«Элегии и малые поэмы»

Публий Овидий Назон Элегии и малые поэмы

ТРИ ПОДСТУПА К ПОЭЗИИ ОВИДИЯ

Публий Овидий Назон — поэт очень легкий и очень трудный. Он легкий потому, что речь его изящна и ясна, фразы и стихи текут естественно и непринужденно, а предметы его просты и доступны. Есть поэты, читая которых читатель чувствует: «Как это великолепно, я никогда не смог бы так сказать»; таков Вергилий. И есть поэты, над которыми читателю кажется: «Как это просто, я и сам бы сказал только так, а не иначе»; таков Овидий. Но в этой легкости кроется и его трудность. Рассказ Овидия льется так прозрачно и естественно, что мы перестаем видеть поэта и видим только предмет его рассказа. Овидий писал о легкой любви и о занимательной мифологии; и три эпохи европейской культуры принимали или отвергали его в зависимости от того, считали ли они, что любовь должна быть легкой, а мифология занимательной, или нет. Каково было отношение и к любви и к мифологии у самого Овидия — это казалось очевидным, и об этом не задумывались.

Средневековье чтило Овидия как наставника: рыцари и клирики учились светской обходительности по «Науке любви», отрешались от земных соблазнов с помощью «Лекарства от любви», размышляли о гармонии мироздания над «Метаморфозами». Возрождение, барокко, классицизм любили Овидия как развлекателя: их он тешил неистощимым запасом галантных любовных историй на эффектном фоне блистательного века героев и богов. Романтизм и за ним весь XIX век осудили Овидия как «риторического поэта»: в его любовных стихах они не нашли непосредственности истинного чувства, в его мифах — глубины эллинской веры, а без этого все творчество Овидия стало представляться лишь легкомысленным пустословием. Двадцатый век вновь реабилитировал многое в латинской литературе, он почувствовал, что в нашей современности больше точек сходства с римским миром, чем с эллинским, он по-новому увидел и полюбил и Вергилия, и Цицерона, и Тацита, но перед Овидием остановился. Его стали лучше понимать, но не стали больше любить: что-то в нем еще остается чужим для современного европейца.

Поэтому так неожиданно нелегко оказывается нащупать путь к пониманию поэзии Овидия — такой, казалось бы, несложной и доступной. Оно не дается сразу — по крайней мере, три подступа нужно, чтобы сквозь блестящую поверхность стихов Овидия проникнуть в их глубину.

Первое, что естественно хочется современному человеку увидеть в стихах поэта, — это его душевный облик и жизненный путь. Мы давно привыкли относиться к поэзии — по крайней мере, к лирической — как к «исповеди сердца»: видеть в ней вернейший ключ к внутренней жизни поэта. А у Овидия в жизни были и безмятежная молодость, и загадочная катастрофа, и томительная казнь — долгие годы в ссылке.

Сам поэт, казалось бы, идет навстречу нашему интересу: он даже прямо сообщает нам свою автобиографию в стихах, связную и подробную («Скорбные элегии», IV, 10). Читатель найдет эту элегию в нашем сборнике; мы же постараемся вписать сведения, сообщаемые Овидием, в общую картину его эпохи — эпохи становления Римской империи.

День рождения Овидия — 20 марта 43 г. до н. э. Поэт недаром обозначает кровавыми метафорами и день и год. Рим уже около столетия терзали гражданские войны. Против сената, олигархически управлявшего римской республикой, выступали популярные полководцы, опираясь на войско и на толпу. В год рождения Овидия в союз против сената вступили Марк Антоний и молодой приемный сын только что убитого Юлия Цезаря — Гай Октавиан. Небывалой резней богачей и знати они отметили свой приход к власти; в следующем году разгромили последних защитников сената — Брута и Кассия; потом, через десять лет, сошлись друг с другом в последней борьбе за единовластие; Антоний погиб, Октавиан вернулся в Рим, был восторженно встречен и сенатом и народом, истосковавшимися по гражданскому миру, отпраздновал триумф, объявил республику восстановленной, а для своей власти сохранил авторитетное звание «первого человека в государстве» и почетное имя «Августа».

Овидию было четырнадцать лет в год триумфа Августа и шестнадцать в год «восстановления республики». Как раз в это время он справлял свое совершеннолетие — «надевал взрослую тогу». События минувших тревожных лет, по-видимому, прошли мимо него. Гражданский мир для него сразу стал чем-то само собой разумеющимся — естественной обстановкой, позволяющей человеку жить в свое удовольствие, оставляя государственные заботы другим. Иначе смотрел на это отец Овидия. Он был из сословия всадников — людей богатых, но до самых последних лет не имевших доступа к политической карьере; теперь он мечтал о такой карьере хотя бы для сына. Овидию пришлось стать мелким полицейским чиновником, «триумвиром по уголовным делам» («Скорбные элегии» IV, 10, 33), потом он занял место в судебной коллегии децемвиров («Фасты», IV, 383). Теперь он мог надеяться получить звание квестора и войти в сенат; но тут его отвращение к политике наконец одержало верх над настойчивостью отца. Он отказался от дальнейшей карьеры — «сузил полосу», предпочел узкую красную полосу на всаднической тунике широкой сенатской полосе. С этих пор он жил в Риме частным человеком, занимаясь лишь тем, что доставляло ему удовольствие: словесностью и любовью.

Словесность была главным предметом образования молодых римлян из хорошего общества. Мальчиками они учились у «грамматика» — читали классических греческих писателей с комментариями по истории, географии, астрономии, но главным образом — по мифологии. Юношами они поступали в обучение к «ритору» для овладения красноречием: сперва упражнялись в пересказах, примерах, описаниях, сравнениях, потом переходили к декламациям — речам на вымышленные темы. Отец Овидия позаботился, чтобы сын его учился у лучших наставников в Риме, а затем даже совершил для пополнения образования поездку в Афины и Малую Азию («Письма с Понта», II, 10). Декламации в школе были двух видов — состязательные и увещательные; первые требовали доказательности, обращенной к разуму, вторые — убедительности, обращенной к чувству. Овидий решительно предпочитал вторые. Его старший товарищ, ритор Сенека (отец знаменитого философа), свидетельствует в своих воспоминаниях, что среди декламаторов Овидий был на отличном счету, и приводит по памяти отрывок из одной его декламации — о муже и жене, которые поклялись, что если один из них погибнет, то другой покончит с собой. От лица мужа Овидий произносил здесь патетическую речь с прославлением любви: «Легче добьешься в любви конца, чем умеренности! Любящим ли соблюдать границы, обдумывать поступки, взвешивать слова? Так любят только старики!..»

Любовь была главным предметом внимания молодых людей овидиевского возраста. В Греции, а потом и в Риме давно сложился обычай, что лет до тридцати молодым людям давали «перебеситься», а потом они женились и остепенялись. Именно таков мир комедий Менандра и Плавта, где комическим героем был юноша, устраивавший кутежи и гонявшийся за гетерами. Но ко времени Овидия этот юношеский период дозволенного беспутства стал постепенно затягиваться. Столетие гражданских войн поселило в молодежи страх и недоверие перед «взрослым» миром интриг и усобиц; куда приятнее было уйти в частную жизнь, в мир любви и дружбы. Этот мир со времен Плавта стал изящнее и культурнее: женщины в нем не были бессловесными рабынями мерзких сводников, а сами свободно располагали собой и своими желаниями, мужчины в нем из кабацких забулдыг превратились в салонных любезников, вместо буйных вспышек похоти мы видим здесь настоящие гражданские браки по любви, ничуть не менее долговечные, чем законные браки в высшем обществе. Для Овидия и его сверстников такой быт был бесконечно привлекателен. Старшее поколение, конечно, негодовало и говорило об упадке нравов. Отец Овидия нарочно поторопился женить сына, чтобы уберечь его от соблазнов, но из этого ничего не вышло: и первый и второй брак Овидия был недолог, один раз по вине жены, другой раз — явно по вине самого Овидия. Он остался жить в этом полусвете, радостно повинуясь его законам: «Сердце мое вспыхивало от малейшей искры, но дурной молвы обо мне не ходило никогда».

Такова была жизнь многих сверстников Овидия; но только у Овидия она стала поэзией. Для этого нужна была еще одна составляющая величина, наименее поддающаяся научному определению, — поэтическое дарование. И оно оказалось у Овидия исключительно сильным. Именно как поэт «дарования», поэт «божьей милостью», прославился он на всю античность. Еще ребенком он заметил в себе дар к стихам («…что ни хотел я сказать прозою, стих выходил»), а юношей научился его использовать и больше доверял тем стихам, которые складывались у него сами, нежели тем, которые сочинялись по правилам. Не все были этим довольны: «Овидий не умел вовремя остановиться в удаче», «Он знал свои недостатки, но любил их», — вспоминает Сенека; «Не он владел своим дарованием, а дарование владело им», — вторит Квинтилиан. Сенека рассказывает, как однажды друзья приступили к Овидию с просьбой вычеркнуть из своих стихов три не в меру изысканные строки, которые они укажут; Овидий согласился, но выговорил право не вычеркивать три свои самые любимые строки, которые он укажет. Сравнили оба списка — в них оказались одни и те же три стиха: один из «Любовных элегий» (II, 11, 10): «Страшен озлобленный Норд, страшен незлобивый Нот», другой из «Науки любви» (11, 24): «Бык-получеловек и человек-полубык», третий нам неизвестен.

Впервые с чтением своих стихов Овидий выступил лет в восемнадцать — «раз или два лишь побрившись». Стихи его сразу были замечены, и он легко вошел в круг поэтов — тех самых, на которых, по его наивным словам, он смотрел, как на богов. Его ободрял ученый оратор Мессала, один из первых людей в государстве («Письма с Понта», II, 3); его задушевным другом стал Проперций, сам только что с шумным успехом вошедший в литературу; и хоть он не успел сблизиться с Тибуллом, но на смерть его в 19 г. до н. э. откликнулся трогательным стихотворением («Любовные элегии», III, 9).

Свое место в ряду римских поэтов Овидий называет точно: «Первым был Галл, вторым Тибулл, третьим Проперций, четвертым — я» («Скорбные элегии», IV, 10, 53-54). Это преемственность мастеров одного жанра: любовной элегии. Жанр этот был новым, даже новомодным; он сложился не в Греции, а в Риме, в том самом светском кругу, к которому так стремился Овидий, и был лучшим выразителем любовного этикета в этом кругу. Элегиями назывались стихотворения средней величины, объединявшиеся в циклы, посвященные возлюбленной поэта, скрытой под условным именем: Корнелий Галл воспевал свою Кифериду под именем Ликориды, Тибулл — Планию под именем Делии, Проперций — Гостию под именем Кинфии. Овидий вслед за ними воспевал свою героиню под именем Коринны; подлинного ее имени любознательные античные биографы установить не могли, и еще при жизни Овидия находились женщины, из тщеславия выдававшие себя за Коринну («Любовные элегии», II, 17, 29; ср. «Наука любви», III, 538); можно думать, что живого прототипа у Коринны и не было, и этот образ, вокруг которого любвеобильный поэт собрал весь свой опыт любовных чувств, вполне условен. Но все мотивы, которым полагалось быть в любовных элегиях, у Овидия налицо: и служение Амуру, и восторг при милости возлюбленной, и страдания от ее измен, и жалобы на всесилие золота, и гордая вера в вечность своих стихов. Первое издание «Любовных элегий» в пяти книгах (впоследствии сокращенное до трех) вышло в свет около 15 г. до н. э. и сразу принесло автору громкую славу. «Певец любви» стало нарицательным именем нашего поэта.

«Любовные элегии» были, так сказать, «практикой любви»; для полноты охвата нужно было еще написать «теорию любви» и «историю любви». «Историей любви» стала книга «Героиды», над которой Овидий начал работать, еще не кончив «Любовных элегий». Это цикл стихотворных посланий от лица мифологических героинь к покинувшим их возлюбленным: от Пенелопы к Одиссею, от Ариадны к Тесею и т. д. «Теорией любви» стала дидактическая поэма «Наука любви» в трех книгах: в первых двух — советы мужчинам, где найти, как завоевать, как удержать при себе возлюбленную; в третьей (может быть, добавленной немного позднее) — советы женщинам, как привлекать и обманывать мужчин. Приступая к «Науке любви», поэт попытал силы на дидактической поэме более традиционного типа — это «Средства для лица», стихотворное переложение прозаичнейших косметических рецептов (сохранился лишь отрывок); а после завершения «Науки любви» он написал добавление к ней — «Лекарство от любви», книгу советов, как избавиться от несчастной страсти. И в «Героидах», и в дидактических поэмах риторический опыт Овидия используется еще откровеннее, чем в «Любовных элегиях»: послания героинь близко напоминают те речи-увещания, которыми Овидий так увлекался в риторской школе, а план «Науки любви» представляет собой почти издевательскую копию обычной структуры риторического пособия: как отыскать доводы, как распределить и изложить их, как удержать их в памяти.

Когда Овидий начинал свои элегии, ему не было и двадцати лет; когда около 2 г. н. э. он заканчивал свою любовную трилогию, ему было уже сорок пять. «Наука любви» написана с подлинно юношеским изяществом, задором и блеском; однако на самом деле Овидий давно уже не был таким легкомысленным повесой, к каким он обращает свою поэму. Он женился в третий раз, на вдове из хорошего рода, и на этот раз был счастлив; у него росла дочь, которую он любил; дом его стоял в центре Рима, близ Капитолия, а загородный сад, где он писал стихи, — к северу от Рима, на берегу Тибра. Жил он хлебосольно, не зная счета друзьям, и пользовался любовью. По общему признанию, он был первым поэтом Рима: Вергилий, Гораций, Проперций были уже в могиле, а из остальных римских поэтов никто не мог и подумать равняться с Овидием. Кто критиковал Овидия за его легкомысленные темы, тот смолк после того, как он написал и поставил трагедию «Медея»: до нас она не дошла, но в течение нескольких веков считалась гордостью римской драматургии. Овидий находился в расцвете лет и в зените славы; пора было подумать и о том, чтобы достойными трудами заполнить остаток своей жизни.

Овидий задумал два таких труда: ученую поэму «Фасты» в двенадцати книгах и мифологическую поэму «Метаморфозы» в пятнадцати книгах. Слово «фасты» означает «календарь», «месяцеслов»: Овидий хотел написать по элегии на каждый из многочисленных римских календарных праздников, помянув таким образом всех национальных богов, героев, римские храмы, древние обряды — двенадцать книг для двенадцати месяцев календаря. Возрождение римской религиозной древности было одной из главных забот императора Августа; поэтому славословия ему и его предкам занимают в «Фастах» немало места. Слово «метаморфозы» означает «превращения»: под таким заглавием Овидий задумал написать целую мифологическую энциклопедию в стихах, в непрерывной связной последовательности пересказав более двухсот мифов, в каждом из которых кто-нибудь превращался в растение, животное, реку или звезду; цепь этих превращений начиналась становлением космоса из хаоса и заканчивалась вознесением в сонм богов души Юлия Цезаря, а за нею, в недалеком будущем, и самого Августа — за их благодеяния римскому государству. Так пестрое содержание римских преданий в «Фастах» и греческих в «Метаморфозах» укладывалось в широкую раму ученого эпоса о причинах и началах всего, что есть в природе (в «Метаморфозах») и что есть в людских обычаях (в «Фастах»), — величественный замысел, исполнив который Овидий мог по праву притязать на бессмертную славу. Работа шла быстро: через семь лет у Овидия были уже готовы и ожидали лишь последней отделки первые шесть книг «Фастов» и все пятнадцать «Метаморфоз».

При Овидиевом отвращении к политике его восторженные славословия Августу могут показаться неожиданными и неискренними. Но это не так. Отстраняясь от общественных дел, Овидий нимало не думал «уходить в оппозицию» современности. Напротив, он принимал ее всецело и радостно: «Пусть другие радуются древности, а я поздравляю себя с тем, что рожден лишь теперь: наше время по душе мне…» — писал он в «Науке любви» (III, 121-122) и тут же пояснял причины этого: «…потому что прежняя грубость нравов сменилась теперь изящной обходительностью». Овидий представляет себе путь человечества как все большее вытеснение вещественных ценностей духовными: раньше ценились сила и богатство, а теперь красивый вид и любезный разговор. Вершина этого одухотворения жизни — поэзия, и Овидий гордится, что рожден поэтом. Но, конечно, все эти духовные блага становятся возможны и доступны лишь тогда, когда кто-то питает и ограждает пользующийся ими мир, заботится и о силе и о богатстве Рима. Заботу эту принимает на себя Август — и поэтому нет таких похвал, каких бы он не заслуживал. Август дает возможность поэту творить, поэт увековечивает имя Августа в своих стихах, и все это делается во славу дорогой обоим римской современности.

Так смотрел на вещи Овидий, но иначе смотрел на них сам Август. Тот любовный быт римского света и полусвета, которым так наслаждался Овидий, казался Августу нездоровым и тревожным явлением. Август рассчитывал оздоровить и укрепить римское правящее сословие притоком «новых людей» из средних сословий, а получалось наоборот: в меньшей своей части средние сословия усваивали образ жизни столичного света (как сам Овидий), в большей своей части — завистливо роптали против упадка нравов и растущего разврата в столице. Август уже не раз издавал законы о нравственности, крепившие брак, семью и древнюю строгость нравов; но законы эти оставались безрезультатны. Для Августа это было особенно деликатной заботой, потому что собственная его семейная жизнь была открыта многим нареканиям: в молодости он слыл развратником, сменил трех жен, детей не имел, кроме одной дочери, родственников и родственниц по многу раз женил и разводил из политических соображений, и о поведении их ходили самые дурные слухи. Слухи эти были политическим оружием: император был стар, и в глухой придворной борьбе решался вопрос, из какого рода будет его преемник: из Юлиев, родственников его дочери, или из Клавдиев, родственников его жены. В этой борьбе одолели Клавдии — одолели потому, что им удалось громкими скандалами скомпрометировать дочь императора Юлию Старшую (сверстницу Овидия) и внучку императора Юлию Младшую (годившуюся Овидию в дочери). Во 2 г. до н. э., когда Овидий приступал к «Науке любви», Август был вынужден отправить в ссылку Юлию Старшую; в 8 г. н. э., когда Овидий кончал «Метаморфозы», Август отправил в ссылку Юлию Младшую. И в том же году неожиданно для всего Рима и в первую очередь для самого поэта в еще более далекую и суровую ссылку был отправлен Овидий.

