«Лучшие басни для детей»

Лучшие басни для детей (fb2) - Лучшие басни для детей 809K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Иван Андреевич Крылов

Иван Андреевич Крылов Лучшие басни для детей

Составление, предисловие, примечания и пояснения

В.П. Аникина

Художники

С. Бордюг и Н. Трепенок

Русский гений

Свои первые басни двадцатилетний Иван Андреевич Крылов, еще мало кому известный писатель, опубликовал в 1788 году, без подписи, в петербургском журнале «Утренние часы». А первую книгу басен выпустил спустя годы – лишь в 1809 году. Не без успеха поработав в разных видах творчества, Крылов понял, что жанр басни больше всего удается ему. Басня стала почти исключительным родом его творчества. И скоро к писателю пришла слава первоклассного автора.

Художественный дар Крылова-баснописца в полной мере раскрылся, когда он соединил свои обширные познания в области древних и новых европейских литератур с осознанием, что облюбованный им вид творчества по природе принадлежит к роду творчества, в котором выражена народная мораль. Эта мораль, к примеру, явлена в русских сказках о животных, в пословицах, в поучениях, – вообще, в крестьянском баснословии. На Руси затейливый рассказ издавна называли басней. «Басни-сказки» неотделимы от живого ведения рассказа-выдумки, сдобренного шуткой, поучением. Этого-то долго не понимали многие предшественники Крылова, которые терпели неудачу, так как не осознали, что басня неотделима от разговорного языка.

Так, известный в XVIII столетии трудолюбивый филолог, член Петербургской академии – наук В.К. Тредьяковский (1703–1768) задолго до Крылова издал пересказ нескольких «эзоповских басенок». Среди них была и басня «Волк и журавль». Сюжет её тот же, что и у Крылова, но в изложении басни почти всё чуждо разговорной речи.

Подавился костью острою волк в некий день. Так, что не был в силе ни завыть, да стал весь в пень. Для того вот журавля нанял он ценою, Чтоб из горла ту извлечь носа долготою.

Тредьяковский угадывал, что басенную историю надо излагать по-народному, и не случайно внес в свой перевод некоторые разговорные слова и выражения (хотя и не без искажения): «не был в силе ни завыть», «стал весь в пень», но перевод остался тяжелым, книжным.

Сравним с переводом Тредьяковского басню Крылова:

Что волки жадны, всякий знает: Волк, евши, никогда Костей не разбирает. За то на одного из них пришла беда: Он костью чуть не подавился. Не может Волк ни охнуть, ни вздохнуть; Пришло хоть ноги протянуть!

Весь строй изложения легкий, изящный, понятный любому русскому человеку! Это наша живая речь. Крылов следовал интонации устного рассказа, в басенном рассказе нет и тени какой бы то ни было искусственности.

Известный ученый-филолог XX века Виктор Владимирович Виноградов специально изучал язык и стиль басен Крылова и отметил в них десятки народных пословиц. Ученый привел длинный перечень пословиц и поговорок, которые использовал баснописец, назвал их «семантическими скрепами», то есть связями, которые сообщают изложению басенной истории смысловое единство. Вот некоторые из них: «В семье не без урода» («Слон на воеводстве»), «Хоть видит око, да зуб неймет» («Лисица и виноград»), «Бедность не порок» («Откупщик и сапожник»), «Из огня да в полымя» («Госпожа и две служанки»), «Не плюй в колодец – пригодится воды напиться» («Лев и мышь») и десятки других. Баснописец опирался на привычные в нашем языке обозначения и сравнения животных и птиц с людьми: ворона – вещунья, но падка на лесть, осел упрям, лисица хитрая, медведь сильный, но глупый, заяц труслив, змея опасна и др. И действуют как люди. Пословицы и поговорки, присловья и слова-иносказания, включенные в басни, получили у Крылова развитие и смысловые уточнения.

Первенство Крылова среди баснописцев сохраняется и ныне. И в наше время его басни пленяют читателей. Он поставлен в один ряд с величайшими художниками всех времен и народов. Никого не удивляет, что его равняют с древнегреческим Эзопом, с другими всемирно известными баснописцами. Но более всего его ценят в России как художника, который выразил здравый смысл и ум нашего народа.

В.П. Аникин

Ворона и Лисица

Уж сколько раз твердили миру, Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок, И в сердце льстец всегда отыщет уголок. ___ Вороне где-то бог послал кусочек сыру; На ель Ворона взгромоздясь, Позавтракать-было совсем уж собралась, Да позадумалась, а сыр во рту держала. На ту беду Лиса близёхонько бежала; Вдруг сырный дух Лису остановил: Лисица видит сыр, – Лисицу сыр пленил. Плутовка к дереву на цыпочках подходит; Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит, И говорит так сладко, чуть дыша: «Голубушка, как хороша! Ну что за шейка, что за глазки! Рассказывать, так, право, сказки! Какие перушки! какой носок! И верно ангельский быть должен голосок! Спой, светик, не стыдись! Что ежели, сестрица, При красоте такой, и петь ты мастерица, Ведь ты б у нас была царь-птица!» Вещуньина с похвал вскружилась голова, От радости в зобу дыханье спёрло, — И на приветливы лисицыны слова Ворона каркнула во всё воронье горло: Сыр выпал – с ним была плутовка такова.

Дуб и Трость

С Тростинкой Дуб однажды в речь вошёл. «Поистине, роптать ты в праве на природу», Сказал он: «воробей, и тот тебе тяжёл. Чуть лёгкий ветерок подёрнет рябью воду, Ты зашатаешься, начнёшь слабеть И так нагнёшься сиротливо, Что жалко на тебя смотреть. Меж тем как, наравне с Кавказом, горделиво, Не только солнца я препятствую лучам, Но, посмеваяся и вихрям, и грозам, Стою и твёрд, и прям, Как будто б ограждён ненарушимым миром. Тебе всё бурей – мне всё кажется зефиром. Хотя б уж ты в окружности росла, Густою тению ветвей моих покрытой, От непогод бы я быть мог тебе защитой; Но вам в удел природа отвела Брега бурливого Эолова владенья: Конечно, нет совсем у ней о вас раденья». — «Ты очень жалостлив», сказала Трость в ответ, «Однако не крушись: мне столько худа нет. Не за себя я вихрей опасаюсь; Хоть я и гнусь, но не ломаюсь: Так бури мало мне вредят; Едва ль не более тебе они грозят! То правда, что ещё доселе их свирепость Твою не одолела крепость, И от ударов их ты не склонял лица; Но – подождём конца!» Едва лишь это Трость сказала, Вдруг мчится с северных сторон И с градом, и с дождём шумящий аквилон. Дуб держится, – к земле Тростиночка припала. Бушует ветр, удвоил силы он, Взревел и вырвал с корнем вон Того, кто небесам главой своей касался И в области теней пятою упирался.

Музыканты

Сосед соседа звал откушать; Но умысел другой тут был: Хозяин музыку любил И заманил к себе соседа певчих слушать. Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова, И у кого что силы стало. В ушах у гостя затрещало, И закружилась голова. «Помилуй ты меня», сказал он с удивленьем: «Чем любоваться тут? Твой хор Горланит вздор!» — «То правда», отвечал хозяин с умиленьем: «Они немножечко дерут; Зато уж в рот хмельного не берут, И все с прекрасным поведеньем». ___ А я скажу: по мне уж лучше пей, Да дело разумей.

