свое оправдание в С. II, 247-250). Но это никого не успокаивало. Вдумчивые недоброжелатели должны были негодовать на то, с какою смелостью поэт выдает нравы молодых прожигателей жизни за нормы вселенской гармонии, поверхностные — на то, с какой откровенностью рассказывает он о любовных обманах, которым из его книги могут ведь научиться не только гетеры, а и законные жены.
Мы не знаем, был ли Август с его советниками вдумчивым или поверхностным читателем "Науки любви", но можем быть уверены, что он был читателем недоброжелательным. Он мог понимать или не понимать, что его общество именно таково и он сам его сделал таким, но он знал, что быть, или по крайней мере выглядеть, оно должно совсем иным — нравственным и гражданственным. Ради поддержания этой видимости он принес в жертву сперва дочь, а потом внучку; поэма, не ставившая эту видимость ни во что, могла быть ему лишь враждебна как политику и ненавистна как человеку. Овидий еще не был славен как автор "Фастов" и "Метаморфоз", он был славен как автор "Науки любви" — за эту славу он и должен был поплатиться.
Осенью 8 г. н. э. Овидий гостил у своего друга Котты (сына своего покровителя Валерия Мессалы, скончавшегося незадолго перед тем) на острове Эльбе. Там застал его гонец с приказанием явиться к ответу в Рим (П. II, 3, 85). Здесь, по-видимому, он был вызван лично к Августу, и тот сам "в горьких словах осыпал его обвинениями" (С. II, 134). Ни следствия, ни суда не было — ни обычного, ни чрезвычайного, какой назначался, например, для дел об оскорблении величества, — несомненно, "обвинения" против Овидия не подходили ни под какой действующий закон. Август сам, от собственного имени (в силу особых судебных полномочий, которыми он очень редко пользовался) издал эдикт, приговаривавший Овидия к ссылке (С. II, 131-135). Это была еще не самая строгая форма наказания: римский закон различал "изгнание" (еxilium), когда человек лишался гражданских прав и имущества и должен был жить где угодно вне Рима и Италии, и "ссылку" (relegatio), когда права и имущество сохранялись, но место поселения назначалось точное и определенное. Овидию местом поселения был назначен город Томы (теперешняя Констанца в Румынии) — близ Дуная, на Черном море, на самой далекой окраине римского мира. Отправляться туда приказано было немедленно.
Здесь открывается одна из самых загадочных страниц во всей истории римской литературы. Какие, собственно, обвинения были предъявлены Августом Овидию в разговоре и объявлены народу в эдикте? Наказание было очень суровым (мы видели, что даже любовник Юлии Силан подвергся меньшему), разговоры о нем не смолкали в Риме несколько лет (П. Ill, 1, 47-60). Август достиг своей цели — внимание от дела Юлии было отвлечено. Но ни современники, ни ближайшие потомки (как Сенека), ни позднейшие историки (как Тацит) не оставили нам ни единого упоминания о ссылке Овидия, хотя порою, казалось бы, этот пример сам просился им под перо. Все, что мы знаем, мы знаем из упоминаний самого Овидия в "Скорбных элегиях" и "Письмах с Понта". А упоминания эти, хоть и многочисленны, удивительно неопределенны.
Пунктов обвинения было два: carmen et error, Пунктов обвинения было два: carmen et error, "стихи" и "проступок" ("ошибка", "оплошность", "неверный шаг"), "Два преступленья сгубили меня, стихи и проступок" (С. II, 207). "Стихи" — это, разумеется, "Наука любви", а "преступлением" они были потому, что подрывали устои семьи и учили читателей безнравственности: "моя распущенность заставила тебя ненавидеть меня за "Науку", которая, казалось тебе, посягает на запретные для нее ложа", — обращается Овидий к Августу (С. II, 345-346). Здесь все более или менее ясно. Но что такое "проступок"?
Недоумения начинаются с самого начала. Проступок этот общеизвестен, и, тем не менее, о нем нельзя говорить: Недоумения начинаются с самого начала. Проступок этот общеизвестен, и, тем не менее, о нем нельзя говорить: "Причина моего крушения всем слишком хорошо известна, но я не должен подкреплять ее своим свидетельством" (С. IV, 10, 99-100, ср. II, 208; I, 5, 51-52). И хотя Овидий пишет о нем снова и снова, но только обмолвками, только обиняками. Проступок этот задевал каким-то образом лично Августа ("ты мстил за свои обиды", С. II, 134). Но никакого закона он не нарушал (П. II, 9, 71): это был не мятеж (С. II, 51), не заговор (С. III, 5, 45), не распускание слухов (С. III, 5, 47-48), не убийство, не отравление, не подлог (П. II, 9, 67-70). Поэт действовал непредумышленно (С. IV, 4, 43-44), не извлекал из своих действий никакой выгоды (С. III, 6, 34), наносил вред одному лишь себе (П. II, 15-16). Просто ему случилось нечаянно увидеть что-то, оказавшееся преступлением ("Случай сделал глаза мои свидетелями гибельного зла" — С. I, 6, 28; "Зачем я что-то увидел" Зачем провинились глаза мои" Зачем, недогадливый, узнал я о чьей-то вине" — С. II, 103-104; "Я за то наказан, что глаза мои, не ведая, видели преступление: грех мой в том, что были у меня глаза" — С. III, 5, 49-50). Это стало началом целой вереницы бедствий (С. IV, 4, 38), в которых поэт обнаружил и робость, и глупость (П. II, 2, 17, ср. С. I, 5, 42; IV, 4, 39), и даже безумие (П. II, 3, 46). Поэт настаивает на том, что проступок его — не "преступление" (facinus, crimen), а лишь "провинность", "оплошность", "погрешность" (culpa, vitium, peccatum, delictum, noxa: С. I, 2, 98-100; IV, 4, 37-44; II, 2, 5; III, 5, 51-52; IV, 1, 24). И в то же время он признает, что заслуживает наказания (П. III, 6, 9-10) и даже смерти ("если я жив, то только милостью бога" — С. I, 1, 20).
Который из двух пунктов обвинения Овидий считает более важным, "стихи" или "проступок", — неясно: с одной стороны, он обращается к Музам: "это вы — главнейшая причина моего изгнания" (С. V, 12, 46, ср. III, 3, 74), с другой стороны, признает, что "стихи" — лишь предлог ("не спрашивай, в чем я еще провинился: пусть одна "Наука любви" будет прикрытием моей вины" — П. II, 9, 75-76), а в "проступке" оправдаться труднее ("Если бы мог я защититься в этом так, как в остальном! Но ты знаешь: та, другая нанесенная тебе обида важнее" — П. III, 3, 71 — 72). Можно заметить лишь одно. По обоим пунктам обвинения Овидий всякий раз полностью признает свою вину: это — линия поведения, принятая им раз и навсегда. Но по части "стихов" он все-таки позволяет себе оправдания — робкие, но весьма стройные и убедительные. Во-первых, в его стихах не больше безнравственности, чем в огромном множестве других; во-вторых, если ее и больше, то виноват в этом не поэт, а нечистое воображение читателей; в-третьих, если виноват в этом и поэт, то стихи — это одно, а жизнь — другое, личная же жизнь его, Овидия, безупречна (это — содержание его большого "открытого письма к Августу", С. II). По части же "проступка" оправданий у него нет, покаяние его громче и отчаянней, и сами его неустанные заклинания — "это не преступление, а проступок!" — откровенно голословны.
Зачем понадобилось обвинителям Овидия это упоминание о "проступке", догадаться несложно. Подвергать Овидия преследованию только за "Науку любви" было неудобно. Расправы с авторами за их книги (если, конечно, это были не политические памфлеты) еще не вошли в Риме в обычай; кроме того, "Наука любви" была уже лет восемь как издана, и гонение на нее выглядело бы запоздалым; кроме того, от такого обвинения Овидий мог защищаться (и защищался, как мы только что видели). Нужно было подкрепить его другим обвинением, более конкретным, более свежим и, главное, не поддающимся опровержению. Но каким?
Гипотез о том, в чем состоял Гипотез о том, в чем состоял "проступок" Овидия, за пять с лишним веков филологической науки накопилось столько, что недавний обзор их занял довольно толстую книгу, а приложенный к ней далеко не полный перечень насчитывает 111 аргументированных мнений[740]. При этом в разные эпохи любопытнейшим образом преобладали варианты разных гипотез. Первый период — средние века и Возрождение: комментаторы Овидия еще не располагают никаким материалом, кроме овидиевских текстов и собственной фантазии, а фантазия эта небогата. Всему виной — языческое распутство: если Овидий что-то совершил, то это было прелюбодеяние с женой или дочерью императора, если Овидий что-то увидел, то это был император, предающийся содомии или кровосмешению с родной дочерью, а может быть, императрица, выходящая из купальни. Второй период — к XVIII в. историки разбираются в лицах и датах, открывается одновременность ссылки Овидия и Юлии, является новая версия. Всему виной — любовная история: если Овидий виновен делом, то он был любовником Юлии Младшей, если виновен взглядом, то он был свидетелем, а может быть, и пособником любви Юлии и Силана. Третий период — трезвый XIX век смещает интерес с романического аспекта событий на политический: Овидий пострадал за то, что участвовал в заговоре (или хотя бы знал о нем), который будто бы организовали против Августа Юлия и Эмилий Павел с целью возвести на престол Агриппу Постума. Четвертый период — в конце XIX в. пробуждается внимание к темной, иррациональной стороне античного мира: неизреченная вина Овидия оказывается не политической, а религиозной, он то ли нарушил устав каких-то неразглашаемых таинств (в честь Исиды, в честь элевсинской Деметры, в честь римской Доброй Богини), то ли участвовал в магических гаданиях о судьбе императора. Наконец, наступает пятый период — и XX век, переживший фашизм и другие формы тоталитаризма, говорит: никакого проступка вообще не было названо, Овидию сказали: "ты виноват — тебя наказывают; а в чем виноват — ты сам должен понимать"; и все покаяния Овидия так невразумительны именно потому, что он сам не знает, в чем он виноват.
Все эти теории (кроме, разве, самых ранних) почти правдоподобны, но ни одна из них не убедительна до конца. Гипотезе о Юлии мешают слова Овидия, что он не нарушал никакого закона — стало быть, и законаВсе эти теории (кроме, разве, самых ранних) почти правдоподобны, но ни одна из них не убедительна до конца. Гипотезе о Юлии мешают слова Овидия, что он не нарушал никакого закона — стало быть, и закона о прелюбодеянии. Гипотезе об Агриппе — слова о том, что он не повинен ни в мятеже, ни в заговоре. Нарушение таинств государственной властью не наказывалось, а участие в гаданиях нельзя было назвать "случайным". Наконец, если даже Овидий "сам не знал" своей вины, то какие-то догадки ("зачем я что-то видел?") у него, несомненно, были. Все гипотезы до сих пор имеют своих сторонников и противников, каждый волен выбирать любую из них. Думается, что все же наибольшего предпочтения заслуживает последняя. Ибо только она разрешает, по крайней мере психологическую, загадку: если вину Овидия нельзя назвать, то зачем так часто о ней упоминать, зачем бередить обиду в императоре? Только затем, чтобы как-то самому догадаться об этой вине и проверить свои догадки. А направление догадок напрашивалось само собой: преступление, о котором люди чаще всего не думают, но которое тем не менее наказуется, — это недонесение; и Овидий ищет свою вину ("что-то видел...") именно здесь.
Как бы то ни было, важно помнить одно. Настоящей причиной ссылки Овидия была необходимость отвлечь общественное внимание от скандала в императорском семействе; "Наука любви" была лишь предлогом, а таинственный "проступок" — лишь, так сказать, предлогом предлога. Поэтому напрасны недоумения, смущавшие юридически мысливших филологов прошлого века: если Овидий был не так уж виноват, то почему он был так тяжко наказан"А если Овидий слишком много знал, то почему его сослали, а не убили, чтобы заставить замолчать" Наказание Овидия было предрешено заранее: не кара подыскивалась к вине, а к каре вина. А не убили Овидия потому, что Августу нужен был не молчащий поэт, а говорящий, кающийся и славословящий. Этого он добился: десять книг, написанных Овидием в ссылке, — перед нами.
Эти десять последних книг Овидия таковы. Во-первых, пять книг Эти десять последних книг Овидия таковы. Во-первых, пять книг "Скорбных элегий", обращенных к абстрактному читателю: Овидий начал их сочинять еще по пути в ссылку и потом старался каждый год, с 9 по 13 г. н. э. присылать в Рим по книге. Во-вторых, четыре книги "Писем с Понта", адресованных к конкретным лицам: Овидий сперва не публиковал их, опасаясь повредить адресатам, а потом, успокоившись, в 13 г. составил из них первые три книги, к которым далее прибавилась четвертая, посмертная. В-третьих, это небольшая поэма "Ибис", малопонятная и изысканно-темная инвектива: о ней мы еще скажем подробнее.
У филологов прошлого эти сочинения всегда были не в чести. Они считались хуже его ранних любовных стихов и тем более "Метаморфоз". Овидию-человеку вменялось в вину малодушие и лесть его молений о помиловании, Овидию-поэту — обилие общих мест и повторений. Оба упрека были несправедливы, оба рождены самоуверенностью кабинетного вкуса. Укорять ссыльного малодушием позволительно только тому, кто сам испытал страдания ссылки, — и недаром не кто иной, как Пушкин, сам живший ссыльным почти в тех же местах, счел своим долгом заступиться за Овидия. "Книга Tristium не заслуживала такого строгого осуждения... Героиды, элегии любовные и самая поэма Ars amandi, мнимая причина его изгнания, уступают "Элегиям Понтийским". В сих последних более истинного чувства, более простодушия, более индивидуальности и менее холодного остроумия... Благодарим г. Теплякова за то, что он не ищет блистать душевной твердостию на счет бедного изгнанника, а с живостию заступается за него"[741]. А укорять поэта в том, что стихи его — не крик растерзанной души, а продуманное художественное построение, — значит эгоцентрически требовать романтических вкусов XIX в. от всех времен и народов; и недаром эта наивность стала колебаться на рубеже XX в. с его новыми вкусами. "Ни о крае, ни о душе поэта мы многого из этих поэм не узнаем. Это — и не "Записки из Мертвого дома" и не "De profundis": это — нечто чисто овидиевское. Современному читателю трудно вдуматься в эту психологию, но факт остается фактом: Овидий стал бы сам себя презирать, если бы он написал в изгнании нечто похожее на одно из обоих только что названных замечательных произведений"[742].
Что побуждало ссыльного Овидия к поэтическому творчеству? Ближайшие, очевидные причины называет он сам: во-первых, это возможность забыться над привычным трудом (С. IV, 1 и др.); во-вторых, желание продлитьЧто побуждало ссыльного Овидия к поэтическому творчеству? Ближайшие, очевидные причины называет он сам: во-первых, это возможность забыться над привычным трудом (С. IV, 1 и др.); во-вторых, желание продлить общение с оставшимися в Риме друзьями (П. III, 5 и др.); в-третьих, надежда умолить Августа о смягчении своей участи (мотив, присутствующий почти в каждом стихотворении). Но были и более глубокие причины, которых Овидий не называет именно потому, что они для него настолько органичны, что он их не чувствует. Это его отношение к миру и его отношение к слову.
Отношение античного прэта к миру всегда было упорядочивающим, размеряющим, проясняющим. Это было не потому, что античный человек не чувствовал романтического хаоса стихий вокруг себя и хаоса страстей внутриОтношение античного прэта к миру всегда было упорядочивающим, размеряющим, проясняющим. Это было не потому, что античный человек не чувствовал романтического хаоса стихий вокруг себя и хаоса страстей внутри себя. Напротив, они были гораздо ближе к нему и поэтому не пленяли его, а пугали: между ним и ними еще не было многих оград, воздвигнутых позднейшей цивилизацией, и поэтому искусство должно было не столько заигрывать с хаосом, сколько усмирять его. У каждого искусства был для этого свой набор средств; набор средств словесности назывался риторикой. Риторика учила человека расчленять словом окружающий мир, выделять в нем темы, подтемы, мотивы, развивать их по смежности и сходству, размещать и связывать их в гармонически стройные конструкции. Овидий был выхвачен из самого средоточия античного культурного мира и брошен на край света в добычу стихиям северной природы и страстям душевного смятения и отчаяния. Опыт словесности, опыт риторики был для него единственным средством преодолеть эту катастрофу, усмирить этот хаос, выжить — он должен был остаться поэтом, чтобы остаться человеком.
Отношение античного поэта к слову всегда было традиционалистическим, преемническим, продолжательским. Он был человеком одной культуры — Гомера, Софокла, Каллимаха, Энния, Вергилия; никакие другие культуры для него не существовали ни параллельно, ни контрастно, ни как соседние, ни как экзотические. Он мог опираться только на предков, создавать новое только на основе старого. Рядовым поэтам это облегчало творчество. Овидия это стесняло. По духу и вкусу он был любознательным экспериментатором. Начав с любовных элегий, самого свежего из традиционных жанров, он тотчас вырастил из него новый жанр "Героид", а потом скрестил его с жанром дидактической поэмы и получил "Науку любви". Теперь сама судьба предлагала ему еще один жанровый эксперимент: традиции стихов об изгнании до него не существовало, он мог создать ее впервые на основе жанров элегии и стихотворного письма. Собственно, такой опыт он уже сделал в молодости, сочинив "Героиды"; но там материал был старый, мифологический, а здесь материалом должна была стать его собственная жизнь — он должен был вынести муки как человек, чтобы сделать свое дело как поэт.
Создать новый жанр — это значит закрепить за определенными формами определенные темы и связать их между собой устойчивой совокупностью мыслей и чувств. Когда молодой Овидий писал свои любовные элегии, общим эмоциональным знаменателем этого жанра была любовь: все темы входили в жанр через причастность этому чувству. Когда ссыльный Овидий взялся за свои "Скорбные элегии", общим эмоциональным знаменателем нового жанра оказалось новое, еще не испробованное литературой чувство — одиночество. Открытие темы одиночества, изобретение поэтических слов для ощущения одиночества — именно в этом заключается вечный вклад понтийских элегий Овидия в сокровищницу духовного мира Европы.
Овидий был не первым творцом и не первым героем стихов, оказавшимся на чужбине: Архилох и Феогнид были поэтами-изгнанниками, Одиссей Гомера и "Просительницы" Эсхила были героями-изгнанниками, и все они говорили об одиночестве. Но это было не то одиночество. В дробном мире полисной Греции человек, изгнанный из одного города, находил приют в другом, он жил в чужом доме, но не был бездомен, и Зевс, покровитель странников, бодрствовал над ним. С тех пор времена изменились, разрозненные общины срослись в единое общество, маленькие домики — в большой дом, образ Зевса-покровителя за ненадобностью отступил в неопределенную даль. И теперь быть выброшенным из этого общества, из этого дома в дикий мир под пустое небо стало трагедией, не в пример более страшной. Философ, привыкший и в толпе оставаться наедине с собственной мыслью, перенес бы это легче — через несколько десятилетий в этот же скифский край попал киник Дион Хрисостом, тоже изгнанник, и он чувствовал себя на Дунае и Днепре так же уверенно, как в Риме или родной Малой Азии. Но Овидий не был философом, а был поэтом: он жил не гордым отрицанием мира, а счастливым приятием его. Одиночество оторвало его от земной отчизны, не сблизив с небесной, и поэтому острота его чувства оказалась такова, что стихи его врезались в память поэтам позднейших веков, несших людям новые и новые уроки одиночества.
Овидий не просто испытывал в Томах одиночество — он утверждал его, настаивал на нем. Он ужасается при мысли, что его припонтийское жилье когда-нибудь станет для него Овидий не просто испытывал в Томах одиночество — он утверждал его, настаивал на нем. Он ужасается при мысли, что его припонтийское жилье когда-нибудь станет для него "домом" (С. III, 12); он не учится местному языку, чтобы год за годом повторять, как никто его не понимает ("здесь не они, а я варвар" — С. V, 10, 37); он верит, что даже после смерти его римская тень будет одинока среди гетских (С. III, 3, 63-64). Культ одиночества для него — средство самосохранения: примириться с изгнанием — значит отречься от всей тысячелетней культуры, в которой — весь смысл его жизни и вершина которой — его Рим и в нем добрая любовь, красивая поэзия и осеняющая власть Августа. Отделить культуру от Рима и Рим от Августа он не может: мир делится для него прежде всего на культуру и варварство, и в этом делении он и Август стоят по одну и ту же сторону рубежа. Вообразить, что правитель культурного общества может оказаться в союзе с варварством против культуры, — это пока еще свыше его сил. В своем одиночестве он чувствует себя частицей культурного мира, затерянной среди мира варварского, и взывает о воссоединении — не о прощении, не о возвращении в Рим, а лишь о перемещении в такой край, где люди умеют любить, владеют словом и покорны Августу. Это, как мы видим, еще очень далеко от одиночества романтика, который ощущает себя не частицей какого-то мира, а самостоятельным миром, одинаково отъединенным от своего ли, от чужого ли общества. Такой индивидуализм еще немыслим для античности — той античности, которая отчеканила аристотелевское определение "человек — животное общественное". Потому и ужасало Овидия одиночество, что без общества он боялся остаться лишь животным.
Отсюда и своеобразие выражения овидиевского одиночества. Там, где поэт нового времени смотрит на мир сквозь свое одиночество, античный поэт смотрит на свое одиночество извне, из того мира, частицей которого он является. Для поэта нового времени главное — показать, как преображается мир под неравнодушным взглядом одинокого человека; для античного поэта — показать, как возникает одиночество человека под гнетом обстоятельств равнодушного мира. Только что вышедший из-под власти хаоса природы и страстей, античный человек все время помнит, что внешний мир первичен, а внутренний вторичен; и, воплощая свои переживания в стихи, он не льстит себя мечтой, что душа с душою может говорить без посредников, а ищет для движений своей души соответствий в том внешнем мире, который един для писателя и для читателя. Это и есть та объективность древней поэзии в противоположность субъективности новой, о чем столько писала классическая эстетика.
Овидий страдает и смотрит на свои страдания со стороны, он не изливает свои муки, а регистрирует их: это не уменьшает его боли ("осознанное горе тяжелей", — говорит он в С. IV, 6, 28), но это позволяет ему чувствовать себя человеком. Он не плачет на глазах у читателя, а говорит: "я плачу", не рисует картин утраченного счастья, теснящихся в его сознании, а только перечисляет их, не призывает смерть, а лишь повторяет, что хочет умереть (С. III, 2). Мало того: он не только регистрирует свои муки, он старается их классифицировать, хотя бы простейшим образом — муки духа, муки тела; в первое время, пишет он, тело его страдало, но дух поддерживал его неожиданною твердостью (С. III, 2, 13-14), а затем, наоборот, тело привыкло сносить невзгоды, а дух дрогнул, надломился, и изнеможение его теперь заставляет изнемогать и тело (С. III, 8, 25; V, 2, 3-8, и 13, 3). Это позволяет Овидию изображать состояние духа, рисуя состояние тела: он спешит этим воспользоваться и трижды описывает свою болезнь, вернее, свою болезненность: бледность, худоба, бессонница, отвращение к пище (С. III, 3, 8; П. I, 10). Но что такое болезнь" Это смягченная смерть. И здесь наконец Овидий нащупывает тот образ, которым может обозначить все свои переживания и сделать их понятными для всякого, кому не довелось их испытать. Изгнание — это смерть, быть выброшенным из общества равносильно физической гибели, изгнанник есть живой мертвец; его отъезд в ссылку — не что иное, как похороны (С. I, 3), горящие рукописи "Метаморфоз" — его собственный погребальный костер (С. I, 7), обижающий изгнанника желает мертвецу второй смерти (С. III, 11 и др.). Смерть заживо — это парадокс; и Овидий повторяет этот образ вновь и вновь, зная, что именно поэтому читатель его заметит и прочтет в нем всю повесть мук одиночества.
Упорядочить свои внутренние переживания и представить их через внешние признаки — вот средства, которыми пользуется Овидий, чтобы справиться с самим собой. Подобных же средств ищет он и для того, чтобы справиться с окружающим миром: расчленить, классифицировать, представить через образы-знаки. Это для него задача не в пример более важная: он ведь помнит, что его одиночество — не естественное свойство человеческой природы, а противоестественное порождение внешних обстоятельств. Поэтому о своих переживаниях он говорит так мало и мимоходом, а о своей судьбе так сосредоточенно и подробно, стремясь все к той же наглядности: "образ моей судьбы стоит перед очами, как зримое тело" (С. III, 8, 35-36). Всматриваясь в эти внешние факторы внутреннего одиночества, поэт различает в них сперва то, что на него обрушилось, потом то, чего он лишился, потом то, на что он надеется, и, наконец, то, чего у него нельзя отнять. Так выделяются в новом овидиевом жанре четыре главные темы: невзгоды изгнанника, память друзей, милость властей, сила поэзии. В поэтическом мире понтийских элегий эти темы соотносятся как настоящее, прошедшее, будущее и вечное.
Итак, первая и, конечно, самая характерная тема Овидия в ссылке — это невзгоды изгнанника. Невзгоды эти начинаются задолго до прибытия в ссылку: первая же (после пролога) элегия (С. I, 2) описывает бурюИтак, первая и, конечно, самая характерная тема Овидия в ссылке — это невзгоды изгнанника. Невзгоды эти начинаются задолго до прибытия в ссылку: первая же (после пролога) элегия (С. I, 2) описывает бурю в Ионийском море, застигшую Овидия на пути в Грецию, и это описание уже в высшей степени характерно для поэтики Овидия.
Описание начинается подчеркнуто симметричными стихами (19-22): Описание начинается подчеркнуто симметричными стихами (19-22): "волны встают горами — до самых звезд! и разверзаются ущельями — до самого тартара! внизу только море, вверху только небо, море вздуто волнами, небо грозно тучами". Вслед за вертикальным размахом — горизонтальный размах: "между морем и небом — только ветры: восточный против западного, северный против южного". Злые силы — со всех сторон, и вот они сшибаются в середине: "кормчий не знает, куда плыть, и смертная волна заливает мне рот". Конец первой картины; теперь для контраста поэт меняет точку зрения на дальнюю, чужую, не видящую: "как хорошо, что жена моя знает и плачет лишь о том, что я плыву в изгнание, а не о том, что меня уже настигли и море, и ветры, и смерть!" Конец перебивки, перед нами вторая картина — все то же, что и в первой, только страшнее: в небе — молния и гром (до сих пор света и звука не было!), в море — стенобойные удары волн (это тоже не описывалось!), и вот встает десятый вал (крупный план) и идет смерть (и о ней уже не четыре беглых стиха, а целых восемь). Так в 34 строках трижды, и всякий раз по-новому, развертывается образ бури — по существу, лишь из четырех мотивов: море, небо, ветер, смерть. Но элегия этим далеко не исчерпывается. Картина бури окружена, как рамкой, двумя обращениями поэта к богам; в первом (ст. 1-17) — аналогия: "не преследуйте меня все сразу, ведь и в мифах обычно один бог губит героя, а другой выручает"; во втором (ст. 59-106) — логика: "я ведь приговорен не к потоплению, а к изгнанию, я спасаюсь от смерти ради того, что хуже смерти". Так сцена бури, с одной стороны, включается и в общую связь элегий об изгнании, и в еще более общую связь мифологической картины мира, а с другой стороны, упирается в уже знакомый нам логический парадокс. Но и это еще не все: через несколько страниц перед нами оказывается новая элегия о буре (С. I, 4), она гораздо короче, но в ней мы узнаем, как в конспекте, все тот же набор мотивов: "волна встает и падает (вертикаль!) — судно гудит под ударами — кормчий растерян — смерть и изгнание противоборствуют, а я не знаю, чего мне желать".