Общую логику этих событий нетрудно восстановить. Юлия Младшая была обличена в разврате и прелюбодеянии; чтобы выдержать свою роль блюстителя строгих нравов, императору пришлось примерно наказать ее в назидание обществу. Но этот скандал ложился пятном (и уже не первым) на императорскую семью; чтобы смягчить такое впечатление, императору удобнее всего было сделать вид, что дело идет не о конкретном случае, а о всеобщем нравственном упадке, все более открыто погубляющем римское общество. Овидий, автор «Науки любви», был самым выразительным воплощением этой пагубы; он и оказался козлом отпущения, призванным отвлечь внимание от происшествия в императорском доме. Зато гораздо труднее восстановить, какова была официальная мотивировка ссылки Овидия: в своих стихотворных жалобах поэт выражался очень осторожно и старался не бередить Августовых ран. Овидию вменялись «две вины: стихи и проступок» («Скорбные элегии», II, 207). «Стихи» — это, конечно, «Наука любви»; «проступок» остается для нас таинственным. Это был именно «проступок», а не преступление (II, 3, 37 и др.), Овидий не извлекал из него никакой корысти (III, 6, 34), совершил его ненамеренно (IV, 4, 37-44), просто он случайно увидел нечто предосудительное (II, 103-104; III, 5, 49) и после этого вел себя неразумно и робко («Письма с Понта», II, 2, 17-18). Очевидно, поэт был обвинен в недонесении о каком-то случайно ему известном дурном деле, близко касавшемся императора, — может быть, о прелюбодеянии Юлии Младшей. Но и «стихи» и «проступок» были не причиной, а только поводом для репрессии, рассчитанной на широкий резонанс, — это видно из непомерно тяжелого наказания, которому подвергся Овидий.

Собственно, это была еще смягченная форма наказания: не «изгнание», а «высылка»; Овидий не лишался гражданских и имущественных прав, ему лишь было предписано место жительства на дальней окраине империи — в городе Томы на берегу Черного моря (нынешняя Констанца в Румынии). Но и это было катастрофой для столичного поэта. Он считал себя погибшим; в отчаянии он бросил в огонь почти законченные «Метаморфозы», и поэму удалось потом восстановить лишь по спискам, оставшимся у друзей. Книги его были изъяты из библиотек, друзья отшатнулись, денежные дела запутались, рабы были неверны; свой отъезд из Рима он изображает в самых трагических красках. Был декабрь 8 г. н. э., зимнее плавание по Средиземному морю было опасно, корабль чуть не погиб в буре; Овидий переждал зиму в Греции, по суше пересек Фракию, с трудом перебрался через снежные Балканы и весной 9 г. добрался до места своей ссылки.

Томы были маленьким греческим городком, лишь номинально подчиненным далекому римскому наместнику. По-латыни в городе не говорил никто; большинство горожан составляли варвары — геты и сарматы, буйные и драчливые, меньшинство — греки, давно перенявшие и варварский выговор, и варварскую одежду. Климат был суров — суровее, чем сейчас: каждую зиму Дунай покрывался твердым льдом. За Дунаем жили кочевые и полукочевые скифы и дакийцы; при каждом удобном случае они нападали, опустошали окрестность, подступали к самым стенам Томов, и стрелы их падали на городские улицы. Связь с остальным миром едва поддерживалась: только летом греческие корабли приносили слухи о том, что происходило в Риме и в провинциях. Словом, трудно было найти большую противоположность тому миру светского изящества и обходительности, в котором Овидий прожил всю жизнь.

Еще по дороге в ссылку Овидию случилось пережить неожиданное: во время бури в Ионийском море, когда кораблю грозила гибель, он поймал себя на том, что в голове его опять складываются стихи («Скорбные элегии», I, 11). Он был так уверен, что в разлуке с Римом никакая поэзия для него невозможна, что это ощущение поразило его, как чудо. С этих пор поэзия стала для него единственной душевной опорой. Еще не доехав до места, из Фракии он посылает в Рим 11 стихотворений, написанных в пути, — первую книгу «Скорбных элегий». Едва устроившись в Томах, он принимается писать длинное, до мелочей продуманное стихотворное послание к Августу с покаянием, самооправданием и мольбой о снисхождении, — оно составило вторую книгу «Скорбных элегий». После этого он пишет по книге ежегодно, стараясь закончить работу к весне, чтобы с летней навигацией отправить сочинение в Рим: так в 10-м, 11-м и 12 гг. н. э. были закончены III, IV и V книги «Скорбных элегий». Содержание их однообразно: жалобы на судьбу, патетические описания ужасов изгнания, покаянное раболепие перед Августом, просьбы к друзьям и к жене о заступничестве, воспоминания о прошлом. Настроение в них близко к отчаянию: поэт с отвращением сторонится окружающего его варварского мира, хворает в непривычном климате, боится смерти и скифского плена. Язык и стих в них гораздо небрежнее, чем раньше: видно, что писались они наспех, чтобы дать выход душевному смятению.

«Скорбные элегии» охватывают не все написанное Овидием в эти годы. Они часто написаны в форме посланий, но адресаты в них не названы: поэт боялся навлечь на друзей неприятности. Послания с именными обращениями он не включал в книги и отправлял адресатам с отдельными оказиями. Лишь по окончании пяти книг «Скорбных элегий», уверясь в том, что друзья в безопасности, в 13 г. н. э. Овидий собрал эти послания в трех книгах и опубликовал их как бы в виде приложения под заглавием «Письма с Понта» (IV книга «Писем» была собрана и издана уже посмертно). Эти стихи, таким образом, мыслились как менее «литературные», более «домашние». Поэтому в них еще однообразней темы и небрежней стих; но поэтому же в них неожиданно слабее пафос отчаяния — Овидий словно позволяет себе примириться со своей участью, признать, что и в дурном крае есть хорошие люди, пересказать будто бы услышанный от скифов рассказ об Оресте и Пиладе («истинная дружба трогает даже дикие сердца!») и, забыв свои же слова об отвращении к местному варварскому языку, похвастаться тем, что он сочинил на гетском языке стихи в честь Августа и изумленные горожане за это увенчали его лавровым венком («Письма с Понта», IV, 13, ср. IV, 9; III, 2; III, 7; IV, 14). Природное жизнелюбие взяло верх над отчаянием: старый поэт вновь почувствовал вкус к литературным экспериментам. Он пишет темную и ученую инвективу «Ибис», полную замысловатых проклятий; он начинает новую поэму «Рыбная ловля» с описанием черноморских рыб; наконец, он снова берется за давно оставленный труд — незаконченные «Фасты».

Переработка «Фастов» связывалась для поэта с последней надеждой на возвращение из ссылки. Дряхлый Август умер в 14 г. н. э.; были слухи, что в последнее время он смягчился к Овидию, но теперь это было всё равно: преемник Августа Тиберий, мрачный и строгий политик, был неумолим. Однако у Тиберия был приемный сын Германик, молодой полководец, славившийся благородством и вкусом, самый популярный человек во всем правящем доме; он сам писал стихи и не мог не чтить Овидия. В 18 г. н. э. Германик должен был ехать в восточные области Римской империи (к которым относилась и Овидиева Фракия), и Овидий хотел поднести ему «Фасты» с посвящением. Посвящение было уже написано и вставлено в начало поэмы, но закончить работу Овидий не успел. Ему было уже шестьдесят лет, ссылка изнурила его; в конце 17-го или начале 18 г. н. э. он умер. Его похоронили в Томах; так и последнее его желание, «чтобы на юг перенесли его тоскующие кости» (см. «Скорбные элегии», III, 3), не сбылось.

Мы проследили жизнь Овидия по его стихам, и мы видим: стихи эти дают нам внешнюю биографию поэта и почти не дают внутренней биографии, «истории его души». Мы узнаем, что молодой Овидий был влюблен, но не находим неповторимых примет его любви: его «Любовные элегии» описывают только те подробности чувства, которые были знакомы каждому (см. II, 1, 7-10). Мы узнаем, что старый Овидий был сослан, но с трудом выискиваем в его описаниях ссылки такие подробности, которые приложимы только к Томам и ни к какому другому северному месту. Нет, Овидий не искал в своих стихах индивидуального: он искал условного, и для того, чтобы изобразить это условное, использовал все свое словесное мастерство. Исследование этого словесного мастерства — второй наш подступ к поэзии Овидия.

Не надо забывать, что условного в поэзии всегда больше, чем индивидуального: что кажется современникам живым и личным, то через сто или тысячу лет видится лишь новой условностью взамен старой — будь то образ поэта-трибуна, разочарованного страдальца или пылкого влюбленного. Так, образ влюбленного юноши, для которого любовь — все, а остальное — ничто, как раз и был при Овидии такой новой условностью, утверждавшейся в римской литературе. Зародился этот образ в эллинистической поэзии, а в Рим его впервые перенесли поэты поколения, предшествовавшего Овидию, — Катулл и его современники. Переплавить опыт своих личных чувств в объективный лирический образ — такова была задача, с которой Катулл справлялся еще с трудом (именно непереплавленными кусками его переживаний и восхищаются читатели наших дней), а Корнелий Галл и Тибулл с Проперцием — все более и более полно и успешно. Овидий был завершителем этого процесса превращения римской любовной элегии из субъективного жанра в объективный: ощущение личного опыта настолько исчезает из его стихов, что, как мы видели, уже современники не были уверены, существовала на самом деле его Коринна или нет.

Чтобы оценить особенности этой объективной манеры Овидия, посмотрим на две его элегии из числа самых знаменитых. Вот самая любовная из «Любовных элегий» — I, 5, свидание с Коринной. Поэт нового времени непременно сосредоточился бы здесь на двух сменяющих друг друга душенных состояниях — томительном ожидании и радостном обладании. У Овидия нет ни того, ни другого, о своих чувствах он вообще ничего не говорит; появление Коринны кажется неожиданным, любовная борьба — тоже. Вместо ожидания здесь — описание комнаты, полдня и полумрака, заканчивающееся словами о «девушках скромного нрава»: не о Коринне здесь речь, а о девушках вообще. Вместо вожделения здесь — описание обнаженной Коринны (в строгой последовательности «сверху вниз», от головы к ногам, которая станет канонической у подражателей Овидия): не влечение здесь говорит, а любующееся созерцание. Поэт все время смотрит на происходящее со стороны — сперва на себя, потом на Коринну; он сам для себя лишь один из персонажей созерцаемой сцены. Только в концовке, в заключительном восклицании, описанная сцена приобретает эмоциональную окраску («чаще бы мне такие полдни!»): «я» рассказчика и «я» действователя совмещаются.

Вот другой пример: самая скорбная из «Скорбных элегий», описание последней ночи перед отъездом в ссылку (I, 3). Первое, что здесь бросается в глаза, — это что в элегии говорится не столько о чувствах, которые испытывал поэт, сколько о словах, которые он говорил и слышал; в ста строках элегии вместились целых три монолога: речь поэта к капитолийским богам, речь поэта к самому себе («Зачем я спешу?..»), речь жены к поэту. То, что слышал поэт, подкрепляется тем, что он видел: дважды описывается, как плачет жена, обнимая мужа, дважды описывается, как простирается она перед пенатами, и даже когда нужно найти слова для решающего момента — поэт выходит из дому в свой последний путь, — то это показано не как-нибудь иначе, а именно через описание внешности: «Я выхожу… неопрятный, спустив космы на мрачное лицо…» — даже здесь он как бы смотрит на себя со стороны. Самую середину стихотворения занимает описание душевных колебаний поэта: здесь ему приходится говорить и о чувствах своих, но недаром он дважды повторяет: «лгал я себе», «обманывал я себя» — он знает истинную цену своим словам и чувствам, он не переживает их заново, сочиняя элегию, а смотрит на них со стороны. Но вот дважды, в начале и в конце прощания, страданье поэта достигает предела. Что делает Овидий? Он пишет: «Грудь моя цепенела долгою медленностью…» — и сразу добавляет: «Так цепенеет человек, пораженный молнией Юпитера»; он пишет: «Я разрываюсь, словно лишаюсь членов собственного тела…» — и тотчас продолжает: «Так страдал когда-то изменник Метт Фуфетий, когда его казнили, разрывая меж двух колесниц». Даже здесь, где сильнее всего прорывается у Овидия личное чувство, он спешит как можно скорее превратить его в общедоступное сравнение и общеизвестное предание. И все эти частицы воспоминаний, из которых складывается последняя ночь в Риме, располагаются в элегии не в эмоциональном беспорядке, а в хорошо продуманной последовательности, расчленены почти по часам: «…по небу уже двигалась луна», «…с неба уже стала клониться Медведица», «…на небе уже явилась утренняя звезда». Опять мы видим: там, где поэт нового времени поспешил бы лирически раскрыться нашему сердцу, античный поэт предлагает драматическое зрелище для наших глаз.

Если Овидий умеет так отстраниться от самого себя, что его влюбленное и страдающее «я» видится ему лишь одной из многих действующих в его поэтическом мире фигур, то нет ничего удивительного, что взгляд его то и дело покидает этого лирического героя, чтобы остановиться на какой-нибудь другой фигуре или детали обстановки. У Тибулла и Проперция этого не было: влюбленный герой и там оказывается в разных ситуациях, но разнообразие ситуаций лишь оттеняет единство и неизменность его чувства. У Овидия, напротив, единство чувства служит лишь оттеняющим фоном, а разнообразие ситуаций — главным предметом изображения. Он перебирает всех традиционных персонажей, все традиционные мотивы элегического жанра, и каждый разрабатывает в отдельной элегии: свидание (I, 5), разлучение (I, 13), письмо (I, 11-12), подарок (II, 15); муж подруги (II, 19; III, 4), любовник подруги (III, 8), раб (II, 2-3), рабыня (II, 7-8), запертая дверь (I, 6); у подруги умер ручной попугай (II, 6), она опалила волосы (I, 14), она сделала аборт (II, 13-14); вот она в деревне, и он спешит к ней (III, 6), вот он сам в деревне и зовет ее к себе (II, 10) и т. д. — целая энциклопедия светской любви. Современному читателю, может быть, хотелось бы восстановить по этим элегиям какую-то связную историю любви, пусть вымышленной, — ухаживание, успех, превратности, охлаждение, разрыв, — но Овидий решительно этому противится: он словно нарочно перетасовывает элегии в своем сборнике так, чтобы всякая фабульная связь между ними терялась и каждый эпизод выступал замкнуто, не требуя оглядки на остальные.

Зато из каждого выделенного мотива Овидий извлекает все, что возможно и невозможно, поражая читателя своей неистощимой изобретательностью. Каждая возникающая ассоциация разрабатывается им до предела, теряя под конец всякую связь с поводом, ее породившим. Вот элегия на смерть ручного попугая Коринны (II, 6): она написана по образцу знаменитого стихотворения Катулла на смерть воробушка Лесбии и полна такими же гиперболическими ламентациями. Но у Катулла это был маленький стишок в восемнадцать коротких строк, а у Овидия получилась элегия в шестьдесят два стиха; у Катулла две трети стихотворения посвящены возлюбленной поэта, которая забавлялась с воробушком, пока он был жив, и плакала над ним, когда он умер, у Овидия же хозяйка попугая упоминается лишь мимоходом, зато с красочными подробностями описывается погребальное шествие рыдающих птиц в начале стихотворения и птичий рай, уготованный почившему, в конце стихотворения. Вот элегия перед запертой дверью возлюбленной (I, 6): она написана в подражание одной из элегий Тибулла (I, 2). Но у Тибулла дверь — лишь повод для лирических размышлений поэта о том, что Делия ему дороже всего, и Венеру он чтит превыше всего; дверь упоминается лишь в зачине, дальше она поэту уже не нужна. А у Овидия дверь и стерегущий ее привратник — в центре внимания от первой до последней строки: дверь мокра от слез влюбленного героя, дверь могла бы отвориться ему лишь на самую малость — так он исхудал от любви, привратник, верно, забыл, как поэт когда-то заступился за него перед хозяйкой, привратник, верно, сам спит с подружкой, и нет ему дела до других влюбленных, и т. д. Таков Овидий: он пренебрегает легкими направлениями развития лирической темы и зато со вкусом углубляется в самые трудные.

Овидий недаром учился риторике. Первое, чему учила эта наука, было умение находить, что можно сказать о любом заданном предмете. Для этого говорящий мысленно расчленял предмет на его элементы или качества и о каждом из них говорил по отдельности. Так поступает и Овидий. Вот его элегия на тему «всякая женщина привлекательна для меня» (II, 4). Чем привлекательна? Или красотой, или умом. На что разлагается понятие «красота»? Это юность, цвет волос, цвет кожи, телосложение, рост, подвижность. На что разлагается понятие «ум»? Это умение петь, плясать, умение ценить поэта, образованность. Все эти мотивы и перечисляет Овидий: «…меня влечет и юная и зрелая, и темноволосая и светловолосая» и т. д. Но в какой последовательности их перечислять? Если точно по порядку, это будет скучно, если без всякого порядка, это будет хаотично. Овидий выходит из положения замечательно просто: он перечисляет эти мотивы в аккуратном обратном порядке, сзади наперед, от «образованности» до «красоты и ума», лишь один раз нарушив эту последовательность для сцепления рядов «ума» и «красоты». А чтобы отвести внимание от этой закономерности, Овидий ставит и начале своего перечня расчленение по другому признаку: «…и стыдливая, и смелая, и строгая…», дальнейшего развития не получающее. Пусть читатель перечтет элегию II, 4, и он оценит мастерство Овидия.

Вершина овидиевского искусства в разработке членения мотивов — его «Героиды». В пятнадцати посланиях здесь ситуация одна и та же: покинутая пишет покинувшему. Ситуация порождает три группы мотивов: для настоящего, прошедшего и будущего. Настоящее: разлука («ты меня покинул», «я в исступлении»), любовь («ты клялся мне в верности», «я заслужила эту верность»), ревность («не к другой ли ты уехал?», «конечно, к другой!»). Прошлое: сожаление («как хорошо мне было до тебя!», «зачем я тебя узнала?»), вина («конечно, это я сама полюбила тебя», «но как же было иначе?»), судьба («несчастен был наш союз!»). Будущее: для соперницы («разве она лучше меня?», «нет, не лучше!»), для себя («теперь я умру», «и над могилой моей напишут о моей доле»), для возлюбленного («жалкую славу ты заслужишь этим!», «спроси любого, любой подтвердит»). Сумма: «вернись, вернись ко мне!». Эти восемнадцать мотивов повторяются во всех посланиях книги, создавая ее единство; а умение Овидия каждый раз по-новому иной мотив усилить, а иной приглушить, в зависимости от особенностей ситуации и характера героини, обеспечивает ее разнообразие. Нарочно обречь себя на самоповторение и все-таки ни разу не повториться — в этом весь Овидий.