Ворона и Курица

Когда Смоленский Князь, Противу дерзости искусством воружась, Вандалам новым сеть поставил И на погибель им Москву оставил: Тогда все жители, и малый и большой, Часа не тратя, собралися И вон из стен Московских поднялися, Как из улья пчелиный рой. Ворона с кровли тут на эту всю тревогу Спокойно, чистя нос, глядит. «А ты что ж, кумушка, в дорогу?» Ей с возу Курица кричит: «Ведь говорят, что у порогу Наш супостат». — «Мне что до этого за дело?» Вещунья ей в ответ: «Я здесь останусь смело. Вот ваши сёстры, как хотят; А ведь Ворон ни жарят, ни варят: Так мне с гостьми не мудрено ужиться, А, может быть, ещё удастся поживиться Сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь. Прощай, хохлаточка, счастливый путь!» Ворона подлинно осталась; Но, вместо всех поживок ей, Как голодом морить Смоленский стал гостей — Она сама к ним в суп попалась. ___ Так часто человек в расчётах слеп и глуп. За счастьем, кажется, ты по пятам несёшься: А как на деле с ним сочтёшься — Попался, как ворона в суп!

Ларчик

Случается нередко нам И труд и мудрость видеть там, Где стоит только догадаться, За дело просто взяться. ___ К кому-то принесли от мастера Ларец. Отделкой, чистотой Ларец в глаза кидался; Ну, всякий Ларчиком прекрасным любовался. Вот входит в комнату Механики мудрец. Взглянув на Ларчик, он сказал: «Ларец с секретом, Так; он и без замка; А я берусь открыть; да, да, уверен в этом; Не смейтесь так исподтишка! Я отыщу секрет и Ларчик вам открою: В Механике и я чего-нибудь да стою». Вот за Ларец принялся он: Вертит его со всех сторон И голову свою ломает; То гвоздик, то другой, то скобку пожимает. Тут, глядя на него, иной Качает головой; Те шепчутся, а те смеются меж собой. В ушах лишь только отдаётся: «Не тут, не так, не там!» Механик пуще рвётся. Потел, потел; но, наконец, устал, От Ларчика отстал И, как открыть его, никак не догадался: А Ларчик просто открывался.

Лягушка и Вол

Лягушка, на лугу увидевши Вола, Затеяла сама в дородстве с ним сравняться: Она завистлива была. И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться. «Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?» Подруге говорит. «Нет, кумушка, далёко!» — «Гляди же, как теперь раздуюсь я широко. Ну, каково? Пополнилась ли я?» – «Почти что ничего». — «Ну, как теперь?» – «Всё то ж». Пыхтела да пыхтела И кончила моя затейница на том, Что, не сравнявшися с Волом, С натуги лопнула и – околела. ___ Пример такой на свете не один: И диво ли, когда жить хочет мещанин, Как именитый гражданин, А сошка мелкая, как знатный дворянин.

Волк и Ягнёнок

У сильного всегда бессильный виноват: Тому в Истории мы тьму примеров слышим, Но мы Истории не пишем; А вот о том, как в Баснях говорят. ___ Ягнёнок в жаркий день зашёл к ручью напиться; И надобно ж беде случиться, Что около тех мест голодный рыскал Волк. Ягнёнка видит он, на добычу стремится; Но, делу дать хотя законный вид и толк, Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом Здесь чистое мутить питьё Моё С песком и с илом? За дерзость такову Я голову с тебя сорву». — «Когда светлейший Волк позволит, Осмелюсь я донесть: что ниже по ручью От Светлости его шагов я на сто пью; И гневаться напрасно он изволит: Питья мутить ему никак я не могу». — «Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты ещё в запрошлом лете Мне здесь же как-то нагрубил: Я этого, приятель, не забыл!» — «Помилуй, мне ещё и отроду нет году», Ягнёнок говорит. «Так это был твой брат». — «Нет братьев у меня». – «Так это кум иль сват И, словом, кто-нибудь из вашего же роду. Вы сами, ваши псы и ваши пастухи, Вы все мне зла хотите, И если можете, то мне всегда вредите: Но я с тобой за их разведаюсь грехи». — «Ах, я чем виноват?» – «Молчи! устал я слушать Досуг мне разбирать вины твои, щенок! Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Сказал и в тёмный лес Ягнёнка поволок.

Обезьяны

Когда перенимать с умом, тогда не чудо И пользу от того сыскать; А без ума перенимать, И боже сохрани, как худо! Я приведу пример тому из дальних стран. Кто Обезьян видал, те знают, Как жадно всё они перенимают. Так в Африке, где много Обезьян, Их стая целая сидела По сучьям, по ветвям на дереве густом И на ловца украдкою глядела, Как по траве в сетях катался он кругом. Подруга каждая тут тихо толк подругу, И шепчут все друг другу: «Смотрите-ка на удальца; Затеям у него так, право, нет конца: То кувыркнётся, То развернётся, То весь в комок Он так сберётся, Что не видать ни рук, ни ног. Уж мы ль на всё не мастерицы, А этого у нас искусства не видать! Красавицы-сестрицы! Не худо бы нам это перенять. Он, кажется, себя довольно позабавил; Авось уйдёт, тогда мы тотчас…» Глядь, Он подлинно ушёл и сети им оставил. «Что ж», говорят они: «и время нам терять? Пойдём-ка попытаться!» Красавицы сошли. Для дорогих гостей Разостлано внизу премножество сетей. Ну в них они кувыркаться, кататься, И кутаться, и завиваться; Кричат, визжат – веселье хоть куда! Да вот беда, Когда, пришло из сети выдираться! Хозяин между тем стерёг И, видя, что пора, идёт к гостям с мешками, Они, чтоб наутёк, Да уж никто распутаться не мог: И всех их побрали руками.

Синица

Синица на море пустилась; Она хвалилась, Что хочет море сжечь. Расславилась тотчас о том по свету речь. Страх обнял жителей Нептуновой столицы; Летят стадами птицы; А звери из лесов сбегаются смотреть, Как будет Океан, и жарко ли гореть. И даже, говорят, на слух молвы крылатой, Охотники таскаться по пирам Из первых с ложками явились к берегам, Чтоб похлебать ухи такой богатой, Какой-де откупщик и самый тароватый Не давывал секретарям. Толпятся: чуду всяк заранее дивится, Молчит и, на море глаза уставя, ждёт; Лишь изредка иной шепнёт: «Вот закипит, вот тотчас загорится!» Не тут-то: море не горит. Кипит ли хоть? – и не кипит. И чем же кончились затеи величавы? Синица со стыдом в-свояси уплыла; Наделала Синица славы, А море не зажгла. ___ Примолвить к речи здесь годится, Но ничьего не трогая лица: Что делом, не сведя конца, Не надобно хвалиться.

Осёл

Когда вселенную Юпитер населял И заводил различных тварей племя, То и Осёл тогда на свет попал. Но с умыслу ль, или, имея дел беремя, В такое хлопотливо время Тучегонитель оплошал: А вылился Осёл почти как белка мал. Осла никто почти не примечал, Хоть в спеси никому Осёл не уступал. Ослу хотелось бы повеличаться: Но чем? имея рост такой, И в свете стыдно показаться. Пристал к Юпитеру Осёл спесивый мой И росту стал просить большого. «Помилуй», говорит: «как можно это снесть? Львам, барсам и слонам везде такая честь; Притом, с великого и до меньшого, Всё речь о них лишь да о них; За что ж к Ослам ты столько лих, Что им честей нет никаких, И об Ослах никто ни слова? А если б ростом я с телёнка только был, То спеси бы со львов и с барсов я посбил, И весь бы свет о мне заговорил». Что день, то снова Осёл мой то ж Зевесу пел; И до того он надоел, Что, наконец, моления ослова Послушался Зевес: И стал Осёл скотиной превеликой; А сверх того ему такой дан голос дикой, Что мой ушастый Геркулес Пораспугал было весь лес. «Что то за зверь? какого роду? Чай, он зубаст? рогов, чай, нет числа?» Ну только и речей пошло, что про Осла. Но чем всё кончилось? Не минуло и году, Как все узнали, кто Осёл: Осёл мой глупостью в пословицу вошёл. И на Осле уж возят воду. ___ В породе и в чинах высокость хороша; Но что в ней прибыли, когда низка душа?