Минимум элементов в максимуме сочетаний; сменяющиеся точки зрения; развитие с помощью аналогии и с помощью логики; заострение в парадокс, с одной стороны, и продуманное сцепление с остальными темами цикла — с другой; конспективное повторение мотивов одного стихотворения в других стихотворениях — вот те черты систематизирующей поэтики Овидия, которые сразу выступили перед нами в этом маленьком произведении. Теперь мы будем замечать их на каждом шагу.
Место и обстановку своего изгнания Овидий описывает много раз, то посвящая этому целые стихотворения, то касаясь этого мимоходом в связи с другими темами. Но круг мотивов, из которых составляются эти описания, предельно ограничен. Что тягостно Овидию в Томах" Во-первых, природа, во-вторых, быт. Чем раздражает его природа? Тем, что земля здесь — степь без садов и виноградников, пустая и ровная, как море, а вода здесь зимой становится твердой и крепкой, как земля (заострение в парадокс). Чем раздражает быт" Тем, что война здесь привычна, как мир, а мир суров и буен, как война (тоже заострение в парадокс). Что такое здешняя война? Набег, разорение, плен, смерть; враг страшен даже издали, потому что у него — стрелы, а на стрелах — яд. Что такое здешний мир"Вечная готовность к войне — и на пахоте, и на пастбище; чужие люди, непонятный язык, космы на голове, овчины на плечах, штаны на ногах, вместо закона — нож. Мы не перечислили и двадцати мотивов, а уже почти исчерпали их набор. При этом бросается в глаза, что все они заранее знакомы и Овидию и его читателям из популярных географических и этнографических книг — все это были факты настолько общеизвестные, что даже нет нужды искать для них те или иные "источники Овидия" (хотя, например, не шутя предполагалось, что он мог взять в ссылку вместо путеводителя "Географию" Страбона, которая была свежей новинкой в 8 г. н. э.). И наоборот, о таких подробностях быта, о которых поэт должен был знать не столько из книг, сколько по опыту, — убогий дом, дурная еда, гнилая вода — он говорит лишь нехотя и бегло; лишь одну жалобу он не может сдержать и повторяет несколько раз (С. III, 14, V, 12) — жалобу именно на то, что у него мало книг.
Весь этот круг мотивов определился у Овидия сразу и развернут перед читателем в первом же сборнике, написанном в Томах, — в элегии С. III, 10. Она начинается четким расчленением подтем природы (Весь этот круг мотивов определился у Овидия сразу и развернут перед читателем в первом же сборнике, написанном в Томах, — в элегии С. III, 10. Она начинается четким расчленением подтем природы ("живу под полярными созвездиями...") и быта ("вокруг — сарматы..." и т. д.). Затем из области природы выделяется лишь один ряд мотивов — снег и лед — и располагается с продуманным до мелочей нарастанием: ветер приносит снег, снег отвердевает в лед; у людей ледышки на волосах, в домах вино замерзает в кувшинах; твердыми становятся ручьи, озера, реки — по льду идут люди, кони, телеги; твердым становится море — по нему идет человек, по нему не плавает дельфин, в него вмерзают корабли и вмерзают рыбы — даже заживо! Это парадоксальное заострение — кульминация, после которой Овидий переходит от природы к быту. Здесь это тема вспомогательная и поэтому затрагивается более бегло: сперва — война, враг с конями и стрелами, потеря добра, свободы, жизни; потом — мир, вечный страх, заброшенная земля, ни виноградников, ни садов, ни рощ, голая равнина. Через образ голой равнины связаны темы природы и быта в конце стихотворения, через образ замерзшего Истра, по которому вторгаются враги, связаны они в начале и середине. Концовки каждой части отмечены мифологическими параллелями: в замерзшей воде не пришлось бы тонуть Леандру, в бесплодной земле не пришлось бы Аконтию писать о своей любви на яблоке.
Такова элегия, целиком посвященная теме невзгод изгнания. Когда же эта тема в стихотворении не единственная, а привлечена, например, чтобы обосновать мольбу о помиловании, упрек другу или извинение в несовершенстве своих стихов (обычные сочленения четырех главных овидиевских тем), то мотивы из этого набора берутся немногие, но располагаются так, чтобы напоминали о многом. Так элегия С. III, 3 — о болезни поэта — подводит к основной теме таким перечнем: "здесь кругом одни враги — здесь враждебны человеку и воздух, и вода, и земля (природа) — здесь нет больному ни дома, ни еды, ни врача (быт), ни друга". Так, послание П. Ill, 1 — о странной бездеятельности жены — начинается перечнем странностей Понта: "здесь все четыре времени года одно другого хуже — здесь море замерзает, источники солоны, степь — как море"; а обращение к миротворцу Августу в С. V, 2 сосредоточивается на мотивах войны: "за стенами — бои, стены — не защита, перемирия — не мир". Чтобы оттенить лишения, в стихи вводятся воспоминания об утраченном: элегия о гетской весне (С. III, 11) начинается картиной римской весны, элегия о гетской войне (П. I, 8) — мечтой о Риме или хотя бы о мирной сельской жизни в той же Гетике. Наконец, когда все сочетания мотивов уже по многу раз использованы, поэт обновляет их сменой точки зрения: те же понтийские невзгоды предстают по-новому, когда он видит их глазами сна (П. I, 2), глазами письма, идущего в Рим (С. V, 4), глазами гостя ("Флакк тебе подтвердит, что стрелы гетов ядовиты..." — П. IV, 9, 75-84; "Ты, Весталис, сам убедился, как замерзает Понт..." — П. IV, 7, 7) и даже глазами Августа ("вряд ли Цезарь знает, как геты несутся на нас через замерзший Истр..." — П. I, 2, 71-80).
Повторяя вновь и вновь те же образы, Овидий не только не расширяет их набора, но и не углубляется в их детали: о гетских ядовитых стрелах он упоминает без конца и даже посвящает им отдельное стихотворениеПовторяя вновь и вновь те же образы, Овидий не только не расширяет их набора, но и не углубляется в их детали: о гетских ядовитых стрелах он упоминает без конца и даже посвящает им отдельное стихотворение (П. III, 8), но говорит в нем не о том, что они железные и крючковатые (С. III, 10, 63-64), а о том, что они ранят и убивают. Овидий как бы сознательно стремится превратить свои образы в условные знаки, чтобы читатель не задерживался на них взглядом, а проникал за них мыслью: это не пиктограммы действительности, а буквы, из которых составляется ее описание. И как все смятение одиночества он сводит в одно слово "смерть", так все подробности ссыльной жизни покрываются у него двумя словами "зима" и "война" или еще короче: "лед" и "яд".
Вторая тема Овидия в ссылке — это память друзей: в ней теперь для него сосредоточивается вся связь с покинутым Римом. Важность этой темы задана Овидию самим жанром: элегия с древнейших времен ощущалась как монолог, к кому-то обращенный, а стихотворное послание тем более требовало конкретного адресата. Такими адресатами стали для Овидия его римские друзья.
Около двадцати имен упоминает Овидий в посвящениях своих понтийских посланий. К сожалению, большинство их нам мало что говорит о человеке: в лучшем случае мы знаем несколько дат из его послужного спискаОколо двадцати имен упоминает Овидий в посвящениях своих понтийских посланий. К сожалению, большинство их нам мало что говорит о человеке: в лучшем случае мы знаем несколько дат из его послужного списка или несколько слов, оброненных о нем Тацитом или другим позднейшим писателем. Можно заметить лишь три общие черты. Во-первых, это все не старые люди — иногда сверстники Овидия, а чаще более молодые: с ними поэт явно чувствовал себя свободнее; карьера их приходится на поздние годы правления Августа и на первые годы правления Тиберия, Рим и принцепс для них уже неотделимы, и иные из них запомнятся потомкам как "льстецы" и "доносчики". Во-вторых, многие из них связаны с молодым Германиком, предполагаемым наследником Тиберия, полководцем и стихотворцем, — тем самым, который должен был соединить соперничающие линии Юлиев и Клавдиев. И, в-третьих, почти все они не чужды ученых и литературных занятий, а то и впрямь являются писателями-дилетантами: недаром последнее из "Писем с Понта" — это длинный перечень современных римских поэтов (вплоть до самых малых), среди которых жил и с которыми дружил Овидий.
Самая давняя дружеская связь Овидия в Риме была с домом Валерия Мессалы, друга Августа и покровителя Тибулла: здесь юный Овидий делал когда-то свои первые литературные шаги. Но старый Мессала умер после долгой болезни за несколько месяцев до ссылки поэта, а сын его Мессалин решительно не желал иметь никакого дела с опальным изгнанником (П. I, 7; II, 2). Правда, другой его сын, Котта Максим, оратор и поэт-любитель (П. IV, 16, 42, ср. П. III, 6), о меценатстве которого помнил еще Ювенал, с детства был одним из задушевнейших друзей Овидия и первый стал переписываться с ссыльным (П. I, 3, 67, ср. П. I, 9, 34), но он был еще молод и влияния имел мало. Оба они воевали в Паннонии при Тиберий и участвовали в его триумфе. Другая знатная римская связь Овидия была с домом Фабиев, к которому принадлежала его жена: друг поэта Павел Фабий Максим был доверенным лицом Августа в его последние годы, а жена его Марция (двоюродная сестра Августа) — ближайшей наперсницей Ливии; но Фабий, как человек высокопоставленный, действовал медленно и осмотрительно и умер раньше, чем помог. Третий круг дружеских знакомств Овидия сложился в пору его юношеских стихов: это Помпей Макр (П. II, 10), спутник его в образовательной поездке, это Аттик и Греции, упоминаемые еще в "Любовных элегиях" (I, 9, II, 10), это поэты Альбинован, Север и Тутикан. Они могли заступаться за Овидия перед Тиберием: Альбинован когда-то состоял в его "ученой свите", Аттик был его спутником до поздних лет, Греции и брат Грецина Флакк стали консулами тотчас по его приходе к власти. Наконец, четвертый круг знакомств Овидия — это молодые люди из окружения Германика: "ученый" Суиллий, зять поэта Салан, наставник Германика в красноречии Кар, воспитатель сыновей Германика Секст Помпей, помогший когда-то Овидию в его пути через Фракию; с самим Германиком Овидий, как кажется, не был лично знаком, но заступников, стало быть, имел и при нем. Просьбами о помощи и заступничестве сопровождается почти каждое письмо поэта к каждому из его друзей. Все эти попытки были заранее обречены на неудачу, но ни Овидий, ни друзья его об этом не знали.
Однако все эти приметы, позволяющие отличить одно имя от другого, можно выделить из стихов Овидия и параллельных свидетельств лишь с большим трудом. Овидий не старается индивидуализировать образы своих друзей, наоборот, он словно сливает их в едином образе идеального друга, иными словами, остается верен своей обобщающей и логизирующей поэтике.
Дружба в римском сознании была почти юридическим отношением, одной из основных связей, скрепляющих общество; для Катулла измена в дружбе так же ужасна, как измена в любви. Овидий подхватывает эту тему:Дружба в римском сознании была почти юридическим отношением, одной из основных связей, скрепляющих общество; для Катулла измена в дружбе так же ужасна, как измена в любви. Овидий подхватывает эту тему: дружба для него — высочайшая духовная ценность, одно из порождений той высокой культуры, которой он так дорожит; основа дружбы — духовная общность, а не корысть (П. II, 3). Но такая дружба — редкость, и он, Овидий, убедился в этом на собственном опыте: как только его постиг императорский гнев, все мнимые друзья отшатнулись от него, остались лишь двое-трое истинных (С. III, 5; V, 4 и 9; П. III, 2 — почти в тождественных выражениях; имеются в виду, по-видимому, Котта Максим, Цельс, Брут, Аттик). Овидий даже не обижается на отступившихся, поведение их кажется ему естественным; тем крепче держится он за оставшихся верными — тех, кому посвящает он свои стихотворные письма.
Жанр письма сам подсказывает ему разработку темы дружбы. Всякое письмо естественно разделяется на четыре части: обращение, повествование, побуждение и заключительное пожелание. Обращение легче всего перерастаетЖанр письма сам подсказывает ему разработку темы дружбы. Всякое письмо естественно разделяется на четыре части: обращение, повествование, побуждение и заключительное пожелание. Обращение легче всего перерастает в похвалу достоинствам друга; среди этих достоинств характерным образом на первом плане оказывается преданность благородным занятиям словесности (С. I, 9; П. II, 5; III, 5): они умягчают сердце (П. I, 6, 8), они сближают адресата с поэтом. Близость эта обычно передается словами: "даже и сейчас, вдали, ты словно живой стоишь перед моими глазами..." и т. п. (П. II, 4 и 10; III, 5 и др.). Далее, повествовательная часть обычно включает знакомую нам тему невзгод одиночества, но часто оттеняет ее воспоминаниями о былых днях совместной жизни. Воспоминания эти обычно о том, как друзья делились тайнами (С. III, 6), за беседами не замечали времени (С. V, 3; П. I, 9; II, 4 и 10), вместе читали, обсуждали, исправляли стихи (С. III, 7; П. II, 4). Такое братство по стихам может связывать даже не двух друзей, а многих, и поэт с радостью перебирает в памяти друзей-стихотворцев (П. IV, 16) или обращается к товарищам по "коллегии поэтов", справляющих праздник Вакха, их бога-покровителя (С. V, 3). Воспоминания становятся особенно острыми, когда касаются минуты разлуки: друг страдает, как и сам поэт, бледнеет и плачет, как он, и среди прощальных объятий и лобзаний слезы их смешиваются (С. III, 4 и 5; V, 4; П. I, 9; II, 3 и 11). Это — самые устойчивые образы-знаки в той картине дружбы, которую развертывает Овидий: когда он не может развернуть тему дружбы, он указывает на нее именно упоминаниями об объятиях и слезах. Далее, побудительная часть обычно содержит просьбу о помощи, о заступничестве или хотя бы (П. I, 6) о слове утешения; здесь детализации темы обычно нет, Овидий не может из своей дали давать друзьям практические советы, вместо этого он охотнее всего вводит сюда смежную тему надежды на милость Августа. Наконец, краткую заключительную часть — добрые пожелания — Овидий обычно строит, отталкиваясь от собственной судьбы: "пусть к вам будет добр Цезарь" (П. II, 2, 107-108, и 6, 18), "пусть и вас и ваших близких минует моя участь" (С. III, 4, 76-77, и 5, 21-22); иногда к этому добавляется обещание славы друзьям в своих стихах (С. V, 9, 23-24; П. II, 6, 33-34; III, 2, 29-30).
Конечно, это связное развертывание темы почти нигде не предстает у Овидия с такой полнотой и широтой: тема дружбы более знакома читателю, чем тема изгнания, и поэт может позволить себе вводить ее фрагментарно, в разных стихотворениях останавливаясь на разных мотивах. По этой же причине он не старается здесь заострить свой образ в парадокс: лишь однажды он бросает замечание, что несчастье, как и счастье, имеет право на внимание окружающих: люди расступаются перед слепцом, как и перед консулом (С. V, 6, 29-32). Не пользуется Овидий и сменой точки зрения для оживления своего набора мотивов: тема дружбы для него — как бы нейтральный фон, на котором должны ярче выступать остальные темы. Однако средства разнообразить материал у Овидия есть и здесь. Рядом с центральным образом "идеального друга" он вводит оттеняющие образы других адресатов. Во-первых, это "осторожный друг", который боится помочь поэту или даже быть названным в его стихах (это Мессалин в П. I, 7; II, 2 и аноним в С. IV, 4; V, 9; П. IV, 6): Овидий пеняет, что тот не верит в милосердие Августа, и заверяет, что все равно он, Овидий, не может не любить друга и что читатель узнает его прекрасный образ и без имени. Во-вторых, это "ненадежный друг", который вначале был верен ссыльному, а потом устал (Греции в П. II, 6 и аноним в С. V, 6): Овидий уверяет, что ничем не заслужил такой перемены чувств и что лучше было отречься от друга сразу, чем на полпути. В-третьих, это "нерадивый друг", который всем хорош, только ленив писать письма (С. IV, 7; V, 13); Овидий с комическим ужасом отказывается этому верить и предпочитает думать, что письма его пропали в столь дальней дороге. В-четвертых, наконец, это "враг", который бьет лежачего и порочит беззащитного (С. III, 11; IV, 9; V, 8): Овидий упрекает его в бессердечии, напоминает об изменчивости судьбы (ср. С. III, 3; П. IV, 3 — редкий мотив в гармоническом мире Овидия]) и грозит ославить его жестокими стихами. Стихи эти Овидий и вправду написал — это поэма "Ибис", о которой будет речь дальше.
К этому же ряду образов примыкает и еще один, то уподобляющийся образу "идеального друга", то оттеняющий его. Это образ жены поэта. Общие приемы его построения те же: похвала, воспоминание, побуждение, пожелание. Но внимание между ними распределяется по-иному. Похвала ей произносится всякий раз, но не за любовь к словесности, а за верность в несчастиях. Воспоминания о ней никогда не касаются былой совместной жизни — семейный уют еще не стал предметом поэзии даже у Овидия. Зато воспоминания о разлуке с ней в памятную ночь отъезда из Рима (С. I, 3) так живы, конкретны и ярки, что не идут ни в какое сравнение со схематичными "плачами" друзей. И — что самое главное — эти страдания разлуки перекидываются здесь из прошлого в настоящее: друзей своих поэт в лучшем случае робко спрашивает: "помнишь ли ты обо мне", жене он пишет с уверенностью: "я знаю, ты так же страдаешь, как и я" (С. IV, 3; V, 5; П. I, 4 и др.). Жена — единственное лицо в мире "Скорбных элегий", которое разделяет мучения одинокого поэта. От этого ему легче, от этого ему и тяжелее: ему совестно быть причиной страданий близкого человека (чувство, не такое уж частое в античной поэзии). Отсюда новый мотив: "будь же стойкой в невзгодах: только в испытаниях добродетель обретает славу, и для тебя ее глашатаем будут мои стихи" — в посланиях к друзьям этот мотив является лишь изредка, в посланиях к жене — на каждом шагу (С. I, 6; IV, 3; V, 5 и 14; П. Ill, 1 и др.) — Эта логика построения образа настолько осознана, что под конец поэт сам ее обнажает: "в стихах моих на тебя возложена важная роль — образцовой супруги; не испорти же ее!" (П. Ill, 1, 43-45). Такая обмолвка — лучшее проявление той рациональности в эмоциях, которая так характерна для поэтики Овидия вообще и в новом его жанре в частности.
Если тема прошлого, тема дружбы в стихах Овидия развертывается наименее парадоксально, то тема будущего, тема надежды на помилование — наиболее парадоксально. Мы уже говорили о том, насколько психологически необходимо для Овидия было смягчение наказания, воссоединение с миром культуры, возвращение от смерти к жизни. Тема эта затрагивается, хотя бы мимоходом, почти в каждом стихотворении: из описания невзгод она служит естественным выводом, в обращениях к друзьям — естественной просьбой о заступничестве. Овидию нужно было представить ее наиболее действенным способом — таким способом и оказался парадокс.
С одной стороны, поэт полностью и безоговорочно признает себя виновным: он не упускает ни единого случая упомянуть о своей вине, будь то С одной стороны, поэт полностью и безоговорочно признает себя виновным: он не упускает ни единого случая упомянуть о своей вине, будь то "Наука любви" ("лучше бы мне никогда не писать ее!") или загадочный "проступок" (мы видели, с каким удивительным упорством вновь и вновь касается Овидий этого пункта). С другой стороны, поэт твердо надеется на милосердие Августа — он все время подчеркивает сравнительную мягкость постигшего его наказания — не "изгнания", а "ссылки" (С. IV, 4; V, 2, 4, 8, 11 и др.) — и верит, что в своей снисходительности Август пойдет и далее (С. III, 4; V, 4, 8 и др.). Объяснение этого парадокса — в том же несовпадении "быть" и "казаться", которое было и причиной гонения на поэта. Овидий был наказан за то, что он воспевал Августов режим таким, каким он был, а не таким, каким он хотел казаться, — теперь он надеется на помилование за то, что он описывает режим именно таким, каким тот хочет казаться. "Милосердие" было официальным лозунгом Августа с самых ранних его политических шагов; восхваляя милосердие правителя, поэт только повторяет слова Августа и надеется, что тот что-нибудь да сделает в подкрепление собственных слов. Овидий как бы принимает предложенные ему правила игры: ему предоставлена роль справедливо наказанного преступника — он честно играет ее; Август взял на себя роль милосердного властелина — Овидий надеется, что он тоже честно сыграет ее, и со своей стороны изо всех сил ему подыгрывает, переходя всякую меру в славословиях Августу.
Современному читателю эти славословия претят. Когда Овидий без конца называет Августа богом (ни у Вергилия, ни у Горация это еще не вошло в столь прочную привычку), когда он простирается перед ним с молитвой (С. V, 2), когда он исходит умилением перед медальоном с лицами Августа, Ливии и Тиберия (П. И, 8), когда он спешит воспеть триумф над Германией, не зная, что сам Август его отменил (С. IV, 2), когда он, дождавшись наконец, заочно воспевает триумф над Паннонией — шествие победителей, ликование народа, ожидание еще более громких побед (целый цикл стихотворений 12-13 гг.: П. II, 1, 2, 5; III, 3, 4), — в устах поэта-изгнанника это кажется вопиющей неискренностью. Это не так. Здесь нет неискренности — есть лишь осознанная условность. Заключается она в том, что имя "Август" для Овидия — такой же условный символ всей римской современности, как слово "смерть" — символ одиночества, а слова "лед" и "яд" — символы невзгод изгнания. Разницу между символическим Августом, Августом-богом и реальным Августом, Августом-человеком Овидий хорошо помнит и иногда даже подчеркивает ее: наказан он был Августом-человеком, способным ошибаться, как всякий человек (вряд ли он даже прочитал внимательно "Науку любви", этот состав Овидиева преступления, — С. II, 31-32; вряд ли он даже представляет себе, что такое Томы, этот край Овидиева наказания, — П. I, 2, 71-72), а помилования ждет от Августа-бога, милосердного, как истинный бог. Но условность эта принята Овидием искренне. Он убедился, что те правила игры, которым он следовал смолоду, не удовлетворяют партнера, — и перешел на новые правила игры. Выходить из этой игры (как вышел бы философ) Овидий не хочет, потому что понимает, что игра идет высокая — борьба культуры против варварства — ив этой борьбе он с Августом заодно, что бы ни думал по этому поводу Август. А что играть без правил нельзя, что вся жизнь человека в обществе — это игра, он знает еще с тех лет, когда все свои "Любовные элегии" и "Науку любви" он написал, по существу, именно о том, как даже в любви человек думает "да", а говорит "нет", и наоборот.
Вот почему Овидий так упорствует в своем парадоксе: чем безоговорочнее он признает свое преступление, тем больше его уверенность в Августовом милосердии. Что Август сам давно вышел из игры и следит за его стараниями равнодушно и со стороны, этого он не мог и не хотел себе представить.
Наконец, четвертая из главных овидиевских тем — это поэзия. Она тоже предстает перед читателем в парадоксе, и даже в тройном. Стихи погубили поэта, однако не погибли с ним в изгнании — Овидий страдает в Томах, а стихи его (сообщают ему римские друзья) исполняются в людных театрах и имеют успех (С. V, 7). Стихи погубили поэта, однако они же и спасут его — он умрет, а они останутся в веках и сохранят его имя для дальних потомков. Стихи погубили поэта, однако они уже спасают его — слагая их, он забывает о своих страданиях и упражняет свой слабеющий дух. "Так спутники Улисса погибали от лотоса, но не переставали наслаждаться им, так влюбленный держится за свою любовь, хоть и знает, что она его губит" (С. IV, 1, 31-34).
Контраст между смертностью поэта и бессмертием его стихов — древнейшая тема поэзии; в античной лирике с самых давних времен у поэтов было в обычае упоминать в стихах свое имя, чтобы сохранить его навек.Контраст между смертностью поэта и бессмертием его стихов — древнейшая тема поэзии; в античной лирике с самых давних времен у поэтов было в обычае упоминать в стихах свое имя, чтобы сохранить его навек. Гораций закончил свой сборник од знаменитыми стихами про "памятник вечнее меди", и Овидий почти дословно повторил их в заключении своих "Метаморфоз". Но в понтийских стихотворениях Овидия эта тема получила новую, еще не испробованную разработку. Мысль о том, что поэт и стихи его — совсем не одно и то же, была для Овидия одним из оправданий в его защите перед Августом: "стихи мои могли быть легкомысленны, но жизнь моя была чиста" (С. II, 345-360; впервые в римской поэзии это оправдание появляется еще у Катулла). Поэтому для Овидия становится особенно важно разделить в себе человека и поэта — как бы два лица, для которых поэзия имеет совсем разное значение.
Собственно, именно этому посвящена одна из самых известных Собственно, именно этому посвящена одна из самых известных "Скорбных элегий" Овидия (С. IV, 10) — автобиографическое заключение четырех книг этого цикла (которыми, по-видимому, поэт сперва хотел и ограничиться). Здесь нет ничего похожего на традиционный образ вдохновенного поэта, который велик (а иногда смешон) оттого, что его устами говорит не он, а обуявшая его божественная сила. Творчество здесь изображено не как высокое и мучительное служение, а как приятное, добровольно избранное занятие: Овидий пишет не потому, что боги велели ему о чем-то поведать миру, а просто потому, что это ему доставляет удовольствие. Так было в Риме, так продолжается и в ссылке: "обманываю время, коротаю день" (IV, 10, 114). Тем самым поэт отказывается и от притязаний на славу: награда ему — сам процесс труда, а не результат труда. Если же слава все-таки приходит к нему, то лишь как нечаянный подарок судьбы; и если за радость творчества он благодарит Музу, то за славу творца благодарит читателя.