Но мало расчленить материал на мотивы: нужно еще выразительно подать их, сообщив каждому из них важность и значительность. Для этого риторика знала безотказное средство — аналогию, систему примеров. Аналогии могли браться из природы, из быта, из мифа. Одна из самых изящных любовных элегий (I, 13) — обращение поэта к заре, которая будит отдыхающих любовников. Начальная часть элегии развивает аналогии из быта: «Ты не только нас тревожишь, ты несешь заботы и моряку, и путнику, и воину, и пахарю, и школьнику, и судье, и женщинам за пряжей» (тем, кто в пути, кто вдали, кто в городе, кто в доме, — перспектива строго выдержана); заключительная часть развивает аналогии из мифа: поэт попрекает Зарю за ее сына Мемнона, за ее любовника Кефала, за ее старого мужа Тифона, поминает для сравнения любовь Луны к Эндимиону и для заключения — любовь Зевса к Алкмене, матери Геракла, для которой он отменил зарю и удвоил ночь; кончается элегия эффектным стыком этих двух рядов: «…и вот заря покраснела, словно от стыда» (это Заря-богиня, лицо мифологическое), «…однако ничуть не замедлила восхода солнца» (это уже заря с маленькой буквы, явление природы). Здесь аналогии нанизаны с предельной упорядоченностью; а в элегии I, 15 они рассыпаны, казалось бы, с предельной беспорядочностью, но оттого не менее выразительны. Тема элегии — вечность поэзии. Овидий перечисляет великих поэтов и каждого определяет двумя (чаще всего двумя) образами: Гомер вечен, как гора и море, Гесиод — как труд землепашца и виноградаря, Каллимах хорош не дарованием, так мастерством, вечен Софокл, певец мифов, и Арат, певец мироздания, жив Менандр с его образами ловкого раба и злого отца, злой сводни и хитрой гетеры (здесь не два, а четыре образа: это поворотное место, дальше пойдет речь уже не о греках, а о римлянах), Энний с Акцием хорош не мастерством, так дарованием, вечен Варрон, певец мифов, и Лукреций, певец мироздания, велик Вергилий с пастбищами, нивами и битвами трех его произведений, вечен Тибулл, как лук любви и факел любви, славен Галл на Западе и на Востоке; поэзия вечнее, чем природа и человек (скала и сошник), выше, чем война и мир (пыль битв и ложь тяжб), достойнее, чем власть и богатство (триумфы царей и золотоносные реки). Так приметы всего мира вмещает в себя поэзия, а всю поэзию вмещает в себя одно стихотворение Овидия, в котором нет и пятидесяти строк.

Чтобы не заблудиться в этом мире ассоциаций, сгрудившихся воедино, нужна исключительная четкость слова и мысли. У Овидия она есть. Его любимый стих — элегический размер, двустишия из гексаметра (стих подлиннее) и пентаметра (стих покороче), и в каждое полустишие точно укладывается фраза или пара фраз, сколько бы содержания ни было в них втиснуто; из таких двустиший, как из камешков мозаики, выкладывает Овидий самые сложные свои композиционные узоры. Его любимые стилистические приемы — параллелизм и антитеза; с их помощью поэт чеканит свои броские афористические сентенции, где каждое слово на весу: «Бык-получеловек и человек-полубык», «Все спешат посмотреть и спешат, чтоб на них посмотрели», «Цепь я носил, не стыдясь, ныне стыжусь, что носил» и пр. Если можно складно выразить мысль на несколько ладов, Овидий не откажет себе в удовольствии перепробовать все способы подряд; последим за течением речи в «Науке любви», и мы увидим: двустишия, движущие рассказ, держащие аргументацию, располагаются через два, через три, через четыре друг от друга, а промежутки заняты их вариациями, в которых те же мысли сказаны иными словами и в иных сочетаниях.

Именно сочетания слов, а не отдельные слова, — истинное царство овидиевского таланта. Иные поэты, как Вергилий, кладут великие труды, чтобы к каждому месту подобрать свое особенное слово, точное до неожиданности, целиком и без пояснений выражающее нужную мысль. Овидий не таков: он с легким сердцем берет для своей мысли первое попавшееся слово, потому что знает — для каждого слова можно построить такой контекст, в котором это слово получит то значение, которое ему нужно. А если такой контекст потребует двадцати стихов там, где Вергилий обошелся бы двумя, что за беда? разве трудно Овидию написать двадцать лишних стихов? Это отношение к языку возможно у Овидия потому, что он — младший среди поэтов-современников, он не должен сам создавать латинский поэтический язык, а может получить его готовым из рук Вергилия, Горация, Тибулла; и когда он строит свои многоэтажные лирические контексты, он то и дело вставляет в них готовые словосочетания и обороты из Вергилия, из Горация, из Тибулла, а то и из собственных ранних стихов, чтобы они подсказали читателю нужные смысловые ассоциации. Словесное богатство уже нажито римской поэзией — теперь забота в том, чтобы красиво его истратить; в этом ощущении мы узнаем Овидия, который ведь точно так же относился и к денежному богатству, скопленному его предками-всадниками.

Если для действенности каждого слова Овидию нужен контекст, а для действенности этого контекста — еще более широкий контекст, то не приходится удивляться, что произведения Овидия разбухают почти на глазах. Тибулл посвятил своей Делии одну книгу элегий, Проперций Кинфии — тоже одну книгу элегий (остальные добавились потом), Овидий посвящает своей Коринне сразу целых пять книг. Проперций написал одно послание от женщины к ее возлюбленному, Овидий — сразу цикл из пятнадцати таких посланий. Написать элегию с полушутливыми-полусерьезными советами влюбленным мог бы любой из предшественников и сверстников Овидия, но сделать из этого четыре книги безукоризненного дидактического эпоса мог только Овидий. Элегии о памятниках и обрядах старины писались и до Овидия, но переложить в такие элегии день за днем весь римский календарь мог решиться только Овидий. Мифология издавна поставляла античным писателям неиссякаемый материал для бесчисленных поэм, но сплести всю мифологию в одну-единственную большую и связную поэму — на это во всей античности опять-таки отважился один лишь Овидий. По складу своего таланта, по всей своей творческой манере он не мог ничего оставить недоговоренным. Бросить эффектный намек и предоставить додумывать его читателю, наметить интересный путь и оставить его для подражателей, а самому пойти дальше, к новым открытиям, — этого Овидий не умел. Где-нибудь в проходном месте он, пожалуй, и ослепит читателя мгновенным перечнем мифов, которые предлагается вспомнить для иллюстрации; но основной структурный костяк сочинения будет выведен им собственноручно до последней мелочи. И, вписанные в этот предельный контекст, перестанут казаться недостатками его недостатки. Пока мы читаем отдельную элегию или отдельный эпизод из поэмы, что-то в них может раздражать нас несоответствием нашим нормам вкуса, но когда перед нами все собрание элегий или вся поэма, то мы видим — это не отступления от нормы, а просто иная норма, иной вкус, который можно принимать или отвергать лишь целиком, а не по частям.

Овидий не был искателем, первооткрывателем нехоженых путей, он скромно хотел быть лишь продолжателем, а нечаянно оказывался завершителем. И эта верность традиции вдруг оборачивалась самым ярким новаторством. Овидий сделал массовым и общедоступным то искусство, которое до него было экспериментальным, эстетским, элитарным, — искусство александрийской поэзии. Основоположники этой поэзии — Каллимах, Феокрит, Арат — жили в греческой Александрии за двести с лишним лет до Овидия. Они первыми поняли, что старая поэзия, поэзия Гомера и Эсхила, выросшая в маленьких городах-государствах Древней Греции, уже нежизнеспособна в новом мире больших средиземноморских держав: ею можно восхищаться, но ей нельзя подражать. И они начали создавать новую поэзию — не для всенародных сборищ, а для уединенного читателя, не для деятельного гражданина, а для ученого ценителя и изящного знатока. Эпос сжался в маленькие поэмы, столь насыщенные мифологической ученостью, что к ним требовались немедленные комментарии: лирика сжалась в короткие эпиграммы о любви и красоте, отглаженные до такой степени, что развернуть их пошире казалось невозможным и ненужным. Двести лет эта поэзия услаждала вкус немногочисленных знатоков, брезгливо сторонившихся толпы, — сперва в греческом мире, потом и в римском. А «толпа», широкая масса грамотной публики, тем временем росла, развивала вкус, искала доступа к новому искусству. И когда Средиземноморье под властью Августа окончательно слилось в единую мировую державу, крепкую силами именно этих средних слоев античного общества, — тогда они прорвались и к этому новому искусству. Экспериментальные образцы новой поэзии были переведены на массовое производство, они стали проще, легче, пространней, общепонятней, все намеки были договорены до конца, все темные сжатости развернуты; здесь не было такой тонкости, как у александрийцев, зато была живость и доступность. В любовной поэзии на смену эпиграммам пришли элегии — здесь предшественники Овидия сделали первый шаг, а Овидий — последний. В мифологической поэзии на смену маленьким ученым поэмам пришли широкие полотна «Фастов» и «Метаморфоз» — здесь Овидий сделал и первый и последний шаг. Сам пришедший в литературу из среднего сословия, он не мог и не хотел быть поэтом для избранных — он был поэтом для всех. И новые читатели платили ему благодарностью, знали его, помнили — на стенах помпейских домов осталось немало овидиевских строчек, от избытка чувств нацарапанных рукой неумелого прохожего. А когда Овидий умер, стало ясно, что писать после него так, как писали до него, уже невозможно.

Так творчество Овидия оказывается важнейшим поворотным пунктом всей истории античной поэзии.

Мы видели, что Овидий не ищет в своих стихах самовыражения. Вместо этого он создает в них иной, условный мир, и мы могли убедиться, с каким искусством он это делает. Нам осталось главное: понять, почему и с какой целью он это делает. Ибо все его мастерство останется для нас холодным и безразличным, если мы не постараемся уловить за ним отношение Овидия к действительному миру, сравнить его со своим и тогда сказать, близок нам этот поэт или чужд. Из мира слов мы должны проникнуть в мир чувств поэта — таков третий наш подступ к поэзии Овидия.

Если попытаться этот мир чувств поэта определить одним-единственным словом, то слово это будет такое: Овидий — добрый поэт.

Поначалу такой эпитет может показаться расплывчатым и ничего не говорящим. Но попробуем примерить его к другим античным писателям, и мы увидим: оно подойдет к очень немногим, а может быть, и ни к кому. Ни о Софокле или Каллимахе, ни о Вергилии или Горации не решимся мы сказать это простое человеческое слово, а начнем подыскивать какую-нибудь другую характеристику, более высокую и сложную. И уж подавно не может быть назван добрым признанный антипод Овидия среди римских лириков — Катулл. Страсть Катулла целиком эгоцентрична. Любит ли он свою Лесбию или ненавидит ее, он никогда не пытается понять ее, встать на точку зрения не своего, а ее чувства. Написать стихотворение в форме диалога с возлюбленной (как написал однажды Гораций) для Катулла было невозможно: вся его лирика — один сплошной монолог. У Овидия (мы это видели) любовная поэзия из субъективной становится объективной: она теряет непосредственность и прямоту выражения авторского «я», но зато приобретает теплоту изображения лирического партнера.

Помогла этому — как оно ни кажется странным — риторика, та самая риторика, которую мы привыкли считать столь чуждой человеческим чувствам. Вспомним, что основным упражнением в риторическом обучении были контроверсии — запутанные казусы, в которых нужно было подобрать убедительные доводы и для той, и для другой стороны. Подготовительным упражнением в риторическом обучении была этопея — речь, произносимая от лица какого-либо мифологического или исторического героя. Здесь и учился Овидий становиться на точку зрения не свою, а своего ближнего, усваивал, что одни и те же факты, одна и та же ситуация может быть представлена и осмыслена совсем по-разному, и какое из этих осмыслений истинно — неизвестно. Школой приятия мира — вот чем была риторика для Овидия. И уже в «Любовных элегиях» Овидий словно упражняется в том, чтобы одно и то же положение представить прямо противоположным образом: в элегиях II, 7-8 он с одинаково красноречивой убедительностью и объясняется в любви служанке Коринны, и отрицает это перед ее госпожой, а в элегиях II, 9а — 9б одинаково патетически объявляет, что хочет навек забыть любовь и что хочет вечно любить. В «Героидах» он преображает самые известные мифологические ситуации, рассматривая их с непривычной точки зрения пассивного и страдающего лица: кто бы еще мог взглянуть на Троянскую войну глазами Брисеиды? В «Науке любви» одну и ту же систему советов он сперва примеривает для мужчин, потом — для женщин, а потом, ничего в ней не меняя, выворачивает ее наизнанку и пишет «Лекарство от любви». Что бы Овидий ни рассказывал и ни показывал, он помнит: на это можно взглянуть и совсем иначе.

Но если ритор с такой готовностью признает и понимает точку зрения своего оппонента в судебном процессе, то не естественно ли, что и любящий должен уметь войти в положение другого любящего и посмотреть на себя и на мир его глазами? Для нас это естественно, но для античности это было открытием. До Овидия античность знала любовь-препятствие — в эпосе, где Калипсо любовью удерживала Одиссея, а Дидона — Энея; знала любовь-наваждение — в трагедии, где Деянира любовью губила Геракла, а Медея — собственных детей; знала любовь-увлечение — в комедии и эпиграмме, где влюбленный юноша делал любые глупости, чтобы потом образумиться. Любовь всегда была недолгой и почти всегда пагубной. У Овидия впервые в литературе является любовь-взаимопонимание, которая может быть и долгой и счастливой. Наглядных образцов ее следует искать, конечно, не в «Любовных элегиях», а в позднейших «Метаморфозах» — в рассказах о Кеике и Альционе, Кефале и Прокриде, Филемоне и Бавкиде. Но уверенность в том, что любовь — это единение и благо, что только в любви могут сблизиться, понять друг друга и найти свое решение любые противоположности, — такая уверенность пронизывает творчество Овидия от начала до конца.

Этой любовью, соединяющей все противоположности, и хотел Овидий свести концы с концами в том мире, который предстоял его глазам. А несведенных концов вокруг Овидия было много. Они ощущались всюду — и на уровне быта, и на уровне бытия. И здесь и там мир, окружавший Овидия, казался условным, зыбился и двоился, сущность не совпадала с видимостью, привычные слова и образы с действительными явлениями и отношениями. Чтобы он вновь обрел свою прочность, нужно было заполнить разрыв — и на уровне быта, и на уровне бытия. Для заполнения этого разрыва и строил поэт свой условный мир, в котором основным законом была любовь.

«На уровне быта» Овидия окружал тот светский обиход, певцом которого он был в «Любовных элегиях» и в «Науке любви». Это был двойственный, искусственный, игровой быт: вид и суть не соответствовали в нем друг другу дважды. Первое несоответствие было временное и местное: любовный этикет, завезенный в Рим из эллинистической Греции, лишь тонким слоем прикрывал толщу национального римского семейного быта; молодые люди увлеченно играли в красивую всепоглощающую любовь, которой учили их элегические поэты, однако каждого ожидал впереди благополучный брак и мирная обывательская жизнь, к которым пришел и сам Овидий. «Муза игрива моя, но целомудренна жизнь!» — заверял Овидий Августа («Скорбные элегии», II, 354 и далее), и это не такое уж преувеличение. Второе несоответствие общечеловеческое: любовный этикет состоял в том, что на первые домогательства мужчины женщина непременно отвечала «нет», даже если ей хотелось ответить «да», — в любви полагалось чувствовать одно, а говорить другое, это несоответствие и было смыслом любовной игры. Впрочем, если «нет» может означать «да», то и «да» может иногда означать «нет» — в предпоследней из «Любовных элегий» Овидий прямо упрашивает Коринну: «Не люби меня, но хоть говори, что любишь меня, я и этому буду рад».

Что связывает для Овидия эту видимость и эту суть любовных отношений, что дает ему ту уверенность, с которой он в любовном «нет» читает любовное «да»? Только убеждение в том, что любовь есть единение и благо. Он твердо знает, что если мужчина и женщина не противны друг другу, то им в постели всегда хорошо, и притом одинаково хорошо. Именно здесь сама природа ощутительнее всего учит людей добру: быть вместе лучше, чем быть одному, и делать хорошо другому — это значит делать хорошо и себе. И если люди, узнав это, начинают сплачиваться в общество и жить друг с другом лучше и обходительней, то начало всему — любовь («Наука любви», II, 473-480). Здесь Овидий словно спорит с Лукрецием, чья философская поэма «О природе вещей» появилась за полвека до этого. Лукреций осуждал любовь: для него это эгоистическая похоть, погоня за которой лишь мучит человека и разрушает общество. Овидий утверждает любовь: для него это общая для двоих радость, наслаждение человеку и упрочение обществу. Что же касается эгоистической похоти, то ее Овидий решительно отделяет от любви и отвергает: ему противна и любовь к мальчикам, и любовь, отдаваемая за деньги, и любовь «из чувства долга» — все потому, что здесь любовники не получают одинакового наслаждения. Только любовь естественная, добровольная и взаимная заслуживает в его глазах имени любви.

«На уровне бытия» задача Овидия была еще труднее. Овидия окружал раздвинувшийся мир средиземноморской державы, который настойчиво требовал осмысления. Традиционным осмыслением мира для античности была мифология. Она была порождена укладом старинных маленьких греческих родов и общин, представляла мир удобным родовым хозяйством, которое сообща вела большая семья олимпийских богов с ее домочадцами — низшими божествами, вела собственноручно, рачительно и деловито; в этом обжитом мире Зевс легко мог одинаково чтиться и как миродержец, и как любовник местной нимфы, а сама нимфа — в виде прекрасной женщины и в виде дерева или ручья. Но так можно было представлять себе мир какой-нибудь Аркадии или Элиды и никак нельзя — мир александрийского Египта или римского Средиземноморья. Образы богов разложились на дальние космические силы и на по-домашнему привычные фигуры сказочных персонажей, которые можно любить, но в которые нельзя верить. Эту противоположность уловила уже александрийская поэзия: когда Арат писал поэму о строе мироздания, а Каллимах с нарочитыми бытовыми подробностями описывал, в какой хижине и на какой подстилке спал Тесей перед таким-то славным подвигом, то они делали взаимодополняющее дело. Но уловить и обыграть противоположность — еще не значит снять противоположность; сводить концы с концами они оставили Овидию.