Мартышка и очки

Мартышка к старости слаба глазами стала; А у людей она слыхала, Что это зло ещё не так большой руки: Лишь стоит завести Очки. Очков с полдюжины себе она достала; Вертит Очками так и сяк: То к темю их прижмёт, то их на хвост нанижет, То их понюхает, то их полижет; Очки не действуют никак. «Тьфу пропасть! – говорит она: – и тот дурак, Кто слушает людских всех врак: Всё про Очки лишь мне налгали; А проку на́ волос нет в них». Мартышка тут с досады и с печали О камень так хватила их, Что только брызги засверкали. ___ К несчастью, то ж бывает у людей: Как ни полезна вещь, – цены не зная ей, Невежда про неё свой толк всё к худу клонит; А ежели невежда познатней, Так он её ещё и гонит.

Безбожники

Был в древности народ, к стыду земных племён. Который до того в сердцах ожесточился, Что противу богов вооружился. Мятежные толпы, за тысячью знамён, Кто с луком, кто с пращей, шумя, несутся в поле. Зачинщики, из удалых голов, Чтобы поджечь в народе буйства боле, Кричат, что суд небес и строг и бестолков; Что боги или спят, иль правят безрассудно; Что проучить пора их без чинов; Что, впрочем, с ближних гор каменьями нетрудно На небо дошвырнуть в богов И заметать Олимп стрелами. Смутяся дерзостью безумцев и хулами, К Зевесу весь Олимп с мольбою приступил, Чтобы беду он отвратил; И даже весь совет богов тех мыслей был, Что, к убеждению бунтующих, не худо Явить хоть небольшое чудо: Или потоп, иль с трусом гром, Или хоть каменным ударить в них дождём. «Пождём», Юпитер рёк: «а если не смирятся И в буйстве прекоснят, бессмертных не боясь, Они от дел своих казнятся». Тут с шумом в воздухе взвилась Тьма камней, туча стрел от войск богомятежных, Но с тысячью смертей, и злых, и неизбежных, На собственные их обрушились главы. ___ Плоды неверия ужасны таковы; И ведайте, народы, вы, Что мнимых мудрецов кощунства толки смелы, Чем против божества вооружают вас, Погибельный ваш приближают час, И обратятся все в громовые вам стрелы.

Орёл и куры

Желая светлым днём вполне налюбоваться, Орёл поднебесью летал И там гулял, Где молнии родятся. Спустившись, наконец, из облачных вышин, Царь-птица отдыхать садится на овин. Хоть это для Орла насесток незавидный, Но у Царей свои причуды есть: Быть может, он хотел овину сделать честь, Иль не было вблизи, ему по чину сесть, Ни дуба, ни скалы гранитной; Не знаю, что за мысль, но только что Орёл Не много посидел И тут же на другой овин перелетел. Увидя то, хохлатая наседка Толкует так с своей кумой: «За что Орлы в чести такой? Неужли за полёт, голубушка соседка? Ну, право, если захочу, С овина на овин и я перелечу. Не будем же вперёд такие дуры, Чтоб почитать Орлов знатнее нас. Не больше нашего у них ни ног, ни глаз; Да ты же видела сейчас, Что понизу они летают так, как куры». Орёл ответствует, наскуча вздором тем: «Ты права, только не совсем. Орлам случается и ниже кур спускаться; Но курам никогда до облак не подняться!» ___ Когда таланты судишь ты, — Считать их слабости трудов не трать напрасно; Но, чувствуя, что в них и сильно, и прекрасно, Умей различны их постигнуть высоты.

Бочка

Приятель своего приятеля просил, Чтоб Бочкою его дни на три он ссудил. Услуга в дружбе – вещь святая! Вот, если б дело шло о деньгах, речь иная: Тут дружба в сторону, и можно б отказать; А Бочки для чего не дать? Как возвратилася она, тогда опять Возить в ней стали воду. И всё бы хорошо, да худо только в том: Та Бочка для вина брана откупщиком, И настоялась так в два дни она вином, Что винный дух пошёл от ней во всём: Квас, пиво ли сварят, ну даже и в съестном. Хозяин бился с ней близ году: То выпарит, то ей проветриться даёт; Но чем ту Бочку ни нальёт, А винный дух всё вон нейдёт, И с Бочкой, наконец, он принужден расстаться. ___ Старайтесь не забыть, отцы, вы басни сей: Ученьем вредным с юных дней Нам стоит раз лишь напитаться, А там во всех твоих поступках и делах, Каков ни будь ты на словах, А всё им будешь отзываться.

Волк на псарне

Волк, ночью, думая залезть в овчарню, Попал на псарню. Поднялся вдруг весь псарный двор. Почуя серого так близко забияку, Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку; Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!» И вмиг ворота на запор; В минуту псарня стала адом. Бегут: иной с дубьём, Иной с ружьём. «Огня!» – кричат: «огня!» Пришли с огнем. Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом. Зубами щёлкая и ощетиня шерсть, Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть; Но, видя то, что тут не перед стадом, И что приходит, наконец, Ему рассчесться за овец, — Пустился мой хитрец В переговоры, И начал так: «Друзья! К чему весь этот шум? Я, ваш старинный сват и кум, Пришёл мириться к вам, совсем не ради ссоры; Забудем прошлое, уставим общий лад! А я, не только впредь не трону здешних стад, Но сам за них с другими грызться рад, И волчьей клятвой утверждаю, Что я…» – «Послушай-ка, сосед», Тут ловчий перервал в ответ: «Ты сер, а я, приятель, сед, И волчью вашу я давно натуру знаю; А потому обычай мой: С волками иначе не делать мировой, Как снявши шкуру с них долой». И тут же выпустил на Волка гончих стаю.

Ручей

Пастух у ручейка пел жалобно, в тоске, Свою беду и свой урон невозвратимый: Ягнёнок у него любимый Недавно утонул в реке. Услыша пастуха, Ручей журчит сердито: «Река несытая! что, если б дно твоё Так было, как моё Для всех и ясно, и открыто, И всякий видел бы на тинистом сём дне Все жертвы, кои ты столь алчно поглотила? Я, чай бы, со стыда ты землю сквозь прорыла И в тёмных пропастях себя сокрыла. Мне кажется, когда бы мне Дала судьба обильные столь воды, Я, украшеньем став природы, Не сделал курице бы зла: Как осторожно бы вода моя текла И мимо хижинки и каждого кусточка! Благословляли бы меня лишь берега, И я бы освежал долины и луга, Но с них бы не унёс листочка. Ну, словом, делая путём моим добро, Не приключа нигде ни бед, ни горя, Вода моя до самого бы моря Так докатилася чиста, как серебро». Так говорил Ручей, так думал в самом деле. И что ж? Не минуло недели, Как туча ливная над ближнею горой Расселась: Богатством вод Ручей сравнялся вдруг с рекой; Но, ах! куда в Ручье смиренность делась? Ручей из берегов бьёт мутною водой, Кипит, ревёт, крутит нечисту пену в клубы, Столетние валяет дубы, Лишь трески слышны вдалеке; И самый тот пастух, за коего реке Пенял недавно он каким кудрявым складом, Погиб со всем своим в нём стадом, А хижины его пропали и следы. ___ Как много ручейков текут так смирно, гладко, И так журчат для сердца сладко, Лишь только оттого, что мало в них воды!