Этот образ доброго поэта-обывателя — новый в латинской литературе (зачатки его можно найти у Катулла, но между пылкостью зачинателя Катулла и благодушием завершителя Овидия — огромное расстояние). Однако он не вытеснил у Овидия традиционный образ вдохновенного поэта-пророка: они сосуществуют. Когда Овидий пишет очередную элегию о невзгодах ссылки, привычно прося прощения у друзей за небрежность формы и унылость содержания (С. III, 14; V, 1, 7, 12; П. I, 5; III, 9; IV, 2), то он всячески подчеркивает, что пишет лишь для себя, чтобы успокоить душу (С. V, 1, 63-64), а посылает написанное в Рим лишь из дружбы и для пользы своей судьбе, а вовсе не для славы (С. III, 9, 55-56). Когда же он готовится к смерти и задумывается над своей посмертной долею (С. III, 3), или обращается к молодому поэту и убеждает его быть верным своему призванию, не пугаясь его, Овидия, судьбы (С. III, 7), или запевает хвалу победам Августа и Германика (П. II, 1; III, 4 и др.), то он радостно возвращается к высоким мыслям о том, что в человеке бессмертны лишь дух и дар (III, 7, 43-44) и что стихи его будут памятником ему во все века, пока Рим владеет миром. Так двоится в сознании Овидия образ поэта: так самая близкая ему тема, включаясь в игру, тоже оборачивается в стихах не лицом, а маской, и даже двумя.
Тема поэзии объединяет для Овидия его прошлое, настоящее и будущее: поэзия — это лучшее, что знал он в прожитой жизни, это опора ему в нынешних страданиях, это залог его доброго имени в потомстве. Именно в поэзии полнее всего и вернее всего запечатлевается поэт: "Муза — непогрешимый свидетель всех моих несчастий" (П. III, 9, 49-50), "я сам — содержание моих стихов" (С. V, 1, 10). Это звучит почти по-современному, как программа самовыражения личности, и все-таки это нечто иное: для поэта нового времени стихи служат комментарием к его личности, для античного поэта его личность служит комментарием к стихам. Главная цель поэзии Овидия — упорядочить хаос мира вокруг себя и хаос чувств внутри себя; это он делает, намечая такие-то тематические линии и связывая их между собой таким-то образом; а почему именно такие и именно так, тому служат объяснением обстоятельства его жизни, о которых он и уведомляет читателя.
Так складываются у Овидия основные черты его нового жанра — скорбной элегии: тема одиночества как исходная и основная, темы невзгод, дружбы и надежды как три оси ее развития, тема поэзии как завершение,Так складываются у Овидия основные черты его нового жанра — скорбной элегии: тема одиночества как исходная и основная, темы невзгод, дружбы и надежды как три оси ее развития, тема поэзии как завершение, обобщение и замыкание на себя. Каждая тема членится на мотивы, каждый мотив стремится стать условным знаком всей темы. Наборы таких мотивов в различных сочетаниях и в поворотах с различных точек зрения образуют художественную структуру элегий.
Но, кроме структурных элементов, без которых произведение перестает существовать, в нем должны быть и орнаментальные элементы, каждый из которых может быть или может не быть, но совокупность которых необходима. Она необходима для того, чтобы связать новое произведение или новый тип произведений с прежним художественным и жизненным опытом читателей, чтобы напомнить им, что и страдание, и дружба, и милосердие, о которых говорится в новых стихах, — не выдумки поэта, а чувства и явления, хорошо знакомые миру вообще и искусству в частности. В структурных мотивах тема развертывается по законам логики, в орнаментальных — по законам аналогии: иными словами, это прежде всего сравнения, параллели нового с общеизвестным. Античность знала два основных фонда таких сравнений — из мира природы и из мира мифологии. В обоих этих поэтических запасниках Овидий чувствует себя полным хозяином.
Сравнения из области природы и быта Овидий употребляет реже: они безэмоциональны, они помогают понять, но не почувствовать то, что хочет сказать поэт. Чаще всего они появляются при наименее привычной изСравнения из области природы и быта Овидий употребляет реже: они безэмоциональны, они помогают понять, но не почувствовать то, что хочет сказать поэт. Чаще всего они появляются при наименее привычной из овидневских тем — теме одинокого страдания. Как солнце точит снег, море — камни, ржавчина — железо, червь — дерево, так изгнание точит душу (П. I, 1); время приучает быков к ярму и коней к узде, тупит плуг, стирает кремень, но не может заглушить тоску (С. IV, 6); и, как погибает поле без вспашки, конь без проездки, лодка на берегу, так погибает среди варваров поэт (С. V, 12). Но и остальные темы могут дать повод для подобных сравнений: дружба между поэтом и его адресатом крепка потому, что оба они преданы Музам, как работник крестьянину, гребец кормчему, воин полководцу (П. II, 5); милосердие Августа подобно милосердию благородного льва среди низких хищников (С. III, 5); а поэзия утешает ссыльного так же, как песня помогает в труде землекопу, бурлаку, гребцу, пастуху или пряхе (С. IV, 1). Кроме того, есть два самых постоянных повода для набора сравнений из мира природы — "от несчетности" и "от невозможности": так, невзгоды поэта несчетны, словно песок на берегу, рыбы в море, звери в лесах, колосья на ниве, зерна в маке, травы на Марсовом поле, пчелы в медоносной Гибле и т. д._(С. IV, 1; V, 1, 2, 6; П. II, 4, 7 и др.); так, поверить в измену дружбе столь же невозможно, как здравому уму поверить в химер, кентавров и гарпий, как северу потеплеть, а югу похолодеть, как Понту лишиться полыни, а медоносной Гибле — тимьяна, морю — рыб, а воздуху — птиц и т. д. (С. IV, 7; V, 13; П. I, 6; II, 4 и др.).
Сравнения из области мифологии у Овидия неизмеримо многочисленнее. Они привлекательны для него тем, что это, так сказать, уже не сырье, а полуфабрикат, они входят не просто в сознание, а в эстетическое сознание читателя, они не только несут понимание, но и возбуждают сочувствие и, что всего важнее, ощущаются как красота. Мы уже видели, как в элегии С. III, 10 о гетской земле Овидий искусно отметил кульминационные точки мифом о Леандре и мифом об Аконтии. Сама судьба, занесшая его в это изгнание, роднит его с такими изгнанниками, как Кадм, Тидей, Патрокл и Тевкр (П. I, 3); пережитые им невзгоды, каждую в отдельности, изведали и Ясон, и Улисс, и даже Вакх (С. I, 5; V, 3; П. I, 4); страдания его вечно обновляются, как печень Тития, а он не может ни окаменеть, как Ниоба, ни одеревенеть, как Гелиады (П. I, 2). Верность друзей в беде напоминает ему о Тесее и Пирифое, Ахилле и
Патрокле, Нисе и Евриале и, уж конечно, об Оресте и Пиладе, страдавших от таких же варваров в недалекой Тавриде (С. I, 5; IV, 4; V, 4, 6; П. II, 3, 6; III, 2 и др.); верность жены — о Пенелопе, Андромахе,Патрокле, Нисе и Евриале и, уж конечно, об Оресте и Пиладе, страдавших от таких же варваров в недалекой Тавриде (С. I, 5; IV, 4; V, 4, 6; П. II, 3, 6; III, 2 и др.); верность жены — о Пенелопе, Андромахе, Лаодамии, Алкестиде, Евадне (С. I, 6, V, 5, 14; П. Ill, 1 и др.). От покаравшего его Августа поэт ждет такого же милосердия, какое оказал Ахилл Телефу, ранив и исцелив его тем же копьем (С. V, 2), ибо милосердие — удел высоких душ, а свидетельство тому — отношение Ахилла к Приаму, Александра к Пору и Дарию, Юноны к обожествленному Геркулесу (С. III, 5). И наоборот, злоба и жестокость тотчас находят олицетворение в именах Бусирида, Фаларида, Антифата, Полифема (С. III, 11; П. II, 2). Стихи, которыми в ссылке утешается поэт, подобны тем стонам, в которых изливали страдания Филоктет и Приам, Альциона и Прокна (С. V, 1), и они помогают в горе, как лира помогала Ахиллу и Орфею (С. IV, 1). Это лишь самые частые из бесчисленного запаса мифологических параллелей, без которых у Овидия не обходится ни одна тема и почти ни одно стихотворение. Современному человеку это обилие мифологии может показаться расхолаживающим, но для античного поэта это был вернейший способ найти общий язык со своим читателем.
Созданное таким образом построение из структурных и орнаментальных элементов, в котором все мотивы более или менее связаны друг с другом, подлежит теперь развертыванию в последовательный стихотворный текст. При таком развертывании одни связи подчеркиваются, другие ослабляются, третьи разрушаются; какой способ развертывания выбрать — в этом заключается проблема композиции стихотворения. Решаться она может по-разному. Поэты нового времени рассчитывают свои стихи прежде всего на читателя, который их читает впервые, не знает, что ждет его через пять строк, и ощущает главным образом напряженный ритм переходов от куска к куску, уводящих его все дальше и дальше. Античные поэты — не всегда, но преимущественно — рассчитывали на читателя, который перечитывает стихотворение вновь и вновь, прочитанную часть помнит хорошо, а недочитанную знает заранее и потому ощущает и пропорции кусков, и их взаимные переклички. Именно так строил свои стихотворения Овидий — в расчете не на ближний взгляд, скользящий от частности к частности, а на дальний, охватывающий целое от начала до конца.
Современному читателю нелегко сразу приспособиться к такому расчету. Проще всего ему воспринять элегии с прямолинейной последовательностью событий: автобиографию (С. IV, 10), миф о Медее или Оресте (С. III, 9; П. III, 2), описание пути книжки по Риму (С. Ill, 1). Немногим труднее те стихи, которые построены целиком по плану письма: обращение, похвала, описание, побуждение и т. д. (С. III, 5, 11; IV, 3; V, 2 и др.). Сложнее бывает, когда в стихотворении чередуются, например, куски с описанием невзгод и с описанием переживаний поэта (иногда с нарастанием контраста, как в П. II, 7, иногда с ослаблением, как в С. V, 7). Наконец, больше всего внимания от читателей требуют те стихотворения, в которых плавное развитие мысли от двустишия к двустишию сочетается с симметричной перекличкой дальних кусков. Так, в послании Перилле (С. III, 7) естественно следуют друг за другом вступление, воспоминание, побуждение и заключение, причем средние части объединены образом Периллы, а крайние — образом поэта, первые две части связаны темой дружеской близости, последние две части — темой близости в поэзии. Так, элегия к Вакху (С. V, 3) естественно делится на четыре части, две описательные, о своей судьбе и о Вакховой судьбе, и две побудительные, с обращением к Вакху и обращением к товарищам-поэтам, но вдобавок начало первой части перекликается с началом и концом четвертой (картиною пира поэтов), конец первой части — с концами второй и третьей (мольбою о помощи, которая, таким образом, прошивает все стыки кусков), а начало второй — с началом третьей (мифами о Вакхе). И это еще далеко не предел возможностей переплетения тем: другие элегии построены еще сложнее, а более всех — огромное послание к Августу (С. II). Останавливаться на подробностях этого художественного тканья здесь невозможно.
Те же принципы, что определяют построение отдельных стихотворений, действуют и при построении целых стихотворных книг. Если поэт нового времени заботится прежде всего о том, чтобы одно стихотворение подхватывалоТе же принципы, что определяют построение отдельных стихотворений, действуют и при построении целых стихотворных книг. Если поэт нового времени заботится прежде всего о том, чтобы одно стихотворение подхватывало и продолжало другое, то античный поэт старается чередовать стихотворения несхожие и располагать их в книге симметрично, чтобы читатель не столько переживал движение и развитие, сколько любовался уравновешенностью и покоем. Так, в "Скорбных элегиях" Овидий неизменно отмечает начало и конец книг стихотворениями о поэзии (III, 1 — о том, как книга приходит в Рим, III, 14 — о том, как слагается она в Томах; IV, 1 — об утешении поэзией в ссылке, IV, 10 — о наслаждении ею до ссылки; V, 1 — как стихи изливают уныние поэта, V, 14 — как они несут славу его ближним), а середину книг — то повтором этой темы (III, 7), то контрастом (IV, 6), то сплетением того и другого (V, 7). В промежутках между этими опорными точками располагаются, чередуясь, стихи на остальные темы; при этом в начало книг помещаются элегии более длинные, в конец — более короткие; а в "Письмах с Понта" (I — III) к тому же учитываются раздельно чередование тем и чередование адресатов, а на симметрию плана каждой книги налагается симметрия всего трехкнижия в целом. Так поэт не упускает ни одной возможности внести в свой материал порядок.
Мы обследовали поэтическую систему понтийских элегий Овидия — выделили его художественные приемы, проследили их взаимосвязь. Возможен вопрос: а насколько осознанны были приемы для самого Овидия, пользовалсяМы обследовали поэтическую систему понтийских элегий Овидия — выделили его художественные приемы, проследили их взаимосвязь. Возможен вопрос: а насколько осознанны были приемы для самого Овидия, пользовался ли он ими как холодный мастер или писал по вдохновению, не разбирая средств" На такой вопрос, конечно, ответить нельзя; можно лишь предполагать, что у Овидия, как у многих поэтов, начало сложения стихов было интуитивным, окончательная отделка — осознанной и продуманной; что не поддавалось такой отделке, шло в огонь (С. IV, 1, 100-101, ср. П. III, 9, 11-12). Во всяком случае, сознательности и рационалистичности в отношении к своим стихам у Овидия было гораздо больше, чем может показаться. Свидетельство этому — большое стихотворение в нечастом у поэтов роде: автопародия. Эта автопародия — "Ибис".
"Ибис", десятая из десяти книг, написанных Овидием в ссылке, пользуется заслуженной славой самого темного произведения всей древнеримской поэзии. Образцом для Овидия было одноименное стихотворение александрийского классика Каллимаха, но оно не сохранилось и помочь нашему пониманию не может. Ибис — имя египетской птицы, которой поверье приписывало неопрятные повадки, упоминаемые Овидием в ст. 450. Этим именем Овидий вслед за Каллимахом называет какого-то своего врага — по неявному намеку можно лишь догадываться, что тот хотел поживиться за счет имущества сосланного поэта (ст. 20-21, ср. С. I, 6). На этого врага он и обрушивает самые отчаянные поношения, суля ему в возмездие тысячу жестоких смертей. Нескончаемый ряд этих проклятий и составляет всю поэму-инвективу Овидия.
"Ибис" настолько не похож на остальные произведения Овидиевой ссылки, что филологи недоумевают: что могло толкнуть поэта к такому несвоевременному риторическому упражнению? Думается, что самый правдоподобный ответ на этот вопрос — наше предположение, что "Ибис" есть автопародия. При этом пародирует себя Овидий по меньшей мере на трех уровнях, от самого поверхностного до самого глубокого.
Самый поверхностный — это уровень орнаментальной мифологии. Мы видели, что почти каждое стихотворение Овидия украшено мифологическими сравнениями. Мы могли бы еще заметить, что эти сравнения бывают чаще всего сосредоточены в конце стихотворения, что идут они обычно не по одиночке, а сразу группами — упомянув Ореста и Пилада, Овидий тут же упомянет Ахилла и Патрокла и т. д. — и что в них Овидий очень любит называть героев не прямо, а описательно — не "Орест", а "безумец", не Пилад, а "фокеец", не Патрокл, а "Менетиад" (по отцу) или даже "Акторид" (по деду). Все эти приемы в "Ибисе" доведены до предельной крайности. Мифологические сравнения — "чтоб тебе погибнуть погиб такой-то" — сосредоточены в конце стихотворения и занимают почти две трети его объема (а в начале стихотворения вдобавок не упущены ни сравнения "от несчетности", ни "от невозможности"). Друг за другом они следуют группою, и в группе этой не менее двухсот уподоблений, так что подчас они начинают группироваться еще детальнее: "ослепленные", "обезумевшие", "погибшие от жен", "погибшие в странствиях Одиссея" и т. п. А в иносказательных именованиях своих героев Овидий доходит до такой изощренности, что здесь что ни двустишие, то загадка: "мучься, как этеец, как зять двух змей, как отец Тисамена, как муж Каллирои" (ст. 347-348) — даже искушенный знаток мифологии должен сделать немалое усилие, чтобы понять, что здесь имеются в виду такие известные лица, как Геракл, Афамант, Орест и Алкмеон, и что, следовательно, общее "мучение" их — безумие. Такой систематической шифровкой известного через неизвестное Овидий как бы доводит до абсурда свой любимый стилистический прием и этим свидетельствует, что пользуется им вполне сознательно и опасные его стороны хорошо понимает.
Следующий уровень автопародии — это структурные мотивы. План Следующий уровень автопародии — это структурные мотивы. План "Ибиса" — это как бы вывернутый наизнанку типичный план дружеского "письма с Понта" (ср. "послания к врагу" — С. III, 11; IV, 9; V, 8). Там обычно в начале стоит похвала адресату, здесь — поношение; там — клятва в верности, здесь — клятва в ненависти; там — рассказ о своем злополучии, здесь — о злополучии Ибиса; там — просьбы, здесь — угрозы; там — благопожелания, здесь — проклятия. А чтобы подчеркнуть эти ассоциации, Овидий начинает "Ибиса" характерным мотивом "Скорбных элегий" — "я не хочу называть твое имя" (там — из заботы о друге, здесь — о враге!), а кончает последним проклятием — "живи и умри здесь, как я, среди гетских и сарматских стрел!" (ст. 637-638). Так показывает Овидий, что и жанровые особенности его поздних стихов были им вполне осознаны. Мало того: та мифологическая энциклопедия в загадках, которой заканчивается "Ибис", не могла не напоминать и автору и читателям две другие мифологические энциклопедии Овидия, "Фасты" и "Метаморфозы", но тоже вывернутые наизнанку — там нанизывались примеры начал и вечной смены явлений, здесь — трагических концов. Так и жанровая пародия распространяет свой охват с поздних стихов Овидия на все его творчество в целом.
Самый глубокий уровень автопародии особенно интересен. Что позволяет нам усмотреть в "Ибисе" пародическое, ироническое отношение к собственным приемам, а не искренне-безудержное увлечение ими" Простой факт: мы видим фантастическое нагромождение самых страшных проклятий по адресу врага, но мы так и не знаем главного: во-первых, кто этот враг и, во-вторых, в чем его злодеяние? Характерные овидиевские приемы в "Ибисе" не только подчеркнуто гиперболизированы, они еще и подчеркнуто не мотивированы — а это верный признак пародического отношения к ним. И вот здесь напрашивается неожиданная ассоциация. Не так ли выглядит у Овидия основной, исходный момент всей ситуации, изображаемой в "Скорбных элегиях" и "Письмах с Понта", — мотив вины" Ведь и там поэт говорит о своей вине много (даже неуместно много) и трагично (даже неумеренно трагично), но так ни разу ее и не называет. Не означает ли это, что Овидий сам понимал: тот пресловутый "проступок", за который он попал в Томы, есть лишь фикция, лишь повод для игры императорских репрессий, вполне аналогичной той игре мифологических проклятий, которой он сам предается в "Ибисе"? Собственно, именно эта несомненная аналогия и кажется если не решающим, то наиболее существенным доводом в пользу самой парадоксальной гипотезы о "проступке" Овидия: Овидий сам не знал, в чем этот "проступок", потому и не мог его назвать.
В актерской практике есть термин "игра с пустышкой", когда актер бережно пересчитывает деньги, которых нет, или с аппетитом кусает пирог, которого нет. Вот такой "игрой с пустышкой", предельным обнажением игры как игры, является и овидиевский "Ибис". Это пародия Овидия не только на свое позднее творчество, не только на все свое творчество в целом (начиналось оно стихами о любви к полувыдуманной Коринне, кончается стихами о ненависти к полувыдуманному Ибису), но и на саму свою жизненную судьбу. Сознавал ли Овидий столь глубокий уровень своей пародии" Может быть, и нет; но, даже если он лишь неосознанно нащупывал идею своего "Ибиса", от этого она не перестает быть для него неслучайной.
"Ибис" примыкает к "Скорбным элегиям" и "Письмам с Понта", как сатировская драма примыкает к трагической трилогии: тот же материал, тот же стиль, но трагизма уже нет. "Элегии" и "Письма" были осознанием и упорядочением того хаоса, в который повергла Овидия его жизненная катастрофа; "Ибис" был осознанием того набора упорядочивающих средств, которые он при этом применял. "Элегии" и "Письма" были выработкой взгляда на новый мир — "Ибис" был взглядом на этот взгляд. Сама возможность сочинения "Ибиса" означала, что преодоление хаоса для Овидия уже совершилось. Из своей катастрофы поэт вышел победителем.
Овидий прожил в ссылке десять лет. Но все стихи, о которых мы до сих пор говорили, — пять книг Овидий прожил в ссылке десять лет. Но все стихи, о которых мы до сих пор говорили, — пять книг "Скорбных элегий", три первые книги "Писем с Понта" и "Ибис" — написаны в первое пятилетие — до 14 г. н. э. Затем происходит перелом. Творчество Овидия отчасти иссякает, отчасти меняется — как по настроению, так и по форме.
До некоторой степени это связано с внешними событиями. В Риме летом 14 г. умер Август. За несколько месяцев перед этим он в сопровождении Павла Максима, покровителя Овидия, тайно посетил своего сосланногоДо некоторой степени это связано с внешними событиями. В Риме летом 14 г. умер Август. За несколько месяцев перед этим он в сопровождении Павла Максима, покровителя Овидия, тайно посетил своего сосланного внука Агриппу Постума. Об этом стало известно Ливии; очень скоро Павел Максим умер, затем скончался 76-летний Август, а тотчас после этого был убит Агриппа Постум. У власти встал Тиберий.
На Тиберия у ссыльного поэта, по-видимому, не было никаких надежд: в славословиях его Тиберий всегда занимал меньше места, чем даже Германик. Приходилось смиряться с мыслью, что помилования не будет, что в Томах поэту предстоит и жить и умереть.
На Дунае тоже произошли перемены. Задунайские геты усилили было свои набеги: в 12 г. они. взяли римскую крепость Эгисс, а в 15 г. — Трезмы. Чтобы отбивать их, приходилось подводить войска из Мёзии, со среднего Дуная (П. IV, 7 и 9). Становилось ясно, что оборонять границы силами вассальных фракийских царей — дело ненадежное; началась подготовка к принятию пограничных областей непосредственно под римскую власть. Для подготовки этого "начальником над морским побережьем" был назначен военачальник Весталис, отличившийся под Эгиссом; Овидий приветствовал его посланием (П. IV, 9). По-видимому, принятые меры увенчались успехом: упоминания о варварских набегах исчезают из поздних стихотворений Овидия. Одна из причин, питавших в нем ненависть к Томам, исчезла.
Но главным, конечно, были внутренние перемены в Овидии. Опыт Но главным, конечно, были внутренние перемены в Овидии. Опыт "Скорбных элегий" и "Писем с Понта" принес свои плоды: стихи примирили его с новой жизненной ситуацией, стало исчезать мучившее его чувство потерянности в мире и неуверенности в себе. Это было так непривычно, что он сам испугался, заметив, что ему не хочется больше писать стихи (С. V, 12), просить друзей и надеяться на помощь (П. III, 7); ему показалось, что это — предел отчаяния. На самом деле это было началом выхода из катастрофы.
Он продолжает еще писать "письма с Понта" по привычному образцу, но уже не собирает их в новый сборник: IV книгу "Писем с Понта" составили только после смерти поэта. Зато среди этих стихов появляются такие, каких еще не бывало: впервые Овидий говорит о своем примирении с краем изгнания. В П. IV, 14 мы узнаем, что в Томах он ненавидит только холод и войну, а людей ценит и любит, и они ему отвечают тем же: жители Томов в знак почета освободили его от налогов и увенчали венком. А в П. IV, 13 мы читаем, что Овидий, столько сетовавший на непонятность гетского языка, уже сам овладел им настолько, что написал по-гетски стихи об апофеозе Августа. (Скептические ученые подозревают, что это выдумка; но такой экспериментатор, как Овидий, и вправду мог сочинить несколько строчек на ломаном чужом языке.)
Конечно, для внимательного читателя это не столь уж неожиданно, сходные мотивы мелькали между строк и раньше (сочувствие варваров в П. II, 7, 31, и III, 2, 37; желание стать в Томах пахарем, П. I, 8, илиКонечно, для внимательного читателя это не столь уж неожиданно, сходные мотивы мелькали между строк и раньше (сочувствие варваров в П. II, 7, 31, и III, 2, 37; желание стать в Томах пахарем, П. I, 8, или даже поэтом, П. I, 5, 65-66). Но такого откровенного выражения получить они не могли — они слишком противоречили всему тематическому строю "Элегий" и "Писем". Новые стихотворения означали, что Овидий преодолел то чувство одиночества, на котором держался поэтический мир его последних лет. Стена, которой он так упорно отгораживал себя от нового своего окружения (языковой, и не только языковой, барьер) наконец-то разрушилась: от неприятия мира поэт вернулся к привычному и естественному для него приятию мира. Он понял и почувствовал, что та культура, причастником и служителем которой он был, заключена не вне его, а в нем, что можно быть римлянином и вне Рима, поэтом и без читателей и слушателей.
Понятно, что сочинение гетских стихов (об утрате которых не перестают сокрушаться языковеды) было для Овидия лишь игрою, — важно то, что материал для этой игры он стал черпать не в себе, а вокруг себя. Больше он не чувствует себя прикованным к напряженно перебираемым мотивам "Скорбных элегий" и "Писем с Понта" — он оглядывается вокруг себя, ищет новые темы и ищет жанра, как можно более открытого для новых тем. Такой жанр он находит легко, он для него привычен смолоду, со времен "Науки любви" и "Средств для лица", — это дидактическая поэзия. В наше время читатель отвык от этого жанра, дидактическая описательность кажется ему скучной и антипоэтичной. Для Овидия, наоборот, она была естественной формой приятия мира, средством вовлечения в поэзию новых и новых образов и мотивов: чем они непривычнее, чем прозаичнее, тем интереснее иметь с ними дело поэту-экспериментатору.
Первый подступ к новой тематике мелькает еще в последних Первый подступ к новой тематике мелькает еще в последних " Письмах с Понта": в послании к поэту Альбиновану Педону, который сам когда-то писал про северное море, по которому плавал на Германию римский флот, он опять описывает замерзающее Черное море, но, уже не как условный знак своих несчастий, а как климатическое явление, имеющее свое естественное объяснение (П. IV, 7). Второй подступ — это замысел дидактической поэмы "Наука рыболовства" с описанием черноморских рыб, их повадок и способов их ловли; Овидий хорошо разбирался в рыбах как опытный гастроном, а фактический материал ему могли дать разговоры с рыбаками в Томах и, конечно, греческие книги по зоологии. От этого начинания сохранился лишь отрывок в сто с лишним стихов, имеющий вид недоработанного чернового наброска. Наконец, третий подступ старого Овидия к дидактической поэзии — это возвращение его к работе над недописанными в Риме "Фастами", поэмой-календарем. По-видимому, над "Рыболовством" и "Фастами" он работал параллельно (как когда-то над "Любовными элегиями" и "Героида-ми") и не торопясь: душевный мир его был восстановлен, и той судорожной спешки, с какою он перед этим старался каждый год напоминать о себе в Риме новой книгой, уже не требовалось.