Овидий, конечно, тоже нисколько не верил в тех традиционных богов и героев, чьи похождения он с таким вкусом описывал в «Метаморфозах». Под его сентенцией «Выгодны боги для нас — коли выгодны, будем в них верить!» — мог бы подписаться и Вольтер. Когда он с легкостью сообщает, какое платье было к лицу Андромеде и как вела себя в постели Гектора Андромаха, он показывает себя достойным учеником александрийских учителей. Но задача, стоявшая перед Овидием, задача нового осмысления мира, была сложнее — и он справился с нею удивительно просто и легко. На смену мифологическому пониманию мира приходит у него «любовное».

Тесный мифологический мир был крепок силою родственной любви. Разве это не подсказывает, что раздвинутый новый мир, слишком широкий для одной семьи, должен держаться силою «просто любви» — любви человека к человеку, живого к живому, той любви, которой учил Овидий и мужчин и женщин? Мифологический мир был миром насквозь божественным и от этого единым и вечным; новый мир — что мир насквозь человечный и от этого тоже единый и вечный. Недаром Овидий стягивает всю пеструю ткань своей большой поэмы к одному узлу, к одному ключевому символу — метаморфозе. Метаморфоза означает единство мира, в котором все человечно или напоминает о человеке: и очертания скалы, и плеск ручья, и трепет дерева, и повадка зверя, и крик птицы, и свет небесного созвездия; история мира от дикого хаоса и до исторических времен — это и есть история его оживления и одушевления, ее-то и рассказывает Овидий. Метаморфоза означает и вечность мира, в котором ничто не кончается смертью, а кончается только превращением («Ты останешься жива, но перестанешь быть собой!» — гласит пророчество Аталанте, X, 506), в котором ничто не завершено, а все текуче, ускользает от познания («Если он познает самого себя, это его погубит!» — гласит пророчество Нарциссу, III, 348). Рассказав и показав это, Овидий заканчивает «Метаморфозы» прямым поучением — речью мудреца Пифагора о том, что все течет и меняется, все одушевлено вечной душой, переливающейся из тела в тело, и поэтому человек должен любить все живое и не употреблять в пищу мяса животных. Так идея превращения оказывается у Овидия неразрывна с идеей вселенской любви.

Вселенская любовь — понятие древнее и глубокое. Еще на заре античной философской мысли пифагореец Эмпедокл учил, что мироздание представляет собой кругооборот четырех стихий, на которые разделился изначальный единый мир и которые влекутся друг к другу силою Любви и друг от друга силою Раздора. Отголоски этого представления слышатся у Овидия и в речи Пифагора, и в описании хаоса, открывающем «Метаморфозы», и в речи Януса, открывающей «Фасты». Пусть у Эмпедокла Любовь — понятие религиозное и философское, а у Овидия — человеческое и домашнее: добродушный Овидий стоит у конца той же цепи, у начала которой стоял глубокомысленный Эмпедокл. Идея вечной гармонической неизменности всегда была дорога сознанию античности так же, как идея вечного единонаправленного движения и развития всегда дорога сознанию нового времени. Идея развития мира впервые внятно прозвучала в античности в «Энеиде» Вергилия — и смущенная античность ответила на это «Метаморфозами» Овидия: на порыв к иному было ответом любовное утверждение сущего.

«На уровне быта» и «на уровне бытия» любовь одинаково выступала регулятором всего, что есть, — а в промежутке? Промежуток регулировался для Овидия «на уровне государства» — и мы уже знаем, что мироощущение Овидия потерпело катастрофу именно здесь.

Государство, в котором жил Овидий, выглядело не менее двойственно и условно, чем быт и чем мироздание. Официально продолжала существовать «возрожденная республика», правил сенат, избирались консулы и преторы, но фактически все вершилось по воле одного человека, «отца отечества», который и почитался-то именно как восстановитель республики. Овидий видел эту двойственность не менее отчетливо, чем его современники, но она его не смущала и не возмущала: он и ее надеялся преодолеть посредством все того же благодетельного принципа — любви. Если правитель любовно печется о народе, а народ любовно предан правителю и славит его, то чем этот строй хуже всякого иного? Это не было льстивой выдумкой или официальной подсказкой, это было искренним убеждением. Но у Августа убеждения были иные. Не любовь, а порядок; не метаморфозы, а самоотреченное служение; не Овидий, а Вергилий, — вот чем было для него государство.

Когда Овидий оказался в ссылке, он это понял. Ссылка была для него не только тяжкой житейской невзгодой — она была для него крахом миросозерцания. Миросозерцанием Овидия было приятие мира: он видел различие между видимостью и сутью, но он не мог и не хотел что-то одно из этого принять, а другое отвергнуть, он все время стремился связать их между собой и принять вместе. Воля Августа повернула к нему мир той стороной, которую ему труднее всего и больнее всего было принять — стороной некрасивой и безлюбовной. Это коснулось и быта и бытия: говоря о быте в диких Томах, Овидий больше всего горюет о том, что здесь вместо обходительности царит грубость, а говоря о природе, тоскует, что в стране, где замерзает Дунай, нет места мифу о Леандре, а в стране, где не растут яблони, нет места мифу об Аконтии («Скорбные элегии», III, 10). Он еще надеется найти общий язык с гетскими быками, которых придется ему погонять («Письма с Понта», I, 8, 55), но как ему найти общий язык с теми, кто так сурово сослал его сюда? Его бесконечные жалобы и униженные мольбы в элегиях, писанных в ссылке, раздражают современного читателя: неужели Овидий не мог перенести несчастье стойко, не мог встретить враждебную силу нравственно непобежденным? Нет: Овидий просто не хотел поверить, что государство может быть по отношению к человеку враждебной силой. И он изощрялся в жалобах и мольбах, надеясь, что всечеловеческая любовь, жалость и прощение оживут в носителях государственной власти. Этого он не дождался.

Есть поэзия приятия мира и поэзия неприятия мира. Более поздние эпохи сжились и сроднились с поэзией неприятия мира — пусть неполного, пусть частичного, по неприятия. А Овидий был именно поэтом всеприятия — пожалуй, самым ярким во всей античной литературе. Его мир не трагичен и не может быть трагичен: ведь смерти в нем нет, значит, и трагедии нет. Даже собственная судьба ничему не научила доброго поэта: до самого конца она осталась для него не трагедией, а недоразумением и нелепостью. Здесь и пролегает та черта, которая отделяет Овидия от читателя наших дней. Почувствовать всерьез его мир без трагедий, мир всепонимающей и всеобъединяющей любви человеку нашего времени трудно, если не невозможно. Трагический Эсхил, ищущий Вергилий, страдающий Катулл, непримиримый Тацит, — все они ближе современному сознанию, чем радостный Овидий. Вот почему этот самый легкий поэт древности оказывается таким трудным для нас.

Овидий не может быть в обиде за это. Среди великих поэтов древности он едва ли не скромнее всех. Конечно, для хорошей концовки и он не упускает сказать гордые слова о вечности своих стихов о любви и о превращениях. Но он лучше, чем кто-нибудь другой, понимает, что этой вечностью они обязаны не ему одному, а и его читателям. Добрый поэт, он любит не только своих героев, но и своих читателей; и он надеется, что по той же общечеловеческой своей доброте читатель ему ответит тем же. Он, Овидий, знает, что в Риме есть много поэтов лучше его; а о том, что есть много поэтов и хуже его, пускай лучше скажет сам читатель. Так говорит он перед тем, как закончить свою автобиографическую элегию добрыми и трогательными словами: «Заслужил я мою добрую славу или не заслужил, — а тебе, читатель, спасибо».

М. Гаспаров

ЛЮБОВНЫЕ ЭЛЕГИИ

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Письмо первое ПЕНЕЛОПА — УЛИССУ[78]

Письмо второе ФИЛЛИДА — ДЕМОФОНТУ[85]

Письмо третье БРИСЕИДА — АХИЛЛУ[96]

Письмо четвертое ФЕДРА — ИППОЛИТУ[102]

Письмо пятое ЭНОНА — ПАРИСУ[112]

Письмо шестое ИПСИПИЛА — ЯСОНУ[117]

Письмо седьмое ДИДОНА — ЭНЕЮ[123]

Письмо восьмое ГЕРМИОНА — ОРЕСТУ[131]

Письмо девятое ДЕЯНИРА — ГЕРКУЛЕСУ[140]

Письмо десятое АРИАДНА — ТЕСЕЮ[155]

Письмо одиннадцатое КАНАКА — МАКАРЕЮ[159]

Письмо двенадцатое МЕДЕЯ — ЯСОНУ[160]

Письмо тринадцатое ЛАОДАМИЯ — ПРОТЕСИЛАЮ[168]

Письмо четырнадцатое ГИПЕРМНЕСТРА — ЛИНКЕЮ[173]

Письмо пятнадцатое САФО — ФАОНУ[177]

НАУКА ЛЮБВИ

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

ЛЕКАРСТВО ОТ ЛЮБВИ

Книга первая

1 января. Календы

5 января. Ноны

9 января. Агоналии

12 января. Карменталии

13 января. Иды

15 января. Карменталии

24, 25, 26 января. Сементины. Паганалии

Книга вторая

1 февраля. Календы

5 февраля. Ноны

6-10 февраля

12 февраля

13 февраля. Иды. Фавиалии

14 февраля

15 февраля. Луперкалии

17 февраля. Квириналии. Фориакалии

21 февраля. Фералии

22 февраля. Каристии

23 февраля. Терминалии

24 февраля. Изгнание царя

26 февраля

28 февраля. Эквирии

Книга третья

1 марта. Календы. Магроналии

1 марта. Шествие Салиев

7 марта. Ноны

14 марта. Эквирии

15 марта. Иды

17 марта. Либералии

19 марта. Квинкватрии

23 марта. Очищение труб

Книга четвертая

1 апреля. Календы

4 апреля. Мегалезийские игры в честь Матери Богов

5 апреля. Ноны

12 апреля. Цереалии

13 апреля. Иды

19 апреля. Цереалии

21 апреля. Парилии

23 апреля. Виналии

25 апреля. Робигалии

28 апреля. Флоралии

Книга пятая

1 мая. Календы. Ларалии

3 мая. Флоралии

6 мая. Канун нон

9 мая. Лемурии

12 мая. Марсовы игры

15 мая. Иды

21 мая. Агоналии

23 мая. Очищение труб

24 мая. К. Ц. Н. О.[498]

Книга шестая

1 июня. Календы. Карналии

5 июня. Ноны

9 июня. Весталии

11 июня. Матралии

13 июня. Иды. Малые Квинкватрии

СКОРБНЫЕ ЭЛЕГИИ

Книга первая

ЭЛЕГИЯ III

ЭЛЕГИЯ VII

Книга вторая

ЭЛЕГИЯ ЕДИНСТВЕННАЯ

Книга третья

ЭЛЕГИЯ III

ЭЛЕГИЯ VII

ЭЛЕГИЯ XII

ЭЛЕГИЯ XIV

Книга четвертая

ЭЛЕГИЯ VIII

Книга пятая

ЭЛЕГИЯ III

ЭЛЕГИЯ VII

ЭЛЕГИЯ XII

ПИСЬМА С ПОНТА

Книга первая

I. Бруту[612]

II. Фабию Максиму

V. Котте Максиму

Книга третья

II. Котте Максиму

III. Фабию Максиму

IV. Руфину

VIII. Максиму

Книга четвертая

II. Северу[630]

III. Непостоянному другу

VII. Весталису[636]

VIII. Суиллию[641]

IX. Грецину[643]

XIV. Тутикану[648]

КОММЕНТАРИИ

Настоящий перевод выполнен по изданию: Publii Ovidii Nasonis Omnia Opera, vv. 3—4. Paris, 1822 (под редакцией Г. Э. Гирига с комментариями Н. Э. Лемрра).

Первый вариант перевода был опубликован в 1937 году (Овидий. Метаморфозы. Редакция и комментарии Ф. Петровского. М., «Academia», 1937). При подготовке настоящего издания перевод был полностью переработан и заново сверен с оригиналом.

В качестве приложения помещены генеалогические таблицы, составленные М. Гаспаровым (римские цифры в скобках при именах означают номера книг, в которых преимущественно говорится о данном лице).

Переводчик считает своим духовным долгом выразить глубокую благодарность своему учителю по гимназии, ныне покойному И. Л. Поливанову, который оказал ему дружеское внимание, подвергнув первый вариант перевода тщательному разбору тотчас по его выходе в свет.

1-4. Важным стихом — гексаметром, состоящим из шести стоп дактиля. …похитил стопу — то есть превратил каждую вторую строку в пятистопный пентаметр, а произведения Овидия — в элегию, размером которой был элегический дистих — чередование гексаметра с пентаметром.

12. Аония — область в Греции, где находилась гора Геликон — обиталище Муз.

23-24. Голуби были посвящены Венере. Отчим — очевидно, Марс, возлюбленный Венеры.

27. В триумфе за колесницей победителя вели, по обычаю, пленных.

51. Цезарь — Октавиан Август, принадлежавший к дому Юлиев, выводивших свой род от Энея и его матери Венеры.

12. Лаида — имя двух знаменитых гетер (IV в. до н. э.).

65. Денница — утренняя звезда, Венера.

7-8. Аянт в безумии перебил стадо, которое он принял за ненавистных ему ахейских вождей.

13. Менал — горная цепь в Аркадии.

14-15. Схенеева дочь — мифическая охотница Аталанта. Критянка — Ариадна.

31. Диомед ранил в одном из сражений под Троей Венеру.

23. Рес — фракийский царь, союзник троянцев; Диомед и Одиссей напали ночью врасплох на его лагерь, убили его и захватили его коней.

39. Марс и его возлюбленная Венера попались в сети, расставленные на их ложе Вулканом (см. «Одиссея», VIII, 266-366).

1. Увезенная вдаль — Елена. Эврот — река в Спарте.

5. Амимона — одна из Данаид, возлюбленная Нептуна, который создал для нее в безводной Арголиде источник, названный ее именем.

49. Жрица — Тарпея, весталка, предательски открывшая врагам-сабинянам ворота Капитолия. Сабиняне, подкупившие Тарпею золотыми запястьями, ворвавшись в крепость, забросали предательницу щитами.

52. Сын — Алкмеон; он убил свою мать Эрифилу, мстя за отца, которого та послала на войну, подкупленная золотым ожерельем, хотя и знала, что ему суждено погибнуть.

1-2. Светловолосая — Аврора, престарелый муж — Тифон, которому полюбившая его богиня дала бессмертие, но забыла дать вечную юность.

31. Сын — Мемнон, царь эфиопов.

33. Кефал — муж афинской царевны Прокриды, похищенный полюбившей его Авророй.

43. Юноша — Эндимион, возлюбленный Селены-луны, которого она погрузила в вечный сон.

45-46. …слил две ночи в одну… — Юпитер, зачиная с Алкменой Геркулеса, запретил солнцу всходить.

40. …гемонийской струе… — Гемония — Фессалия, прославившаяся в древности своими колдуньями.

9-30. Овидий перечисляет наиболее прославленных греческих и римских поэтов: меонийский певец — Гомер (Меония здесь — Малоазиатская Греция); аскреец — Гесиод, уроженец беотийского города Аскра; Баттов сын — Каллимах; Арат (III в. до н. э.) — греческий поэт и ученый, автор астрономической поэмы «Небесные явления»; Акций (II-I вв. до н. э.) — римский драматург, чье творчество считалось высшим достижением римской трагедии; Энний (III-II в. до н. э.) — римский поэт и драматург, автор эпической поэмы «Анналы» — стихотворной истории Рима со дня его основания; Варрон (I в. до н. э.) — римский поэт, перевел «Аргонавтику» Аполлония Родосского — поэму о походе Ясона (Эсонида — сына Эсона) на первом в мире корабле Арго за золотым руном; Титир, земные плоды и Энеевы брани — намек на три произведения Вергилия: «Буколики», герой первой из которых — Титир, «Георгики» — поэму о земледелии, и «Энеиду»; Тибулл, Галл — см. предисловие.

34. Таг (ныне Тахо) — река в Испании, считавшаяся золотоносной.

11-14. …прославлять небесные брани… — написать мифологическую поэму о борьбе детей земли — гигантов — с богами. Гигес — один из сторуких исполинов, союзников богов. Во время битвы гиганты взгромоздили Пелион и Оссу (горы в Фессалии) на Олимп, но боги ниспровергли эту громаду.

32. Приап — божество плодородия; его статуи с огромным фаллосом ставились в садах.

Элегия является вариацией на тему стихотворения Катулла на смерть воробья его возлюбленной.

7. Филомела — свояченица фракийского царя Терея, обесчещенная им. Мстя Терею, его жена Прокна и Филомела убили сына Терея и Прокны Итиса и накормили отца его мясом. Боги превратили Прокну в ласточку, а Филомелу в соловья.

27. …перепелки… дерутся… — Перепелиные бои были любимой забавой римлян.

35. Ворона донесла Минерве о проступке афинских царевен, нарушивших запрет богини.

41. Филакиец — царь города Филаки Протесилай, первый ахеец, высадившийся на Троянский берег и павший от руки Гектора.

55. Птица Юноны — павлин.

11-13. Фессалиец — Ахилл. Вождь микенский, Тантала отпрыск — Агамемнон. Фебова жрица — Кассандра.

7-8. Гемонийский герой — Ахилл, по ошибке ранивший царя Телефа и вылечивший его рану ржавчиной своего копья — единственным лекарством от нанесенных этим копьем ран.

22. Гладиатору, выслужившему срок, вручался деревянный меч — знак освобождения от обязанности сражаться на арене.

1. Грецин, Помпоний — друг юности Овидия, к которому обращено несколько писем с Понта (I, 6; II, 6; IV, 9).

11. Эрицина — Венера, названная так в честь своего святилища на сицилийской горе Эрикс.

7. …чей край… — Египет, города которого перечисляются далее.