Лисица и Сурок

«Куда так, кумушка, бежишь ты без оглядки!» Лисицу спрашивал Сурок. «Ох, мой голубчик-куманёк! Терплю напраслину и выслана за взятки. Ты знаешь, я была в курятнике судьёй, Утратила в делах здоровье и покой, В трудах куска не доедала, Ночей не досыпала: И я ж за то под гнев подпала; А всё по клеветам. Ну, сам подумай ты: Кто ж будет в мире прав, коль слушать клеветы? Мне взятки брать? да разве я взбешуся! Ну, видывал ли ты, я на тебя пошлюся, Чтоб этому была причастна я греху? Подумай, вспомни хорошенько». — «Нет, кумушка; а видывал частенько, Что рыльце у тебя в пуху». ___ Иной при месте так вздыхает, Как будто рубль последний доживает: И подлинно, весь город знает, Что у него ни за собой, Ни за женой, — А смотришь, помаленьку, То домик выстроит, то купит деревеньку. Теперь, как у него приход с расходом свесть, Хоть по суду и не докажешь, Но как не согрешишь, не скажешь: Что у него пушок на рыльце есть.

Прохожие и Собаки

Шли два приятеля вечернею порой И дельный разговор вели между собой, Как вдруг из подворотни Дворняжка тявкнула на них; За ней другая, там ещё две-три, и вмиг Со всех дворов Собак сбежалося с полсотни. Один было уже Прохожий камень взял: «И, полно, братец!» тут другой ему сказал: «Собак ты не уймёшь от лаю, Лишь пуще всю раздразнишь стаю; Пойдем вперёд: я их натуру лучше знаю». И подлинно, прошли шагов десятков пять, Собаки начали помалу затихать, И стало, наконец, совсем их не слыхать. ___ Завистники, на что ни взглянут, Подымут вечно лай; А ты себе своей дорогою ступай: Полают, да отстанут.

Стрекоза и Муравей

Попрыгунья Стрекоза Лето красное пропела; Оглянуться не успела, Как зима катит в глаза. Помертвело чисто поле; Нет уж дней тех светлых боле, Как под каждым ей листком Был готов и стол, и дом. Всё прошло: с зимой холодной Нужда, голод настаёт; Стрекоза уж не поёт: И кому же в ум пойдёт На желудок петь голодный! Злой тоской удручена, К Муравью ползёт она: «Не оставь меня, кум милой! Дай ты мне собраться с силой И до вешних только дней Прокорми и обогрей!» — «Кумушка, мне странно это: Да работала ль ты в лето?» Говорит ей Муравей. «До того ль, голубчик, было? В мягких муравах у нас Песни, резвость всякий час, Так, что голову вскружило». — «А, так ты…» – «Я без души Лето целое всё пела». — «Ты всё пела? это дело: Так поди же, попляши!»

Лжец

Из дальних странствий возвратясь, Какой-то дворянин (а может быть, и князь), С приятелем своим пешком гуляя в поле, Расхвастался о том, где он бывал, И к былям небылиц без счёту прилыгал. «Нет», говорит: «что́ я видал, Того уж не увижу боле. Что́ здесь у вас за край? То холодно, то очень жарко, То солнце спрячется, то светит слишком ярко. Вот там-то прямо рай! И вспомнишь, так душе отрада! Ни шуб, ни свеч совсем не надо: Не знаешь век, что есть ночная тень, И круглый божий год всё видишь майский день. Никто там ни садит, ни сеет: А если б посмотрел, что там растёт и зреет! Вот в Риме, например, я видел огурец: Ах, мой творец! И по сию не вспомнюсь пору! Поверишь ли? ну, право, был он с гору». — «Что за диковина!» приятель отвечал: «На свете чудеса рассеяны повсюду; Да не везде их всякий примечал. Мы сами, вот, теперь подходим к чуду, Какого ты нигде, конечно, не встречал, И я в том спорить буду. Вон, видишь ли через реку тот мост, Куда нам путь лежит? Он с виду хоть и прост, А свойство чудное имеет: Лжец ни один у нас по нём пройти не смеет: До половины не дойдёт — Провалится и в воду упадёт; Но кто не лжет, Ступай по нём, пожалуй, хоть в карете». — «А какова у вас река?» — «Да не мелка. Так видишь ли, мой друг, чего-то нет на свете! Хоть римский огурец велик, нет спору в том, Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нём?» — «Гора хоть не гора, но, право, будет с дом». — «Поверить трудно! Однако ж как ни чудно, А всё чудён и мост, по коем мы пойдём, Что он Лжеца никак не подымает; И нынешней ещё весной С него обрушились (весь город это знает) Два журналиста, да портной. Бесспорно, огурец и с дом величиной Диковинка, коль это справедливо». — «Ну, не такое ещё диво; Ведь надо знать, как вещи есть: Не думай, что везде по-нашему хоромы; Что́ там за домы: В один двоим за нужду влезть, И то ни стать, ни сесть!» — «Пусть так, но всё признаться должно, Что огурец не грех за диво счесть, В котором двум усесться можно. Однако ж, мост-ат наш каков, Что Лгун не сделает на нём пяти шагов, Как тотчас в воду! Хоть римский твой и чуден огурец…» — «Послушай-ка», тут перервал мой Лжец: «Чем на мост нам итти, поищем лучше броду».

Орёл и Пчела

Счастлив, кто на чреде трудится знаменитой: Ему и то уж силы придаёт, Что подвигов его свидетель целый свет. Но сколь и тот почтен, кто, в низости сокрытый, За все труды, за весь потерянный покой, Ни славою, ни почестьми не льстится, И мыслью оживлён одной: Что к пользе общей он трудится. ___ Увидя, как Пчела хлопочет вкруг цветка, Сказал Орёл однажды ей с презреньем: «Как ты, бедняжка, мне жалка, Со всей твоей работой и с уменьем! Вас в улье тысячи всё лето лепят сот: Да кто же после разберёт И отличит твои работы? Я, право, не пойму охоты: Трудиться целый век, и что ж иметь в виду?.. Безвестной умереть со всеми наряду! Какая разница меж нами! Когда, расширяся шумящими крылами, Ношуся я под облаками, То всюду рассеваю страх: Не смеют от земли пернатые подняться, Не дремлют пастухи при тучных их стадах; Ни лани быстрые не смеют на полях, Меня завидя, показаться». Пчела ответствует: «Тебе хвала и честь! Да продлит над тобой Зевес свои щедроты! А я, родясь труды для общей пользы несть, Не отличать ищу свои работы, Но утешаюсь тем, на наши смотря соты, Что в них и моего хоть капля мёду есть».

Заяц на ловле

Большой собравшися гурьбой, Медведя звери изловили; На чистом поле задавили — И делят меж собой, Кто что себе достанет. А Заяц за ушко медвежье тут же тянет. «Ба, ты, косой», Кричат ему: «пожаловал отколе? Тебя никто на ловле не видал». — «Вот, братцы!» Заяц отвечал: «Да из лесу-то кто ж, – всё я его пугал И к вам поставил прямо в поле Сердечного дружка?» Такое хвастовство хоть слишком было явно, Но показалось так забавно, Что Зайцу дан клочок медвежьего ушка. ___ Над хвастунами хоть смеются, А часто в дележе им доли достаются.