Переработка "Фастов" связывалась для Овидия с последней надеждой на возвращение из ссылки. В 17 г. Германик завершил успокоение западной границы, отпраздновал долгожданный триумф над Германией и должен был на следующий год отправиться наводить порядок в восточных областях империи. Путь его лежал через Фракию, край Овидиевой ссылки; сам поэт и оратор, всех привлекавший благородством и снисходительностью, Германик не мог не чтить Овидия. Овидий решил поднести ему "Фасты" с посвящением. Посвящение было уже написано и вставлено в начало поэмы (в замену прежнего, обращенного к Августу), но закончить работу Овидий не успел. Ему было уже шестьдесят лет, ссылка изнурила его; в конце 17 или начале 18 г. н. э. он умер. Его похоронили в Томах; так и последнее его желание, "чтобы на юг перенесли его тоскующие кости" (С. III, 3; П. I, 2), не сбылось.
P. S. Часть этой статьи (о "Ибисе") была напечатана отдельной заметкой в номере "Вестника древней истории" (1977, Ml), посвященном памяти С. Л. Утченко: я учился у него и работал при нем в этом журнале. Там были процитированы те же его слова, что и здесь: о том, что империя Августа — "первый в истории пример режима, основанного на политическом лицемерии". Цензура их вычеркнула, хотя в 1960-е годы они дважды были напечатаны в книгах самого Утченко. "Как вы думаете, какое слово их смутило"" — спросил меня коллега по "Вестнику". "Лицемерие" — предположил я. "Нет: "первый в истории" ".
ПРИМЕЧАНИЯ
Перевод сделан по следующим изданиям:
Ovid with an English translation: Tristia, Ex Ponto, ed. by A. L. Wheeler. London — Cambridge (Mass.), 1924 (re-ed 1959);
P. Ovidii Nasonis Ibis: ex novis codicibus ed., scholia Vetera, commentarium cum prolegomenis appendice indice add. R. Ellis. Oxoniae, 1881;
Ovidi Halieutica; Ovidi Nux, in: Poetae latini minores, post Aem. Baehrensium ed. F. Vollmer, v. 2, f. 1—2, Lipsiae, 1911—1923;
Ovid, Heilmittel gegen die Liebe, Die Pflege des Weiblichen Gesichts, lat. und deutsch v. F. W. Lenz. Berlin, 1960.
Немногочисленные отступления от этих изданий в сторону рукописного чтения обычно оговариваются.
Настоящее издание содержит полный свод произведений, написанных Овидием в понтийской ссылке: 5 книг «Скорбных элегий», 4 книги «Писем с Понта», поэму «Ибис» и отрывок незаконченной поэмы «Наука рыболовства». На русском языке до сих пор существовал лишь прозаический перевод этого свода (Сочинения Овидия все, какие до нас дошли, т. 3. Пер. с лат. А. Клеванов. М., 1874); кроме того, «Скорбные элегии» были полностью переведены А. А. Фетом (Скорби Овидия. Пер. А. Фета. М., 1893); наиболее широко избранные «Скорбные элегии» и «Письма с Понта» были представлены в издании: Овидий. Элегии и малые поэмы. Пер. с лат. М., «Худож. лит.», 1973; для настоящего издания напечатанные там переводы заново отредактированы.
В качестве приложения в издание включена ранняя, не полностью сохранившаяся поэма Овидия «Притиранья для лица», также до сих пор стихами на русский язык не переводившаяся. Таким образом, этим изданием впервые на русском языке завершается стихотворный перевод всех без исключения сочинений Овидия.
В примечаниях для каждого стихотворения дается краткое обозначение содержания (взамен заглавий, у античных лириков не употреблявшихся), потом общие сведения об обстоятельствах написания и художественных особенностях стихотворения и, наконец, пояснения к отдельным стихам. Наиболее общеизвестные мифологические имена и сюжеты, как правило, не поясняются.
Примечания
Напутствие своей книге. Вступительное стихотворение при отправлении в Рим I книги «Скорбных элегий» весной 9 г. н. э. Три обращения к олицетворенной книге (1—16, 49—68, 105—128) и между ними — наставления, как вести себя с простыми читателями (17—48) и как с Августом (69—104). Такие обращения к книгам были уже традиционны в античной поэзии: сходным образом написано было почти на 30 лет раньше (20 г. до н. э.) заключительное стихотворение Горация к I книге его «Посланий».
…малый мой свиток… — Овидий описывает внешность роскошного издания античной книги-свитка. Свиток хранился в пергаментном чехле, крашенном в красную краску из сока вакцинии, смешанного с молоком. Заглавия вписывались минием (киноварью); обратная сторона свитка для сохранности от червей и для благовония натиралась кедровым маслом; верхний и нижний обрез («чело») полировался пемзой и окрашивался черным, над ним выступали рожки — концы палочки, на которую наворачивался свиток, а на рожках укреплялись ручки из белой слоновой кости.
…Богом ниспосланный дар. — т. е. Августом.
Цезарь — император Август.
Меониец — Гомер, по одним версиям, — как сын Меона, по другим — как уроженец лидийской Меонии.
…опознают по цвету… — по грязному, как у изгнанника, виду.
прежний труд — «Наука любви».
холм — Палатин, где находились дворец Августа и храмы Аполлона Палатинского, Юпитера Статора и других богов (см. «Скорбные элегии», III, 1).
Фаэтон — сын Гелиоса, пораженный Юпитером за неумение справиться с конями Солнца («Метаморфозы», II).
Аргоса флот — греческий флот, на обратном пути от Трои разбитый бурею у мыса Кафарея на острове Эвбея.
…пал и названье Икар морю Икарову дал. — Икарийским морем называлась часть Эгейского моря у берегов Малой Азии. О Дедале и Икаре см. «Метаморфозы», VIII.
…сам, как древле Ахилл, и уврачует ее. — Ахилл ранил мисийского царя Телефа и потом один мог исцелить эту рану ржавчиной своего копья.
приют мой — дом Овидия в Риме.
…в круглой коробочке… — в ларце, где хранились прежние книги Овидия.
трех — три книги «Науки любви», погубившие их автора, как Эдип своего отца Лаия, а Телегон, сын Цирцеи, своего отца Улисса.
«Превращения» — «Метаморфозы». Об их судьбе см. «Скорбные элегии», I, 7.
Буря в морском пути. Описывается буря в Ионийском море, задержавшая переезд сосланного Овидия от адриатического берега Италии (Авзонии, ст. 92) к берегам Балканского полуострова. О продуманной композиции этой элегии см. с. 206.
Мифологические примеры из «Илиады» (5—6, тевкры — троянцы), «Энеиды» (7—8, Сатурнова дочь — Юнона), «Одиссеи» (9—10, Кронид — здесь Нептун, брат Юпитера).
Эвр, Зефир, Борей и Нот — восточный, западный, северный и южный ветры.
баллиста — большое метательное орудие, стрелявшее каменными или свинцовыми ядрами.
…перед одиннадцатым он за девятым идет. — Десятый вал в бурю считался самым мощным (как в новое время — девятый).
…учиться не еду в Афины… — в Афины и Малую Азию Овидий ездил в молодости с Помпеем Макром (см. «Письма с Понта», II, 10), но в Александрии (Александровом городе) не бывал.
Цезарю — Августу; цезарям — усыновленным им наследникам, сперва внукам Гаю и Луцию, а потом пасынку Тиберию с его племянником Германиком и сыном Друзом.
Последняя ночь в Риме. Элегия замечательна четкой разметкой времени действия, членящей ее на пять частей с постепенным нарастанием напряжения, не считая вступления: (5—26) вечер, общий плач; (27—46) перед полуночью, молитвы богам; (47—68) после полуночи, сомнения и колебания; (69—88) рассвет, разлука; (89—102) утро, отправление в путь. В каждой сцене (кроме средней) поведение поэта оттенено поведением жены.
…в Ливии дальней… — дочь Овидия (точнее, падчерица) сопровождала своего мужа Суиллия («Письма с Понта», IV, 8) в поездке в Африку.
Капитолий — холм в Риме с храмами главных римских богов — Юпитера, Юноны и Минервы; рядом с ним находился дом Овидия.
Лар — бог домашнего очага.
Квиринов град — Рим (Квирин — имя обожествленного Ромула).
Сын небес — Август.
бог — Август.
Пенаты — боги домашнего очага.
нимфа аркадская — Каллисто, обращенная в Большую Медведицу («Метаморфозы», II).
…ступил на порог… — задеть порог, выходя из дому, считалось дурным знаком.
…Тесея завет! — легендарная дружба Тесея и Пирифоя. См. прим. к «Скорбным элегиям», I, 5, 19.
Меттий Фуфетий — легендарный альбанский царь, предавший своего союзника римского царя Тулла Гостилия и за это казненный: его разорвали на части, привязав к двум колесницам.
Вторая буря на море. Корабль Овидия идет к югу вдоль балканского («иллирийского») берега, но ветер продолжает относить его на запад, к Италии.
эриманфской Медведицы сторож — Арктур, главная звезда созвездия Волопаса, смежного с Большой Медведицей; заход ее совпадал с осенними равноденственными бурями.
писаные боги — украшения корабельной кормы.
заповедные берега — запретная поэту Италия.
богу великому — Августу, отправившему Овидия на восток.
громовержец — Август.
К верному другу. Начальные строки (особенно ст. 5 — Ты, кто… совет мне подал…) позволяют предположительно отождествить адресата элегии с Цельсом, который («Письма с Понта», I, 9, 21—22) тоже отговаривал Овидия от самоубийства.
Пирифой — друг Тесея, убедившийся в его дружбе, когда тот отважился сопровождать Пирифоя в безнадежной попытке похитить Прозерпину, царицу Подземного царства.
фокеец — Пилад, сын фокидского царя Строфия, доказавший свою верность Оресту, когда того терзали фурии за матереубийство.
Гибель Ниса, сына Гиртака, и его друга Евриала, не желавших покинуть друг друга во время вылазки в стан рутулов, описана в IX книге «Энеиды».
бог — Август.
божество — Август.
Трубный я голос имей… — реминисценция популярного образа Гомера («Илиада», II, 489—490).
Дулихий и Самос (точнее, Сама) — острова близ Итаки, принадлежавшие царству Улисса.
бог — Август.
брани богиня — Минерва.
Благодарение жене. Из двух частей элегии первая (1—16, благодарность жене) вводится историко-литературной параллелью, вторая (17—28, похвала жене) — мифологической.
Антимах — поэт из ионийского Колофона (невдалеке от Клароса, древнего святилища Аполлона) (начало IV в. до н. э.), автор знаменитых элегий на смерть своей жены Лиды.
косский певец — Филет (начало III в. до н. э.), один из основоположников эллинистической лирики, автор стихов о своей жене или любовнице Биттиде.
…всех, кто спешил схватить… — Овидий не был наказан конфискацией имущества; но кредиторы его, опасаясь, что может последовать и такой указ, поторопились предъявить к оплате данные им обязательства.
Фессалиянка Лаодамия, жена Протесилая, первого павшего от греческих героев Троянской войны (см. ниже, прим. к «Скорбным элегиям», V, 5, 51—58); Андромаха и Пенелопа, воспетые Гомером, — классические примеры супружеской верности.
первая римлянка — Ливия, жена Августа, «первого из римлян» (принцепса).
О судьбе «Метаморфоз». Рассказ обрамлен перекликающимися мотивами — изображением поэта в перстне друга (1—10) и надписью поэта на оставляемой им поэме (33—40).
венок — венок из плюща, посвященного Вакху, богу вдохновения, был обычной приметой при изображениях поэтов.
Фестиада — Алфея, дочь плевронского царя Фестия; когда ее сын Мелеагр в охотничьей ссоре убил ее братьев, она погубила его, бросив в огонь головню, в которой заключена была его жизнь («Метаморфозы», VIII).
К неверному другу. Адресат — может быть, Помпей Макр, сопровождавший когда-то Овидия в Грецию и Малую Азию (ст. 33—34).
Вспять хлынут реки… — реминисценция знаменитого места в «Медее» Еврипида (410), ставшего образцом для риторических сравнений «от невозможности».
…у левого берега Понта… — Левым Понтом официально называлось Балканское побережье Черного моря, куда направлялся Овидий; здесь, как и дальше в подобных случаях, Овидий намекает на то, что левая сторона в греческих суевериях считалась неблагоприятной.
Другу, не похожему на других. Послание к молодому другу, успешно начинающему карьеру судебного оратора. Вся вторая часть стихотворения (39—66) восхваляет серьезность его занятий, в противоположность легкомысленности стихов, погубивших самого Овидия.
Фоант — см. прим. к «Скорбным элегиям», IV, 4, 63—65.
Акторид — Патрокл. Другие примеры дружбы — те же, что и в «Скорбных элегиях», I, 5.
…левые грома раскаты… — левая сторона считалась у римских гадателей благоприятной (в противоположность греческим, ср. прим. к «Скорбным элегиям», I, 8, 39).
легкая наука — «Наука любви». Тема «стихи мои вольны, а жизнь чиста» получает развитие дальше, в «Скорбных элегиях», II, 353.
Путь в ссылку. В своем плавании Овидий сменил три корабля. Первый, на котором он преодолел две бури в Ионийском море (описанные в «Скорбных элегиях», I, 2 и 4), довез его от Италии до Коринфского залива и Коринфа. Второй, к которому обращается поэт в этом стихотворении, провез его от Коринфа до острова Самофракии между фракийским берегом и Геллеспонтом. Здесь, на Самофракии, и написано это стихотворение. Отсюда Овидий на третьем корабле должен был переправиться в фракийскую гавань Темпиру и затем сухим путем пересечь Фракию до Черноморского берега, а там в одной из гаваней (перечисляемых в ст. 35—41) встретить прежний свой корабль, прошедший тем временем через Геллеспонт и Боспор, и на нем продолжать путь в Томы. Овидий начинает стихотворение похвалою своему второму кораблю (1—8), а кончает добрым пожеланием обоим кораблям, и второму и третьему (45—50).
Писан на нем ее шлем… — корабль назывался «Шлем Минервы» (или «Шлемоносная Минерва») и имел изображение шлема на корме.
Кенхреи — гавань Коринфа со стороны Эгейского моря.
Корабль Овидия дошел до Трои (Гекторов город), у входа в Геллеспонт (море Геллы, внучки Эола), а оттуда повернул к островам Имбросу и Самофракии.
Зеринф — святилище Гекаты на Самофракии.
Бистония — Фракия.
Дардания (названная по имени троянского царя Дардана), Лампсак (центр культа Приапа, бога садов), Сест и Абидос — города на Геллеспонте (дева — Гелла, по имени которой назывался пролив).
гемонийские мужи — аргонавты, основатели Кизика.
Австр — латинское имя греческого Нота, южного ветра.
Кианейские скалы (Симплегады) — мифические сталкивающиеся скалы на пути аргонавтов; отождествлялись с Босфорским проливом.
Финийский залив (град Аполлона — Аполлония, совр. Созополь), Анхиал, Месембрия, Одесс (совр. Варна), Дионисополь (город Вакха), Каллатис (колония Гераклеи, которая в свою очередь была колонией Мегар, города царя Алкафоя) и наконец, город милетский (Томы, колония милетян) — гавани на пути корабля к северу вдоль черноморского берега.
Тиндара сыны — Диоскуры, покровители моряков.
О стихах по пути в ссылку. Эпилог I книги, перекликающийся с ее прологом: там Овидий просит извинения за внешность книжки, здесь за ее содержание (1—2, 35—44).
Адрия — Адриатическое море.
Геды («козлята») — звезды в созвездии Возничего; их восход (как и восход Гиад) вместе с заходом Плеяд и Арктура (эриманфской Медведицы сторож) означал начало осенних и зимних бурь, опасных для мореплавания.
К Августу, о своей судьбе. Это — пространное самооправдание по трем последовательным пунктам со сложным композиционным построением, напоминающим защитительную речь. План ее таков: А) Август в своем милосердии должен смягчиться и к виновному (1—22 — вступление; 23—50 — милосердие Августа; 51—88, 89—124 — безупречность всей жизни Овидия и случайность его вины; 125—140, 141—154 — надежда, 155—178 — благопожелания, 179—206 — просьба); Б) а Овидий не столь уж виновен: безнравственности нет в его стихах, она лишь в сознании недоброжелательных читателей (207—240 — Август судит об этих стихах лишь с чужих слов; 241—252, 303—314 — а в них прямо сказано, что к порядочным женщинам они не относятся; 253—302 — если же они и способны вызвать в честных женщинах дурные мысли, то не больше, чем любые другие стихи или зрелища; 315—344 — они свидетельствуют лишь о неспособности поэта к высоким темам, 345—360 — а не о его порочной жизни); В) такова уж вся любовная поэзия (361—420 — в Греции, 421—470 — в Риме, 471—495 — даже в жанре легкомысленных наставлений; 497—520, 521—528 — прощаются даже сладострастные мимы и картины; 529—562 — осуждаемые стихи давно искуплены позднейшими, 563—572 — ни для кого не обидны, 573—578 — и поэтому создатель их заслуживает снисхождения).
Тевтрантова (мисийского) царства правитель — Телеф (см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 100).
Мать — Опа, жена Сатурна (отождествленная с Кибелой, изображавшейся в венце, имевшем вид крепостной стены), в честь которой Август устроил праздник Опалии 19 сентября.
Феба велел величать на… играх… — игры в честь Феба и Дианы, покровителей Рима, — «Столетние» игры, справляемые каждые 110 лет; Август восстановил их празднование с величайшей торжественностью в 17 г. до н. э.; гимн Фебу и Диане для них написал Гораций.
…всегда бывал милосерден… — «Милосердие» было официальным лозунгом Августа при ликвидации последствий гражданской войны и упоминалось при всех воздаваемых ему почестях.
третья стихия — воздух, небо.
…меня погубившие книги… — имеются в виду главным образом «Наука любви», I, 171—216 (победы Августа), и многочисленные беглые похвалы красотам Рима и римской жизни.
…в невероятный рассказ о превращениях тел… — см. «Метаморфозы», XV, 857—868.
Пусть тебя славят певцы… — намек на Вергилия, развиваемый далее (ст. 533—539).
…для смотра коня… — ежегодный смотр всаднического сословия, на котором Август в звании цензора подтверждал право не опороченных и не разорившихся всадников «владеть конем».
…десятью десять мужей. — Овидий заседал в суде центумвиров, занимавшихся разбором имущественных и завещательных, реже — уголовных, дел.
Не был я заклеймен… — императорским распоряжением Овидий был наказан «высылкой» без конфискации имущества и лишения гражданских прав; постановление суда или сената грозило бы ему «изгнанием», наказанием более тяжким (см. с. 197).
твой сын — сын Августа Тиберий, усыновленный им с 4 г. н. э. и воевавший в это время в Паннонии и Далмации.
внуки твои — Друз Младший, сын Тиберия, и Германик, усыновленный его племянник.
Истр — второе, греческое название «двуименного» («Письма с Понта», I, 8, 11) Дуная, преимущественно в его нижнем течении.
Дева аркадская — см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 3, 48.
Фракийские племена гетов и даков, в том числе метереи и колхи (которых не следует путать с жителями Колхиды), и иранское (сарматское) племя язигов жили по нижнему Дунаю, германское племя бастарнов — севернее, в Карпатах; землей савроматов (сарматов) и их предшественников скифов считалось Северное Причерноморье.
неравностопный мой стих — элегический дистих (чередование гекзаметра и пентаметра), считавшийся менее «важным», чем эпический чистый гекзаметр; им написаны элегии и «Наука любви».
То Паннонию ты, то Иллирию нам покоряешь, то за Ретией вслед… — Паннония и Иллирия (совр. Венгрия и Югославия) были охвачены восстанием против Рима с 6 г. н. э.; это возбуждало брожение и в вассальной Фракии. Ретия, на северных склонах Альп, была покорена Тиберием в 16—15 гг. до н. э., но римская власть в ней еще была непрочной.
Мира ждет армянин… — Парфия в 20 г. вернула Августу римские знамена, захваченные у Красса в 53 г., и уступила Риму суверенитет над вассальной Арменией; это было отпраздновано как римская победа.
…узнает Германия снова… — Германия до Эльбы была покорена Риму Тиберием (Цезарем младшим) в походах 8 г. до н. э. и 4—6 гг. н. э., но вновь потеряна после поражения в Тевтобургском лесу в том самом 9 г., когда Овидий писал это послание.
На попеченье твоем… — попечение о законах и нравах официально было принято Августом в 19 г. до н. э.
В первой книге прочти эти четыре стиха… — «Наука любви», I, 31—34.
Ленты, скреплявшие прическу, и расшитый подол столы (женского верхнего платья) — знак свободнорожденных женщин, законных жен.
«Анналы» («Летопись») — старинный эпос Энния (239—169 гг. до н. э.), излагавший историю Рима; в I книге его рассказывалось, как царевна Илия родила от Марса Ромула и Рема.
«Рода Энеева мать» — первые слова поэмы Лукреция «О природе вещей».
ряды и арена — амфитеатр, место гладиаторских битв; здесь и в цирке, месте скачек, мужские и женские места для зрителей не разделялись (как в театре), и молодые люди этим пользовались для ухаживания, как описывает сам Овидий в «Науке любви», I, 135—170.
Эрихтоний — древнейший царь Аттики, по мифу родившийся из земли от семени Гефеста, тщетно пытавшегося изнасиловать Афину.
Мститель — храм Марса Мстителя на форуме Августа, был освящен во 2 г. до н. э.
Исида — египетская богиня, отождествлялась с греческой Ио, любовницей Юпитера, бежавшей от гонений Юноны в Египет.
Анхиз — возлюбленный Венеры, от которого она родила Энея.
Иасиона — возлюбленный Цереры, от которого она родила Плутоса, бога богатства.
…видеть раздетых… — раздетыми выступали римские блудницы в плясках ритуального происхождения на празднике Флоралий 3 мая.
взаимное братоубийство — борьба между сыновьями царя Эдипа Этеоклом и Полиником.
Акций назван как классик римской трагедии, Теренций — как классик комедии.
все, кто воспевает войну. — Авторы эпоса.
старец теосский — Анакреонт (VI в. до н. э.).
Баттиад — Каллимах (III в. до н. э.).
…рассказал Меониец… — см. Гомер. Одиссея, VIII, 266—369.
странник — Улисс, любовник Цирцеи и Калипсо.
Перечисляются любовные сюжеты мифов, неоднократно использованных в трагедиях: об Ипполите и Федре; о Канаке и Макарее, детях Эола («Героиды», XI); о Пелопе, сыне Тантала, в конном состязании завоевавшем Гипподамию из Писы; о Медее, убившей детей (сюжет несохранившейся трагедии самого Овидия); о Терее, его жене Прокне и любовнице Филомеле («Метаморфозы», VI); об Атрее, который отомстил своему брату Фиесту, соблазнившему его жену Аэропу, накормив его мясом его детей, так что Солнце отвратило глаза от этого пира; о Сцилле, погубившей своего отца Ниса ради любовника Миноса («Метаморфозы», VIII); о Тиндариде Клитемнестре и ее любовнике Эгисфе, убитых ее сыном Орестом; о Беллерофонте, победителе Химеры, которого ложно обвинила в покушении на нее царица Сфенебея; о дочери Елены Гермионе, за которую спорили Неоптолем и Орест; об Аталанте, состязавшейся в беге со своими женихами («Метаморфозы», X); об Агамемноне и Кассандре; о Данае, родившей Юпитеру Персея, мужа Андромеды; о Семеле, родившей Диониса, и Алкмене, зачавшей Геркулеса в удлиненную Юпитером ночь; об Антигоне, погибшей невесте Гемона; об Алкестиде, дочери Пелия и жене Адмета; о Тесее и Ариадне; о Протесилае, первом из греков (пеласгов), погибшем под Троей и из царства мертвых явившемся к своей жене Лаодамии; о Деянире, жене Геркулеса, и Иоле, его любовнице, о Деидамии, родившей Ахиллу Неоптолема, троянском мальчике Ганимеде и Геркулесовом любимце Гиле, похищенном нимфами.
трагедии вид — «гиларотрагедия», пародический жанр эллинистического времени, продолжавший традицию «средней комедии» на мифологические темы; поэт и сюжет, упоминаемый Овидием, неизвестны.
Аристид Милетский (конец II в. до н. э.) — автор популярного сборника эротических новелл «Милетские рассказы» (не сохранился).
Евбий — ближе неизвестен.
«Сибарида» — может быть, порнографическая книга некоего Гемифеона Сибаритского, упоминаемого Лукианом.
…и напророчил тройной миру… конец… — мысль о том, что миры, состоящие из атомов, бесконечно возникают и разрушаются, — основная в поэме Лукреция «О природе вещей»; но почему Овидий называет эту гибель «тройной» (три стихии?), неясно.
Лесбия — имя, под которым Катулл воспевал свою возлюбленную Клодию.
Перечисляются римские эротические поэты первой половины I в. до н. э. («неотерики» и близкие к ним) — Лициний Кальв, которого называл «карликом» его друг Катулл; Тицида, который воспевал свою возлюбленную Метеллу под именем Периллы; Меммий, знатный дилетант, адресат поэмы Лукреция; Гельвий Цинна, автор поэмы о кровосмесительной любви Смирны (Мирры); поэт-антонианец Ансер и поэт-цезарианец Корнифиций; Валерий Катон, грамматик и поэт, вдохновитель неотериков; Варрон Атацинский, автор поэмы о плавании «Арго»; ораторы Гортензий, соперник Цицерона, и Сервий Сульпиций Руф (?); историк Сисенна, переводчик Аристида Милетского на латинский язык.
Корнелий Галл (64—26 до н. э.) — первый в ряду элегиков времени Августа (см. «Скорбные элегии», IV, 10, 53), воспевал в элегиях гетеру Кифериду под именем Ликориды.
Верить подруге своей Тибулл… — из Тибулла Овидий пересказывает (порой почти дословно) отрывки элегий I, 5 и 6, где поэт жалуется, что возлюбленная Делия его обманывает с помощью тех уловок, каким он сам ее научил.
Есть наставленья еще… — дидактические поэмы об играх, спорте, питье, косметике и прочих светских забавах были, по-видимому, популярным дилетантским творчеством в эпоху Августа, но до нас не сохранились даже имена их авторов. Кроме «Притиранья для лица» самого Овидия (намек на эту поэму — в ст. 487), известна лишь поэма об охоте его современника Граттия.
«собака» — самый неудачный бросок при игре в «длинные кости», когда все четыре кости дают по одному очку.
И по счету очков… — игра в «двенадцать линий», подобие нардов, где игроки бросают кости и по результату броска делают ходы на доске.