10. Седмица ворот — семь устьев Нила.

13-14. Змея — атрибут Исиды, Апис — священный бык, считавшийся воплощением Осириса.

18. Галлы — оскопленные жрецы малоазиатской богини Кибелы, которую в Риме смешивали с Исидой.

21. Илифия — богиня, помогающая при родах.

10. …каменья бросать… — намек на миф о Девкалионе и Пирре.

13. Илия — весталка, зачавшая от Марса Ромула и Рема.

27. Колхидянка — Медея.

10. Дева Ээи — Цирцея, превращавшая людей в животных; старец Карпафских пучин — Протей, обладавший даром превращения. Карпаф — остров в Средиземном море.

3. Макр, Помпей — второстепенный римский поэт-эпик, друг Овидия; его поэму о Трое Овидий упоминает в письмах с Понта (IV, 10).

13. Трагедия — очевидно, трагедия Овидия «Медея», не дошедшая до нас.

21. Иль сочиняю… — Имеются в виду «Героиды».

27. Сабин — поэт, подражатель Овидия. Написал «ответы» мифических героев на послания героинь Овидия, а также «календарную поэму» по образцу «Фастов».

23. …вдохновляться вакхическим тирсом… — Намек на первоначальную связь трагедии с культом Вакха.

61-62. Фемий — певец, упоминаемый в «Одиссее». Фамир — фракийский певец, ослепленный Музами, с которыми он осмелился состязаться.

9. Всадник… достигнувший ценза — то есть по своему богатству получивший право перейти во всадническое сословие.

15. Золотой перстень на левой руке — отличительный знак всадника.

27. Первая сотня — подразделение легиона, в котором служили самые опытные и отличившиеся воины.

29-34. Ироническое переосмысление мифа о Данае и Юпитере, проникшем к ней в виде золотого дождя.

35. В век, когда… Сатурн господствовал… — Золотой век.

52. Либер (Вакх), Ромул, Алкид (Геркулес), Цезарь — обожествленные смертные.

55. Курия — сенат.

61. Сабинка — женщина из племени сабинян; Ромул и его воины похитили сабинских женщин во время игр (см. «Наука любви», I, 101-132) и сделали своими женами. По представлению эпохи Овидия, женщины в Риме отличались в старину строгостью нравов.

Элегия написана на смерть Тибулла.

1. Мемнон, как и Ахилл, погиб под Троей.

4. …имя свое. — Буквальное значение слова «элегия» — «скорбная песнь».

16. Юноша — Адонис, возлюбленный Венеры.

21. Мать Орфея — муза Каллиопа, отец — речной бог Эагр. Исмарийцем он назван по имени фракийской горы Исмар.

По другой версии мифа, которой, очевидно, придерживается Овидий, Орфей был сыном Аполлона.

23. Лин — погибший в юности певец, сын Аполлона.

27. Аверн — сернистое озеро в Италии, близ которого якобы находился вход в Аид.

31. Немесида, Делия — вымышленные имена воспетых Тибуллом возлюбленных.

48. на Феакийских брегах… — Тибулл заболел, находясь на острове Керкира, отождествлявшемся с мифическим островом феаков, описанным в «Одиссее».

62. Кальв, Гай Лициний (1 в. до н. э.) — римский оратор и поэт, друг Катулла, принадлежавший к той же поэтической группе «неотериков».

63. …в предательстве друга… — Галл, будучи наместником Египта, неожиданно подвергся опале, причины которой неизвестны. В Риме ходили слухи о «предательстве» Галла по отношению к его «другу» Августу.

7. Марон — Вергилий, уроженец Мантуи.

8. Пелигны — италийское племя, в области которых находился родной город Овидия Сульмон.

10. …Рим трепетал, рати союзной страшась — Имеется в виду Союзническая война, в которой народы Италии пытались освободиться из-под власти Рима. Римляне вынуждены были дать восставшим права римских граждан.

15. Аматусия — Венера, названная так по имени храма в Аматунте на Кипре.

17. Лиэй — Вакх.

Ситуация, которая описана в письме, заимствована из «Одиссеи», откуда взяты и поездка Телемаха в Пилос к Нестору и в Спарту к Менелаю, предпринятая против воли женихов, устроивших на него засаду; и имена женихов, неверных слуг Одиссея, нищего Ира и т. д.

5. Соблазнитель — Парис.

17. Патрокл вышел в битву в доспехах Ахилла (см. «Илиада», XVI).

36. Гектор, убитый Ахиллом, был привязан им к колеснице, которая трижды проволокла труп вокруг стен Трои (см. «Илиада», XXII, 395-405).

39. Долон — троянский лазутчик, убитый Диомедом и Улиссом во время ночного нападения на стан Реса (см. «Илиада», X, 314-464).

52. …победители там пашут… — Овидий приписывает гомеровским грекам римский обычай основывать колонии на месте завоеванных городов.

81. Икарий — отец Пенелопы.

Филлида, фракийская царевна, приютила у себя сына Тесея и Федры Демофонта и стала его возлюбленной. Демофонт, вернувшийся в Афины, обещал приехать, но не успел вернуться к назначенному сроку, и Филлида повесилась. Боги превратили ее в миндальное дерево, которое расцвело, когда Демофонт обнял его ствол.

6. Актея — Аттика.

16. Гебр — река во Фракии.

37. Дед Демофонта — Нептун, отец Тесея.

42. Светоченосные богини — Церера и Прозерпина, чтившиеся в Элевсинских мистериях — тайном культе в Аттике.

67. Эгиды — потомки Эгея, земного отца Тесея.

69-72. Перечисляются подвиги Тесея: умерщвление полубыка-получеловека Минотавра, разбойников Скирона и Прокруста, победа над кентаврами, затеявшими распрю на свадьбе друга Тесея Пирифоя, царя лапифов, и спуск вместе с последним в Аид.

76. Критская жена — Ариадна.

87. Бистонская гладь — Бистонский залив во Фракии.

111. Ликург — мифический фракийский царь.

113. Родопа, Гем — горные цепи во Фракии.

Ситуация заимствована из «Илиады», как и многие детали: имена вестников Агамемнона, уводивших Брисеиду, история посольства к Ахиллу, участники которого — Аякс, Феникс и Улисс — предлагали Ахиллу от имени Агамемнона вернуть Брисеиду и послать почетные дары, и угроза Ахилла уехать из-под Трои, и упоминание о том, как Ахилл во время ссоры поднял меч на Агамемнона.

45. Лирнесс — родной город Брисеиды, союзный с Троей и разрушенный Ахиллом.

74. Нерей — морской старец, отец Фетиды, матери Ахилла.

92. Сын Инея — Мелеагр, отказавшийся участвовать в войне после того, как убил своего дядю и был проклят матерью, но потом отогнавший врагов от города по просьбе жены.

129. Тевкра брат — Аякс.

151. Нептуновы стены Пергама. — Стены Трои, построенные Нептуном и Аполлоном.

Миф о Федре принадлежит к числу известнейших; в его разработке Овидий частично опирается на трагедию Еврипида «Ипполит». Федра — сестра Ариадны, дочь Миноса и Пасифаи, родившей от противоестественной любви к быку Минотавра. Ипполит — незаконный сын Тесея и амазонки Антиопы. Во время «написания письма» Тесей находится в Аиде, куда он спустился вместе с Пирифоем.

47-48. Фиада — вакханка. …те, что в тимпан бьют… — корибанты, жрецы, экстатического культа Кибелы, почитавшейся на троянской горе Иде.

67. Элевсин в Аттике — центр мистериального культа Цереры; как место первой встречи Ипполита и Федры его называет Еврипид.

91. Лук хранили обычно со спущенной тетивой, натягивая ее лишь перед охотой или перед боем.

93. Кефал получил в подарок от Авроры бьющий без промаха дрот.

99. Сын Инея — Мелеагр, полюбивший Аталанту во время охоты на чудовищного вепря и отдавший ей трофеи этой охоты — шкуру и голову зверя.

107. Трезен — город в Арголиде, неподалеку от Истмийского перешейка; царем Трезена был Питфей, дед Тесея по матери.

115-116. Брат — Минотавр, сестра — Ариадна.

119. От меча Тесея погибла… — По одной из версий мифа, Антиопа, брошенная Тесеем, напала на его дом во время его свадьбы с Федрой и была им убита.

159. Мой предок — бог солнца, отец Пасифаи.

По мифам, Парис, сын Приама и Гекубы, сразу после рождения был унесен на Иду и брошен там, потому что Гекубе накануне его рождения приснилось, будто она родила горящий факел. На Иде Парис, подобранный пастухами, пас стада, но затем во время игр в Трое был узнан. Энона, дочь речного бога, была его женой до тех пор, пока Парис не отверг ее ради Елены. Во время Троянской войны, когда Парис был смертельно ранен, Энона, которая одна знала нужное лекарство, из мести отказалась исцелить его.

93-95. Полидамант — троянский прорицатель, друг Гектора; подал однажды совет отступить перед ахейцами. Деифоб — брат Гектора и Париса. Антенор — знатный троянец, сторонник выдачи Елены Менелаю и мира с ахейцами.

113. Сестра — Кассандра.

127. Тесей похитил Елену до ее брака с Менелаем, но братья Елены Кастор и Поллукс отбили ее.

152. …пас ферейских коров… — Аполлон, влюбленный в царя Фер в Фессалии Адмета, пас у него коров.

В разработке ситуации Овидий исходит из поэмы Аполлония Родосского «Аргонавтика» и, возможно, из не дошедшей до нас трагедии Еврипида «Ипсипила». Ипсипила — царица острова Лемнос, на котором женщины перебили всех мужчин за то, что мужья стали изменять им с фракийскими пленницами. Только Ипсипила тайно спасла своего отца Фоанта, сына Вакха и Ариадны. По дороге в Колхиду аргонавты остановились на Лемносе, и лемниянки оставили их у себя, чтобы иметь от них детей. Ипсипила, родившая от Ясона двух сыновей (по более распространенной версии — одного сына), вскоре была изгнана с Лемноса, так как обнаружилось, что она спасла отца.

10. Марсовы быки — медноногие, выдыхавшие пламя быки, запрячь которых Ээт заставил Ясона. Дальнейшее испытание Ясона состояло в том, что он должен был вспахать на них поле, засеять его зубами дракона, а взошедших из этих зубов воинов истребить. Ясон смог сделать это все лишь с помощью Медеи, которая дала ему волшебную мазь и научила стравить землеродных воинов в междоусобной схватке.

47-48. Минийцы — аргонавты, названные так в честь их предка, фессалинского героя Миния. Тритония — Минерва, строительница Арго. Тифий — кормчий Арго.

107. Танаис — Дон.

122. Луцина — римская богиня, помогающая при родах.

129. …разбросала брата останки… — Медея, стараясь задержать пустившихся за нею в погоню колхов, убила своего брата Апсирта и, расчленив его тело, разбросала его по кускам.

Ситуация заимствована из IV книги «Энеиды» Вергилия; многие стихи Овидия являются перифразами из нее. Дидона, царевна финикийского Тира, бежала оттуда после того, как брат ее Пигмалион убил ее мужа Сихея. Прибыв в Африку, Дидона основала Карфаген, к берегам которого буря прибила вскоре Энея. Благодаря проискам Венеры он стал возлюбленным Дидоны, однако вскоре боги призвали его плыть дальше в Италию, где ему суждено было создать новое царство. После отплытия Энея Дидона покончила с собой, пронзив себя подаренным Энеем мечом.

1. Меандр — река в Малой Азии.

75. Юл (Асканий) — сын Энея и дочери Приама Креусы, потерявшейся во время бегства Энея из горящей Трои.

80. Отца своего Анхиза Эней вынес из горящей Трои на плечах.

93-96. Ср. у Вергилия, IV, 161-162, 165-169:

102. Элисса — второе имя Дидоны.

125. Ярба — царь племени гетулийцев, сватавший Дидону.

191. Анна — сестра Дидоны, наперсница ее любви к Энею.

Для заострения драматической ситуации Овидий пользуется той версией мифа, согласно которой Гермиона, дочь Менелая и Елены, была выдана отцом Елены Тиндареем за Ореста, сына Агамемнона и Клитемнестры. Под Троей Менелай обещал отдать дочь в жены Пирру (Неоптолему), сыну Ахилла, участнику взятия города. Гермиона была отнята у Ореста, однако впоследствии Орест подстерег Неоптолема в Дельфах и убил его.

13. Андромаха, вдова Гектора, была в плену рабыней и наложницей Неоптолема.

45. Внук Тантала — Агамемнон.

49. Страшное дело — месть Ореста за Агамемнона его убийцам — Клитемнестре и ее любовнику Эгисфу.

67. Птица потоков — лебедь, в образе которого Юпитер соединился с Ледой.

70. Пришлец — выходец из Малой Азии Пелоп, похитивший царевну Элиды Гипподамию.

72. Город Мопсопа — Афины, названные так по имени их мифического царя. Имеется в виду похищение Елены Тесеем.

78. Феба — дочь Леды и Тиндарея.

112. Тело скиросское. — Неоптолем родился на острове Скиросе у Ахилла и царевны Деидамии.

Геркулес сватал Иолу, дочь Эврита, царя этолийского города Эхалии, но был отвергнут. Спустя несколько лет он взял Эхалию и увел Иолу в плен. Жена Геркулеса Деянира послала ему одежду, пропитанную кровью кентавра Несса, который пытался когда-то похитить ее, но был убит ядовитой стрелой Геркулеса и, умирая, обманул Деяниру, сказав, что его кровь поможет ей вернуть любовь мужа. Большое отступление посвящено рабству Геркулеса у лидийской царицы Омфалы, которое в поздних мифах было переосмыслено как любовное рабство, вместо искупительного, как было в более ранних версиях.

16. …в обоих домах… — на западе и на востоке.

26. Сфенелид — Эврисфей, сын Сфенела.

49. Авга — нимфа и жрица храма Афины на горе Парфений, соблазненная Геркулесом и родившая от него сына Телефа.

54. Сарды — столица Лидии, царства Омфалы.

64. Тополь — священное дерево Геркулеса.

67. Диомед — фракийский царь, кормивший своих коней человечиной.

69. Бусирид — египетский царь, приносивший в жертву чужестранцев и убитый Геркулесом.

97-98. …о том, кому ты… горло зажал… — об Антее.

99. Конная толпа — кентавры, побежденные Геркулесом.

103. Ярданова дочь — Омфала.

139-140. Ахелой — речной бог, в образе быка боровшийся с Геркулесом за право жениться на Деянире (см. «Метаморфозы», IX, 1-100).

153. Агрий — брат Инея, дети которого свергли дядю с престола.

155. Тидей — сын Инея, изгнанный за убийство родственников.

156. Брат — Мелеагр, жизнь которого должна была оборваться в тот миг, когда сгорит головня. Мать Мелеагра, узнав об этом, сохранила недогоревшую головню, а затем, разгневавшись на сына, бросила ее в огонь.

Тесей, обреченный на съедение Минотавру и отправленный для этого из Афин на Крит, был спасен полюбившей его Ариадной, чья путеводная нить вывела его из Лабиринта. Ариадна последовала за Тесеем в Афины, но была покинута им на острове Наксосе. Тесей сделал это по требованию Вакха, но об этом в письме, естественно, нет упоминания. Прямым продолжением письма является посвященный Ариадне фрагмент в «Науке любви» (I, 527-564).

29. …послужили… ветры… — По представлениям древних, человек видит предметы потому, что их «образы» разносятся по воздуху; ветры доносят до Ариадны издали «образ» корабля.

47. Огигийский бог — Вакх, родившийся в Беотийских Фивах; Огигия — Беотия, названная так по имени мифического царя.

99. Андрогей — критянин, убитый афинянами (жителями Кекроповой земли — Аттики, древнейшим царем которой был Кекроп). Во искупление этого убийства Афины должны были посылать на Крит в жертву Минотавру по семь юношей и девушек ежегодно.

Миф о любви Канаки к брату был разработан Еврипидом в не дошедшей до нас трагедии «Канака». Овидий точно следует традиционной версии, естественным образом оставляя за пределами письма лишь развязку — самоубийство Макарея после гибели Канаки. В то же время Овидий отождествляет отца Канаки и Макарея Эола — внука Девкалиона, мифического прародителя эолийцев, — с богом Эолом, повелителем ветров.

В разработке одного из известнейших мифических сюжетов Овидий комбинирует мотивы, заимствованные из «Аргонавтики» Аполлония Родосского, с некоторыми мотивами из «Медеи» Еврипида.

8. Фрикс — фиванский царевич, спасенный от преследований мачехи матерью, которая послала ему барана с золотым руном, перенесшего его в Колхиду.

9. Арго магнесийский. — Магнесия — прибрежная область Фессалии, откуда отчалил Арго.

27. Эфира — старинное название Коринфа.

62. Сестра Медеи была женой Фрикса и помогала аргонавтам, спасшим ее детей после кораблекрушения. Сцена ночного визита сестры к Медее заимствована у Аполлония.

121. Симплегады — сталкивающиеся скалы, между которыми проплыл Арго.

125-126. Тринакрийские волны — море у берегов Сицилии (Тринакрии), где локализовались Сцилла и Харибда (та, что в утробу воды вбирает). Сцилла отождествляется здесь Овидием со Сциллой — дочерью Ниса, погубившей отца из любви к Миносу и затем отвергнутой возлюбленным.

129. Пелиады — дочери Пелия.

Протесилай, царевич фессалийского города Филаки, отправился под Трою, едва успев жениться на Лаодамии. Несмотря на предсказание оракула, что первый ступивший на троянский берег ахеец погибнет, Протесилай высадился первым и пал от руки Гектора. Лаодамия после его смерти покончила с собой. Полное предчувствий письмо Лаодамия пишет мужу в Авлиду, где противный ветер задержал ахейский флот.

25. Акаст — сын Пелия, отец Лаодамии.

33. Двурогий — Вакх.

45. Тенарская жена — Елена (Тенар — мыс в Лаконии).

85. Окликнуть уходящего считалось дурной приметой, как и споткнуться при выходе за порог.

Данай, потомок Эпафа, сына Юпитера и Ио, был свергнут с престола своим братом Египтом и бежал в Аргос после того, как Египт потребовал дочерей Даная в жены своим сыновьям. Настигнутый погоней Данай вынужден был согласиться на этот брак, но приказал всем Данаидам умертвить мужей. Ослушалась отца одна Гипермнестра, которая была за это заточена в темницу, но впоследствии спасена Венерой. Линкей же из мести убил Даная.