Щука и Кот

Беда, коль пироги начнёт печи сапожник, А сапоги тачать пирожник, И дело не пойдёт на лад. Да и примечено стократ, Что кто за ремесло чужое браться любит, Тот завсегда других упрямей и вздорней: Он лучше дело всё погубит, И рад скорей Посмешищем стать света, Чем у честных и знающих людей Спросить иль выслушать разумного совета. ___ Зубастой Щуке в мысль пришло За кошачье приняться ремесло. Не знаю: завистью ль её лукавый мучил, Иль, может быть, ей рыбный стол наскучил? Но только вздумала Кота она просить, Чтоб взял её с собой он на охоту, Мышей в анбаре половить. «Да, полно, знаешь ли ты эту, свет, работу?» Стал Щуке Васька говорить: «Смотри, кума, чтобы не осрамиться: Не даром говорится, Что дело мастера боится». — «И, полно, куманёк! Вот невидаль: мышей! Мы лавливали и ершей». — «Так в добрый час, пойдём!» Пошли, засели. Натешился, наелся Кот И кумушку проведать он идёт; А Щука, чуть жива, лежит, разинув рот, — И крысы хвост у ней отъели. Тут видя, что куме совсем не в силу труд, Кум замертво стащил её обратно в пруд. И дельно! Это, Щука, Тебе наука: Вперёд умнее быть И за мышами не ходить.

Волк и Кукушка

«Прощай, соседка!» Волк Кукушке говорил: «Напрасно я себя покоем здесь манил! Всё те ж у вас и люди, и собаки: Один другого злей; и хоть ты ангел будь, Так не минуешь с ними драки». — «А далеко ль соседу путь? И где такой народ благочестивой, С которым думаешь ты жить в ладу?» — «О, я прямёхонько иду В леса Аркадии счастливой. Соседка, то́-то сторона! Там, говорят, не знают, что война; Как агнцы, кротки человеки, И молоком текут там реки; Ну, словом, царствуют златые времена! Как братья, все друг с другом поступают, И даже, говорят, собаки там не лают, Не только не кусают. Скажи ж сама, голубка, мне, Не мило ль, даже и во сне, Себя в краю таком увидеть тихом? Прости! не поминай нас лихом! Уж то-то там мы заживём: В ладу, в довольстве, в неге! Не так, как здесь, ходи с оглядкой днём, И не засни спокойно на ночлеге». — «Счастливый путь, сосед мой дорогой!» Кукушка говорит: «а свой ты нрав и зубы Здесь кинешь, иль возьмёшь с собой?» — «Уж кинуть, вздор какой!» — «Так вспомни же меня, что быть тебе без шубы». ___ Чем нравом кто дурней, Тем более кричит и ропщет на людей: Не видит добрых он, куда ни обернётся, А первый сам ни с кем не уживётся.

Петух и Жемчужное Зерно

Навозну кучу разрывая, Петух нашёл Жемчужное Зерно И говорит: «Куда оно? Какая вещь пустая! Не глупо ль, что его высоко так ценят? А я бы, право, был гораздо боле рад Зерну ячменному: оно не столь хоть видно, Да сытно». ___ Невежи судят точно так: В чём толку не поймут, то всё у них пустяк.

Крестьянин и работник

Когда у нас беда над головой, То рады мы тому молиться, Кто вздумает за нас вступиться; Но только с плеч беда долой, То избавителю от нас же часто худо: Все взапуски его ценят, И если он у нас не виноват, Так это чудо! ___ Старик-Крестьянин с Батраком Шёл, под-вечер, леском Домой, в деревню, с сенокосу, И повстречали вдруг медведя носом к носу. Крестьянин ахнуть не успел, Как на него медведь насел. Подмял Крестьянина, ворочает, ломает, И, где б его почать, лишь место выбирает: Конец приходит старику. «Степанушка родной, не выдай, милой!» Из-под медведя он взмолился Батраку. Вот, новый Геркулес, со всей собравшись силой, Что́ только было в нём, Отнёс полчерепа медведю топором И брюхо проколол ему железной вилой. Медведь взревел и замертво упал: Медведь мой издыхает. Прошла беда; Крестьянин встал, И он же Батрака ругает. Опешил бедный мой Степан. «Помилуй», говорит: «за что?» – «За что, болван! Чему обрадовался сдуру? Знай колет: всю испортил шкуру!»

Обоз

С горшками шёл Обоз, И надобно с крутой горы спускаться. Вот, на горе других оставя дожидаться, Хозяин стал сводить легонько первый воз. Конь добрый на крестце почти его понёс, Катиться возу не давая; А лошадь сверху, молодая, Ругает бедного коня за каждый шаг: «Ай, конь хвалёный, то-то диво! Смотрите: лепится, как рак; Вот чуть не зацепил за камень; косо! криво! Смелее! Вот толчок опять. А тут бы влево лишь принять. Какой осёл! Добро бы было в гору, Или в ночную пору; А то и под-гору, и днём! Смотреть, так выйдешь из терпенья! Уж воду бы таскал, коль нет в тебе уменья! Гляди-тко нас, как мы махнём! Не бойсь, минуты не потратим, И возик свой мы не свезём, а скатим!» Тут, выгнувши хребет и понатужа грудь, Тронулася лошадка с возом в путь; Но только под-гору она перевалилась, Воз начал напирать, телега раскатилась; Коня толкает взад, коня кидает вбок; Пустился конь со всех четырёх ног На-славу; По камням, рытвинам, пошли толчки, Скачки, Левей, левей, и с возом – бух в канаву! Прощай, хозяйские горшки! ___ Как в людях многие имеют слабость ту же: Всё кажется в другом ошибкой нам: А примешься за дело сам, Так напроказишь вдвое хуже.

Воронёнок

Орёл Из-под небес на стадо налетел И выхватил ягнёнка, А ворон молодой вблизи на то смотрел. Взманило это Воронёнка, Да только думает он так: «Уж брать, так брать, А то и когти что марать! Бывают и орлы, как видно, плоховаты. Ну, только ль в стаде что ягняты? Вот я как захочу Да налечу, Так царский подлинно кусочек подхвачу!» Тут Ворон поднялся над стадом, Окинул стадо жадным взглядом: Из множества ягнят, баранов и овец Высматривал, сличал и выбрал, наконец, Барана, да какого? Прежирного, прематерого, Который доброму б и волку был в подъём. Изладясь, на него спустился И в шерсть ему, что силы есть, вцепился. Тогда-то он узнал, что добычь не по нём. Что хуже и всего, так на баране том Тулуп такой был прекосматый, Густой, всклокоченный, хохлатый, Что из него когтей не вытеребил вон Затейник наш крылатый, И кончил подвиг тем, что сам попал в полон. С барана пастухи его чинненько сняли; А чтобы он не мог летать, Ему все крылья окарнали И детям отдали играть. ___ Нередко у людей то ж самое бывает, Коль мелкий плут Большому плуту подражает: Что́ сходит с рук ворам, за то воришек бьют.

Слон на воеводстве

Кто знатен и силён, Да не умён, Так худо, ежели и с добрым сердцем он. ___ На воеводство был в лесу посажен Слон. Хоть, кажется, слонов и умная порода, Однако же в семье не без урода: Наш Воевода В родню был толст, Да не в родню был прост; А с умыслу он мухи не обидит. Вот добрый Воевода видит: Вступило от овец прошение в Приказ: «Что волки-де совсем сдирают кожу с нас». «О, плуты!» Слон кричит: «какое преступленье! Кто грабить дал вам позволенье?» А волки говорят: «Помилуй, наш отец! Не ты ль нам к зиме на тулупы Позволил лёгонький оброк собрать с овец? А что они кричат, так овцы глупы: Всего-то придет с них с сестры по шкурке снять; Да и того им жаль отдать». — «Ну то́-то ж», говорит им Слон: «смотрите! Неправды я не потерплю ни в ком. По шкурке, так и быть, возьмите; А больше их не троньте волоском».

