«Голоса веков»

Даниил Андреев

Голоса веков

(1906-1959)

Палестинская мелодия

Гладит предутренний ветер вечно-священные камни. Над Галилеею грустной руки воздел муэдзин. Лижет бесшумное время прах Вифлеема и Канны, И с минаретов вечерних слышно: Алла-иль-Алла.

Розовым встанут миражем храмы и рощи Дамаска, Жены под светлой чадрою нижут сапфир и опал. Лишь набегающий ветер, волн благосклонная ласка... Смолкли призывные трубы Ангела, Льва и Орла.

Но, как и прежде, задумчивы те же рыбацкие мрежи, Дремлют гроба крестоносцев, миррой и кедром дыша, И разноликие толпы молятся снова и снова, К плитам Господнего Гроба с моря и суши спеша.

1930-е

Серебряная ночь пророка

Над белоснежною Меккою гибкой планеты хвост, Дух песков накалённых и острых могучих звёзд. Звёзды вонзают в душу тысячи звонких жал.... Благоговейный трепет сердце пророка сжал. Слышится ближе, ближе шум непомерных крыл: Конь с человеческим ликом россыпи неба скрыл; Грива - белыми волнами, сам он - словно туман; Имя коню - Молния, эль-Бохран. Мчит пророка на север десятикрылый гонец, Хлещет сирийский ветер, душит, и наконец, Весь запылён пустынею, сполохами палим, Сходит ночной наездник в спящий Иерусалим.

В уединённом храме ждут Моисей и Христос, Вместе молятся трое до предрассветных рос. И в выси, откуда Солнце чуть видимо, как роса, Конь ездока возносит на Первые Небеса.

Иерархии гигантские ширятся впереди: Между очами ангела - тысяча дней пути... Но на последнее Небо глагол непреклонный звал: Скрывают лицо Аллаха семьдесят покрывал, И за покрывалами - голос, как ста водопадов шум, Как опоясанный громом и молниями самум: - Восстань и гряди, избранник, вдоль всех городов и стран, Провозглашай народам Мой истинный Аль-Коран!

Головокруженье... омут... отпрянувшие Небеса, Звёзды, летящие вверх... Гаснущие голоса... Толща холодных туч... Старый кирпич стен... Ещё не остывшее ложе и плоти свинцовый плен. По-прежнему бдит над Меккой белой кометы хвост, Дух песков остывающих и острых могучих звёзд.

1933

Титурель

1

- Кто ты, мальчик? куда?.. Твои волосы Нежней королевского золота, Тебе пажом надо стать... Отчего ты один? Где мать?

- Титурэль мое имя. Я вышел, Когда рассказал мне дед О песне: он сам её слышал И прекраснее в мире нет. Ту песню ангелы пели В Сальватэрре, земле святой... Нет на свете другой мне цели, Как дорога к стране той.

- Ты ошибся, дитя. Туда Надо плыть по многим морям. Попадают даже суда То к пиратам, то к дикарям; А когда каравелла в шторм На подводной рухнет скале Яйца чаек, единственный корм, Испечёшь ты в тёплой золе. Но нечего будет пить, И когда оборвётся нить, Ты обрадуешься концу. Возвращайся ж, дитя, к отцу.

Меняются годы, несутся года и года, Мужает упорство, духовная крепнет страда, И встречные птицы с небесным лучом на крыле Всё дальше и дальше манят его в путь по земле.

2

- Кто ты, юноша? и куда? Благородна твоя стать, Твои тонкие руки не знают труда, Тебе надо рыцарем стать!

- Мне не надо быть рыцарем. В рубище сером, Как Спаситель ходил по земле, Я достигну скорей Сальватэрры В этом мире, лежащем во зле.

- В Сальватэрру путь долог и крут. Далека твоя цель ю не дойти! Византийцы в рабы продадут, Сарацины убьют по пути.

- Но не знаю другой я цели; Невозможен мне путь иной. Помолись о рабе Титурэле, О дороге его земной.

Меняются страны, несутся года и года, Встают из-за моря империи и города, И плачутся ветры, и волны бушуют во мгле О пламенном хоре, которого нет на земле.

3

- Без оружия?! Путник, зачем Ты бредешь в эту степь один? Азра пала, пал Вифлеем, По пятам спешит Саладин!

- Но к неверным проникну легче я Без оружия и щита. Да будут щитом мне вера моя, Смирение и нищета.

- Э, мы тоже верили прежде, Пока от бед и утрат Нас хранило, подобно надежде, Имя Конрада Монферрат.

Но погиб он - и пламень веры Победы нам не стяжал: Оттеснены тамплиеры, И Тевтонский орден - бежал.

Меняется время, несутся года и года, Нигде нет покоя, нигде, никогда, никогда И чайки, и бури, и кедры на кажлой скале Тоскуют о хоре, которого нет на земле.