23. Инахиды — потомки речного бога Инаха, отца Ио. Пеласг — царь Аргоса, приютивший Данаид.

73. Белид — потомок Бела, отца Даная и Египта.

85. Жена — Ио, из ревности превращенная Юноной в корову, а затем, после долгих скитаний, прибывшая в Египет, где она превратилась в богиню Исиду.

Имя лесбосской поэтессы Сафо (VII в. до н. э.) было уже в древности окружено легендами. Самая известная из них — о ее несчастной любви к Фаону, которому Венера дала неувядаемую юность и свойство пленять всех женщин. Когда Фаон переселился в Сицилию, Сафо покончила с собой, бросившись в море со скал Актийского мыса на западном берегу Греции, против острова Левкада.

11. Тифеева Этна. — Под Этной погребен Тифей — изрыгающее огонь чудовище, пораженное молнией Юпитера.

15. Метимна, Пирра — города на Лесбосе.

27. Пегасиды — Музы.

35. Андромеда, спасенная Персеем дочь царя Кефея, была эфиопкой.

63. Брат Сафо Харакс полюбил гетеру и разорился из-за нее, в чем Сафо неоднократно упрекала его в стихах.

75. Земля Аравийская славилась благовониями.

139. Эрихто — мифическая колдунья.

153. Исмарийский — фракийский. Давлида — город в Фокиде, где Прокна была превращена в ласточку.

165. На Актийском мысу находился храм Аполлона.

5. Автомедонт — возница Ахилла.

11. Сын Филиры — кентавр Хирон.

28. Клио и восемь сестер. — Гесиод рассказывает о том, как девять Муз посвятили его в поэты, во вступлении в «Феогонию».

31-32. Ленты, сдерживавшие прическу, и расшитый подол столы (женского верхнего платья) — знак свободнорожденных женщин, законных жен. На эту оговорку Овидий ссылается в «Скорбных элегиях», II, 247-250.

57. Гаргарская гора — в Малой Азии; как плодородное место она упомянута в «Георгиках» Вергилия; Метимна славилась своим вином.

67-71. Помпеева тень — портик при театре, построенном и Риме Помпеем. Солнце в созвездии Льва стоит в июле. Чертог — портик Октавии при театре Марцелла (сына Октавии, племянника Августа); колоннады — портик Ливии (жены Августа) при палатинском храме Аполлона.

75-77. Перечисляются восточные праздники, отмечавшиеся и Риме любителями: еврейская суббота, сирийский (перешедший и в Грецию) праздник Адониса, египетский праздник Исиды.

81. Венерин храм — храм Венеры Прародительницы на форуме Юлия (форум был обычным местом судебных разбирательств), перед которым был устроен «Аппиев фонтан», украшенный статуями нимф.

103. Покрывала натягивались над театрами для защиты от солнца.

147. …потянутся лики богов… — Цирковые зрелища открывались торжественной процессией, направлявшейся с Капитолия, которая обходила цирк, неся на носилках и в колесницах изваяния богов.

164. Песчаные арены — в амфитеатрах, где устраивались бои гладиаторов.

171-172. Морская битва между флотилиями, изображавшими корабли персов и афинян (кекропийские), была устроена Августом 12 мая 2 г. до н. э. на играх в честь открытия храма Марса Мстителя.

177. Цезарь — здесь приемный сын Августа Гай Цезарь, двадцатилетний юноша, в 1 г. до н. э. назначенный командовать в начинавшейся войне против парфян, прославлявшейся как месть за поражение Красса в 53 г. до н. э., когда орлы, служившие знаменами римским легионам, достались в добычу парфянам. Военные действия не развернулись, и через два года война была закончена мирными переговорами.

198. Враг — парфянский царь Фраат IV, который (по крайней мере, так верили римляне) захватил царскую власть, убив своего отца.

209-212. Вошедший в пословицу боевой прием парфян — обращаться в притворное бегство, отстреливаясь из луков.

225-226. Персы, потомки Данаи. — По ложной этимологии персы считались потомками Персея, сына Данаи. Ахемениды — династия персидских царей VI-IV вв. до н. э.

255. Байи — модный курорт с горячими водами у берега Неаполитанского залива.

259. Роща Дианы — храм в Ариции у озера Неми, жрецом в котором мог быть только беглый раб, своей рукой убивший своего предшественника.

264. Неровные колеса — неравные строки элегического дистиха.

283. Перечисляются любовь Библиды к ее брату Кавну («Метаморфозы», IX, 440-664), Мирры к ее отцу Киниру (там же, X, 298-518), за которую она была обращена в дерево с благовонной смолой, и Пасифаи к быку.

289-298. Ида — здесь гора на Крите; Кносс и Кидония — города на «стоградном» Крите; лживым Крит назван по известному софизму: «Все критяне лжецы», — сказал критянин; правду он сказал или ложь?»

327. Критянка — Аэропа, жена Атрея; обольстившего ее Фиеста Атрей накормил мясом его детей, и Солнце повернуло с неба вспять, чтобы не видеть этого пира.

331. Дочь Ниса — Сцилла, о которой см. «Метаморфозы», VIII, 1-151.

337. Феникс отверг любовь своей матери Фтии, она оболгала его перед отцом, и отец его ослепил.

339. Финей ослепил по наговору жены своих сыновей от первого брака и был за это сам наказан слепотой и голодом.

407. Праздник Венеры — женский праздник 1 апреля (см. «Фасты», IV, 1 сл.).

408. Или когда напоказ… — На декабрьский праздник Сатурналий, когда в древности продавались и дарились глиняные фигурки богов, а в позднейшее время устраивались пышные распродажи. Все это — дни, когда красавица получает подарки со всех сторон и не оценит среди них подарка влюбленного.

410. Восхождение Козлят (октябрь) и захождение за горизонт Плеяд (ноябрь) считалось началом опасных зимних бурь.

414. День Аллии — память о поражении римлян от галлов 16 июля 390 г. до н. э., этот день считался траурным, и дарение в этот день было необычным.

435. Сто языков и гортаней — реминисценция из «Илиады», II, 489.

453. Вот задача, вот труд — пародическая реминисценция из «Энеиды», VI, 129, где речь идет о спуске Энея в Аид.

457. Кидиппа — героиня стихов Каллимаха; влюбленный Аконтий подбросил Кидиппе яблоко с надписью: «Клянусь Артемидой, что выйду за Аконтия», — и она, прочитав эти слова вслух, оказалась невольно давшей клятву.

507. Корибанты — см. прим. к «Любовным элегиям», II, XIII, 18.

527. Кносская дева — Ариадна, покинутая на Дии (Наксосе).

541. Мималлониды — македонские вакханки.

563. Эвий — одно из имен Вакха; отсюда «эвоэ!» — экстатический крик вакханок.

567. Никтелийские святыни — от имени Вакха Никтелия («ночного бога»).

593. Евритион — кентавр, попытавшийся в опьянении похитить невесту на празднике свадьбы Пирифоя и Гипподамии, царицы лапифов; с этого началась битва лапифов с кентаврами.

649. Бусирид, расправившийся с кипрским прорицателем Фрасием, и акрагантский тиран Фаларид (VI в. до н. э.), которому Перилл изготовил медного быка, чтобы сжигать в нем врагов, и сам стал первой его жертвою.

679. Феба и Гилаира, дочери Левкиппа, похищенные Кастором и Поллуксом.

682. Ликомедова дочь — Деидамия, родившая Ахиллу Неоптолема.

732. Дафнис — сицилийский влюбленный пастух, воспетый Феокритом (идиллия 7).

6. Амиклы — древний пригород Спарты, «копьеносного» города.

21. Рассказ о Дедале и Икаре повторяется в «Метаморфозах», VIII, 152-235.

55. Тегейская дева — нимфа Каллисто, превращенная в созвездие Большой Медведицы (см. «Метаморфозы», II, 401-533).

100. Нарост на жеребячьем лбу считался приворотным средством.

102. Марсы — италийское племя, известное ведовством.

150. Хаонийский летун — голубь, названный так, потому что он был священной птицей при додонском оракуле Зевса в Эпире (Хаония).

187. Любовь нелюдимого Миланиона к аркадийской охотнице Аталанте и его соперничество с кентавром Гилеем были предметом рассказа Проперция в элегии I, 1.

205. Длинные кости — кости с очками только на четырех сторонах; худший бросок, при котором все кости показывали одно и то же число очков, назывался «псом».

207. В «разбойники» играли стеклянными шашками.

217. Речь идет о пребывании Геркулеса у Омфалы.

233. Ср. «Любовные элегии», I, 9.

255-258. День Фортуны — 24 июня; праздник служанок — 7 июля, в память о том, как после галльского нашествия латины (а не галлы) подступили к Риму и потребовали в жены римлянок; вместо римских гражданок к ним вышли переодетые рабыни, справили с ними свадьбу, и после этого в свадебную ночь на латинов врасплох ударили римляне и перебили их.

267. Амариллида — пастушка из «Буколик» Вергилия, II, 52; Овидий жалеет, что с буколических времен женщины стали требовательней к подаркам.

297-298. Тирийское платье — то есть крашеное финикийским пурпуром; косское — из тонкой шелковой ткани.

330. Сера и яйца — традиционные средства очищения и отвращения бед.

383. Ласточка — Прокна.

401-407. Хрисова дочь — Хрисеида, лирнессийская дева — Брисеида. Фиестов сын — Эгисф.

421-423. Алкафой — мифический царь Мегары (греческой, пеласгийской, а не сицилийской), где рос отличный чеснок; Гиметская гора — в Аттике (ср. «Лекарство от любви», 797 сл.).

500. Всяк да познает себя — знаменитая надпись на дельфийском храме «Познай самого себя».

517. Гибла в Сицилии славилась пчелиным медом.

518. Древо Минервы — олива.

541. Додонское древо — дуб, по шелесту которого жрецы Зевса давали предсказания.

577. Мульцибер — одно из имен Вулкана.

579-588. Лемнос — место культа Вулкана, Кипр — Венеры, Фракия — Марса.

597. Огонь и вода вручались при официальной брачной церемонии невесте, вступающей в дом жениха.

601-602. Элевсинские таинства Деметры-Цереры (в Аттике) и таинства подземных богов на Самофракии (в Эгейском море) принадлежали к самым почитаемым в Греции.

609-610. В заповедных ларцах хранились символы тайных культов, звоном меди сопровождались некоторые обряды в восточных мистериях.

657. Образец этих строк Овидия — Лукреций, IV, 1160-1169.

664. Цензор в Риме — высшее должностное лицо, составляющее списки полноправных граждан.

700. Горга — дочь Алфеи, сестра Мелеагра, упоминается в «Метаморфозах», VIII, 543.

2. Пентесилея — царица амазонок, пришедших на помощь Трое.

13. Оиклид — Амфиарай, поглощенный землей после поражения в походе семерых против Фив.

19. Феретов сын — Адмет, фессалийский царь (Пагасы — гавань в Фессалии), которого заменила в смерти его жена Алкестида.

22. Ифиада — Евадна, дочь Ифиса, жена Капанея, одного из «семерых против Фив».

49. Древний певец — лирик VI в. до н. э. Стесихор; он написал песнь, оскорбившую Елену, и был наказан слепотой; тогда он написал другую песнь, «палинодию», и прозрел.

119. Палатин — холм в Риме, где Августом в ознаменование победы при Акции был построен храм Аполлона Палатинского; там же находился императорский дом.

147. Киллена — аркадская гора, где младенец Гермес из черепахового панциря сделал первую лиру.

168. …у Геркулеса и Муз. — Римский храм Геркулеса и Муз находился близ Фламиниева цирка.

177. Ткань cumatile (от греческого слова «волна») упоминается еще у Плавта.

181. Пафосские мирты. — Пафос — центр культа Афродиты на Кипре.

192. Кефеева дочь — Андромеда, привезенная Персеем из Эфиопии на остров Сериф.

196. Мизийский Каик — река в Малой Азии.

204. Киднийский шафран. — Кидн — река там же.

205. Особая книга — «Средства для лица», поэма Овидия, начало которой сохранилось.

244. Благодатная Богиня — божество римского культа, к которому мужчины не имели доступа (см. «Фасты», V, 148).

252. Сидонянка — Европа, дочь финикийского царя Агенора.

270. Фарос — остров в александрийском порту; о какой рыбке идет речь, неизвестно.

303. Умбрская баба. — Умбрия — горная область в средней Италии.

318. С нильских берегов — из Александрии, города, устанавливавшего моды.

323. Сын, отомстивший за мать… — музыкант Амфион, сын Антиопы, с братом своим Зетом укрепивший Фивы.

328. Набла — многострунный восточный инструмент, на котором играли двумя руками.

329-332. Косский певец — Филет, обычно упоминаемый вместе с Каллимахом как зачинатель эллинистической поэзии; муза теосских пиров — поэзия теосца Анакреонта (VI в. до н. э.); Гета — хитрый раб, традиционный персонаж эллинистической и римской комедии.

343-345. Три книги — «Любовные элегии», послания — «Героиды».

357. В игре в «разбойники» целью было поставить неприятельскую шашку между двумя своими, чтобы снять ее, или запереть ее в углу доски, чтобы она не могла «повторять ходы».

363-364. Игра в «двенадцать линий» напоминала позднейший триктрак.

386. Вода с девственных гор — из водопровода Aqua Virgo (Вода-Дева), ведшего к Риму с Апеннин.

391-392. Строй колоннад — портики Октавии, Ливии и Агриппы (зятя Августа) в честь побед над Антонием и Секстом Помпеем.

394. Три театра в Риме — Помпея, Марцелла и Бальба; затем речь идет об амфитеатре и о цирке.

399. Амебей — афинский кифаред III в. до н. э.; Фамира — см. прим. к «Любовным элегиям», III, VII, 61-62.

401. Апеллес — великий живописец, автор Афродиты Анадиомены (Встающей из волн).

409. Бюст Энния был выставлен в склепе Сципионов.

490. Этнейский перун — по культу Зевса при Этне в Сицилии.

505. Паллада изобрела флейту (античная флейта имела вид гобоя), но отбросила ее, увидев, как раздутые щеки искажают лицо.

517. Текмесса — пленная наложница Аянта.

536-538. Кинфию воспел в стихах Проперций, Немесиду — Тибулл, Ликориду — Корнелий Галл, Коринну — сам Овидий.

646. Иберийское (испанское) вино считалось третьесортным.

725. Киллений — Меркурий, рожденный на горе Киллене в Аркадии.

755. За обедами ели руками; пища подавалась к столу, нарезанная на мелкие кусочки.

775. Аталанта — охотница славилась быстротой бега, а стало быть, и красотой ног.

783. Филлейская матерь — не вполне понятное обозначение вакханки.

790. Аммон — оракул Зевса Аммона в Ливийской пустыне.

810. …на лебединых крылах… — Лебеди были посвящены Венере.

47. Геркулесов потомок — Телеф (см. прим. к «Любовным элегиям», II, IX, 7-8).

111. Рожденный Пеантом — Филоктет, из-за зловонной язвы на ноге брошенный греками в пути к Трое, но через десять лет возвращенный к войску и исцеленный.

155. Речь идет о том походе Цезаря-младшего на Парфию, о котором упоминалось в I книге «Науки любви».

264-271. Неритийские суда — суда Одиссея (по названию островка близ Итаки). Вождь дулихийцев — Одиссей (по такой же метонимии).

355. Финеева снедь. — Пищу царя Финея (см. прим. к «Науке любви», I, 339) расхищали и портили нечистотами хищные гарпии.

366. Зоил — софист IV в. до н. э., прославившийся книгой «Бич на Гомера».

375-376. Котурны — высокая обувь трагических актеров, сокки — плоская обувь комических актеров.

378. Хромыми назывались ямбы с ритмическим перебоем в конце, употреблявшиеся в сатирических и шуточных стихах.

383. Таида — обычное имя гетеры в эллинистической комедии.

453. Прокрида, по малоизвестному мифу, спасаясь от ревности Кефала, бежала к Миносу, а оттуда, спасаясь от ревности Пасифаи (идейской жены), бежала обратно к Кефалу.

455. Брат Амфилоха — Алкмеон, сын Амфиарая, Фегида — Алфесибея, дочь Фегия, первая его жена.

459. Эдонийский (фракийский) тиран — Терей, муж Прокны.

549. У Коллинских ворот в Риме находился храм Венеры Эрицинской, который описывается в «Фастах», IV, 863 сл.

551. Летейский Амур (от подземной реки забвения, Леты) — изобретение Овидия.

577. Палинур — кормчий Энея, погибший в море.

699. …похищать… стрелы… — О том, как Одиссей, вернувшийся домой, хитростью получил свой лук для расправы с женихами, рассказывается в «Одиссее», XXI.

707. Амиклейская шерсть. — В Амиклах близ Спарты был центр выделки лаконского пурпура, который, однако, не мог соперничать с финикийским.

721. Дочь Фестия — Алфея, мать Мелеагра.

724. Имеется в виду восковое изображение Протесилая, упоминаемое и в «Героидах», XIII, 155.

735. У Кафарейских скал на Евбее ложными маяками погубил возвращавшихся из-под Трои ахейцев Навплий, отец Паламеда.

745. Кноссянка — критянка Федра.

747. Гекала — бедная крестьянка, у которой ночевал Тесей накануне охоты на марафонского быка, героиня знаменитых стихов Каллимаха, сохранившихся лишь в отрывках. Ир — итакийский нищий, с которым боролся Одиссей.

778. Плисфенийский шатер — так изысканно назван шатер Агамемнона по имени давно умершего брата Агамемнона, Плисфена.

814. …даров… обетную дань. — Исцеленные обычно приносили по обету в храм изображения выздоровевших частей тела.

3-12. Германик — племянник императора Тиберия, усыновленный им; поэтому отец его — Тиберий, дед — Август, брат Друз — сын Тиберия, одновременно с Германиком воевавший против германских племен.

13. Цезарь (здесь и часто далее) — император Август.

20. Кларосский бог — Аполлон.

24. Германик был поэтом; его перевод греческой поэмы Арата о небесных явлениях частично сохранился.