Осёл и Соловей

Осёл увидел Соловья И говорит ему: «Послушай-ка, дружище! Ты, сказывают, петь великий мастерище: Хотел бы очень я Сам посудить, твоё услышав пенье, Велико ль подлинно твоё уменье?» Тут Соловей являть свое искусство стал: Защёлкал, засвистал На тысячу ладов, тянул, переливался; То нежно он ослабевал И томной вдалеке свирелью отдавался, То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался. Внимало всё тогда Любимцу и певцу Авроры; Затихли ветерки, замолкли птичек хоры, И прилегли стада. Чуть-чуть дыша, пастух им любовался И только иногда, Внимая Соловью, пастушке улыбался. Скончал певец. Осёл, уставясь в землю лбом, «Изрядно», говорит: «сказать неложно, Тебя без скуки слушать можно; А жаль, что незнаком Ты с нашим петухом: Ещё б ты боле навострился, Когда бы у него немножко поучился». Услыша суд такой, мой бедный Соловей Вспорхнул и – полетел за тридевять полей. ___ Избави, бог, и нас от этаких судей.

Откупщик и сапожник

Богатый Откупщик в хоромах пышных жил, Ел сладко, вкусно пил; По всякий день давал пиры, банкеты, Сокровищ у него нет сметы. В дому сластей и вин, чего ни пожелай: Всего с избытком, через край. И, словом, кажется, в его хоромах рай. Одним лишь Откупщик страдает, Что он не досыпает, Уж божьего ль боится он суда, Иль, просто, трусит разориться: Да только всё ему не крепко как-то спится. А сверх того, хоть иногда Он вздремлет на заре, так новая беда: Бог дал ему певца, соседа. С ним из окна в окно жил в хижине бедняк Сапожник, но такой певун и весельчак, Что с утренней зари и до обеда, С обеда до́-ночи безумолку поёт И богачу заснуть никак он не даёт. Как быть, и как с соседом сладить, Чтоб от пенья́ его отвадить? Велеть молчать: так власти нет; Просил: так просьба не берёт. Придумал, наконец, и за соседом шлёт. Старайся клеть к избе гораздо ближе ставить». — «Эх, братцы, это всё не так», Сосед толкует Фока: «не то беда, что клеть далёка, Да надо на дворе лихих держать собак; Возьми-ка у меня щенка любого От жучки: я бы рад соседа дорогого От сердца наделить, Чем их топить». И словом, от родни и от друзей любезных Советов тысячу надавано полезных, Кто сколько мог, А делом ни один бедняжке не помог. ___ На свете таково ж: коль в нужду попадёшься, Отведай сунуться к друзьям: Начнут советовать и вкось тебе, и впрямь: А чуть о помощи на деле заикнёшься, То лучший друг И нем и глух.

Хозяин и мыши

Коль в доме станут воровать, А нет прилики вору, То берегись клепать, Или наказывать всех сплошь и без разбору: Ты вора этим не уймёшь И не исправишь, А только добрых слуг с двора бежать заставишь, И от меньшой беды в большую попадёшь. ___ Купчина выстроил анбары И в них поклал съестные все товары. А чтоб мышиный род ему не навредил, Так он полицию из кошек учредил. Спокоен от Мышей Купчина; По кладовым и день и ночь дозор; И всё бы хорошо, да сделалась причина: В дозорных появился вор. У кошек, как у нас (кто этого не знает?), Не без греха в надсмотрщиках бывает. Тут, чем бы вора подстеречь И наказать его, а правых поберечь, Хозяин мой велел всех кошек пересечь. Услыша, приговор такой замысловатый, И правый тут, и виноватый Скорей с двора долой. Без кошек стал Купчина мой. А Мыши лишь того и ждали, и хотели: Лишь кошки вон, они – в анбар, И в две иль три недели Поели весь товар.

Слон и Моська

По улицам Слона водили, Как видно напоказ — Известно, что Слоны в диковинку у нас — Так за Слоном толпы зевак ходили. Отколе ни возьмись, навстречу Моська им. Увидевши Слона, ну на него метаться, И лаять, и визжать, и рваться, Ну, так и лезет в драку с ним. «Соседка, перестань срамиться», Ей шавка говорит: «тебе ль с Слоном возиться? Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идёт Вперёд И лаю твоего совсем не примечает». — «Эх, эх!» ей Моська отвечает: «Вот то-то мне и духу придает, Что я, совсем без драки, Могу попасть в большие забияки. Пускай же говорят собаки: «Ай, Моська! знать она сильна, Что лает на Слона!»

Волк и Волчонок

Волчонка Волк, начав помалу приучать Отцовским промыслом питаться, Послал его опушкой прогуляться; А между тем велел прилежней примечать, Нельзя ль где счастья им отведать, Хоть, захватя греха, На счёт бы пастуха Позавтракать иль пообедать! Приходит ученик домой И говорит: «Пойдём скорей со мной! Обед готов; ничто́ не может быть вернее: Там под горой Пасут овец, одна другой жирнее; Любую стоит лишь унесть И съесть; А стадо таково, что трудно перечесть». — «Постой-ка», Волк сказал: «сперва мне ведать надо, Каков пастух у стада?» — «Хоть говорят, что он Не плох, заботлив и умён, Однако стадо я обшёл со всех сторон И высмотрел собак: они совсем не жирны, И плохи, кажется, и смирны». — «Меня так этот слух», Волк старый говорит: «не очень к стаду манит; Коль подлинно не плох пастух, Так он плохих собак держать не станет. Тут тотчас попадёшь в беду! Пойдём-ка, я тебя на стадо наведу, Где сбережём верней мы наши шкуры: Хотя при стаде том и множество собак, Да сам пастух дурак; А где пастух дурак, там и собаки дуры».

Обезьяна

Как хочешь ты трудись; Но приобресть не льстись Ни благодарности, ни славы, Коль нет в твоих трудах ни пользы, ни забавы. ___ Крестьянин на заре с сохой Над полосой своей трудился; Трудился так крестьянин мой, Что градом пот с него катился: Мужик работник был прямой. Зато, кто мимо ни проходит, От всех ему: спасибо, исполать! Мартышку это в зависть вводит. Хвалы приманчивы, – как их не пожелать! Мартышка вздумала трудиться: Нашла чурбан, и ну над ним возиться! Хлопот Мартышке полон рот: Чурбан она то понесёт, То так, то сяк его обхватит, То поволочет, то покатит; Рекой с бедняжки льётся пот; И наконец она, пыхтя, насилу дышит: А всё ни от кого похвал себе не слышит. И не диковинка, мой свет! Трудишься много ты, да пользы в этом нет.

Мешок

В прихожей на полу, В углу, Пустой мешок валялся. У самых низких слуг Он на обтирку ног нередко помыкался; Иль между игроков, Которы у себя за редкость рубль видали, А ныне, пополам с грехом, богаты стали; О которыми теперь и графы и князья — Друзья; Которые теперь с вельможей, У коего они не смели сесть в прихожей, Играют запросто в бостон? Велико дело – миллион! Однако же, друзья, вы столько не гордитесь! Сказать ли правду вам тишком? Не дай бог, если разоритесь: И с вами точно так поступят, как с Мешком.