Как разноцветным бойцам… — игра в «разбойников» (упоминаемая также и в «Науке любви», III, 355—356), подобие шашек или шахмат, в которой одинокая шашка между двумя неприятельскими снималась, и поэтому игроки старались двигать свои шашки попарно.
Как положить на доске… — игра, по-видимому похожая на «крестики» или «мельницу», где нужно было выставить три свои шашки в ряд и помешать это сделать противнику.
декабрь — время Сатурналий (17—21 декабря), карнавального праздника солнцеворота.
мимы — комедии бытового и эротического содержания, утвердившиеся на римской сцене с I в. до н. э.
Претор… должен… платить. — Преторы и другие должностные лица заведовали зрелищами, устраиваемыми для народа, и оплачивали большую часть расходов на них.
мои поэмы — «Героиды». Речь идет о соперничавших с мимами «пантомимах», своеобразных балетах, в которых чтец или хор произносили стихи, а актер мимикой изображал их содержание
…увидеть можно картинку… — любителем таких картин, по свидетельству Светония, был будущий император Тиберий.
Изображавшие Аякса и Медею (варварская мать) картины Тимомаха и еще более знаменитая «Венера, выходящая из волн» работы Апеллеса были куплены Августом за огромные деньги в Греции и выставлены в римских храмах.
«Мужа и брани пою…» — первые слова «Энеиды» Вергилия; тирское ложе — любовь Дидоны и Энея, изображенная в IV книге «Энеиды».
Филлида и Амариллида — имена пастушек, неоднократно упоминаемые в «Буколиках», первом произведении Вергилия.
…прошел всадником… — см. выше, прим. к ст. 90.
посвященный тебе — Августу была посвящена первая, несохранившаяся редакция недописанных «Фастов»; потом, уже в Томах, Овидий написал новое посвящение — Германику.
…подарил я высоким котурнам… — речь идет о трагедии Овидия «Медея», до нас не дошедшей.
стихи о превращениях тел — «Метаморфозы», заключение которых (XV, 745—870) содержит славословие Цезарю и Августу, уже упоминавшееся Овидием выше, в ст. 64.
Каллиопа — муза эпической поэзии.
Книга — читателю. Вступление к новой книге с помощью того же приема, что и в «Скорбных элегиях», I, — олицетворения самой этой книги. Как бы во исполнение напутствий «Скорбных элегий», I, 1, книга, во всем подобная творцу (1—18), входит в Рим (19—32), преклоняется перед домом Августа (33—58) и тщетно ищет места в публичных библиотеках (59—76), но вынуждена просить о позволении быть читаемой хотя бы частным образом (77—82).
…верный подобран размер… — элегический дистих (см. прим. к «Скорбным элегиям», II, 220), в котором второй стих короче первого на одну стопу; отсюда традиционная игра с образом «хромоты» (ср. ниже, ст. 56).
Кедр, пемза — см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1—12.
Вел он и на ходу… — книга и ее спутник подходят к Палатинскому холму и его библиотеке с севера, со стороны Овидиева изгнания, — по форумам Цезаря и Августа, по Священной улице религиозных процессий, мимо круглого храма Весты, где хранилась статуя Паллады, привезенная предками римлян из Трои, и примыкавшего к нему дома древнего благочестивого царя Нумы Помпилия.
Через Мугонийские врата Палатина, мимо старинного храма Юпитера Статора («Остановителя бегущих») путники подходят к Паллантию, месту древнейшего поселения на римских холмах, воспетому Вергилием в VIII книге «Энеиды».
…в… блеске доспехов… — доспехами, отбитыми у врагов, украшались двери в домах победоносных полководцев.
По сенатскому постановлению, дом Августа, «спасителя отечества» был всегда украшен дубовым венком (воинская награда за спасение граждан) и лавром (знак триумфатора); дуб был священным деревом Юпитера (отсюда комплимент в ст. 35—38), лавр — Аполлона. Аполлона Август считал своим покровителем, способствовавшим его победе над Антонием в битве при Акции (31 г. до н. э.), близ Левкадского храма этого бога.
бога кудрявого храм — храм Аполлона Палатинского (освящен в 28 г. до н. э.) в память победы при Акции, первая большая постройка Августа в Риме, украшенная колоннами из африканского (заморского) мрамора и статуями Даная и Данаид, описанными Овидием еще в «Науке любви» (I, 73—74). При храме находилась одна из двух публичных библиотек, учрежденных в Риме Августом.
сестры — другие книги Овидия (кроме, конечно, «Науки любви»).
блюститель хранилищ — палатинский библиотекарь, вольноотпущенник Августа Гай Юлий Гигин, знаменитый грамматик.
другой храм — вторая библиотека, основанная Августом в портике Октавии рядом с театром Марцелла.
Свобода — при храме Свободы находилась третья и самая ранняя библиотека в Риме, основанная Азинием Поллионом в 39 г. до н. э.
Изгнание — хуже смерти. Эта элегия с ее отрывистым началом, по-видимому, одна из первых, написанных поэтом в месте ссылки.
Ликаонова дочь — Каллисто, Большая Медведица (см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 3, 48).
гнев одного божества — Августа.
Болезнь и прощание с жизнью. Послание к жене поэта.
Фебовой лирой — точнее, «Феба искусством»: Аполлон считался и богом-песнопевцем, и богом-целителем.
Если бы с телом у нас… — о том, что душа умирает с телом, учили эпикурейцы, о том, что она бессмертна, торжественнее всех объявил Пифагор — старец самосский (ст. 62; ср. «Метаморфозы», XV, 153—158).
маны — духи умерших.
в Фивах сестра — Антигона, похоронившая Полиника.
амом — душистая трава (лучшим считался амом из Армении), применявшаяся при погребении (ср. «Письма с Понта», I, 9, 52).
за стеной городской — вероятно, на «садовом холме» (Пинчо), где находилась вилла Овидия.
…Назона костям… — парафраза обычной формулы римских надгробных надписей: «Будь тебе легкой земля».
желаю… здоровья… — Овидий оживляет буквальное значение слова vale, традиционной прощальной формулы в письмах.
Предостережение другу. По-видимому, здесь рукописное предание случайно соединило два стихотворения. Первое (1—46) написано на тему «скромная судьба безопаснее высокой», обращено к одному из друзей и содержит совет другу (1—16), мифологические иллюстрации к этому совету (17—34) и похвалу верности друга (35—46). Второе (47—78) написано на тему «опасно называть имена в стихах опального» и обращено ко всем друзьям вместе. Два стихотворения слились благодаря общности мотива ссылки, замыкающего первое и открывающего второе.
кора вместо пробки подвязывалась к верхней части невода, груз — к его нижней части.
Мифологические иллюстрации к теме «высокого и низкого» — в прямом смысле слова (Эльпенор, спутник Улисса, упавший с крыши дворца Цирцеи, и Дедал и Икар, о которых Овидий дважды писал: в «Науке любви», II, 21—96, и в «Метаморфозах», VIII, 183—235) и в переносном (Долон, сын Евмеда, неудачливый герой X книги «Илиады», и Фаэтон с Гелиадами, земным отцом которых был Мероп, а небесным Гелиос, — «Метаморфозы», II).
Босфор — «Боспор Киммерийский», нынешний Керченский пролив; Танаис — Дон.
К недавнему, но верному другу. Адресат, быть может, тождествен с Каром, к которому обращено «Письмо с Понта», IV, 13 (см. ниже прим. к ст. 18).
Дорогой — по-латыни carus; может быть, это игра слов, рассчитанная на созвучие с именем «Кар».
Историко-мифологические параллели из мира героев (Ахилл, сжалившийся над дарданским старцем, т. е. троянским Приамом), из мира царей (Александр Эмафийский, т. е. Македонский, почтивший своих врагов Пора и погибшего Дария), из мира богов (Юнона, выдавшая свою дочь Гебу за прощенного Геркулеса).
…лишний хмель у меня… — возможен намек на падение Корнелия Галла, поэта-элегика (ср. «Скорбные элегии», II, 445), который был назначен наместником Египта, а потом смещен по обвинению в том, что за вином дурно отозвался об Августе; после этого он покончил жизнь самоубийством.
Денница — утренняя звезда, Венера.
К давнему другу. Это послание представляет собой как бы сжатый вариант предыдущего: первая часть (1—16) — память о близости друга, вторая (17—38) — побуждение его к помощи, в расчете на незначительность своего проступка; ср. те же темы в «Скорбных элегиях», III, 5, 1—22 и 23—56.
тот, кого чтишь — Август.
Смысл: «если я провинился не по глупости, а намеренно, то даже понтийская ссылка недостаточно далека, чтобы достойно наказать меня».
К поэтессе Перилле о величии поэзии. Героиня послания ближе неизвестна; имя ее — условное (ср. «Скорбные элегии», II, 437—438), поэтому оно и названо в безымянных «Скорбных элегиях». Из неясного выражения Овидия в ст. 11—12 комментаторы делали вывод, что Перилла — это собственная дочь Овидия, но это представляется недостаточно обоснованным. О композиции стихотворения см. с. 218.
двустишья — элегические дистихи.
Возможен также перевод:
источник Пегаса — Гиппокрена на Геликоне, дававшая поэтам вдохновение.
Лесбоса лира — Сапфо, образец женщины-поэтессы.
Ир — нищий из «Одиссеи» Гомера; Крез — лидийский царь VI в. Оба стали нарицательными примерами бедности и богатства.
Молитва в изгнании. Первая часть элегии (1—20 — желание вернуться в Рим) развернута мифологической фантастикой, вторая (21—42 — желание хотя бы переменить место изгнания) — реалистическими жалобами на болезни.
Мифологические параллели: две колесницы, запряженные драконами (та, на которой Триптолем, избранник Цереры, объезжал мир, обучая людей земледелию, и та, на которой Медея — Эетова дочь — убив своих детей от Ясона, спаслась из эфирейских твердынь Коринфа), и две пары крыльев для полета (крылатые сандалии Персея и изобретение Дедала).
Начало Томов. Название «Томы», по-видимому, фракийского происхождения («выступ»?); но греческая народная этимология толковала это название как «разрезы» (от глагола «temno») и приурочивала к этому месту миф о том, как Медея убила своего брата Абсирта и разбросала его члены, чтобы задержать погоню отца своего Эета за аргонавтами. Этот миф и пересказывает Овидий, членя его на две сцены (7—20 и 21—34).
минийцы (по названию древнего беотийского племени) — аргонавты.
Гетская зима. Впечатления от первой зимы, пережитой в Томах (9—10 г. н. э.), сочетаются в стихотворении с традиционными книжными представлениями о суровости северных холодов (даже мотив замерзающего вина, которое приходится рубить топором, встречался уже в «Георгиках» Вергилия, III, 364). О продуманной последовательности деталей см. с. 207.
созвездия — две Медведицы, не заходящие в северных широтах.
бессы — одно из фракийских племен.
Аркт — Большая Медведица.
река, приносящая папирус — Нил, величайшая из известных в древности рек, тоже знаменитая большой дельтой.
…твердого моря… — море близ Констанцы в наше время замерзает лишь в исключительно суровые зимы.
Леандр, влюбленный в Геро, плавал к ней каждую ночь через Геллеспонт из Сеста в Абидос, пока не утонул во время бури.
Аконтий, влюбленный в Кидиппу, бросил ей яблоко с надписью «Клянусь Дианой, Аконтий будет моим супругом», и она, прочтя ее вслух, должна была сдержать невольную клятву; на эту тему Овидием написаны два послания в «Героидах».
К недругу-клеветнику. Адресат неизвестен; отождествление его с загадочным героем «Ибиса» напрашивается само собой, но недоказуемо.
гемонийские (фессалийские) кони — кони Ахилла, влачащего убитого Гектора за своей колесницей.
Бусирид — египетский царь, приносивший человеческие жертвы, пока его не убил Геркулес; Фаларид (тот, кто на слабый огонь…), тиран сицилийского Акраганта (VI в.), будто бы сжигавший своих врагов в медном быке, — мифологический и исторический примеры предельной жестокости.
двойственный звук — мычание быка и вопли жертвы.
Гетская весна. Элегия из двух контрастных частей; о весне в Риме (1—26) и о весне в Томах (27—54); первая изображается главным образом через жизнь природы, вторая — через человеческую жизнь (приезд корабля).
меотийская зима — т. е. скифская (меоты — народ в восточной Скифии).
Тот, кто вез… — созвездие Овна, в котором находится Солнце при весеннем равноденствии, считалось вознесенным на небо золоторунным бараном Фрикса и Геллы.
Ласточка — царица Прокна, превращенная в птицу за детоубийство («Метаморфозы», VI) и теперь искупающая это заботою о птенцах.
время забав — полоса общественных праздников: Квинкватрии (19—23 марта), Мегалесии (большие игры 4—10 апреля), Цереалии (12—19 апреля), на время которых прекращались судебные и иные дела.
девственная влага — название водопровода (Aqua Virgo), питавшего купальню на Марсовом поле, где происходили гимнастические и военные упражнения.
три форума — Римский (древнейший), Цезаря и Августа; три театра — Помпея, Марцелла и Бальба.
обет богу латинян (Юпитеру) от победоносного полководца — заключительная часть триумфального торжества.
Германия буйная — Германия восстала в 9 г. против римской власти, и туда был послан Тиберий, чтобы отомстить за Тевтобургское поражение Вара; эти события были в центре внимания римского общества.
День рождения в Томах. День рождения, о котором идет речь, — 20 марта 10 г. н. э.: Овидию исполняется 52 года. День рождения у римлян олицетворялся как «гений рождения», которому человек приносил в этот день бескровные жертвы (ладан, пирог на меду и пр.); к этому своему «гению» и обращается Овидий.
…ложным прозваньем… — слово «Евксин» означает «гостеприимный»; такое название было дано Понту ради доброго знамения вместо древнейшего «Аксин» — «негостеприимный».
Препоручение стихов своих другу. Эпилог к книге, перекликающийся с ее прологом: там сама книга просила о приюте в Риме, здесь этого просит для нее автор. Адресат неизвестен (Мессалин? Фабий Максим?). Первая часть стихотворения (просьба сохранить стихи) развернута в перечень своих книг, вторая (извинения в их несовершенстве) — в перечень невзгод ссылки.
Трех из моих детей… — три книги «Науки любви»; зараза — как и автор, они изгнаны из Рима.
пятнадцать книг — «Метаморфозы»; ср. «Скорбные элегии», I, 7.
по-гетски — ср. «Письма с Понта», IV, 13 (реализация этого мотива).
Утешение в стихотворстве. Элегия-пролог: оправдание несовершенства предлагаемой читателю книги.
Лирнесская дева — Брисеида, отнятая Агамемноном у Ахилла (пришедшего под Трою из Гемонии — Фессалии); играющим на лире Ахилл изображен в IX книге «Илиады».
…дважды навек потеряв. — После того как Орфею не удалось умершую Евридику вывести из царства мертвых («Метаморфозы», X).
дулихийцы (по островку Дулихия близ Италии) — спутники Одиссея в стране лотофагов («Одиссея», IX).
Эдония — Фракия, откуда распространился в Греции культ Вакха. В большинстве рукописей чтение: «Идейским кряжем», что указывает на другой экстатический культ — идейской Кибелы, «Великой Матери».
тирс — увитый плющом посох с шишкой вверху, атрибут вакхического культа и символ поэтического вдохновения.
нить — выпрядаемая Парками нить для каждого человека.
Триумф над Германией. До Овидия доходили известия об успешных походах Тиберия в 10 и 11 гг. для подавления восставшей Германии; естественно предположив, что успехи эти будут отмечены в Риме триумфом, он заранее воображает его в этом стихотворении. В действительности Тиберий воздержался от триумфа в честь непрочных германских побед и только в 13 г. справил отложенный в свое время триумф в честь давних побед в Паннонии (см. «Письма с Понта», II, 1). Овидий описывает различные моменты триумфа — жертвоприношения и молебствия (1—18), шествие, ведущее пленных вождей и несущее изображения завоеванных мест (19—46), триумфатора на колеснице, следующего в храм Юпитера Капитолийского (47—56), — и скорбит, что все это он должен видеть лишь в воображении (57—74).
Цезарь и тот и другой — Август и Тиберий: Август как верховный командующий римскими войсками считался главным триумфатором и лишь делился этой почестью с полководцами (и то лишь из императорского дома).
Юная поросль — Друз Младший и Германик, наследники Тиберия; невестки — их жены, Ливилла и Агриппина.
Сидонский (финикийский) пурпур надет на вождя, чтобы приписать ему царское достоинство.
Друз Старший — брат Тиберия и отец Германика, воевал в Германии в 11—9 гг. до н. э. и там скончался.
в сбитом венке… с обломанным рогом… распустившая волосы — элементы аллегорического изображения, означающего поражение. Сходное описание триумфа (тоже сделанное заранее) было у Овидия еще в «Науке любви» (I, 213—228).
Ободрение жене. Элегия, перекликающаяся со «Скорбными элегиями», I, 6.
Малый зверь и большой — две незаходящие Медведицы: по Большой предпочитали ориентироваться греческие моряки, по Малой — финикийские.
стены Рима, заложенные Ромулом и Ремом (ср. прим. к «Скорбным элегиям», II, 259); Рем шутя перепрыгнул через них и был убит за это Ромулом.
фивянка — Андромаха, которую Гектор взял за себя из Киликийских Фив.
ось — ось колесницы фессалийца Ахилла, к которой был привязан Гектор.
Мифологические примеры наказанной Юпитером гордыни: Капаней, один из семерых, воевавших против Фив (жена его Евадна сожгла себя на его погребальном костре), Фаэтон («Метаморфозы», II), Семела, дочь Кадма и мать Диониса («Метаморфозы», III).
Искусство Тифия, кормчего аргонавтов, — мореходство, Феба — врачевание.
К осторожному другу: об Оресте и Пиладе. Адресат стихотворения, почти несомненно, — Мессалин, сын Мессалы (ср. «Письма с Понта», I, 7, II, 3). Очевидно, он более других боялся быть упомянутым опальным другом — отсюда содержание стихотворения: прямое одобрение в начале (1—36), косвенное ободрение мифом об образцовой дружбе Ореста и Пилада в конце (63—82); переход — через обычную тему своей вины и снисхождения к ней Августа (37—54).
отчизны отец — почетный титул Августа.
бог — Август.
О достоянье см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 6, 8.
Понт Аксинский — см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13, 28.
царство Фоанта в земле тавров — Крым.
внучка Пелопа — Ифигения.
фокеец — Пилад.
Повязкой обвивалась голова жертвы перед закланием.
бог — Август.
К неосторожному другу. Та же тема, что и в предыдущем стихотворении, но в противоположном повороте: молодой друг (быть может, Котта Максим?) готов гордиться упоминанием в стихах Овидия, и поэт его сдерживает.
масло Паллады — масло оливы, Палладиного дерева, горевшее в светильнике.
брат Кастора — Поллукс.
Отчаяние. Написано после второго лета в ссылке (10 г.). Интересный пример того, как орнаментальные части произведения становятся ведущими: стихотворение представляет собой два параллельных ряда сравнений с несхожими выводами: «время смягчает душу (10 примеров), но ко мне это не относится (1—28); время зато ослабляет силы (3 примера), и это ко мне относится (29—50)».
палестра — гимнастическое училище.
К нерадивому другу: о письмах. Как предыдущее стихотворение было построено на веренице примеров из мира природы, так это — на веренице примеров из мифологии: перечисляются фантастические чудовища, давно уже из предметов веры ставшие достоянием детских сказок.
В созвездии Рыб солнце входит в феврале, на исходе зимы.
Перечисляются сказочные существа, составленные из разных живых пород: Горгона со змеиными волосами, Скилла в поясе из собачьих голов, химера — «передом лев, а задом дракон и коза серединой», кентавры с человеческим и лошадиным телом, «трехтелый пес» Кербер и «трехтелый пастух» Герион, укрощенные Геркулесом, гарпии — птицы с женскими лицами и Сфинкс — львица с женским лицом, гиганты — змееногие противники Юпитера и Гиас с братьями — сторукие союзники его, а в заключение — Минотавр, человек-полубык.
Старость. Одна из наиболее просто построенных элегий; вывод (51—52) сделан с прямолинейностью басенной морали.
…посвящает… Лару… — уходя на покой, римлянин посвящал орудия своего труда богам домашнего очага.
меч деревянный — вручался гладиатору, отслужившему свой срок.
Мета — поворотный столб на скаковой дорожке римского цирка.
Додона — знаменитый в Греции оракул Юпитера, Дельфы — оракул Аполлона.
К недругу: с угрозою. Стихотворение подхватывает тему «Скорбных элегий», III, 11, но усиливает пафос. Угроза Овидия — назвать во всеуслышание имя врага.
Тисифона — одна из фурий, богинь-гонительниц.
созвездий незаходящих чета — см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 10, 3.
…бык уже роет песок… — бои быков были введены в римские цирковые зрелища при Цезаре; образ разъяренного быка на арене использован Овидием еще в «Метаморфозах» (XII, 102—104).
Воспоминание о прожитой жизни. Эпилог к книге. Сходным образом еще Гораций заключил I книгу «Посланий» своим кратким автопортретом; но Овидий, по своему обыкновению, дает большое стихотворение там, где его предшественник ограничивался несколькими строчками.
…любви певцом шаловливым. — В подлиннике те же слова, что и в первом стихе Овидиевой автоэпитафии; см. «Скорбные элегии», III, 3, 73.
Сульмон — город в области пелигнов в Апеннинах (в 133 км от Рима); он до сих пор имеет в городском гербе первые буквы начальных слов этой строки Овидия.
…консулов двух… — консулы 43 г. до н. э. Гирций и Панса погибли от ран, полученных в битве 21 апреля при Мутине против Марка Антония.
…от дедов досталось мне званье… — потомственное всадническое звание пользовалось большим уважением, чем нажитое. Овидий подчеркивает это и в «Любовных элегиях» (III, 15, 5), и в «Письмах с Понта» (IV, 8, 17).
Светоносец («Люцифер», «Денница») — утренняя Венера.
О пирогах см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13.
…пятидневных торжеств… — из пяти дней праздника Квинкватрий в честь Минервы (19—23 марта) со второго дня начинались гладиаторские игры; в этот день, 20 марта, и родились Овидий и его брат.
взрослую тогу — белую тогу вместо окаймленной детской тоги надевали при совершеннолетии, около 16 лет.
Пурпур с широкой каймой — туника с широкой пурпурной каймой означала намерение молодого человека домогаться государственных должностей, ведущих в курию, в сенат; узкая полоса, наоборот, означала намерение оставаться во всадническом сословии.
одним из троих — одним из триумвиров по уголовным делам.
аонийские сестры — Музы, обитательницы Геликона в Беотии (Аонии).
Эмилий Макр — поэт старшего, вергилиевского поколения (ум. в 16 г. до н. э.), был автором дидактических поэм «Орнитогония» («Происхождение птиц») и «Териака» («Противоядия»).
Басс и Понтик (последний — как автор эпоса «Фиваида») упоминаются в элегиях Проперция (I, 4, 7, 9).
Вергилий Марон и Альбий Тибулл умерли в 19 г. до н. э.; на смерть Тибулла Овидий написал стихотворение («Любовные элегии», III, 9).
Сжег — имеются в виду, в частности, «Метаморфозы»; см. «Скорбные элегии», I, 7.
писейская олива — награда победителю в Олимпии, близ древней Писы. Счет времени по Олимпиадам был введен историками эллинистического времени. Олимпийские игры справлялись каждый четвертый год, но римляне, привыкшие присчитывать к промежутку времени оба крайних года, считали Олимпиаду пятилетием (ср. «Письма с Понта», IV, 6, 5). Таким образом, перифраза Овидия означает 50-летний возраст.
…на невидимом нам и на видимом небе… — в Северном и Южном полушарии.
Право на стенания. Элегия-пролог: оправдание скорбного содержания предлагаемой читателю книги (ср. «Скорбные элегии», IV, 1).
Каистр — река в Ионии, где, по-видимому, и сложилась легенда о предсмертном лебедином пении; ср. «Героиды», X, 1—2.
Что, кроме флейты, звучать… — флейта (собственно, дудка) сопровождала, в частности, и погребальные обряды.
Параллели из истории (Фаларид и создатель медного быка Перилл; о них см. «Скорбные элегии», III, 11), героического эпоса (Ахилл и Приам), мифологического эпоса (Ниоба, наказанная детьми Лето — Аполлоном и Артемидой, ласточка — Прокна, вечно тоскующая по сыну, и зимородка Альциона — по мужу; о них см. «Метаморфозы», VI и XI) и трагедии (Филоктет, по пути к Трое оставленный греками на Лемносе).
Укор жене и мольба к Августу. Двухчастная элегия: обращение к жене (1—44 — тоска, невзгоды, надежда) и обращение к Августу (45—78 — похвала, благодарность, жалоба, просьба). Попытки некоторых филологов расчленить эту элегию на две поддержки не получили.
сын Пеанта — Филоктет, за нарушение божьей воли ужаленный змеей и брошенный спутниками.
О Телефе см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 100.
…вознестись к звездам… — такой апофеоз предсказывал Овидий Августу еще в заключительной части «Метаморфоз».
слово указа — не «изгнание», а «ссылка» (см. с. 197).
…воды Харибды… — античные мифографы считали, что Харибда находилась в Мессинском (Занклейском) проливе.
левкадский бог — Аполлон; о древнем левкадском обряде ежегодных человеческих жертвоприношений (в историческое время — уже фиктивных) Овидий упоминал еще в «Фастах» (V, 630).
Взывание к Вакху. Написано к ежегодному празднику «Либералий» в честь Либера-Вакха, справлявшемуся 17 марта (12 г. н. э.). Вакх считался покровителем поэзии, поэтому римская «коллегия поэтов», религиозное объединение, восходящее к III в. до н. э., отмечала этот день жертвоприношениями и пиром. О сложной композиции этого стихотворения см. с. 218.
…под киносурской звездой. — Киносура («собачий хвост») — одно из названий Малой Медведицы.
Имеются в виду мифы о том, как Вакх странствовал по земле, обучая племена возделыванию винограда: началом его пути была Фракия, соседняя с краем Овидиева изгнания (Стримон — река во Фракии), а концом — Индия.
В городе ты не остался родном… — т. е. в Фивах.
дважды рожденный — обычный эпитет Вакха: впервые он явился на свет недоношенным из чрева Семелы, по неразумию своему испепеленной молнией Юпитера, и затем Юпитер донашивал его в своем бедре. Полководец хвастливый — Капаней; ср. «Скорбные элегии», IV, 3, 63—66.
Фракийский царь Ликург и фиванский Пенфей — противники Вакха в его странствиях, наказанные им (ср. «Метаморфозы», III).
в небе горящий венец — Северная Корона, дар Вакха Ариадне (ср. «Наука любви», I, 525—564).