28. …дважды пять месяцев в год. — По преданию, Ромул установил год в 304 дня (10 месяцев, без января и февраля); Нума Помпилий удлинил его до 355 дней (12 месяцев, см. ст. 43-44), и, наконец, Юлий Цезарь до 365 и 366 дней (юлианский календарь).

37. Квирин — имя обожествленного Ромула; трабея — всадническая одежда.

39. Марсу посвящался март, Венере апрель, старикам (maiores) май, юношам (iuvenes) июнь, а следующие месяцы назывались: квинтилис («пятый»), секстилис («шестой») и т. д. Об этимологии января и февраля (ст. 43) см. вступления к I и II книгам «Фастов».

45-54. Перечисляются выделяемые в римском календаре дни «судные» и «несудные», «частично судные» и «базарные» («нундины», 9-й день девятидневной недели).

55-58. Календы — 1-й день месяца, ноны — 5-й или 7-й, иды — 13-й или 15-й.

79-82. Тарпейские башни — крепость на Капитолии, куда шли с молитвой новоназначенные консулы. Фаски (фасции) — пучки прутьев с секирой внутри, знаки консульской (и иной магистратской) власти. Слоновой костью были отделаны «курульные» кресла высших магистратов.

103. Хаосом звали меня… — Здесь для имени Януса и потом для имен других богов Овидий предлагает ряд этимологий, обычно фантастических и в значительной части не переводимых.

229. Монета — медный асс.

233. Тускская (этрусская) река — Тибр; на левом берегу его (ст. 242) был выстроен Рим.

260. Татий — сабинский царь, в войне с Ромулом сумевший подкупом овладеть Капитолием; он назван «эбалием» («спартанцем»), потому что сабины считали спартанцев своими предками.

266. Сатурнова дочь — Юнона, враждебная Риму.

291. Дитя — Эскулап, именем которого назван тибрский остров.

365. Лазурная мать Аристея, начинателя пчеловодства, — морская нимфа Кирена.

387. …лань заклали… — Миф об Ифигении в Авлиде.

389-390. Сапеи и жители Гема (Балкан) — фракийские племена.

391. Сторож сел — здесь: Приап, бог плодородия, описанный в ст. 400.

412. …эти — тебя… — Пана, чьим атрибутом был сосновый венок.

440. Бог Геллеспонтских пучин — Приап, центром культа которого был город Лампсак на Геллеспонте.

461-464. Аркадская богиня, «чье имя исходит от песен» (carmen — «песня», также «заклинание»), — Кармента, мать легендарного царя Эвандра; сестра Турна — нимфа Ютурна; Девы вода — см. прим. к «Науке любви», III, 386; водопровод был проложен близ Марсова поля при Августе.

478. Паррасийский очаг. — Паррасии — племя в Аркадии.

490. Аонийская земля — Беотия, где финикиец Кадм основал Фивы.

501. Тарентские топи — место на Марсовом поле.

520. Война между троянцем («дарданцем») Энеем и рутулом Турном, в которой погиб сын Эвандра Паллант, описана в «Энеиде».

533. Бог — Юлий Цезарь, сын — Август, внук — Тиберий.

536. Юлия Августа — имеется в виду Ливия, вдова Августа, еще живая в пору написания «Фастов».

543-547. Герой, Тиринфский погонщик — Геркулес, угнавший у Гернона из Эрифеи (Испании) его стадо. Тегейский дом — то есть аркадский (Тегея — город в Аркадии).

573. Тифоэй — Тифон, огнедышащий гигант, погребенный под Этной.

591. Восковые подобия — маски предков, которые хранились в атриях (главных комнатах) домов римской знати.

592-611. Перечисляются прозвища различных римских полководцев и родов, в том числе Друза Старшего, отца Германика; по «ожерелью» звались Торкваты, по «ворону» — Корвины, «высшими» — Фабии Максимы; имя же «Август» происходило от корня «священный». «Авгурия» — птицегадание; этимология ложная.

619. Карпента — крытая двухколесная повозка.

633. Поррима — от «porro» — «вперед»; Постверта — «обращенная вспять».

638. Белый храм — храм Юноны Монеты на Капитолийском холме; возле лестницы, ведущей к нему, располагался храм Конкордии (Согласия), построенный Фурием Камиллом в IV в. до н. э. и отстроенный Тиберием из германской добычи.

658. Сементины — «праздник посева», с передвижным сроком.

706. Храм Кастора и Поллукса, построенный Тиберием.

709. Алтарь Мира на Марсовом поле, поставленный Августом в 13 г. до н. э.; победа его над Антонием при Акции (ст. 711) положила конец гражданским войнам.

21. Фламины — коллегия 15 жрецов во главе с фламином Юпитера; понтифики — коллегия жрецов, следивших за обрядами.

31. О луперках см. ст. 267 сл.; о Фералиях — ст. 533 сл.

39-43. Акторид (Патрокл) очищался от невольного убийства мальчика-товарища, Пелей (отец Ахилла) — своего брата Фока, Фасианка, то есть колхидянка, Медея — своих детей, сын Амфиарая Алкмеон — своей матери Эрифилы.

49. …последним был месяцем года… — Февраль, посвященный манам и Термину (богу окончания), предшествовал январю (месяцу Януса), как последний месяц года, и лишь потом был переставлен после него.

52. Маны — души умерших.

89. Палладина птица — сова.

91. Кинфия — Диана, сестра Феба.

127. Отче отчизны. — Отец отечества — официальный почетный титул Августа.

135. Куры в сабинском царстве Татия и Ценина в Лации — мелкие города, покоренные Ромулом.

142. …первоначальствует он. — «Первоначальник» (принцепс) — официальный титул Августа.

145. Юнец с троянской горы Иды — Ганимед, отождествляемый с созвездием Водолея.

153. Медведицы Сторож — звезда Арктур. Миф о Каллисто подробнее рассказан в «Метаморфозах», II, 409-507.

192. Не допускать до… вод. — В северных широтах Медведица не погружается в море, то есть не закатывается за горизонт.

196. Триста шесть Фабиев. — Род Фабиев один воевал с этрусским (тирренским) городом Вейями (V в. до н. э.) и был почти поголовно истреблен в один день.

237. Геркулесово семя. — Фабии считали своими предками Геркулеса и Эвандра.

241. Максим — Фабий Кунктатор («Медлитель»), герой войны против Ганнибала.

273-276. Перечисляются местности в Аркадии.

281. Пеласги — древнейшее население Греции.

283-284. В праздник Луперкалий жрецы Фавна бегали обнаженными по городу, начиная от Луперкаля (места, где, по преданию, Ромул и Рем были найдены волчицей), и били сыромятными бичами по встречным и по земле; эти удары сулили плодовитость.

305. Госпожа Геркулеса — лидийская (меонийская) царица Омфала.

375-378. Фабии, Квинтилии — две коллегии луперков.

423-424. Греческое название «Ликей» и латинское «Луперкаль» одинаково происходят от корня «волк».

449. Луцина — богиня-родовспомогательница (этимологии от «lucus» — «роща» и от «lux» — «свет») — отождествлена здесь с Юноной.

530. Курия (во главе с жрецами-курионами) — религиозное объединение нескольких родов.

568. В элегическом дистихе (гексаметре и пентаметре) одиннадцать стоп.

572. Тацита — богиня молчания, отвратительница дурного слова.

600-601. Болтунья — по-гречески «Лала». Альмон — приток Тибра.

627. Внуки Тантала — Атрей и Фиест; жженые семена давала крестьянам Ино, мачеха Фрикса и Геллы.

663. Фирейская земля — округ города Фиреи в Лаконии. В войне Спарты и Аргоса за Фирею исход должны были решить два отряда по триста человек; все погибли, но единственный уцелевший спартанец Офриад поставил столб с оружием (трофей) в знак спартанской победы.

679-680. Лаврент — древняя столица Лация. На Лаврентском берегу высадился в Лации Эней.

717. Брут означает «тупица». Легенда придумана в объяснение этого имени.

733. Коллатин — царский родственник, муж Лукреции.

861. Градив — одно из имен Марса.

55-56. Акка Ларентия и Фавстул — старик и старуха, нашедшие и воспитавшие Ромула и Рема.

81-84. Кекропиды — афиняне; Ипсипильская земля — Лемнос; Меналийская страна — Аркадия.

89-96. Альбанцы, фалиски и т. д. — латинские племена; Телегоном, сыном Одиссея, был основан город Тускул.

108. Киносура — Малая Медведица, Гелика — Большая Медведица.

131. Тиции, рампы, луцеры — три древнейшие римские трибы (племени), делились каждая на десять курий, каждая курия — на десять родов.

147. …до войны с… пунийцем… — Начало государственного года стало постоянно считаться с 1 января только во II в. до н. э.

153. Самосец — Пифагор Самосский, учивший о переселении душ.

165. Вернее, к четвертому: римляне включали в счет промежутков и точку отсчета.

171. Маворс — одно из имен Марса.

200. Праздник Конса Овидию предстояло описывать под 21 августа.

206. Невестка моя — жена Ромула.

255. Праздник Матроналий был посвящен Юноне Луцине (см. прим. к II, 448).

260. Салии («прыгуны») — жреческая коллегия, посвященная Марсу.

264. Озеро Неми с храмом Дианы в Арицийской роще (см. прим. к «Науке любви», I, 259).

265. Ипполит, погубленный клеветою Федры, был, по италийской легенде, воскрешен Асклепием и перенесен сюда под именем Вирбия.

340-343. Луковицы, человеческие волосы и рыбы были средством умилостивить громовые удары.

426. Веста считалась сестрой Сатурна, а Август (через род Юлиев, Венеру и Юпитера) — потомком Сатурна.

430. Ведийов — одно из имен Юпитера; храм ему стоял между двумя вершинами Капитолия.

450-456. Конь — созвездие Пегаса; Аония — Беотия, где источник Гиппокрена на Геликоне считался выбитым его копытом.

522. Целий — один из семи римских холмов.

559. Анна — сестра Дидоны (Элиссы); отождествление с нею Анны Перенны, италийской богини благополучного года, — домысел римских ученых.

567. Косира — ныне остров Пантеллерия, Мелита — Мальта.

611. Киферейский герой — Эней, сын Венеры-Кифереи.

647. Нумиций — речка в Лации; рога — обычный атрибут речных богов.

664. Бегство — выселение плебеев из Рима на Священную гору в 494 г. до н. э., в результате которого плебс получил право выбирать народных трибунов.

697. Юлий Цезарь был убит 15 марта 44 г. до н. э.

707. Филиппы — место поражения и гибели Брута и Кассия, убийц Юлия Цезаря.

721. Фивянка — Агава, растерзавшая в вакхическом безумии своего сына Пенфея, противника Вакха. Фракийский царь Ликург и тирренские морские разбойники, обращенные в дельфинов, — образцы наказаний за непочтение к Вакху.

737-739. Гебр, Родопа, Пангей — места во Фракии, на пути Диониса из Азии в Европу.

769. Мачеха — Юнона, преследовавшая Вакха, сына Семелы.

771. Вольная тога (этимологизация со словом «Либер» — «вольный») — знак совершеннолетия.

792. Аргеяи — название 27 мест в Риме, отведенных для жертвоприношений.

793. Медведица — Каллисто была дочерью Ликаона.

813. …кровава бывает арена… — Речь идет о гладиаторских сражениях; ср. «Скорбные элегии», IV, 10, 13.

824-825. Тихий — кожевник, упоминаемый в «Илиаде», VII, 219-223; Эпей — имя строителя троянского коня.

829-830. Учителя собирали в Квинкватрии плату с учеников.

852. Фриксова овна руно. — Солнце вступает в знак Овна, спасшего детей Нефелы от их мачехи Ино, царицы Фив (ст. 859).

1. Оба Эрота — «Любовь» и «Противолюбовь», философские аллегории.

22. …ты в род… вошел. — В апреле Август был усыновлен Юлием Цезарем и вошел в род Юлиев, потомков Венеры.

62. …имя от пены… — Афродита — от греческого слова «афрос», «пена».

64. Великой Грецией называлась южная Италия из-за обилия греческих колоний; там и сложились легенды о греческом основании италийских городов, перечисляемые далее.

68. Альбула — первоначальное название Тибра.

69. Неритий — Одиссей (Нерит — холм на Итаке); в Италии локализовалась его встреча с Цирцеей и с лестригонами, царь которых Лам считался основателем латинского города Формий.

87. Обычная этимология слова «апрель» — от aprire, «открывать».

134. Вы, кто ни лент… — публичные женщины, которые совершали 1 апреля омовение статуи Венеры, мылись в мужских банях и приносили жертвы Мужской Фортуне.

169. Отец Плеяд — Атлант, держащий небо.

181. Берекинтская флейта — с фригийской горы Берекинт, культового центра Матери Богов — Кибелы, отождествляемой с Реей, женой Сатурна.

191. Внучки Кибелы. — Музы, дочери Юпитера.

255. Пятый век. — Первое обращение в Риме к «Сивиллиным книгам» — в 549 г. от основания Рима (204 г. до н. э.).

257. Евбейские заветы. — Кумы, откуда в Рим пришла Сивилла, считались колонией Евбеи.

288. Бронт, Акмонид и Стероп. — Имена трех киклопов, кующих в сицилийской («тринакрийской») Этне молнии для Юпитера.

305. Клавс, родоначальник Клавдиев, — сабинский союзник Энея, упоминаемый в «Энеиде».

347. Назика. — Сципион Назика, консул 191 г. до н. э.; ему было поручено принять богиню в Риме; храм ей был построен в том же 191 г.

373. Паллантова дочь — Аврора.

380. Юба — царь нумидийский, разбитый Цезарем при Тапсе в 46 г. до н. э.

423. Аретуса — нимфа одноименного источника в Сиракузах.

449. Дит — другое имя Плутона, брата Юпитера (дядя Персефоны, ст. 445).

465-480. Перечисляются сицилийские местности.

499. Харибда локализовалась в Занкле (Мессине), а Сцилла (превращенная в чудовище дочь Ниса) — на противоположной стороне Мессинского пролива.

577. Звезды Паррасии — Большая Медведица, она же — аркадийская (паррасийская) Каллисто.

605. Жезлоносец — Меркурий.

612. Тенар считался входом в аид.

628. Враги — Антоний и его сторонники, разбитые Октавианом при Мутине в 43 г. до н. э.

650. Меналийское (аркадское) божество — Пан.

675. Императора званье (то есть званье победоносного полководца) — двадцатилетний Октавиан получил по случаю битвы при Мутине.

720. Юнона ненавидит телиц, помня об Ио, и быков, помня о Европе.

791. …теряет изгнанник… — «Лишение огня и воды» — формула приговора к изгнанию; огонь и вода играли роль также и в свадебном обряде.

807-808. День основания Рима был приурочен к древнему, еще дорийскому, сельскому празднику Парилий.

873. Клавдий Марцелл — выдающийся полководец во II Пунической войне; взятие Сиракуз — 212 г. до н. э.

7. Аганиппа и Гиппокрена — источники Муз на Геликоне.

68. Поближе к стене — на почетном месте при прогулке.

89. Ладон — река в Аркадии, северо-западнее горы Менала.

97. Герой нонакрийский. — Нонакрия — городок в Аркадии.

100-103. Крылоногий бог, хранитель воров, первый лирник — Меркурий.

113. Козочка — звезда Капелла (что значит «Коза»); Олен — древний город в Ахайе.

117. Дикта — гора на Крите, где рос младенец Юпитер.

127. Рог козы Амалфеи считался «рогом изобилия».

145. Август разделил Рим на 265 кварталов и в каждом поставил часовню двух Ларов; третьим при них стали ставить изображение самого Августа.

148. Добрая Богиня — см. прим к «Науке любви», III, 244.

155-157. Род Клавсов — Клавдии. Ливия — жена Августа.

159. Рожденная Гиперионом (Солнцем) — Аврора.

161. Аргест — северо-западный ветер.

165. Гиады — группа звезд, образующая «рога» в созвездии Тельца.

183. Мать цветов — Флора, чей праздник продолжался с 28 апреля по 3 мая.

223-227. Ферапнеец — Гиацинт, сын спартанского (ферапнейского) царя, превращенный в цветок (см. «Метаморфозы», X, 162-219). Крокус — юноша, превращенный в цветок шафрана (там же, IV, 283). Сын Кинира — Адонис (там же, X, 710-739).

287-294. Публиции, Луций и Марк — эдилы 240 г. до н. э.; Публициев склон, вымощенный ими, — въезд на Авентинский холм.

305-307. Фестиад — Мелеагр, внук Фестия по матери; Танталид — Агамемнон, правнук Тантала по отцу, в Авлиде оскорбивший Артемиду.

329. Постумий и Лена — консулы 173 г. до н. э.

390. Внук Эака — Ахилл, сын Юпитера — Геркулес. Геркулес вел войну против троянского царя Лаомедонта, Ахилл против сына его Приама.

441. Темесская медь — из Темесы в южной Италии.

491. Три дня. — Лемурии справлялись 9, 11, 13 мая.

532. Орион родился из воловьей шкуры, в которую помочились три бога.

535. Урион — от греч. «урео» — «мочусь».

552. Храм Марсу Мстителю был построен Августом в честь своей мести за Юлия Цезаря, но освящен не в мае, а в августе: ошибка Овидия.

580. Рима знамена. — Выдача Августу парфянами (в 20 г. до н. э.) знамен, захваченных ими при победе над Крассом в 53 г., торжествовалась как большая победа.

605. Тирийка — Европа.

619. Фаросская телка — Ио-Исида.

630. На Левкаде каждый год сбрасывали со скалы человека в жертву богам.

633. помосты… — те, по которым народ на выборах проходил в огороженное место для голосования.

647. паллантский герой — Эвандр, чья родина — Паллантий в Аркадии.

699-718. Феба и Гилаира, дочери Левкиппа, просватанные за Ида и Линкея, были похищены конником-Кастором и кулачным бойцом Поллуксом, сыновьями Леды и Тиндара, сына Эбала. Поллукс, бессмертный, поделился своим бессмертием со своим смертным братом.

727. К. Ц. Н. О. — древнее сокращение слов «Когда царю надлежит обрядствовать»; оно допускает для Овидия также расшифровку «Когда царь народом отвержен».

34. Храм Юноны стоял рядом с храмом Юпитера на Капитолии (Тарпее).

35. Блудница — Майя, мать Меркурия, соперница Юноны.

42. Дардан, предок троянских царей, — сын Зевса от плеяды Электры; среди его потомков — и Ганимед и Парис.

47-48. Спарта, Аргос, Микены, Самос — места культа Геры в Греции.

59-62. В Ариции и в Пренесте июнь назывался «юнонием».

65. Жена Геркулеса — Геба, богиня юности.

129. Колючка белого цвета — белый терновник, считавшийся отворотным средством.

143. Прока — древний италийский царь, упомянут в IV, 52.

176. Птицы, воюющие с африканскими пигмеями, — журавли.

185. Манлий Капитолийский, герой войны с галлами в 390 г. до н. э.; в 384 г. был обвинен в стремлении установить тиранию и казнен.

193. Святилище — храм Бури, освященный после завоевания Корсики в 259 г. до н. э.

201-204. Беллона — богиня войны. Ее храм построен Аппием Клавдием Слепым в 296 г. до н. э. после победы над самнитами и этрусками; потом, в 280 г., когда Пирр Эпирский предложил римлянам почетный мир, Аппий прославился тем, что убедил сенат продолжать войну до победного конца.

207. …войну начинали… — При объявлении войны жрец-фециал должен был подойти к границе и метнуть копье с римской стороны на неприятельскую. Когда границы отодвинулись далеко от Рима, «неприятельской землей» стала условно считаться полоска земли близ храма Беллоны.

210. Евбейский оракул — см. прим. к IV, 257.

213. Семон Санк (Дий Фидий) — древнейший италийский бог неба и молнии.

235. Ликаон — Арктур, вознесенный в небо сын Каллисто — Медведицы, едва не убивший на охоте свою мать.

243. Гибель консула Фламиния при Тразименском озере в 217 г. до н. э.

259 сл. Кроткий царь — Пума Помпилий. Храм Весты был круглым в плане.

278. Шар — модель планетной системы, будто бы построенная Архимедом.

319. Повторение мифа из I, 391-440.

351. Капитолий был осажден галлами в 390 г. до н. э.

364-365. Старцы — сенаторы, отказавшиеся покинуть Рим; дары Трои — статуя Паллады, изображение Матери Богов, скипетр Приама и другие реликвии, хранившиеся в храме Весты.

403. Озеро Курция — пересохший колодец на римском форуме, место религиозного почитания.

409. Бог — Вертумн («Поворотник»).

423. Овидий был на месте древней Трои в юношеской поездке по Греции и Малой Азии.

425. Сминфей — прозвище Аполлона.

433. Потомок Адраста — Диомед; по одному сказанию, Палладий был похищен им и Улиссом, по другому — спасен Энеем.

438. Храм загорелся… — Пожар храма Весты в 241 г. до н. э. при понтифике Метелле.

461. Каллаики (галики в совр. Галисии) — испанское племя, покоренное Децимом Брутом в 138-137 гг. до н. э.

476. Фивянка — Матерь Матута, отождествляемая с дочерью Кадма — Ино; храм ее был на «Бычьем форуме» в Риме.

519. Этейский герой — Геркулес (по месту его смерти на горе Эте).

563-568. Рутилий Луп и затем Дидий погибли во время войны с восставшими италиками в 90 и 89 гг. до н. э.

582. Сервий Туллий — шестой римский царь; дочь его Туллия вышла за Тарквиния Гордого (для этого она убила своего мужа, а он жену) и побудила его убить Сервия и захватить власть.

627, 629. Окрисия — пленница-служанка царицы Танаквиль, жены предшественника Сервия Туллия, волшебницы.

640. Дворец — дом Ведия Поллиона, один из роскошнейших в Риме; был завещан Августу, но Август снес его и построил на этом месте портик императрицы Ливии.

651. О Больших Квинкватриях см. выше, III, 809 сл.

665. Рассказ о том, как обиженные флейтисты выселились в Тибур и были хитростью, пьяные, возвращены в Рим, вошел даже в «Историю» Тита Ливия (IX, 30). Осудил их на изгнание цензор 312 г. до н. э. Аппий Клавдий Слепой, а помог вернуться его коллега Плавтий.

703. Сатир — Марсий.

711. Додонская Гиада — Фиона, нимфа Додонской рощи.

712. Сестра Кадма — Европа.

717-719. Отец Гелиад — Солнце; сын Гириея — Орион.

721. Эквы, вольски — племена, жившие невдалеке от Рима и побежденные Постумием Тубертом при горе Альгиде (131 г. до н. э.)

723. Невестка Лаомедонта (отца Тифона) — Аврора.

731. Сумман — бог ночного неба, один из обликов Юпитера.

735-746. Юноша — Эскулап. Созвездие Змееносца — обожествленный после удара Юпитеровой молнии Эскулап (сын Корониды и Аполлона).

750. Главк — юноша, оживленный Эскулапом с помощью травы, которой на его глазах одна змея оживила другую.

765. Тразимен. — Поражению 217 г. до н. э. при Тразименском озере предшествовали дурные приметы.

776. Храм Фортуны был поставлен царем Сервием Туллием, сыном рабыни Окрисии (см. выше, VI, 626).

793. Храм Юпитера Статора («Остановителя») был по обету поставлен Ромулом, когда ему удалось удержать свое бегущее войско.

800. Мачеха — Юнона, уступившая место для Геркулеса в храме Муз; храм этот был отстроен Марцием Филиппом, мужем Атии, тетки Августа, потомком римского царя Анна Марция. Дочь его Марция была замужем за Фабием Максимом, другом Овидия.

М. Гаспаров

5. Красным тебя покрывать… — Далее следует подробное описание книги-свитка: он заключен в кожаный футляр, окрашенный алым соком ягод вакцинии; первая его строка с именем автора и названием произведения написана минием — красной киноварью; папирусные страницы натерты кедровым маслом для предохранения от тления и от червей; палочка, на которую навертывали свиток, украшена по концам рожками из белой слоновой кости; обрезы лощились пемзой, чтобы из них не торчали волокна.

70. Холм — Палатин.

114. Эдип и Телегон, сын Одиссея и Цирцеи, — отцеубийцы по неведению.

48. Нимфа аркадская — Каллисто (Большая Медведица).

75. Метий Фуфетий — вождь альбанцев, предавший своих союзников римлян и за это казненный: его привязали к двум колесницам и разорвали, пустив коней в разные стороны.

1-2. Антимах — поэт IV в. до н. э., написавший дистихами поэму «Лида» в память своей умершей возлюбленной. Косский певец — Филет (IV в. до н. э.), родоначальник буколического жанра, воспевший свою возлюбленную Биттиду.

25. Августейшая подруга — Марция (см. прим. к «Фастам», VI, 800).

18. Фестиада — Алфея.

28. Фоант — царь тавров (см. «Письма с Понта», III, 2).

34. Эвриал и Нис — персонажи «Энеиды» Вергилия; когда Эвриал погиб, Нис бросился на врага, чтобы отомстить за него, и был убит.

24. Мать — Кибела, праздник в честь которой — Опалии — Август повелел праздновать ежегодно 19 сентября.

25. Игры — Столетние игры, устроенные Августом в 17 г. до н. э. Эти игры должны были устраиваться раз в сто десять лет. Для них Гораций написал «Юбилейный гимн», посвященный Аполлону и Диане.

90. Смотр — возобновленный Августом ежегодный смотр всаднического сословия, проводимый 15 июля самим императором.

93-95. Овидий занимал три государственные должности: он был одним из «triumviri capitales» — надзирателей за тюрьмами, одним из «centumviri» — членов коллегии из ста судей, и «unus iudex» — «единственным судьей», чем-то вроде третейского судьи, выбиравшегося по соглашению тяжущихся сторон.

129. …достоянья меня не лишил… — К Овидию была применена самая мягкая мера наказания — высылка без конфискации имущества и лишения прав гражданина. Чтобы применить более строгую меру, нужно было решение суда или эдикт сената.

165-168. Сын — Тиберий, внуки — Друз, сын Тиберия, и Германик, племянник Тиберия, усыновленный им.

176. Там — на северном побережье Адриатики, где Тиберий подавлял восстание паннонцев и иллирийцев.

226. Ретия — область в Альпах (на территории нынешнего Тироля и кантона Граубюнден), покоренная Тиберием в 15 г. до н. э. В те же годы шло постепенное присоединение к Риму земель Северной Фракии.

229. Потомок — Тиберий, совершивший походы в Германию в 8 г. до н. э. и в 4-6 гг. н. э.

246-250. В первой книге — «Наука любви», I, 31-34.

259. «Анналы» — поэма Энния, в первой книге которой был рассказ о рождении Ромула и Рема.

261. Рода Энеева мать — начальные слова поэмы Лукреция «О природе вещей».

300. Иасион — сын Юпитера, возлюбленный Цереры.

359. Аттий (Акций) — см. прим. к «Любовным элегиям», I, XV, 9-30.

363. Старец теосский — Анакреонт.

367. Баттиад — Каллимах.

379-380. Странник — Одиссей, любимый Калипсо и Цирцеей.

385. Танталид — Пелоп, дева из Писы, — Гипподамия; далее даются аллюзии на мифы о Медее, о Филомеле и Прокне, об Атрее и Фиесте, о Беллерофонте — смирителе Химеры, об Агамемноне и Кассандре, о Гипермнестре, Данае, Семеле, Антигоне, Алкмене, зяте Пелия Адмете, Простесилае, Дендамии, Ганимеде, спутнике Геракла в походе аргонавтов мальчике Гале.

409. Трагедии вид — «гиларотрагедия», пародировавшая высокую трагедию на мифологические сюжеты. Автором гиларотрагедий был тарентинский поэт Ринфон (III в. до н. э.).

413. Аристид — автор сборника непристойных новелл «Милетские рассказы», переведенный на латинский язык Корнелием Сизенной (I в. до н. э.).

415-416. Евбий из других источников не известен. «Сибарида» — сборник скабрезных рассказов некого Гемифея, современника Овидия.

433-436. Тицида, Цинна, Катон (I в. до н. э.) — римские поэты круга Катулла и Кальва. Меммий, Гай (I в. до н. э.) — политический деятель, сперва помпеянец, затем сторонник Цезаря. Писал эротические стихи, был связан с Лукрецием, посвятившим ему свою поэму. Ансер — эротический поэт, друг триумвира Марка Антония. Корнифиций — сподвижник Цезаря, после его смерти — противник триумвиров; был известен и как поэт, автор эпиллия «Главк».

439. Тот поэт — Варрон Атацинский.

447-460. Эти строки являются комбинацией стихов и полустиший из элегий Тибулла.

477. Разноцветным бойцам — шашкам при игре в «разбойники».

508. Претор оплачивал актерам и авторам мимов представления, которые устраивались для народа на государственный счет.

519. …поэмы на сцене… — Во время таких представлений чтец декламировал под музыку текст, а мим жестами и ритмическими телодвижениями изображал переживания и действия героев. Таким образом были представлены на сцене «Героиды».

527. Венера — Венера Анадиомена Апеллеса.

534. «Мужа и брани его» — первые слова «Энеиды»; тирское ложе — любовь Дидоны.

553. Нечто… — несохранившуюся трагедию «Медея».

27-30. Имеются в виду форумы Юлия Цезаря и Августа, Священная дорога, храм Весты с поддерживаемым весталками вечным огнем и статуей Паллады, якобы перенесенной из Трои, куда она упала с неба, и примыкавший к храму дом Нумы Помпилия.

35-42. Вход в дом Августа украшен дубовым венком, который давался за спасение гражданина; этим венком Август был награжден в 27 г. до н. э. У входа стоит лавр — дерево Аполлона; близ храма Аполлона Левкадского произошла битва при Акции.

60. Храм — палатинский храм Аполлона; между его колонн стояли статуи Данаид, а в храме находилась библиотека.

67. Блюститель хранилищ — знаменитый грамматик, вольноотпущенник Августа Гай Юлий Гигин.

69. Другой храм — храм Свободы, где в 39 г. до н. э. была открыта первая в Риме публичная библиотека.

62. Старец самосский — см. прим. к «Фастам», III, 153.

19. Эльпенор — кормчий Одиссея, спросонья упавший с крыши дома Цирцеи.

47. Эти простертые… — некоторые издатели Овидия считают, что с этой строки начинается отдельная элегия.

49. Босфор — здесь Босфор Киммерийский — Керченский пролив.

1. Перилла — лицо неизвестное.

3. Тот, кто вез… — Овн; в созвездии Овна солнце находится во время весеннего равноденствия.

22. Девственная влага — вода водопровода Aqua Virgo, питавшая купальню на Марсовом поле, где происходили воинские упражнения, см. прим. к «Лекарству от любви», 386.

24. Три форума — Римский форум, форумы Юлия и Августа; три театра — см. прим. к «Науке о любви», III, 394.

31. Дулихийцы — спутники Одиссея (по имени острова близ Итаки). О пребывании их у лотофагов см. «Одиссея», IX, 82 сл.

Основные факты, сохраненные Овидием в элегии, подробно освещены во вступительной статье, к которой мы и отсылаем читателей.

43. Макр — Эмилий Макр, автор поэмы о птицах «Орнитология» и поэмы «Ториака» — о змеиных укусах и лекарствах от них.

47. Басс — поэт, друг Проперция; Понтик — поэт, автор эпической поэмы «Фиваида».

48. Флейта по обычаю сопровождала похоронное шествие в Риме.

1. …тот день — праздник Либералий (17 марта), который поэты, входившие в одну «коллегию», отмечали пирами.

29. Полководец — Капаней.

42. Венец критской супруги — созвездие Венец Ариадны.

12. Речь идет о Сократе, приговоренном к смерти афинским судом. В ожидании казни он пытался положить на музыку басни Эзопа.

15. Дельфийский оракул признал Сократа мудрейшим из смертных.

Адресат этого письма из других источников неизвестен.

23-24. Антоний (триумвир, враг Августа) написал книгу о винопитии; Брут, один из убийц Цезаря, был известным оратором и философом, автором многих сочинений.

Адресат — друг Августа, консул 11 г. до н. э., муж Марции, сводной сестры Августа.

39. Титий — великан, несущий в Аиде наказание за нечестье: он распластан на земле, и два коршуна каждый день терзают его вновь и вновь отрастающую печень.

78. Кровавый кумир — статуя Дианы Таврической, которой приносили человеческие жертвы, согласно мифу об Ифигении.

119. Теромедонт — скифский царь, которого охраняла свора кровожадных львов.

141. Клавдия — см. «Фасты», IV, 305 сл.

Адресат — политический деятель, оратор и поэт, младший сын сподвижника Августа Мессалы, покровителя Тибулла и других поэтов. К нему же написано письмо III, 2.

21. Гебр — река во Фракии, Ликс — в Северной Африке.

79. Сиена — современный Асуан.

105. Волез — знатный сабинянин времен Ромула, родоначальник Валериев, к роду которых принадлежали Валерий Мессала и Котта.

106. Нума Помпилий был отцом Кальпа, родоначальника рода Кальпурниев, к которому принадлежала мать Котты.

107. …прибавилось прозвище Котты… — Котта принял это имя, когда был усыновлен своим дядей.

41-43. Эвмолп — фракиец, сын Нептуна и Хионы, учредитель Элевсинских мистерий, таинствам которых обучил его Орфей. Олимп — знаменитый фригийский флейтист, ученик сатира Марсия. Кентавр Хирон обучал Ахилла игре на лире и другим искусствам.

79-80. Венера послала Амура по просьбе Юноны и Минервы в Колхиду, чтобы воспламенить Медею любовью к Ясону.

87. В день, когда… — В день триумфа Тиберия после победы над германцами в 13 г. н. э.

Адресат письма из других источников не известен. Речь идет о поэме, которую Овидий написал по случаю Паннонского триумфа Тиберия осенью 12 г. н. э.

88. …будешь ты, Рейн, покорен! — В 13 г. Германик возглавил римские войска в Германии.

Адресат письма — вероятно, Корнелий Север, поэт, друг Овидия, упоминающего его как автора поэмы о латинских царях.

10. Триптолем — любимец и спутник Цереры. Алкиной — царь феаков, хозяин волшебных садов (см. «Одиссея», VII, 112-132).

37. Кораллы — одно из причерноморских племен, обитавшее в Нижней Мёзии (нынешняя территория Болгарии).

37-41. Крез — лидийский царь, побежденный Киром и помилованный им на месте казни. Дионисий Младший — тиран Сиракуз, был свергнут, бежал в Коринф, где жил заработком школьного учителя. Великий — Помпей, разбитый Цезарем и бежавший в Африку.

45-48. Марий, победитель германского племени кимвров, вторгшегося в Италию, и нумидийского царя Югурты, был вынужден, после нападения на Рим его политического противника Суллы, бежать и скрываться в Помптинских болотах.

54. Антикира — город в Фокиде, прославленный своей чемерицей, которая считалась у древних лекарством от безумия.

Адресат письма — офицер 4-го скифского легиона, принимавшего участие в завоевании города Эгиса на нижнем течении Дуная. Эгис был в 12 г. захвачен гетами, но затем отвоеван с помощью римлян союзным с ними фракийским племенем.

5. Внук альпийских царей — Весталис был в родстве с Юлием Коттием, которого Август признал властителем нескольких альпийских племен.

15. «Первый метатель копья манипула первого» — командир первого подразделения римского легиона, второй после командира легиона офицер.

27. Вителлий — очевидно, Публий Вителлий, занимавший при Тиберии важные военные должности.

41. Аякс. — О «битве у кораблей» см. «Илиада», XV, 4 II-745.

Адресат письма — муж приемной дочери Овидия; впоследствии был дважды обвинен в коррупции.

23. Юноша Цезарь — Германик.

Адресат письма, Помпоний Грецин (см. прим. к «Любовным элегиям», II, 10), был назначен с мая 16 г. консулом (в эпоху империи консулы назначались принцепсом). Следом за ним эту должность предстояло занять его брату Помпонию Флакку.

75. Флакк был в 15 г. командиром легиона в Мёзии, где взял город Тросмий на Дунае.

86. Югер — мера площади, равная 0,252 га.

107-110. Сын — Тиберий, супруга — Ливия, внуки — Германик и Друз.

127. Вознесшийся бог — обожествленный Август.

Адресат письма — второстепенный поэт, автор эпиллия «Феакида» о встрече Одиссея и Навсикаи.

31. пахарь-старик — Гесиод.

38. Скепсий — философ Метродор Скептийский, состоявший на службе у понтийского царя Митридата Евпатора и нападками на Рим заслуживший кличку «Римоненавистника».