Кот и Повар

Какой-то Повар, грамотей, С поварни побежал своей В кабак (он набожных был правил И в этот день по куме тризну правил), А дома стеречи съестное от мышей Кота оставил. Но что же, возвратясь, он видит? На полу Объедки пирога; а Васька-Кот в углу, Припав за уксусным бочонком, Мурлыча и ворча, трудится над курчонком. «Ах, ты, обжора! ах, злодей!» Тут Ваську Повар укоряет: «Не стыдно ль стен тебе, не только что людей? (А Васька всё-таки курчонка убирает.) Как! быв честным Котом до этих пор, Бывало, за пример тебя смиренства кажут, — А ты… ахти, какой позор! Теперя все соседи скажут: «Кот-Васька плут! Кот-Васька вор! И Ваську-де, не только что в поварню, Пускать не надо и на двор, Как волка жадного в овчарню: Он порча, он чума, он язва здешних мест!» (А Васька слушает, да ест.) Тут ритор мой, дав волю слов теченью, Не находил конца нравоученью. Но что ж? Пока его он пел, Кот-Васька всё жаркое съел. ___ А я бы повару иному Велел на стенке зарубить: Чтоб там речей не тратить попустому, Где нужно власть употребить.

Лев и Комар

Бессильному не смейся И слабого обидеть не моги! Мстят сильно иногда бессильные враги: Так слишком на свою ты силу не надейся! Послушай басню здесь о том, Как больно Лев за спесь наказан Комаром. Вот что́ о том я слышал стороною: Сухое к Комару явил презренье Лев; Зло взяло Комара: обиды не стерпев, Собрался, поднялся Комар на Льва войною. Сам ратник, сам трубач пищит во всю гортань И вызывает Льва на смертоносну брань. Льву смех, но наш Комар не шутит: То с тылу, то в глаза, то в уши Льву он трубит! И, место высмотрев и время улуча, Орлом на Льва спустился И Льву в крестец всем жалом впился. Лев дрогнул и взмахнул хвостом на трубача. Увёртлив наш Комар, да он же и не трусит! Льву сел на самый лоб и Львину кровь сосёт. Лев голову крутит, Лев гривою трясёт; Но наш герой своё несёт: То в нос забьётся Льву, то в ухо Льва укусит. Вздурился Лев, Престрашный поднял рёв, Скрежещет в ярости зубами И землю он дерёт когтями. От рыка грозного окружный лес дрожит. Страх обнял всех зверей; всё кроется, бежит: Отколь у всех взялися ноги, Как будто бы пришёл потоп или пожар! И кто ж? Комар Наделал столько всем тревоги! Рвался, метался Лев и, выбившись из сил, О землю грянулся и миру запросил. Насытил злость Комар; Льва жалует он миром: Из Ахиллеса вдруг становится Омиром, И сам Летит трубить свою победу по лесам.

Огородник и Философ

Весной в своих грядах так рылся Огородник, Как будто бы хотел он вырыть клад: Мужик ретивый был работник, И дюж, и свеж на взгляд; Под огурцы одни он взрыл с полсотни гряд. Двор обо двор с ним жил охотник До огородов и садов, Великий краснобай, названный друг природы, Недоучённый Философ, Который лишь из книг болтал про огороды. Однако ж, за своим он вздумал сам ходить И тоже огурцы садить; А между тем смеялся так соседу: «Сосед, как хочешь ты потей, А я с работою моей Далёко от тебя уеду, И огород твой при моём Казаться будет пустырём. Да, правду говорить, я и тому дивился, Что огородишко твой кое-как идёт. Как ты ещё не разорился? Ты, чай, ведь никаким наукам не учился?» «И некогда», соседа был ответ. «Прилежность, навык, руки: Вот все мои тут и науки; Мне бог и с ними хлеб даёт». — «Невежа! восставать против наук ты смеешь?» — «Нет, барин, не толкуй моих так криво слов: Коль ты что путное затеешь, Я перенять всегда готов». — «А вот, увидишь ты, лишь лета б нам дождаться…» — «Но, барин, не пора ль за дело приниматься? Уж я кой-что посеял, посадил; А ты и гряд ещё не взрыл». — «Да, я не взрыл, за недосугом: Я всё читал И вычитал, Чем лучше: заступом их взрыть, сохой иль плугом. Но время ещё не уйдёт». — «Как вас, а нас оно не очень ждёт», Последний отвечал, – и тут же с ним расстался, Взяв заступ свой; А Философ пошёл домой. Читал, выписывал, справлялся, И в книгах рылся и в грядах, С утра до вечера в трудах. Едва с одной работой сладит, Чуть на грядах лишь что взойдёт — В журналах новость он найдёт — Всё перероет, пересадит На новый лад и образец. Какой же вылился конец? У Огородника взошло всё и поспело: Он с прибылью, и в шляпе дело; А Философ — Без огурцов.

Крестьянин и Лисица

«Скажи мне, кумушка, что у тебя за страсть Кур красть?» Крестьянин говорил Лисице, встретясь с нею. «Я, право, о тебе жалею! Послушай, мы теперь вдвоём, Я правду всю скажу: ведь в ремесле твоём Ни на волос добра не видно. Не говоря уже, что красть и грех и стыдно, И что бранит тебя весь свет; Да дня такого нет, Чтоб не боялась ты за ужин иль обед В курятнике оставить шкуры! Ну, стоют ли того все куры?» — «Кому такая жизнь сносна?» Лисица отвечает: «Меня так всё в ней столько огорчает, Что даже мне и пища не вкусна. Когда б ты знал, как я в душе честна! Да что же делать? Нужда, дети; Притом же иногда, голубчик-кум, И то приходит в ум, Что я ли воровством одна живу на свете? Хоть этот промысел мне точно острый нож». — «Ну, что ж?» Крестьянин говорит: «коль вправду ты не лжёшь, Я от греха тебя избавлю И честный хлеб тебе доставлю; Наймись курятник мой от лис ты охранять: Кому, как не Лисе, все лисьи плутни знать? Зато ни в чём не будешь ты нуждаться И станешь у меня как в масле сыр кататься». Торг слажен; и с того ж часа Вступила в караул Лиса. Пошло у мужика житьё Лисе привольно; — Мужик богат, всего Лисе довольно; Лисица стала и сытей, Лисица стала и жирней, Но всё не сделалась честней: Некраденый кусок приелся скоро ей; И кумушка тем службу повершила, Что, выбрав ночку потемней, У куманька всех кур передушила. ___ В ком есть и совесть, и закон, Тот не украдет, не обманет, В какой бы нужде ни был он; А вору дай хоть миллион — Он воровать не перестанет.