К другу: рассказ письма о писавшем. Изысканное олицетворение, позволяющее поэту говорить о себе в третьем лице.
Те же классические примеры дружбы, что и в «Скорбных элегиях», I, 5 и 9, но в более косвенных перифрастических выражениях: Эгид (сын Эгея) — это Тесей, друг Пирифоя; Менетиад (сын Менетия) — Патрокл; спутник Ореста — Пилад.
…слаще меда ему в сотах аттических пчел. — Упоминание об аттическом меде позволило некоторым исследователям предположить, что адресат послания — это Аттик, которому посвящено «Письмо с Понта», II, 4.
Похвала жене в день ее рождения. Эта похвала жене как бы уравновешивает укор ей, высказанный в «Скорбных элегиях», V, 2. Поэт изображает себя совершающим служение «гению рождения» (см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13): обряд (1—12), молитва (13—26), благое знамение (27—40) и т. д.
отпрыск Лаэрта — Улисс, празднующий день рождения Пенелопы.
…вправо отсюда летит. — Овидий представляет себя стоящим лицом к югу, по латинскому обычаю, при жертвоприношениях.
братья-враги — Этеокл и Полиник; о том, как не хотел смешиваться дым их погребальных костров, писал, по-видимому, Каллимах (Баттов внук); ср. «Ибис», 35—36.
Эетион — отец Андромахи, Икарий — отец Пенелопы.
Примеры женской верности, прославленной в несчастьях: Пенелопа, десять лет ждавшая Одиссея. Евадна, бросившаяся на костер Капанея, павшего под Фивами (Эхионова крепость, по имени спутника и зятя Кадма, основателя Фив), Алкестида, дочь Пелия, принявшая смерть за своего мужа Адмета, и Лаодамия, вызвавшая из аида душу Протесилая, первого грека, павшего под Троей, и потом умершая вслед за ним.
пилосский старец — Нестор, проживший три поколения. Августу в 12 г. н. э. было 74 года.
Укор другу. Еще одно стихотворение, перекликающееся со «Скорбными элегиями», V, 2. Начало проиллюстрировано примерами из мифологии, конец — примерами из мира природы.
Образы помощников при героях: Палинур — кормчий Энея, Автомедонт — возница Ахилла, Подалирий — врач в греческом войске под Троей.
сын Агамемнона — безумствующий Орест.
тога с пурпурной каймой, свита, пучки лозы (фаски) в руках ликторов — знаки достоинства высших римских должностных лиц.
Гибла — гора и город в Сицилии, знаменитые своим медом.
О жизни среди гетов. Адресат неизвестен. Элегия построена как ответ на обычные вопросы переписки: как живешь, что делаешь? Необычна для позднего Овидия композиция с чередованием частей, посвященных двум темам: «варвары (1—24) — поэзия (25—40) — варвары (41—54) — поэзия (55—68)» — в первых двух частях обе темы резко контрастируют, в последних трагически сливаются.
Марсы — ср. «Скорбные элегии», V, 3, 22 о «марсолюбивых гетах».
Пляски под песни мои… — пантомимы, по-видимому, на темы «Героид» — ср. «Скорбные элегии», II, 519 и прим.
кафарейские волны — см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 79—86.
…просторных штанин… — штаны не входили в обычную одежду греков и римлян (хитон и гиматий, туника и тога) и считались одеждой восточных и северных варваров; ср. «Скорбные элегии», IV, 6, 47 и др.
Развитие темы, намеченной в «Скорбных элегиях», III, 14 и параллельно разработанной в «Письмах с Понта», IV, 13.
К недругу, с предостережением. Маленькое стихотворение с отчетливой двухчастной композицией: об изменчивости судьбы (1—18), о своей беде и надежде (19—38).
Рамнусия — Немезида (по посвященному ей храму в аттическом Рамнунте).
главная мольба — вернуться из ссылки самому, вторая — увидеть в ссылке недруга.
К осторожному другу, с благодарностью. Адресат, по-видимому, иной, чем в «Скорбных элегиях», IV, 4, но тема та же; характерно, что теперь Овидий уже почти уверен, что его читают в Риме и что быть названным в его стихах ни для кого не опасно. Две части стихотворения (1—22 и 23—38) начинаются каждая этой темой «запретного имени», а кончаются темой благодарности; в первой части для иллюстрации привлечены воспоминания, во второй — сравнения.
великие боги — Юпитер и Август.
Еще о жизни среди гетов. Написано весной 12 г. Перекликается со «Скорбными элегиями», V, 7, но развивает лишь одну из контрастирующих там тем.
столько же лет — т. е. десять лет.
…прозвано лживо Евксинским… — см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13, 28.
штаны — см. прим. к «Скорбным элегиям», V, 7, 49.
Текст сомнителен; по-видимому, речь о том, что даже жесты согласия понимаются варварами как несогласие и наоборот.
Лахесида — одна из трех Парок, прядущая жизненную нить.
К жене, о своем наказании. Наиболее подробная разработка темы различия между суровым «изгнанием» и милостивой «ссылкой»: этому посвящена серединная часть послания (9—22), обрамленная обращением к жене (1—8) и обращением к Августу (23—30).
Бессилие в стихотворстве. Адресат неизвестен. Стихотворение как бы противопоставлено вступительной элегии «Скорбных элегий», V, 1 и всему предшествующему развитию темы «поэзии, утешающей в невзгодах» (главным образом «Скорбные элегии», IV, 1 и 10).
…Как у того, кто погиб, злобой Анита гоним… — т. е. Сократ, которого Дельфийский оракул объявил мудрейшим из эллинов и который, привлеченный к суду Анитом и другими своими врагами, принял смерть с твердостью духа, ставшею знаменитой в описании Платона.
…Вряд ли смог бы писать… — Сократ никогда ничего не писал, а вел лишь устные беседы, и Овидий, конечно, отлично это знал.
Перилл — создатель медного быка для тирана Фаларида, о котором см. «Скорбные элегии», III, 11.
«Наука» — «Наука любви».
Болезнь и упрек. Стихотворение соединяет темы «Скорбных элегий», III, 3 (болезнь) и «Скорбных элегий», IV, 7 (упрек другу, ленивому писать письма): первая тема использована для обрамления (1—8, 33—34), вторая для серединной части; первая украшена той же игрою слов, что и «Скорбные элегии», III, 3 (см. прим.), вторая — таким же сравнением «от невозможного», как и «Скорбные элегии», IV, 7.
Гибла — см. прим. к «Скорбным элегиям», V, 6, 38.
К жене: обещание славы. Стихотворение соединяет темы благодарности жене («Скорбные элегии», I, 6, V, 5—11) с темой величия поэзии («Скорбные элегии», III, 7, IV, 1 и 10, V, 1) и этим как бы отменяет отречения от этих тем в предыдущих элегиях V книги (2 и 12).
Те же примеры женской верности, что и в «Скорбных элегиях», V, 5 (см. прим.): Пенелопа, Алкестида (жена Адмета), Андромаха (жена Гектора), Евадна (Ифиада), Лаодамия (филакийская жена).
О благонамеренности своих стихов. Вступительное стихотворение ко всему сборнику трех книг писем. Замечательна плавность композиционного развертывания: «стихи мои просят приюта (1—18) — они чтут Августа (19—36); это все равно, что чтить богов (37—48); боги прощают раскаявшихся святотатцев (49—66); так и я надеюсь на прощение от Августа (67—80)». Последняя часть украшена, как обычно, пучком сравнений.
общественных зданий — т. е. библиотек.
…Антония книги… Брута ученейший труд. — Оба эти противника, с которыми боролся Август при своем восхождении к власти, были крупными ораторами, чьи речи продолжали читаться и после их смерти, а также писателями-дилетантами: Антонию приписывался трактат о винопитии, а Бруту — сочинения по стоической философии.
Имя несущего мир… — всеобщий мир был одним из главных лозунгов Августа («Августов мир»).
Перед Энеем, отца на плечах из пожара несущим… — см. «Энеида», II, 720—729.
вещая трещотка — систр — атрибут культа египетской Исиды, как «берекинфская флейта» (рог извитой — ст. 40) — культа фригийской Кибелы.
Диана — по-видимому, Диана Арицийская, в чьем храме совершались гадания, на доходы с которых жили жрецы.
систр — см. выше, прим. к ст. 38.
Мольба о заступничестве. Писано в конце 12 г. (ст. 26). Письмо вводит главную тему сборника — мольбу о заступничестве, лишь издали подготовленную предыдущим стихотворением. Большое и сложно построенное послание: обращение (1—10), невзгоды ссылки (11—26), душевные муки (27—58, с мифологическим украшением), надежда на избавление милостью Августа (59—100, с репризой темы невзгод), просьба об избавлении (101—112, с опорой на тему невзгод, 113—128, с опорой на тему Августа), заключительное напоминание о дружеской близости (129—150).
…дано было Фабиев роду выжить в веках… — Фабии гордились легендой о том, что в V в., во время войны Рима с Вейями, их род отказался от временного перемирия, стал продолжать войну и весь погиб в сражении; спасся лишь один человек, от которого пошли все позднейшие Фабии (Ливий, II, 48). Овидий пересказал эту легенду в «Фастах» (II, 195—242).
Мифологические примеры муки и оцепенения (Ниоба, плачущая о детях, и Гелиады — о Фаэтоне, см. «Метаморфозы», VI и II), затем — только оцепенения (Медуза), затем — только муки (Титий, которому за покушение на Латону два коршуна в Аиде выклевывают вновь и вновь отрастающую печень).
тавры — см. «Скорбные элегии» IV, 4.
Мифологические примеры жестокости: Атрей (см. прим. к «Скорбным элегиям» II, 383—408), тот, кто людей в корм лошадям отдавал, — фракийский царь Диомед и бросавший пленников львам ливиец Феромедонт.
Марция, жена Фабия, была родственницей (дочерью?) Марция Филиппа, второго мужа Атии Старшей, матери Августа, и наперсницею Атии Младшей, ее сестры.
Клавдия, римская матрона, в 204 г. до Р. Х. обвиненная в прелюбодеянии, оправдалась, совершив чудо: сняла с мели корабль со святынями Кибелы; эту популярную легенду Овидий пересказал в «Фастах», IV, 305—344.
О тоске по родине. Одна из самых обильных орнаментальными параллелями элегий.
Пеанта сын — Филоктет, рану которого (см. прим. к «Скорбным элегиям» V, 2, 13) исцелил под Троей сын Эскулапа Махаон.
Эпидавр в Пелопоннесе был центром культа Асклепия-Эскулапа.
…к дыму родных очагов. — Реминисценция знаменитого образа «Одиссея», I, 57—58.
Пандионова дочь — Филомела-соловей («Метаморфозы», VI).
Исторические примеры: Рутилий Руф, римский стоик, в 92 г. до Р. Х. изгнанный политическими врагами и добровольно оставшийся в изгнании на всю жизнь; Диоген, синопский киник (IV в. до Р. Х.), изгнанный из родного города и живший в Афинах и Коринфе; Фемистокл, сын Неокла (V в. до Р. Х.), бежавший из Афин в Аргос, а потом в Персию, и враг его Аристид, живший в изгнании в Спарте и на Эгине.
Мифологические примеры героев, бежавших на чужбину: Патрокл, Ясон (ушедший в Пирену — Коринф), Кадм — основатель Фив, Тидей, бежавший из Калидона в Аргос, и Тевкр — с Саламина на Кипр.
Тибур (около 30 км от Рима) в первый век республики был для Рима «чужбиной», а при Овидии уже стал привычным местом отдыха римской знати.
О старости и усталости. Центральная часть стихотворения (21—46) — детальное, по пунктам, сопоставление своей судьбы с судьбой Ясона (Эсонида) — повторяет прием «Скорбных элегий» I, 5.
Эсон — отец Ясона.
Иолк в Фессалии, откуда отплыли аргонавты, в историческое время был захудалым греческим городком.
сын Агенора — Финей, в благодарность за помощь против гарпий указавший аргонавтам путь через Симплегады.
Я бы хотел, чтоб Амур им не учился у нас! — намек на «Науку любви».
матерь Мемнона — Заря.
Оправдание стихотворства. Тема послания перекликается со «Скорбными элегиями» IV, 1 и V, 12.
Гебр — река во Фракии (знакомая Овидию по пути в ссылку), Ликс — река неизвестная (в некоторых рукописях вместо нее назван Нил); может быть, это Лик (ныне Лех) в Южной Германии? Тогда сопоставление Лика и Гебра вполне параллельно сопоставлению предгерманских Альпов и фракийской горы Афона.
Сиена (ныне Асуан) — египетский город у первого нильского порога, самая южная точка империи.
О надежде. Стихотворение, по-видимому, написано в первый год ссылки.
Напоминание о дружбе. Стихотворение с плавным развертыванием основной укоряющей мысли: «не откажись признать меня — я ведь был среди твоих друзей — твои отец и брат признавали меня — признать меня не опасно» и т. д.
атрий — главная комната римского дома, где хозяин принимал утренние поздравления друзей и клиентов.
твой брат — Котта Максим.
Танталида сыны — Агамемнон и Менелай, Тиндарея сыны — Кастор и Поллукс.
Дому другому… — дому Котты Максима.
Тоска о мирной жизни. Написано в конце 12 г. (ст. 28), после пограничной войны с гетами за Эгис (ныне Тульча). Четыре части с перекрестным чередованием тем: о войне среди гетов (1—24), о Риме, где жил поэт (25—38), о мирной жизни среди гетов (39—62), о Риме, где живет адресат (63—74).
двуименного Истра — см. прим. к «Скорбным элегиям» II, 189.
Каспии — древнее племя на западном берегу Каспийского моря; Эгис — лицо легендарное.
владыка — Котис, царь одрисов, адресат «Писем с Понта» II, 9.
источник Дев — см. прим. к «Скорбным элегиям» III, 12, 22.
пелигнийская земля — область Сульмона с родовыми поместьями Овидиев.
Клодиева и Фламиниева дороги из Рима в Северную Италию разветвлялись на окраине Рима у современного Монте-Пинчо, где находился сад Овидия.
Аппиева дорога из Рима в Южную Италию, древнейшая и известнейшая из римских дорог, проходила мимо Альбанских холмов, где было много вилл римской знати.
На смерть Цельса. Цельс, о смерти которого сообщал Овидию Максим, ближе неизвестен; может быть, он тождествен с Цельсом Альбинованом, поэтом из свиты Тиберия, адресатом одного из посланий Горация (I, 8).
О своем нездоровье. Очередная разработка темы, начатой в «Скорбных элегиях» III, 3: болезнь и отношение к ней врагов и друзей поэта.
…желает здоровья… — см. прим. к «Скорбным элегиям» III, 3, 83.
твой брат — Грецин, брат Флакка, — адресат «Писем с Понта» I, 6 и др.
Триумф Германика. 23 октября 12 г. Тиберий отпраздновал триумф по случаю покорения Далматии и Паннонии, назначенный еще в 9 г., но отложенный из-за германской войны (см. прим. к «Скорбным элегиям», IV, 2); в триумфе участвовал и Германик, воевавший вместе с Тиберием. Этот триумф и описывает по воображению Овидий. Адресат послания — не Тиберий, а Германик, которому Овидий предсказывает, что вскоре он будет справлять и собственный триумф (это, действительно, случилось, но лишь в 18 г., после смерти Овидия).
О храме Справедливости ср. ниже, «Письма с Понта», III, 6, 23—26.
Батон — вождь паннонского восстания, сосланный потом в заточение в Равенну.
Тарпейская скала — на Капитолии, куда поднимался триумфатор в храм Юпитера Капитолийского.
дважды правдивый — предсказавший и триумф, и свою хвалу.
Просьба о заступничестве — попытка добиться амнистии по случаю празднования Тибериева триумфа. Мессалин, участвовавший в триумфе (ст. 80) и впоследствии отличившийся как «льстец» Тиберия, мог здесь быть удобным заступником. Описание праздничного Рима занимает середину послания (61—88), просьба к Мессалину — начало (1—60 — с преуменьшением своей вины) и конец (89—126 — с преувеличением своей вины); начальная часть украшена примерами из мифологии, природы и людской жизни.
Примеры богоборства: гиганты (среди них Энкелад), громоздившие горы Пелион на Оссу, чтобы добраться до неба, и герой Диомед (Тидеев сын), под Троей нанесший раны Венере и Марсу.
Примеры милости к врагу: спутники Энея, спасшие брошенного Ахеменида, спутника Улисса («Энеида», III; «Метаморфозы», XIV), и Ахилл, исцеливший Телефа (см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 100).
Перечисляются члены семьи Августа: супруга его Ливия, приемный сын Тиберий, усыновленный Тиберием Германик и брат его Друз Младший; невестки и внучатые племянницы — мать Германика Антония Младшая, жена Германика Агриппина, жена Друза Ливилла; правнучатые сыны — маленькие дети Германика Нерон, Друз и Гай (будущий Калигула).
Сколько племен пеонийских… сколько в далматских горах… Вся иллирийская рать… — Иллирия, или Далматия, примыкающая к ней с севера придунайская Паннония, а с юга Пеония (совр. югославская Македония) — область восстания, подавленного Тиберием.
Цезарь — Тиберий в триумфальном венке из лавра, в который была превращена Фебова дева — Дафна («Метаморфозы», I).
…с теми двумя… — Германик и Друз сравниваются с Кастором и Поллуксом, храм которых на римском форуме стоял рядом с базиликой Юлия Цезаря.
Примеры людоедской жестокости из «Одиссеи»: Антифат, которого мифографы локализуют в Сардинии, и Полифем, живший в Сицилии.
Об истинной дружбе. Редкий для понтийских стихов случай похвалы, не сопровождаемый просьбой о заступничестве.
…добродетель сама служит наградой себе. — Общее положение всех известнейших философских школ.
Те же примеры дружбы, что и в «Скорбных элегиях», I, 9, 27—34: Патрокл (друг Эакид — Ахилл, друг Патрокла). О Пирифое и Пиладе см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 5.
Эталия — греческое, Ильва — латинское название острова Эльбы.
Воспоминание о дружбе и Риме. Маленькое, плавно развертывающееся послание с одним мифологическим сравнением и с набором «невозможностей» в конце.
…любил Эакид Несторида… — т. е. Ахилл любил Антилоха, лучшего своего друга (после Патрокла); образ необычный (некоторые рукописи заменяют «Несторида» более привычным «Акторидом» — Патроклом) и, по-видимому, указывающий, что Аттик был не сверстник Овидию (как Патрокл Ахиллу), а сильно моложе его.
С похвалою Германику. Сопроводительное стихотворение к «Письмам с Понта», II, 1 о триумфе Германика.
юношей вождь — официальное почетное звание «главы римского юношества», которое давалось одному из младших членов императорского дома.
отпрыск Иула — Энеева сына, предка рода Юлиев, к которому по усыновлению принадлежали и Август, и Тиберий, и Германик.
Тирс Диониса (уподобленный ораторскому жезлу?) противопоставляется лавру Аполлона, как красноречие — поэзии. Противопоставление необычное — текст в этом месте неисправен, и восстановления ненадежны.
О своевременной дружбе. Упрек адресату, быстро и плавно переводимый в комплимент: «не упреки, а помощь нужна от друга — но ты ведь, друг мой, именно таков?» Мысль эта повторяется дважды (1—18, 19—38), сперва с акцентом на первой части, потом на второй.
Привычные примеры дружбы: Пилад (сын Строфия) и Орест, Пирифой и Тесей (Эгеид).
Оправдание своих тревог. Послание, целиком построенное на риторическом развертывании ряда простых мотивов: «тревоги понятны среди невзгод (1—16 — четыре параллели) — невзгоды мои бесчисленны (17—30 — четыре сравнения “от невозможности”) — горе привычно душе (31—46 — три параллели) — страдаю я больше, чем кто-либо (47—74 — детализация по 14 пунктам) — но надежда меня не покидает (75—84)». Любопытно, что обычный фонд параллелей — мифология — при этом почти не тронут.
…в степи кинифийской… в гиблейских горах… — Киниф — река в хлебородной Триполитании; о Гибле см. прим. к «Скорбным элегиям», V, 6, 38.
Аппий — слепой консул конца IV в. до н. э., образец староримской доблести, строитель Аппиевой дороги (см. прим. к «Письмам с Понта», I, 8, 68).
Об Арктуре и Плеядах см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 11, 13.
Улисс — ср. «Скорбные элегии», I, 5, где Овидий впервые применил такое же детализованное сравнение по пунктам, как и в этом стихотворении.
О медали с изображением Цезарей. Серебряные изображения, в точности соответствующие описанию Овидия, неизвестны, но приблизительно подобные довольно многочисленны. На медали, присланной Овидию, изображены были Август, Тиберий и Ливия; мольбы, обращенные к ним сперва порознь, а потом вместе, составляют центральную часть стихотворения (19—62), изъявление восторга — начальную и заключительную.
…внуков твоих… — см. прим. к «Письмам с Понта», II, 2.
…до пилосских… до кумских… лет… — лета Нестора (три людских поколения) и Сивиллы (700 лет): образцы мужского и женского долголетия.
невестки — см. прим. к «Письмам с Понта», II, 2.
Друз — Друз Старший, брат Тиберия, погибший в Германии в 9 г. до н. э.
орлы — знаки легионов, знамена — более мелких отрядов римской армии.
Просьба о помощи. Царь Восточной Фракии Котис принял власть в 12 г.; по-видимому, послание Овидия написано именно по этому случаю. Котис, действительно, был известен как молодой любитель искусств: так обращается к нему и Антипатр Фессалоникийский («Палатинская антология», XVI, 75).
Евмолп («сладкопевец») — сын Посейдона и Хионы, дочери Борея и Орифии, царь Фракии, а потом аттического Элевсина, считавшийся родоначальником как фракийских царей, так и элевсинских жрецов.
Эрихтоний — древнейший афинский царь (см. прим. к «Скорбным элегиям», II, 293), по-видимому, отождествлен здесь с позднейшим Эрехтеем, воевавшим против Евмолпа.
Антифат и Алкиной — злой и добрый цари из «Одиссеи».
Не из Кассандрии… не из Фер — знаменитые жестокостью тираны: Аполлодор из фессалийской Кассандрии (III в.; см. прим. к «Ибису», 461), Александр из Фер (IV в.).
…изобретший быка сам от быка и погиб! — Фаларид из Акраганта (см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 11).
…Орфей… был этих мест песнопевцем… — Орфей считался уроженцем и жителем Фракии.
Бистонская земля — Фракия.
Пиэрия — родина Муз, тоже часть Фракии.
Воспоминание о юношеском путешествии. Адресат — Гней Помпей Макр, сын блюстителя Палатинской библиотеки и стихотворец; его не следует путать с Эмилием Макром, поэтом старшего поколения, упоминавшимся в «Скорбных элегиях», IV, 10, 43.
…жене ты не чужой… — родство (?) Помпея и жены поэта неясно.
…поешь обо всем, что пропущено вечным Гомером… — Ср. «Письма с Понта», IV, 16, 6 и «Любовные элегии», II, 18, 1—4; Макр сочинял, по-видимому, поэму о событиях, предшествовавших началу «Илиады».
Тринакрия — Сицилия с горою Этной, под которой дышит огнем гигант Тифоэй, и с местами, где Плутон похитил Прозерпину, — полем Энны, озерами Палики и источниками нимф Кианы (супруги Анапа) и Аретусы (будто бы притекшей в Сицилию под землей из Элиды); ср. изложение этого мифа в «Метаморфозах», V.
Благодарность за заботу о жене. Руф из города Фунды в южном Лации был дядей жены Овидия. Очень симметрично построенное маленькое послание: благодарность (1—8), услуги поэту (9—12), услуги жене (13—22), услуги поэту (23—24), благодарность (25—28); середина стихотворения отмечена мифологической параллелью (15—16).
Гермиона — дочь Елены, сестры Кастора; Иул — Асканий, сын Энея и Креусы, сестры Гектора.
Упрек и наставления. Тема упрека, перекликающаяся со «Скорбными элегиями», V, 2, заглушается пространными наставлениями о ходатайстве за мужа перед Ливией; подробность этих наставлений неожиданно напоминает «Науку любви».
Капаней и Амфиарай — герои похода семерых против Фив.
Биттида — см. прим. к «Скорбными элегиями», I, 6, 2.
дому — т. е. дому Фабиев, к которому принадлежала жена Овидия.
Марция — жена Фабия Максима. См. «Письма с Понта», I, 2, 138.
Примеры верных жен — Алкестида (Адмета жена), Пенелопа (Икарида, т. е. дочь Икария), Лаодамия, Евадна (Ифиада, т. е. дочь Ифиса) — те же, что и в «Скорбных элегиях», V, 5 (см. прим.).
Примеры женской жестокости: детоубийцы Прокна и Эетова дочь (Медея), мужеубийцы Данаиды и жена Атрида (Клитемнестра), колдунья Цирцея (Телегонова мать) и чудовища Сцилла и Медуза.
В древнейших рукописях стих не сохранился и представляет собой добавление позднейших переписчиков.
Гетский рассказ об Оресте и Пиладе. Сюжет элегии (уже использованный в «Скорбных элегиях», IV, 4) возник на скрещении постоянной овидиевской темы дружеской верности (с ее мифологическими иллюстрациями) и вспомогательной темы «варварского языка» (ст. 40). Миф пересказывается по наиболее популярному варианту — «Ифигении в Тавриде» Еврипида. По-видимому, именно это стихотворение с античным мифом в устах варвара побудило Пушкина в «Цыганах» вложить такое же предание о самом Овидии в уста старого цыгана.
Меотида — см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 12, 2.
Ленту — см. прим. к «Скорбным элегиям», IV, 4, 77.
Волез — соратник Ромула, предок рода Валериев, к которому принадлежал отец Котты Максима, Мессала.
Нума — отец Кальпа, откуда пошел род Кальпурниев, к которому принадлежала мать Котты Максима; она была в родстве с Аврелиями Коттами, род которых усыновил ее сына.
Сон об Амуре. Послание выражает надежду на помилование по случаю триумфа 12 г.; надежда эта вложена в уста Амура, виновника ссылки поэта.
шутливые песни — «Любовные элегии» с их чередованием гекзаметра и пентаметра в элегическом дистихе (см. прим. к «Скорбным элегиям», II, 220).
меонийская песня — героический эпос (см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 47).
Перечень мифических и полумифических учителей и учеников: таинствам подземных богов учил Орфей Евмолпа (см. прим. к «Письмам с Понта», II, 9, 19), песням учил сатир Марсий фригийского флейтиста Олимпа, «мудрости» учил кентавр Хирон Ахилла, а Пифагор — римского царя Нуму Помпилия (анахронизм).
Я сочинял не для тех… — см. прим. к «Скорбным элегиям», II, 246.
Эней, предок Юлиев, был сыном Венеры, как и Амур.
дева фасийская — Медея.
верный солдат — автореминисценция знаменитого начала из «Любовных элегий»: «Всякий влюбленный солдат, и есть у Амура свой лагерь…».
Мемнон — сын Зари, чернокожий царь эфиопов.
теревинф — сирийское дерево с черной древесиной.
Алкид — т. е. Геркулес, покровитель угнетенных, который считался предком рода Фабиев.
При посылке стихов о триумфе. По-видимому, имеется в виду стихотворение о триумфе Тиберия и Германика, вошедшее в «Письма с Понта» как II, 1; менее вероятно предположение, что Овидий написал об этом еще какую-то поэму, до нас не дошедшую.
Махаон, брат Подалирия («Скорбные элегии», V, 6, 11) — врач в греческом войске под Троей.
…год миновал! — вести о подготовке триумфа могли дойти в Томы летом 12 г., отправить свое стихотворение в Рим поэт мог летом 13 г.
на неровных колесах — см. прим. к «Скорбным элегиям», II, 220.
новый Юпитеру лавр — лавровый венок триумфатора, слагаемый им в храме Юпитера Капитолийского.
Мечет Германия в нас вероломно… — Германия обвинена в вероломстве за восстание против Вара в 9 г.; в 10—11 гг. оно было подавлено Тиберием, а в 13 г. туда направлялся Германик.
Похвала красноречию друга. Стихотворение ближе всего перекликается с «Письмами с Понта», II, 3: там поводом для похвалы Котте служили общие рассуждения о дружбе, здесь (1—36) — конкретный повод, речь его в суде; там письмо кончалось воспоминанием о разлуке, здесь (37—58) — воспоминанием о близости; и там и здесь отсутствует мотив просьбы о помощи (ср. ст. 57—58).
Мой торопливый язык… — античность не знала чтения «про себя», даже наедине с собой люди читали вслух.
…в суде ста мужей… — см. прим. к «Скорбным элегиям», II, 94.
Другу, не в меру осторожному. Разработка темы, уже использованной в «Скорбных элегиях», IV, 4 и V, 9; на фоне «Писем с Понта» с их именными обращениями это безымянное выделяется еще ярче. Однако главная тема стихотворения — не дружба, как там, а милосердие Августа; ему посвящена центральная часть (6—44) с трижды использованным сравнением с гневающимися Юпитером, Нептуном и Марсом (17—20, 26—32, 35).
Левкофея, спасающая в бурю Одиссея, — эпизод из «Одиссеи», V.
Бусирид — о нем и Фалариде см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 11, 39.
Отчаяние. Стихотворение, нарочно выворачивающее наизнанку обычные темы понтийских стихов: отказ от просьб (1—8), отказ от заступничества (9—18), отказ от надежды на улучшение участи (19—34) и заключение с нотой надежды, вдруг отменяющей все вышесказанное (35—40).
При посылке подарка. Новый обзор невзгод дикой страны, на этот раз — с точки зрения производимых ею благ.
искусство Паллады — прядение.
…тростниками… — из тростника делались перья для письма.
О стихах своих. Эпилог к прижизненному сборнику трех книг «Писем с Понта». Во вступительном «Письма с Понта», I, 1 поэт ручался перед Брутом в благонамеренности своих стихов, здесь извиняется перед ним же за художественное их несовершенство.
Агрий — этолийский царь, отец Терсита, безобразнейшего из греков под Троей.
Меониец — Гомер; Аристарх (II в. до н. э.) — знаменитый издатель, исследователь и комментатор Гомера.
С запоздалой благодарностью. Сексту Помпею посвящено больше всего посланий, не вошедших в «Письма с Понта», I—III; они написаны около 14 г., года его консульства, когда Овидий мог особенно надеяться на его помощь. Среди них — и это письмо с характерным извинением в том, что поэт не писал ему раньше (1—18), и благодарностью за его прежние услуги (19—36). Издатели поставили письмо прологом к этой посмертной книге, а другое письмо к нему же («Письма с Понта», IV, 15) — эпилогом (с «Письмами с Понта», IV, 16, о себе и современниках, в виде постскриптума).
Знаменитые изображения богов: «Венера, выходящая из волн» Апеллеса (IV в. до н. э.) и статуя Афины на аттическом (актейском) акрополе работы Фидия (V в. до н. э.) — и животных: «Колесница» Каламида и «Корова» Мирона (V в. до н. э.).
О стихотворстве без читателей. Адресат — поэт Корнелий Север, упоминаемый в «Письмах с Понта», IV, 16, 10, автор поэмы о римской истории (ст. 1); судя по ст. 3, он не тождествен с адресатом «Писем с Понта», I, 8 (или же «Письма с Понта», IV, 2 было написано раньше, а издано позже).
Перечисляются мифические начинатели пчеловодства (Аристей, воспетый в IV книге «Георгик» Вергилия), виноградарства (Вакх; фалерн назван как лучшее из италийских вин), земледелия (Триптолем, ученик Цереры) и феакийский царь Алкиной, чьи плодовые сады воспеты в «Одиссее», VII, 117—120.
Геликон — гора в Беотии (Аонии), где обитали музы.
кораллы — припонтийское племя, упоминаемое и Страбоном.
Аонийский источник — Гиппокрена, источник Муз (Пиэрид) на Геликоне.
О превратности судьбы. Вариация обеих тем послания «Скорбных элегий», IV, 3: «неназывание имени» (вспомогательная, для зачина) и «неверность судьбы» (основная, с историческими примерами).
Примеры падения могучих правителей: два из греческой истории — Крез Лидийский (VI в. до н. э.), попавший в плен к Киру Персидскому, и Дионисий Сиракузский Младший (IV в. до н. э.), после низложения ставший школьным учителем в Коринфе, — и два из римской: Помпей Великий, после Фарсала искавший приюта у вассального египетского царя, и Гай Марий, победитель германских кимвров и африканского Югурты, скрывавшийся от Суллы в минтурнских болотах.
Стих отсутствует в лучших рукописях; перевод — по дополнению позднейших переписчиков.
Антикира — местность в Греции, где росло много чемерицы, которая употреблялась как средство против помешательства.
На вступление в консульство. Стихотворение написано в 13 г. и изображает вступление Помпея в должность консула 1 января 14 г.
Двуликий — Янус, бог нового года.
тарпейские храмы — храм Юпитера Капитолийского, где совершалось жертвоприношение при вступлении в должность новых консулов. В жертву приносились быки, вскормленные в Фалериях, к северу от Рима, где вода источника Клитумна будто бы придавала им белый цвет.
На вступление в консульство. Стихотворение написано в 14 г., уже после вступления Секста в консульство. Центральная часть его (15—26) представляет собой описание консульских забот Секста.
Путь стихотворения повторяет в обратном направлении путь поэта, ср. «Скорбные элегии», I, 10.
…в кресле воссев… — курульное кресло, украшенное слоновой костью, — знак консульской должности.
…под сенью копья… — копье, воткнутое в землю, было старинным знаком того, что консул находится при исполнении обязанностей.
…Германику Цезарю отдан… — Германик в 14 г. находился при войсках на германской границе, но Овидий об этом не знал.
На смерть Августа и Фабия Максима. Август умер 19 августа 14 г., Павел Фабий Максим — незадолго до того. Послание Овидия написано зимой 14—15 гг. вместе со стихотворением на посмертное обожествление Августа (ст. 18, ср. «Письма с Понта», IV, 9, 131), до нас не дошедшим.
пятилетняя олимпиада — см. прим. к «Скорбным элегиям», IV, 10, 96.
Фиестово пиршество — см. прим. к «Скорбным элегиям», II, 383—408.
На подвиг при Эгиссе. Весталис, примипил римского легиона, отличившийся в 12 г. при отвоевании Эгисса на Дунае (Тульча), вслед за тем был послан в Томы и другие приморские города подготавливать включение их в римскую провинцию; его приезд Овидий приветствует этим стихотворением.
Внук альпийских царей! — Весталис был потомком Донна, кельтского вождя из Коттийских Альп.
«Первый метатель копья…» (примипил) — звание командира первого подразделения в легионе, старшего из легионных офицеров.
царь ситонийцев — Котис; Ситония — южная Фракия.
Вителлий — один из четырех братьев Вителлиев, делавших быструю карьеру при Тиберии, дядя императора 69 г.
Донн — см. выше, прим. к ст. 5.
Аякс — герой «Илиады», отразивший троянцев, пытавшихся поджечь греческие корабли («Илиада», XV, 414—745).
Слава поэзии. Публий Суиллий, муж падчерицы Овидия, был квестором при Германике в 15 г. н. э.; Овидий просит у него заступничества, обещая отблагодарить стихами. Симметричная пятичастная композиция: обращение к Суиллию (1—22), похвала Германику (23—34), прославление поэзии (35—66 — с мифологическими примерами), похвала Германику (67—78), просьба о смягчении ссылки (79—80).
…всадниками искони прадеды были мои. — См. прим. к «Скорбным элегиям», IV, 10, 7.
на травах Фалерий — см. прим. к «Письмам с Понта», IV, 4, 29.
Но письмена живут. По ним Агамемнона знаем… — перечисляются мифы, прославленные поэтами: о героях (Троянская война и поход семерых против Фив), о богах (теогония и гигантомахия), о героях, ставших богами (Вакх и Алкид-Геркулес), и, наконец, обожествление Августа (приемного деда Германика). Рассказом о Хаосе начинались «Метаморфозы» Овидия, пророчеством об апофеозе Августа они кончались.
…слова под размер подбираешь… — имеются в виду стихотворения Германика, из которых сохранился лишь перевод «Небесных явлений» Арата.
…к диким кораллам… — см. прим. к «Письмам с Понта», IV, 2, 37.
О консульстве друга и о своей благонамеренности. Грецин был назначен «сменным консулом» (суффектом) на вторую половину 16 г.; послание, поздравляющее его, написано, по-видимому, в начале года. Следующим консулом, в 17 г., должен был стать его брат Флакк (адресат «Писем с Понта», I, 10), в минувшем 15 г. правивший Мёзией и распоряжавшийся включением в эту провинцию причерноморских городов. Первая часть стихотворения посвящена Грецину (1—38 — вступление в должность, 39—56 — отправление должности, ср. «Письма с Понта», IV, 4—5), середина — Грецину и Флакку вместе (57—74), заключительная часть — Флакку и своей ссыльной доле (75—134).
фасции — связки прутьев с топорами, знак высших государственных должностей; перед консулом стража несла 12 фасций.
…на кресле курульном… — см. прим. к «Письмам с Понта», IV, 5, 17.
мисийцы — Мёзией называлась придунайская область, а Мисией — более привычная поэтам малоазийская, поэтому в стихах они часто путаются.
югер — римская мера площади, около 0,25 га.
супруга, верховная жрица — Ливия; сын — Тиберий; новое божество — Август; внуки — Германик и Друз Младший.
…наши стихи о святом небожителе… — стихи Овидия об апофеозе Августа не сохранились; может быть, о них идет речь в «Письмах с Понта», IV, 13.
Об Улиссе и понтийских реках. Писано в 14 г. («шестую весну», ст. 1). Адресат — Альбинован Педон, поэт-любитель из окружения Тиберия; ему, по-видимому, Гораций в свое время посвятил послание I, 8. Произведение Овидия — изысканно ученая разработка последовательно трех тем: невзгод Улисса в сопоставлении с понтийскими невзгодами (1—34, ср. «Скорбные элегии», I, 5), географии Понта (35—64) и верности Тесея в сопоставлении с верностью Альбинована (65—84).
…чудесному девичью пенью, и… лотос на вкус не горчил. — Имеются в виду встречи Улисса с сиренами и лотофагами.
Пиакх — вождь враждебных гетов, ближе неизвестен.
гениохский пират — гениохи — племя на кавказском берегу Понта.
…ахейской ордой. — Ахейцы здесь — тоже пиратское племя, грабившее преимущественно южный (правый), но отчасти и западный (левый) берег Понта.
…крепость соленой воды. — Греки считали, что соленая вода замерзает труднее пресной и поэтому придавали важность опреснению Черного моря реками.
Лик, Фасис (Риони) и Пений — реки восточного Черноморья; Калес, Парфений, Сангарий, Галис (Кызыл-Ирмак) и Фермодонт (место легендарного царства амазонок) — реки южного Черноморья; Тир — Днестр, Гипанис — Южный Буг, Борисфен — Днепр; река, разделяющая Азию и Европу (Кадма сестру), по одному из мнений античных географов, — Танаис (Дон).
Вас не зовут крушить… — перечисляются первые подвиги Тесея — освобождение от разбойников дороги по Истму от Трезена до Афин (см. «Ибис», 405—412 и прим.).
На смерть жены друга. Адресат — Юний Галлион, товарищ Овидия по риторической школе; Сенека Старший, родственник Галлиона, прямо называет его «другом» Овидия. Характерно, что и в это маленькое послание традиционного «утешительного» содержания Овидий сумел вставить тактично приглушенную жалобу на дальность своей ссылки (ст. 15—16).
Уверение в дружбе. Адресат — поэт, чья «Феакида» — на сюжет, в котором приходилось соревноваться с «Одиссеей», — упоминается в сходных выражениях и в «Письмах с Понта», IV, 16, 27. Заканчивается стихотворение любопытным обнажением приема — поэт обращается с просьбой (31—50), а предмет просьбы остается не назван.
…трудное имя… — в имени «Тутикан» один краткий слог лежит между двумя долгими, а такая последовательность слогов не укладывается в гекзаметрический ритм. Шутки над подобными именами встречались уже у Луцилия и Горация.
О стихах своих на гетском языке. Писано зимой 14—15 гг. (ст. 40). Адресат — поэт, воспитатель детей Германика (ст. 48), автор поэмы о подвигах Геркулеса (ср. «Письма с Понта», IV, 16, 7).
…назван не зря Дорогим! — Имя «Кар» по-латыни значит «Дорогой» (ср. прим. к «Скорбным элегиям», III, 5, 17).
Мифологическая параллель: Терсит был безобразнейшим из греков под Троей, Нирей — прекраснейшим (после Ахилла).
…власти бразды… — после смерти Августа сенат отдал всю полноту власти Тиберию, и тот принял ее после нескольких отказов.
юношей двух — т. е. Германика и Друза Младшего.
его сыновья — т. е. сыновья Германика — восьмилетний Нерон, шестилетний Друз и двухлетний Гай (будущий император Калигула).
О дурном крае и хороших людях. Начало стихотворения (1—14) — порицание земле Томов, конец (45—62) — похвала людям Томов, середина (15—44) заостряет этот парадокс и украшает его тремя историческими параллелями.
имя твое — см. прим. к «Письмам с Понта», IV, 12, 1.
Сирты — отмели у берегов Африки, Харибда — легендарный водоворот в Мессинском проливе; названы как примеры опасных для мореплавателя мест.
пахарь-старик — Гесиод из Аскры, упоминающий в своей поэме «Труды и дни» о неправедном суде, которому он подвергается на родине.
…скудость родной земли… — имеется в виду начало рассказа Улисса перед феаками («Одиссея», IX, 21—28), где об Итаке говорится: «Лоно ее каменисто, но юношей бодрых питает…».
Скепсий — Метродор Скепсийский (ок. 100 г. до н. э.), греческий философ на службе Митридата Понтийского, имевший прозвище «Римоненавистник».
Сняты налоги с меня! — Обычное в греческих городах средство выразить почет гражданину или гостю; кто еще в Томах не облагался налогами, неизвестно.
Делос — остров, который дал приют Латоне, чтобы она могла родить Аполлона и Артемиду.
О преданности другу. Заключительное стихотворение, обращенное к тому же адресату, что и вступительное.
пунийское яблоко — гранат.
Тмол — гора в Лидии; вино ее виноградников упоминается и в «Георгиках» Вергилия (II, 97).
Перечисляются имения Помпея в Сицилии (Тринакрии), Македонии (Филиппово царство), Кампании и дом в Риме близ форума Августа с храмом Марса-мстителя.
…мой ли проступок раскрыть… — глухой намек на причастность Секста Помпея к обвинению, приведшему Овидия в ссылку.
О славе своей меж современников. Стихотворение перекликается со «Скорбными элегиями», IV, 10, 41—56: там Овидий изображал свое место среди старших поэтов, здесь — среди молодых. Центральную часть его составляет каталог римских стихотворцев (стихи их, за единственным исключением — см. ниже, к ст. 34, — не сохранились, и даже имена многих более никем не упоминаются), заключаемый именем Котты Максима; обрамление (1—4 и 47—52) — о зависти и славе.
Домиций Марс — поэт более старшего поколения, чем Овидий, автор поэм и эпиграмм, Марциал считал его своим предшественником; Рабирий — автор поэмы о войне Октавиана с Антонием, упоминается Веллеем Патеркулом рядом с Вергилием; его читали еще при Квинтилиане в конце I в.
Об Альбиноване см. прим. к «Письмам с Понта», IV, 10; о Помпее Макре — к «Письмам с Понта», II, 10; о Каре к «Письмам с Понта», IV, 13.
Нума совершенно неизвестен; Клуторий Приск в 21 г. был казнен за то, что написал преждевременное стихотворение на смерть больного сына императора Тиберия; Юлий Монтан, эпический и элегический поэт (в равном стихе и неравном стихе), упоминается старшим и младшим Сенеками.
Сабин, очевидно, написал послания героев к героиням, в виде ответов на «Героиды» Овидия, и работал над поэмой об отвоевании у гетов дунайского города Трезмов (совр. Иглица), упоминаемом в «Письмах с Понта», IV, 15, 15; впрочем, название поэмы Сабина в рукописях испорчено («Трезен», «Троада» и пр.).
Ларг (т. е. «широкий») писал о переселении Антенора после падения Трои в Цизальпинскую Галлию, где он считался основателем Падуи; Камерин (консул 9 г.?) писал о падении Трои, Туск — о любви Филлиды к Демофонту (тема из «Героид», 2).
Тот воспеватель морей… тот, кто вещал…, тот, кого Марием звать… — все три упоминаемых поэта совершенно неизвестны.
Луп писал о возвращении из-под Трои Менелая и Елены (Танталида и Тиндариды). Тринакр — о Персее, Тутикан (см. прим. к «Письмам с Понта», IV, 12) — об Одиссее у феаков.
Перечисляются драматурги Антоний Руф — грамматик, сочинял трагедии и комедии (о его пиндарической лирике ничего не известно); Варий, друг Вергилия и Горация, прославился трагедией «Фиест»; на ту же тему писал и Гракх; котурн указывает на трагический жанр Туррания, плоская обувь сокк — на комический жанр Мелисса.
Капелла и, по-видимому, Прокул писали элегии, Пассер и, по-видимому, Фонтан — идиллии; Граттий Фалиск был автором дидактической поэмы «Наука охоты», сохранившейся до нашего времени.
Максим — Котта Максим. В каких стихотворных жанрах он упражнялся, неизвестно.
Поэма написана между 9 г. Р. Х., когда Овидию исполнилось «дважды пять пятилетий» (ст. 1), и 14 г. Р. Х., когда умер Август (ст. 23—26 указывают, что он еще здравствует). Овидий строит ее как проклятие, произносимое жрецом у алтаря, но поначалу то и дело перебивает себя отступлениями. Порядок изложения таков: вступление (1—62), взывание к богам (63—96), приступ (97—126), проклятие на смерть врага (127—208), проклятие на жизнь врага (209—245) и, наконец, главная часть поэмы — перечень казней, которым поэт обрекает врага (247—638); заключение (639—644).
величайший бог — Август.
с смертных костров убивших друг друга братьев Этеокла и Полиника под стенами Фив, «несмотря на сильный ветер, дым не шел в одну сторону, а расходился врозь» (Гигин, 68).
…не сменив стихотворного строя… — т. е. мирной элегии, а не в воинственном ямбе.
язвительный ямб был «изобретен» лириком VII в. Архилохом для обличительных стихов против оскорбившего его Ликамба, отца его невесты Необулы.
Баттиад — Каллимах, считавший себя потомком первого киренского царя Ватта.
три сестры — Парки.
водный поток — Стикс, влагой которого клялись боги.
перед черной темницей Аида восседали фурии, богини мщения.
критской владычицы зять — Тесей, поверивший клевете жены своей Федры (дочери критского правителя Миноса и его жены Пасифаи) и взмолившийся к Нептуну о гибели Ипполита.
язигиец — фракийские племена и иранское (сарматское) племя язигов жили по нижнему Дунаю.
…в мертвое тело… вонзится багор… — багром волокли в Тибр тела казненных в Капитолийской тюрьме.
Традиционные примеры адских мук: Сизиф, вкатывающий камень, Иксион, распятый на колесе, Данаиды (Белиды — по имени деда), наполняющие бездонную бочку, Тантал (Пелопов отец), пытавший всеведенье богов, исполин Титий, за покушение на Латону преданный на съедение коршуну (тот, кто от пят до чела девять покрыл десятин).
троица фурий — Алекто, Мегера, Тисифона.
Эак — один из трех судей Аида.
…с Идейских высот… — Ида — название нескольких гор — под Троей, на Крите и др.
…под киликийской горой… — о шафране под киликийской горой Кориком упоминает Плиний (XXI, 31).
Афон — гора на фракийском берегу.
…в сто языков… — образ, восходящий к знаменитому месту в начале перечня кораблей в «Илиаде», II, 488—490.
…добрых не видано звезд… — добрыми звездами считались Юпитер и Венера, недобрыми — Марс и Сатурн («серпоносный старик»), значение Солнца и Луны менялось от их положения «в домах» среди созвездий зодиака; Меркурий (сын Майи) упомянут отдельно, потому что «птица ибис угодна Гермесу» (Элиан. С природе животных, X, 27).
аллийский день — 18 июля, день траура в память о поражении от галлов при Аллии (394 или 390 г. до Р. Х.).
кинифийская земля — Триполитания (ср. «Письмах с Понта», II, 7, 25—26).
…в поры болот… — о болотах в этих местах упоминает дидактический поэт Граттий.
Пострадавшие от неисцеляемых ран: ужаленный змеей Филоктет (Пеантид), наследник Гераклова лука, и раненный Ахиллом Телеф (тот, кому лань сосцы подставляла).
средь Алейского поля в Киликии был сброшен Пегасом Беллерофонт, попытавшийся взлететь на небо; красотой своей он возбудил когда-то любовь царевны Сфенебеи, отверг ее, был за это оклеветан ею и едва не погиб. После падения он был наказан хромотой и слепотой; поэтому за ним следуют ослепленные: Феникс (Аминторид), подобно Беллерофонту, пострадавший из-за ложного навета женщины; Эдип, убивший отца и женившийся на матери; пророк Тиресий, не в угоду Юноне рассудивший спор ее с Юпитером о мужском и женском наслаждении от любви; Финей, разгласивший божественные тайны, а потом помогший ладье Арго пройти через Симплегады; Полимнестор, которого обещанием золота завлекла и ослепила сирая Гекуба, мстя за погубленного сына Полидора; этнейский (сицилийский) циклоп Полифем, ослепленный Одиссеем (по пророчеству Телема — «Одиссея», IX, 507—512); певец-феакиец Демодок и состязавшийся с Музами Фамир; Финеиды были ослеплены Финеем опять-таки по навету их мачехи.
Уран был низвергнут и оскоплен сыном своим Кроном (Сатурном).
Перечисляются утонувший Кеик, муж Алкионы, превращенной в зимородка, брат Дедалиона, превращенного в ястреба («Метаморфозы», XI); и едва не утонувший Улисс, спасенный сестрой Семелы — морской богиней Левкофеей-Ино («Одиссея», V).
…кони тебя… четвертуют… — Меттий Фуфетий, легендарный альбанский царь, предавший своего союзника римского царя Туллия Гостилия и за это казненный: его разорвали на части, привязав к двум колесницам.
…тот, что в плену у пунийцев… — римский полководец Регул, пленник карфагенян, в I Пуническую войну замученный ими за отказ посредничать в заключении мира.
троянец — царь Приам, убитый Пирром-Неоптолемом у алтаря Зевса.
Ретей — мыс близ Трои.
фессалиец — «Ион, сын Прета», Еврилох — «сын названного Иона» (по словам античных комментаторов к «Ибису»); ближе неизвестны.
Минос, преследовавший Дедала, погиб в Сицилии в горячей бане, устроенной ему дочерьми царя Коккала.
Эхекратид — 15-й потомок Геракла, ближе неизвестен.
Герои эллинистической истории: Филипп Македонский (Аминтиад), убитый пажом, которого он обесчестил; Александр Македонский (считавший себя сыном Зевса-Аммона), будто бы отравленный водой из источника, в котором пробивался из-под земли загробный Стикс; Ахей, наместник Антиоха Великого в Сардах (над златоструйной рекой — золотоносным Пактолом), распятый за измену.
Пирр Эпирский (тот, кто именем горд Ахиллова рода) погиб в уличном бою в Аргосе от удара черепицей с крыши. Он был потомком и соименником Пирра-Неоптолема, сына Ахилла. Желая отомстить за смерть отца, этот Пирр бросил вызов Аполлону и за это погиб, а прах его был разметан по его царству. Эакидова дочь — дочь (или внучка?) Пирра Эпирского Лаодамия, погибла во время междоусобных войн в Эпире, убитая в храме Цереры (или Дианы?); внук его, Пирр Младший, был отравлен своей матерью Олимпиадой. Эакидами род Пирра назывался по Эаку (см. прим. к ст. 188), деду Ахилла. К той же эллинистической эпохе принадлежит Левкон, боспорский царь III в. до Р. Х., который убил своего брата Спартока, чтобы овладеть его женой, но сам был ею убит (сомнительное объяснение античного комментатора).
Герои ближневосточной истории: Сарданапал, легендарный ассирийский царь, осаждаемый врагами, сжег себя вместе со 150 женами и наложницами; воины Камбиса персидского, посланные захватить оазис Аммона (ливийского Зевса), погибли при переходе через пустыню в 525 г. до Р. Х.; Дарий Ох, персидский царь (423—404 гг. до Р. Х.), убедил восставших против него мятежников сдаться, поклявшись не казнить их «ни мечом, ни отравой, ни голодом», но казнил злейшею казнью, засыпав их пеплом.
Тираны греческих городов: лучше других известны Гермий Атарнейский из Малой Азии, покровитель Аристотеля, казненный за попытку отпасть от персидского царя, и Александр Ферейский из Фессалии, убитый в 359 г. до Р. Х. братьями своей жены Фивы, которым та открыла, что он их собирается казнить; менее известны низложенный сикионский тиран (античный комментатор называет его Никоклом), фессалийский Алев (из рода Алевадов, правителей Ларисы), Милон из элидской Писы над тайными водами реки Алфея, временами скрывающейся под землю, и филесийский Адимант, самое имя которого в рукописях испорчено.
амастрийский Леней — Леней — одно из имен Диониса; Дионисом называл себя знаменитый Митридат Понтийский (Амастрида — город в Понте), погибший в 63 г. до Р. Х. в Боспоре, где (как и в других северных причерноморских поселениях) был распространен культ Ахилла. Так толкует это загадочное место Эллис.
Привязанные для поругания к колесницам: в подражание расправе Ахилла с Гектором так в IV в. до Р. Х. в фессалийской Ларисе был наказан Евридамант, убийца Фрасилла (эту историю упоминал Каллимах — может быть, в своем «Ибисе»), а Гиппомен, потомок легендарного афинского (эрехтейского) царя Кодра, наказал так любовника, застигнутого с его дочерью.
под евбейской скалой погиб в бурю флот греков, возвращавшихся из-под Трои; спасшийся было из волн Аянт, сын Оилея (насильник, оторвавший пленную Кассандру от алтаря Афины и тем оскорбивший богиню), все равно был поражен молнией Юпитера.
Безумные: телом израненным был ране подобен сплошной — Марсий, в помрачении ума дерзнувший состязаться с Аполлоном, — за это с него была содрана кожа; фракийский (родопский) царь Ликург (Дриантид), за свое сопротивление Дионису сам себе в безумии отрубивший ногу; Афамант, муж Ино, дочери Кадма и Гармонии, обращенных в змей; Геркулес, который сам себя сжег на Этейской вершине; матереубийцы Орест (отец Тисамена) и Алкмеон (супруг Каллирои).
Пострадавшие от жен: Диомед, сын Тидея, ранивший под Троей Афродиту, которая за это наслала на жену его Эгналу блудную страсть ко множеству любовников; Арсиноя, жена Птолемея Керавна (конец IV в. до Р. Х.), при живом муже вышедшая за его брата Птолемея II Филадельфа (еще раньше того, осажденная Селевком в Эфесе, она спаслась, выдав ему вместо себя служанку, одетую в царские одежды); Тиндарей — отец Елены и мужеубийцы Клитемнестры, Талай — отец Эрифилы, пославшей своего мужа Амфиарая в гибельный поход семерых против Фив; Белиды — Данаиды (см. прим. к ст. 175), убившие своих мужей Египтиадов, внуков общего с ними деда Бела.
Пострадавшие от кровосмесительниц: о Библиде, мучившейся любовью к своему брату Кавну, Овидий писал в «Метаморфозах» (IX); о Канаке (Эолиде), любившей своего брата Макарея, — в «Героидах» (XI); Пелопея, дочь Фиеста и мать Эгисфа, Никтимена, дочь лесбосского царя Эпопея, и Мирра, дочь кипрского царя Кинира («Метаморфозы», X), были в любовной связи со своими отцами.
Отцы, погубленные дочерьми ради любовников: царя телебоев Птерелая его дочь Комето выдала Амфитриону, царя Мегары Ниса его дочь Скилла выдала Миносу («Метаморфозы», VIII), колесницей попрала Сервия Туллия его дочь, чтобы передать власть своему мужу, последнему царю Тарквинию Гордому (место, где это произошло, сохранило название «Проклятого переулка» — см. «Фасты», VI, 587—610).
Погибшие в состязаниях за женщин: за Гипподамию, чьи женихи должны были состязаться на колесницах с отцом ее Эномаем (женихов неустанным гонителем), пока его не погубил по наущению Пелопа колесничий Миртил; и за Аталанту, быстроногую деву, чьи женихи состязались с ней в беге и не могли ее догнать, пока Гиппомен не задержал ее на бегу брошенным яблоком («Метаморфозы», X).
Принесенные в жертву: афинские юноши в лабиринте Минотавра, троянские пленники, казненные Ахиллом (Эакидом) над могилой Патрокла («Илиада», XXIII, 175), прохожие, не умевшие разгадать загадок Сфинкс (по-гречески — это существо женского пола и имя женского рода), жертвы коней-людоедов фракийского Диомеда, убитого Гераклом, и львов-людоедов ливийского Феродаманта (в «Письмах с Понта», I, 2, 119 он назван Феромедонтом), пришельцы, приносимые в жертву Диане Фоантом Таврическим (ср. «Письма с Понта», III, 2). В храме Минервы в италийском (а не одноименном бистонском, т. е. фракийском) Сирисе при взятии города метапонтянами (в VI в. до Р. Х.) были перебиты пятьдесят юношей, отчего будто бы сама статуя богини то ли закрыла глаза, то ли отвратила взор.
Персонажи Одиссеева цикла: итакийцы (Дулихия — остров близ Итаки), погибшие от Полифема («Одиссея», IX), лестригонов («Одиссея», X), Скиллы и Харибды («Одиссея», XII); женихи Пенелопы (Икариды), помогавшие им служанки и раб Меланфий («Одиссея», XXII).
пунический вождь — Ганнибал, расправившийся с сенаторами кампанской Ацерры.
Африканский цикл, переходящий в Гераклов цикл (с перебивкой о лемносских мужчинах, убитых своими женами при царице Гипсипиле): Антей и его брат Бусирид (ср. «Скорбные элегии», III, 11, 39), убитые Гераклом (аонийским, т. е. беотийским, борцом); Фрасий, подсказавший Бусириду мысль о человеческих жертвоприношениях против бездождья (тот, кто, подав недобрый совет властелину…) и сам павший первой жертвой; Диомед Фракийский (тот нечестивец, который коням… мясо людское давал), уже упоминавшийся в ст. 381—382, и два кентавра, убитых Гераклом, — Евритион, жених Деяниры (зять Дексамена) и Несс, ее похититель.
Тесеев цикл: злодеи, убитые героем на пути из Трезена в Афины, — Перифет (сын Вулкана, правнук Сатурна) в Эпидавре, священном городе Эскулапа, сына Аполлона и Корониды; Синид и Питиокампт («сосносгибатель» — два имени одного и того же лица) в Коринфе (двуморье); Скирон в Мегариде; Керкион близ Элевсина, священного города Цереры; Прокруст (сын Полипемона) близ Афин; к этому же перечню примыкает критский Минотавр (получеловек).
Обездоленные: Ахеменид, спутник Одиссея, брошенный в Сицилии и подобранный Энеем («Метаморфозы», XIV); Ир-Арней, нищий, побитый Одиссеем («Одиссея», XVIII). Мосты в Риме были обычным местом, где собирались нищие. Сын Цереры — Плутос, бог богатства.
Голодные и людоеды: родитель Эрисихтон, продававший свою дочь Местру в облике различных животных, чтобы утолить свой отчаянный голод («Метаморфозы», VIII); Тидей, в битве семерых под Фивами вгрызшийся в череп убитого им Меланиппа; Фиестов пир, от которого отвратило глаза Солнце (см. прим. к «Скорбным элегиям», II, 383—408); сыновья Ликаона пытали всеведенье богов, поднося им человеческое мясо, то же делал и Тантал, убив для них своего сына Пелопа (Танталида); Климен (Телеид) изнасиловал дочь, и она отомстила, накормив его мясом рожденного от него сына. К этому перечню жертв примыкает изрубленный Медеею Абсирт (см. «Скорбные элегии», III, 9).
Изжаренные и сваренные: жертвы Фаларида (а за ними и сам Фаларид), погибшие в медном быке, построенном Периллом (см. «Скорбные элегии», III, 11), и Пелий (чья дочь Алкестида была женою Адмета), погубленный Пелиадами и коварством Медеи («Метаморфозы», VII).
Ушедшие под землю и вышедшие из-под земли: Курций, добровольно бросившийся в пропасть, разверзшуюся на римском Форуме в том месте, которое потом называлось Курциевым колодцем (Ливий, VII, 6), и воины, выросшие из зубов дракона, посеянных тирским пришельцем Кадмом, и перебившие друг друга из-за брошенного Кадмом камня («Метаморфозы», III).
Подпавшие под проклятия: Пенфид и брат Медузы ближе неизвестны (текст сомнителен), пернатая тварь — Ибис, герой стихотворения Каллимаха, послужившего образцом Овидию; птица эта будто бы сама себя очищает клювом от нечистот.
Пострадавшие от ножа: какой-то герой, жертвы которому приносились без помощи ножа (Менедем, погибший под Троей и почитавшийся на Крите?), и галлы, оскопленные служители фригийской Кибелы — Великой Матери; Аттис, один из них, был любимцем Кибелы.
По ассоциации с Кибелой упоминаются Гиппомен (победитель-бегун, ср. выше, ст. 371—372) и Аталанта, в любовном безумии соединившиеся в храме и за это обращенные в львов, священных животных Кибелы («Метаморфозы», X); а затем — их дочь Лимона, за прелюбодеяние отданная на растерзание коням.
Среди тиранов Кассандрии самым жестоким считался Аполлодор, упоминаемый Полибием рядом с Фаларидом (ср. «Письма с Понта», II, 9, 43).
Брошенные в море в ларце: Персей (внук Абанта) и Тенед, сын Кикна, по имени которого остров Лирнесс стал называться Тенедосом.
Принесенные в жертву: Феодотом здесь назван человек, которого вышеназванный Аполлодор и его товарищи по заговору убили и пили его кровь, чтобы скрепить взаимную верность; о побиениях преступников камнями в Абдере (во Фракии) более ничего не известно.
Пораженные молнией: Капаней, сын Гиппоноя (за богохульство в битве семерых под Фивами), Эскулап, отец Дексионы (за то, что посмел вернуть жизнь мертвому — по некоторым версиям, тому же Капанею); Семела, сестра Автонои (из-за собственной неразумной просьбы к Юпитеру, ее любовнику); Иасион, племянник Майи, матери Меркурия (за попытку овладеть Церерой); Фаэтон (за неумелую езду на конях Солнца — «Метаморфозы», II); Салмоней-Эолид (за то, что он подражал видом и поведением Юпитеру); Ликаон (кровный сородич той, что в ночных небесах незаходяще блестит), отец Каллисто — Большой Медведицы (за грех его сыновей, см. прим. к ст. 425—436); Макело, царевна из колдовского племени тельхинов, уничтоженного Юпитером.
Погибшие от собак: Фас, жрец делосского Аполлона; Актеон, обращенный Дианою в оленя («Метаморфозы», III); Лин, сын Аполлона и Псамафы, дочери Кротопия.
Погибшие от змей: Евридика, жена Орфея (сына Эагра): Архемор-Офепы, младенец, вскормленный Гипсипилой; Лаокоон (тот, кто ударил копьем в полое чрево коня), заподозривший беду в троянском коне.
Разбившиеся, упав с высоты: Эльпенор, спутник Улисса у Цирцеи, свалившийся с крыши во сне; Лихас, принесший Гераклу плащ, окрашенный ядовитою Нессовой кровью, и за это сброшенный им со скалы; философ Клеомброт Амбракийский (конец IV в. до Р. Х.), покончивший жизнь самоубийством, прочитав в «Федоне» Платона про смерть Сократа (эпиграмму об этом написал Каллимах — АР, VII, 471); Эгей, бросившийся в море при виде черного паруса над ладьей Тесея; Астианакт, сын Гектора, сброшенный Пирром с пергамской стены; Ино, которую Юнона наказала безумием за то, что она вскормила Вакха, сына своей испепеленной сестры Семелы, и которая бросилась в море; изобретатель пилы Тал, племянник Дедала, из зависти сброшенный им со стены; миф о линдской деве, оскорбившей угощавшегося Геракла, мало известен.
По ассоциации с Гераклом упомянуты еще две его жертвы: Фиодамант, царь дриопов, отказавший ему в пище, и Как, похититель его быков («Энеида», VIII).
Погибшие от диких зверей: Фалек, убивший львенка и растерзанный львицей-матерью; Адонис (сын дерева, в которое обратилась мать его Мирра, — «Метаморфозы», X), Идмон (предсказатель, сопровождавший аргонавтов и провидевший собственную смерть) и Анкей (Ликургид), тоже аргонавт, были убиты кабанами; ловчий муж — Фоант или Фоон из Посидонии, на которого во время отдыха упала голова кабана, посвященная им Артемиде.
Ловец из фригийского Берекинфа, раздавленный сосной, носил имя Аттис и часто смешивался с Аттисом, любимцем Кибелы (см. выше, ст. 451—456).
На минойском Крите предавали смерти всех пришельцев из Коркиры, чьи жители отбили когда-то у критян прах царя Миноса, убитого в Сицилии (ср. прим. к ст. 288).
звездный близнец Поллукс, воспетый поэтом Симонидом (V в. до Р. Х.) (Леопропидом), обрушил дом над обидевшим поэта Скопадом из рода Алевадов (в передаче этого предания Овидий не совсем точен).
По имени Тиберина латинская река Альбула стала называться Тибром («Метаморфозы», XIV, 614), имя Эвена получила этолийская река Ликорм.
Астакид — Меланипп, поверженный Тидеем (см. прим. к ст. 425—436).
Бротей («Смертный») — сын Тантала, герой малоизвестного мифа; впрочем, чтение стиха ненадежно.
Погибшие злою смертью писатели: летописец Александра Македонского Каллисфен (IV в. до Р. Х.); открыватель ямба Архилох (VII в. до Р. Х.); неизвестный хулитель Афин (Гиппонакт? Диагор?); неизвестный лирик с раненой рукой (Тимокреонт??); аттический комедиограф (V в.) Евполид (ср. эпиграмму — АР, VII, 298); александрийский драматург Ликофрон (III в. до Р. Х.). Предания, на которые намекает Овидий, по большей части неизвестны.
Агамемнонов сын — Орест (малоизвестный аркадский миф о его смерти).
Растерзанные и изувеченные: Пенфей, внук обращенного в змею Кадма, наказанный за сопротивление Дионису; Дирка, жена Посидонова внука Лика, наказанная Зетом и Амфионом за попытку казнить их мать Антиопу; Филомела, сестра Прокны, обесчещенная и изувеченная ее мужем Тереем.
О Кинире и Мирре см. прим. к ст. 357—360. Перевод по рукописному тексту в первоначальном восстановлении Эллиса.
ахейский певец — лицо загадочное.
…имевший женой своей Пирру… — имеется в виду Прометей, женатый на Пирре, дочери его брата Эпиметея.
…Гарпагово чадо на… Фиестовом пире… — рассказ о том, как мидийский царь Астиаг накормил Гарпага мясом его детей за то, что он спас от смерти будущего царя Кира, излагается у Геродота (I, 117—119).
Мамерт или Мамерк — тиран Катаны в Сицилии (IV в. до Р. Х.), низвергнутый и казненный «так, как казнили пиратов».
сиракузский поэт — может быть, Филоксен, придворный лирик Дионисия Старшего?
фригийский сатир — Марсий (см. прим. к ст. 343—348).
эфиопская толпа во главе с Финеем пыталась отбить у Персея Андромеду («Метаморфозы», V).
Три Главка: потнический (из Потний в Беотии), сын Сизифа, кормивший своих боевых коней мясом врагов и сам съеденный ими; анфедонский рыбак (соплеменник его), отведавший волшебной травы и бросившийся в море, где стал морским божеством; критский (кносский), сын Миноса, мальчик, утонувший в бочке меда и возвращенный к жизни Полиидом.
старец — Сократ, привлеченный к суду Анитом и по приговору выпивший яд.
отпрыск Креонта — Гемон, жених погубленной Креонтом Антигоны.
О Макарее см. прим. к ст. 357—360.
охотник — Адонис, сын Кинира и Мирры, убитый кабаном.
Икариев зять — Улисс, муж Пенелопы, погибший от копья, заостренного иглою рыбы тригона, в схватке со своим неузнанным сыном Телегоном.
кленовый конь — троянский конь, в котором один из воинов, Антикл, хотел было отозваться на голос окликающей Елены, но Улисс зажал ему рот («Одиссея», IV, 285—289).
Анаксарх — философ, спутник Александра Великого, забитый пестами в ступе по приказу Никокреонта Кипрского.
Кротопий, отец Псамафы, любовницы Аполлона (ср. прим. к стр. 480), наказал свою дочь за эту любовь и сам за то был наказан Аполлоном: на Аргос обрушилась Кара, похищая младенцев у матерей, пока ее не умилостивил Кореб, поставив ей храм.
опекатель питомца (Полидора) — Полиместор; ср. ст. 267—268.
Дамасихтон — один из 14 детей Ниобы, погибший от стрел Аполлона и Дианы и оплаканный отцом их Амфионом (песнопевец фиванский); Ниоба (сестра Пелопа) после этого окаменела («Метаморфозы», VI); по сходству с этой казнью Овидий вспоминает пастуха Батта, выдавшего когда-то Меркурия, похитителя Аполлоновых коров («Метаморфозы», II, 680—707).
Эбалид — Гиакинф, погибший от диска Аполлона.
Потопленные: Леандр, утонувший в Геллеспонте на пути к абидосской Геро; комедийный поэт (Евполид? Менандр? Теренций?), погибший во время плавания; Палинур, кормчий Энея, упавший в море и убитый на берегу («Энеида», VI, 355).
Поэты: Еврипид, будто бы растерзанный македонскими собаками (посвященными Диане), и Эмпедокл (Тринакрия, Сикания — Сицилия), бросившийся в горящую Этну; заодно упомянут Орфей, во Фракии (на гебских брегах) растерзанный вакханками.
Сгоревшие внутренним огнем: Мелеагр (калидонский охотник), жизнь которого сгорела вместе с волшебной головней; коринфская (эфирейская) Креуса, молодая супруга Ясона, которой Медея прислала горючий свадебный убор — фасианский венец (Фасис — река в Колхиде); Геркулес, погибший от плаща, пропитанного ядовитой кровью Несса.
Пенфилеев Ликург — лицо неизвестное.
Милон Кротонский — знаменитый атлет; попытался разломить треснувшее дерево, застрял в нем руками и погиб от хищных зверей.
Икарий, чтитель Вакха, учивший людей виноделию, погиб от их же рук, а дочь его Эригона покончила с собой над его могилой и была обращена в виноградную лозу.
Замурован был в храме и погиб от голода спартанский царь-изменник Павсаний (V в. до Р. Х.), осужденный собственной матерью.
кумир Минервы (Палладий) похитил в Трое Улисс, когда-то открывший грекам путь из Авлиды в Трою, привезя в Авлиду Ифигению, предназначенную в жертву.
Навплиад — Паламед, умнейший из греков под Троей, из зависти погубленный Улиссом.
Как у Исиды в дому… — миф, на который намекает Овидий, неясен. Исида и греческая Ио (Инахова дочь) отождествлялись очень часто.
от оружий Меланфа (Меланфий, см. прим. к ст. 392) скрывался под видом нищего Улисс, но был опознан кормилицею (матерью — неточность Овидия) Евриклеей.
Погибшие ночью: фригиец Долон и фракиец Рес, чья смерть под Троей от рук Диомеда и Улисса описана в «Илиаде» (X) и Нис (Гиртакид) с Евриалом, ночью напавшие на лагерь царя-вещуна Рамнета («Энеида», IX).
Клиниев сын — Алкивиад, афинский полководец (V в. до Р. Х.), на чужбине будто бы сожженный заживо в доме, в котором он жил.
древний близнец — Рем, убитый Ромулом за то, что он перескочил через возводимую стену Рима.
воинственные стопы — ямбы (см. прим. к ст. 45—46 и 53—54).
От этой поэмы, начатой Овидием в ссылке, сохранился лишь отрывок без начала и конца, с сильно испорченным текстом; многие ученые XIX в. отказывались признать его овидиевским, и до сих пор этот взгляд имеет сторонников, хотя и немногочисленных. В рукописях отрывок озаглавлен «О рыбах и зверях»; овидиевское заглавие восстанавливается по упоминанию Плиния Старшего (XXXII, 2, 11). Названия рыб, приводимые Овидием, не всегда поддаются недвусмысленному отождествлению; перевод следовал толкованиям, предложенным в статье: Г. Шмид. Exegetica — Рыбы в стихотворении Halieutica Овидия. — «Журнал Министерства народного просвещения», 1906, № 9, с. 403—444.
Начальный стих дополнен по Фолльмеру; прежние издатели начинали: «Принял мир закон, даровал оружье любому…».
губан (скар) — одна из любимых рыб у римских гастрономов, отсюда — внимание, уделяемое ей и Овидием, и Плинием Старшим, и Оппианом, автором греческой «Науки рыболовства», тоже в стихах.
Испорченные стихи восстановлены по Фолльмеру.
Лакуна восполняется по параллельному описанию Плиния Старшего.
морской угорь (мурена) водится в Средиземном море и специально разводился гастрономами, но в Черном море отсутствует.
…кожею цвет принимая… — переменчивость окраски осьминога вошла у греков в пословицу еще во времена Феогнида (VI в. до н. э.).
Лакуна восполняется по Плинию.
…из луканской… берлоги… — Лукания — область в Южной Италии; о ее медведях больше нигде не упоминается.
Текст сомнителен; возможен перевод: «Лучше всего ты на средних местах уду свою пустишь…».
стерлядь водилась в реках Черноморско-каспийского бассейна и в малосольных участках этих морей, а в Средиземном море была неизвестна.
Тунец (робкий — как обычная добыча акул), наоборот, был самой распространенной промысловой рыбой у средиземноморских рыбаков, а в Черном море редок.
рыба-вожак (лоцман) в Черном море неизвестна.
пражна-дракон — рыба с ядовитою слизью в спинных шипах.
многоколючник (исполинский окунь) в Черном море неизвестен, багряник (тоже вид окуня) известен лишь у южных его берегов.
О гермафродитизме писаного окуня писал еще Аристотель («История животных», IV, 11, 123. VI, 13, 74).
солнечник, как и остальные здесь перечисляемые рыбы, — глубоководная, а не подкаменная рыба — Овидий противоречит себе.
златобровка (дорада) с золотой полоской между глаз — напротив, прибрежная рыба; в Черном море неизвестна.
морской ерш (морской скорпион) с ядовитой слизью в плавниках — частая рыба в Черном море.
морская гиена (мокой) — средиземноморская рыба (береговая, а не глубоководная), на летнее время уплывающая в Атлантику.
…губан, что умеет один пережевывать жвачку… — губан назван «жвачным» как травоядная рыба.
ламир — рыба неотождествленная.
ильник, живущий в грязи и дурно пахнущий, с осуждением упоминался еще в стихах Эпихарма (V в. до н. э.).
барбун (мулл, султанка) — деликатес римских гастрономов; его подавали к столу в морской воде, чтобы он, умирая, переливался оттенками красного цвета на глазах у пирующих.
косорот — разновидность камбалы; бела у него нижняя, слепая сторона тела.
Стихи пропущены в рукописи.
колбень — рыба «с ядом, но не смертельным» (Элиан. О природе животных, II, 59).
рыба-свинья неотождествима; карида — быть может, рак-кузнечик.
водяной осел — так у римлян назывался мерлан, ценившийся за вкус и поэтому не ослиного званья достойный.
севрюга попадала в Черное море из рек и в Средиземном море известна не была.
Стихотворение приписывается Овидию в некоторых рукописях, но большинство филологов считает его произведением неизвестного поэта-подражателя, приписанным Овидию на основании темы (ссыльный поэт под ударами судьбы подобен плодоносному дереву под каменьями добытчиков). Тема эта в античной поэзии традиционна; скорее всего, стихотворение представляет собой риторическое распространение эпиграммы, приписываемой Платону (АР, IX, 3, пер. О. Румера):
орешина — все деревья в античном сознании представлялись как женщины, и названия их были женского рода.
оливы были посвящены Минерве, виноград — Либеру-Вакху.
…как Клитемнестра права в жалобах… — Клитемнестра жалеет, что родила Ореста, который ее убьет.
Перечисляются игры в орехи: 1—2) сбивание одним орехом других; 3) чет и нечет; 4) орехи размещаются внутри вычерченной треугольной фигуры, и играющий прокатывает между ними свой орех так, чтобы он прокатился как можно дальше, но из фигуры не выкатился; 5) метание в цель.
Полидор — сын Приама, из корысти погубленный Полимнестором; ср. прим. к «Ибису», 259—272.
Имеются в виду золотые яблоки Гесперид, добытые Гераклом.
Икаров пес — Сириус, с восходом которого начиналось время летнего зноя; он считался вознесенным на небо псом афинского Икария, о котором см. прим. к «Ибису», 611—614.
…бобер, опасной лишив себя части… — о бобрах, из чьих тестикул добывалась «бобровая струя», служившая благовонием и лекарством, рассказывали, будто они, спасаясь от преследования, откусывают себе тестикулы и оставляют их охотникам.
(ок. 1 г. до н. э.)
В «Науке любви» (III, 205—206) Овидий пишет: «Есть у меня о средствах для лиц особая книга — хоть небольшая, она стоила многих трудов…». Это указывает, что «Притиранья для лица» были написаны не позднее завершения «Науки любви», т. е. 1 г. н. э. Художественный интерес такой темы для автора был тот же, что и в позднейшей «Науке рыболовства», — переложить в стихи как можно менее поэтический материал, воспользовавшись этим для игры в перифразы и т. п. От поэмы сохранилось только 100 строк в сильно испорченном тексте. Римские меры веса, которыми пользуется Овидий: фунт (327,5 г) делится на 12 унций (27,3 г), унция — на 24 скрупула (1,14 г).
…из тирских котлов. — Тир в Финикии славился пурпурными красками для тканей.
Татий — древний сабинский царь, союзник Ромула; о сабинянках его времени Овидий сходно пишет в «Любовных элегиях» (I, 8, 39).
павлин был птицей, посвященной Юноне.
яд… от кобыл — яд из выделений кобыл в период случки упоминается в качестве зелья и Вергилием («Георгики», III, 280—284). О других приворотных зельях Овидий говорит с таким же осуждением в «Науке любви» (II, 99—102).
…в темесскую медь… — в медные сосуды (в Темесе, в Южной Италии, находились медные рудники) ударяли колдуньи, «сводя с неба» Луну-Гекату; ср. «Метаморфозы», VII, 207.
Перевод по чтению поздних рукописей.
камедь — перевод по рукописному чтению.
Текст испорчен, перевод по чтению Гейнзия; волчан (лупин) — обычный в Риме корм для скота.
плаксивые птицы — зимородки; миф об Алкионе-зимородке, оплакивающей Кеика, рассказан в «Метаморфозах» (XI).
Аммонова соль (из Аммонова оазиса в Ливии) упоминается и Плинием Старшим (XXXI, 78).
Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М.: "Наука", — 1965, с. 267-268; Он же. Древний Рим: события, люди, идеи. М.: "Наука", — 1969,с. 210.
Буквой С. обозначаются "Скорбные элегии", буквой П. — "Письма с Понта", римской цифрой — номер книги, арабской — номер элегии.
Thibault J. С. The mystery of Ovid's exile. Berkeley, California UP, 1964.
Пушкин А. С. Фракийские элегии. Стихотворения Виктора Теплякова (1836). — Полное собрание сочинений в 10-ти тт. т. 7. М.: Изд. АН СССР, — 1949, с. 424.
Зелинский. Ф. Ф. Публий Овидий Назон. — В кн.: Овидий. Баллады-послания. М. 1913, с. XXXV.
Комментарии к книге «Скорбные элегии. Письма с понта», Публий Овидий Назон
Всего 0 комментариев