4

- Мир тебе, страник Аллаха! Гостем быть удостой, Стопы от жаркого праха Под кровом шатра омой. Ты стар, голова в сединах, Но вижу твой дух - в огне. Когда до святой Медины Дойдешь - помолись обо мне.

- Брат! Не святыня Каабы, Не царственный город Ислама Не мудрость ученых арабов, Не светоч Христова Храма Иная жжет меня рана, И жажда неутолима Ни пенной струей Иордана, Ни солнцем Иерусалима.

Уж силы мои догорели, Но слава нищей судьбе... Молись о рабе Титурэле, Как я молюсь о тебе.

В песках Сальватэрры влачатся года и года,Барханы песчаные за чередой череда,И лишь умирая, во всепоглощающей мгле, Услушит он голос, которого ждал на земле.

Прострут ему ангелы дивную Кровь в Хрустале Причастье и радость для мира, лежашего в зле, Чтоб в горних высотах, молчаньем и тайной объят, Хранил ее вечно незыблемый град Монсальват.

И будут сходить от обители по ледникам Народоводители к новым и новым векам, Пока на земле хоть один еще есть пилигрим, Духовную жаждой, как пламенем смертным, палим.

1934

x x x

Мне радостно обнять чеканкой строк, Как влагу жизни -- кубком пира, Единство цели, множество дорог В живом многообразье мира.

И я люблю -- в передрассветный миг Чистейшую, простую негу: Поднять глаза от этих мудрых книг К горящему звездами небу.

Как радостно вот эту весть вдохнуть -Что по мерцающему своду Неповторимый уготован путь Звезде,-- цветку,-- душе,-- народу.

1935

Восход души

x x x

Бор, крыши, скалы, -- в морозном дыме. Финляндской стужей хрустит зима. На льду залива, в крутом изломе, Белеет зябнущих яхт корма.

А в Ваммельсуу, в огромном доме, Сукно вишнёвых портьер и тьма.

Вот кончен ужин. Сквозь дверь налево Слуга уносит звон длинных блюд. В широких окнах большой столовой -Закат в полнеба, как Страшный суд.

Под ним становится снег багровым И красный иней леса несут.

Ступая плавно по мягким сукнам, По доскам лестниц, сквозь тихий дом Подносит бабушка к страшным окнам Меня пред детски-безгрешным сном.

Пылая, льется в лицо поток нам, Грозя в молчанье нездешним злом.

Он тихий-тихий... И в стихшем доме Молчанью комнаты нет конца. Молчим мы оба . И лишь над нами, Вверху, высоко, шаги отца:

Он мерит вечер и ночь шагами, И я не вижу его лица.

Игрушечному медведю, пропавшему при аресте

Его любил я и качал, Я утешал его в печали; Он был весь белый и урчал, Когда его на спинку клали.

На коврике он долго днем Сидел притворно неподвижен, Следя пушинки за окном И крыши оснеженных хижин.

Читался в бусинках испуг И легкое недоуменье, Как если б он очнулся вдруг В чужом неведомом селенье.

А чуть я выйду -- и уж вот Он с чуткой хитрецою зверя То свежесть через фортку пьет, То выглянит тишком из двери.

Когда же сетки с двух сторон Нас оградят в постельке белой, Он, прикорнув ко мне, сквозь сон Вдруг тихо вздрогнет теплым телом.

А я, свернувшись калачом, Шепчу, тревожно озабочен: -- Ну, что ты, Мишенька? о чем? Усни. Пора. Спокойной ночи.

И веру холил я свою, Как огонек под снежной крышей, О том, что в будущем раю Мы непременно будем с Мишей.

x x x

Она читает в гамаке. Она смеется -- там, в беседке. А я -- на корточках в песке Мой сад ращу: втыкаю ветки.

Она снисходит, чтоб в крокет На молотке со мной конаться... Надежды нет. Надежды нет. Мне -- только восемь. Ей -- тринадцать.

Зов на прогулку под луной Она ко взрослым повторила. И я один тащусь домой, Перескочив через перила.

Она с террасы так легко Порхнула в сумерки -- как птица... Я ж -- допиваю молоко, Чтоб ноги мыть и спать ложиться.

Куда ведет их путь? в поля? Змеится ль меж росистых трав он? А мне -- тарелка киселя И возглас фройлен: "Шляфен, шляфен!"

А попоздней, когда уйдет Мешающая фройлен к чаю, В подушку спрячусь, и поймет Лишь мать в раю, как я скучаю.

Трещит кузнечик на лугу, В столовой -- голоса и хохот... Никто не знает, как могу Я тосковать и как мне плохо.

Все пламенней, острей в груди Вскипает детская гордыня, И первый, жгучий плач любви Хранится в тайне, как святыня.

x x x