Воспитание Льва

Льву, Кесарю лесов, бог сына даровал. Звериную вы знаете природу: У них, не как у нас – у нас ребёнок году, Хотя б он царский был, и глуп, и слаб, и мал; А годовалый Львёнок Давно уж вышел из пелёнок. Так к году Лев-отец не шуткой думать стал, Чтобы сынка невежей не оставить, В нём царску честь не уронить, И чтоб, когда сынку придётся царством править, Не стал бы за сынка народ отца бранить. Кого ж бы попросить, нанять или заставить Царевича Царём на-выучку поставить? Отдать его Лисе – Лиса умна, Да лгать великая охотница она; А со лжецом во всяком деле мука. — Так это, думал Царь, не царская наука. Отдать Кроту: о нём молва была, Что он во всём большой порядок любит: Без ощупи шага не ступит И всякое зерно для своего стола Он сам и чистит, сам и лупит; И словом, слава шла, Что Крот великий зверь на малые дела: Беда лишь, под носом глаза Кротовы зорки, Да вдаль не видят ничего; Порядок же Кротов хорош, да для него; А царство Львиное гораздо больше норки. Не взять ли Барса? Барс отважен и силён, А сверх того, великий тактик он; Да Барс политики не знает: Гражданских прав совсем не понимает, Какие ж царствовать уроки он подаст! Царь должен быть судья, министр и воин; А Барс лишь резаться горазд: Так и детей учить он царских недостоин. Короче: звери все, и даже самый Слон, Который был в лесах почтён, Как в Греции Платон, Льву всё ещё казался не умён, И не учён. По счастью, или нет (увидим это вскоре), Услышав про царёво горе, Такой же царь, пернатых царь, Орёл, Который вёл Со Львом приязнь и дружбу, Для друга сослужить большую взялся службу И вызвался сам Львёнка воспитать. У Льва как гору с плеч свалило. И подлинно: чего, казалось, лучше было Царевичу царя в учители сыскать? Вот Львёнка снарядили И отпустили Учиться царствовать к Орлу. Проходит год и два; меж тем, кого ни спросят, О Львёнке ото всех лишь слышат похвалу: Все птицы чудеса о нём в лесах разносят. И наконец приходит срочный год, Царь-Лев за сыном шлёт. Явился сын; тут царь сбирает весь народ, И малых и больших сзывает; Сынка целует, обнимает, И говорит ему он так: «Любезный сын, По мне наследник ты один; Я в гроб уже гляжу, а ты лишь в свет вступаешь: Так я тебе охотно царство сдам. Скажи теперь при всех лишь нам, Чему учён ты, что ты знаешь И как ты свой народ счастливым сделать чаешь?» — «Папа», ответствовал сынок: «я знаю то, Чего не знает здесь никто: И от Орла до Перепёлки, Какой где птице боле вод, Какая чем из них живёт, Какие яица несёт, И птичьи нужды все сочту вам до иголки. Вот от учитилей тебе мой аттестат: У птиц недаром говорят, Что я хватаю с неба звёзды; Когда ж намерен ты правленье мне вручить, То я тотчас начну зверей учить Вить гнёзды». Тут ахнул царь и весь звериный свет; Повесил головы Совет, А Лев-старик поздненько спохватился, Что Львёнок пустякам учился И не добро он говорит; Что пользы нет большой тому знать птичий быт, Кого зверьми владеть поставила природа, И что важнейшая наука для царей: Знать свойство своего народа И выгоды земли своей.

Дерево

Увидя, что топор крестьянин нёс, «Голубчик», Деревцо сказало молодое: «Пожалуй, выруби вокруг меня ты лес, Я не могу расти в покое: Ни солнца мне не виден свет, Ни для корней моих простору нет, Ни ветеркам вокруг меня свободы, Такие надо мной он сплесть изволил своды! Когда б не от него расти помеха мне, Я в год бы сделалось красою сей стране, И тенью бы моей покрылась вся долина; А ныне тонко я, почти как хворостина». Взялся крестьянин за топор, И Дереву, как другу, Он оказал услугу: Вкруг Деревца большой очистился простор; Но торжество его недолго было! То солнцем дерево печёт, То градом, то дождем сечёт, И ветром, наконец, то Деревцо сломило. «Безумное!» ему сказала тут змея: «Не от тебя ль беда твоя? Когда б, укрытое в лесу, ты возрастало, Тебе б вредить ни зной, ни ветры не могли, Тебя бы старые деревья берегли; А если б некогда деревьев тех не стало, И время их бы отошло: Тогда в свою чреду, ты столько б возросло, Усилилось и укрепилось, Что нынешней беды с тобой бы не случилось, И бурю, может быть, ты б выдержать могло!»

Гуси

Предлинной хворостиной Мужик Гусей гнал в город продавать; И, правду истинну сказать, Не очень вежливо честил свой гурт гусиной: На барыши спешил к базарному он дню (А где до прибыли коснётся, Не только там гусям, и людям достаётся). Я мужика и не виню; Но Гуси иначе об этом толковали И, встретяся с прохожим на пути, Вот как на мужика пеняли: «Где можно нас, Гусей, несчастнее найти? Мужик так нами помыкает, И нас, как будто бы простых Гусей, гоняет; А этого не смыслит неуч сей, Что он обязан нам почтеньем; Что мы свой знатный род ведём от тех Гусей, Которым некогда был должен Рим спасеньем: Там даже праздники им в честь учреждены!» — «А вы хотите быть за что отличены?» Спросил прохожий их. – «Да наши предки…» — «Знаю, И всё читал: но ведать я желаю, Вы сколько пользы принесли?» — «Да наши предки Рим спасли!» — «Всё так, да вы что сделали такое?» — «Мы? Ничего!» – «Так что́ ж и доброго в вас есть? Оставьте предков вы в покое: Им по-делом была и честь; А вы, друзья, лишь годны на жаркое». ___ Баснь эту можно бы и боле пояснить — Да чтоб гусей не раздразнить.

Свинья

Свинья на барский двор когда-то затесалась; Вокруг конюшен там и кухонь наслонялась; В сору, в навозе извалялась; В помоях по-уши до-сыта накупалась: И из гостей домой Пришла свинья-свиньёй. «Ну, что ж, Хавронья, там ты видела такого?» Свинью спросил пастух: «Ведь идет слух, Что всё у богачей лишь бисер да жемчуг; А в доме, так одно богатее другого?» Хавронья хрюкает: «Ну, право, порют вздор. Я не приметила богатства никакого: Всё только лишь навоз, да сор; А, кажется, уж, не жалея рыла, Я там изрыла Весь задний двор». ___ Не дай бог никого сравненьем мне обидеть! Но как же критика Хавроньей не назвать, Который, что ни станет разбирать, Имеет дар одно худое видеть?

Муха и дорожные

В Июле, в самый зной, в полуденную пору, Сыпучими песками, в гору, С поклажей и с семьёй дворян, Четвёркою рыдван Тащился. Кони измучились, и кучер как ни бился, Пришло хоть стать. Слезает с козел он И, лошадей мучитель, С лакеем в два кнута тиранит с двух сторон: А легче нет. Ползут из колымаги вон Боярин, барыня, их девка, сын, учитель. Но, знать, рыдван был плотно нагружён, Что лошади, хотя его тронули, Но в гору по песку едва-едва тянули. Случись тут Мухе быть. Как горю не помочь? Вступилась: ну жужжать во всю мушину мочь; Вокруг повозки суетится; То над носом юлит у коренной, То лоб укусит пристяжной, То вместо кучера на козлы вдруг садится, Или, оставя лошадей, И вдоль и поперёк шныряет меж людей; Ну, словно откупщик на ярмарке, хлопочет, И только плачется на то, Что ей ни в чём, никто Никак помочь не хочет. Гуторя слуги вздор, плетутся вслед шажком; Учитель с барыней шушукают тишком; Сам барин, позабыв, как он к порядку нужен, Ушёл с служанкой в бор искать грибов на ужин; И Муха всем жужжит, что только лишь она О всём заботится одна. Меж тем лошадушки, шаг за шаг, понемногу Втащилися на ровную дорогу. «Ну», Муха говорит: «теперя слава богу! Садитесь по местам, и добрый всем вам путь; А мне уж дайте отдохнуть: Меня насилу крылья носят». ___ Куда людей на свете много есть, Которые везде хотят себя приплесть И любят хлопотать, где их совсем не просят.

Орёл и Паук

За облака Орёл

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Купить на ЛитРес →

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY