«Небо цвета ниагара»

Ярослав Склянной Небо цвета ниагара

Вышел я от своего репетитора приблизительно в одиннадцать часов (Но если быть уж совсем точным, по ближе уже к половине двенадцатого). Сам он как человек прекрасный: прекрасно разбирается в точных науках, умеет преподать материал, понимает и предполагает, куда может закатиться моя мысль, и потомку он не редко сам как опытный мореходец ловит эту волну моего недопонимания и усмиряет её своими опытными руками. Он – первый человек, который привил мне любовь к математике, любовь к той неугомонной точности, которая очевидно нужна не только в математике, но и в других сферах жизни. Можно сказать, что она необходима.

А ведь без этой науки мы бы не смогли сейчас иметь того, что есть в мире в наше время. Это сравнимо с тем же влиянием греческой, вернее сказать, эллинской культуры на весь античный мир. Без самой метафизики, возникшей в математике хоть и не сразу, но в процессе, остальные науки и не получили бы того жизненно-силового начала, так необходимого всем наукам, дисциплинам и учениям. И дело тут даже не в самом существовании цифр, чисел, существования операций с ними и т.д. Это, простите, может освоить и даже образовать любое существо, которое просто пошло определённую стадию эволюции. Числа и прочее, что является наполнением этой науки – лишь реализация потребного и изначально возможно никак не обоснованного помысла каких-то людей.

Веду я речь и мысль свою о самом рвении человека к прогрессу. Ведь не было бы никакой математики, тех же самых чисел – того самого наполнения, если бы не было обычного рвения у людей к познанию. Но а то, где поставила паузу в своём понимании сама математика, вы знаете.

Как вы поняли, меня безумно вдохновляют занятия подобной математикой, но как вы поняли, меня это ничуть не затормаживало, пока я шёл от него в парк, да, именно в парк. Домой в тот день я никак не рвался, хоть я обычно это и делал (Сами знаете, что может сделать чувство скуки по человеку). Сегодня же мне на радость будет всё иначе и куда лучше.

Как вы и сами догадываетесь, ботанический сад может стать прекраснейшим местом для свидания. Только припоминается мысль о любви женщин к цветам, и их рвение к прогулкам на свежем воздухе, так сразу, те кто имеют хоть сколько-то хитрый и гибкий ум, подумают о каком-нибудь парке или саду. Но и здесь стоит не сибаритствовать только из одной решённой проблемы. Да это самая огромная, комплексная проблема для парней. Когда нам говорят, что с нами хотят погулять, то тут-же начинается вполне официальное застолье с решением места проводимой прогулки. Допустим, вы решились, решились ваши сопрогульники, и вот застаёт вас здесь другая проблема. Что же надеть в такое ответственное путешествие сначала по городу, а затем по парку внутри этого самого города. Вы идёте и небрежно раскидывая вещи ищете то самое заветное одеяние, которое вовсе вы надеваете не для них – с кем идёте, а для себя, кто по воле случая и судьбы идёт соглашаясь. Тут закономерно можно и сделать вывод, что зовут на прогулку те, кто уже всё продумал. Только подумайте, какие они лисы, что продумали это, и хоть специально не знают, что для вас значит выйти (То есть пройти те самые несколько кругов подготовки и затем только выдохнуть на прогулке).

И сейчас подумайте об этом же, но только если вас позвала ваша вторая половинка. Другие мысли, правда? (Признавайтесь, не стесняйтесь, я никому не расскажу) Так и у меня случилось. Сердце трепетало тоже. Душа грела всё тело даже в то достаточно морозное утро. Тонкое сознание тихо торжествовало над происходящим лишь руководя мыслью о прогулке с ней.

И вот, я иду по парку, вокруг меня плавно и медленно проплывают: высокие и не очень деревья, задорные и заурядные кустики разных сортов и порывы того свежего воздуха, который ещё сохраняется в городе благодаря аллеям, паркам и таким вот садам. Небо было тогда как-то по особенному уставлено облаками. Если бы мне приходилось описывать его и подбирать очень точное описание, то я бы описал его как очень опытного игрока в шахматы, который с помощью своих пешек и элитных воинов создавал такое строение, где он сам становился чем-то второстепенным, но готовым выдвинуться по любому случаю, дабы вершить ход. Всё оно – небо было тогда в этой зачарованности. Ну вот, думаю теперь я смог описать это с той точностью и дотошностью, которую обычно ожидают от таких как я. Теперь позвольте мне распустить свою душу и просто сказать, что всё мной представленное было просто схоже ассоциативно с цветом ниагара.

Вот я подошёл к тому назначенному месту, где мы должны с ней встретиться. Она чуть опаздывала, и поэтому я пустился в прогулку у того «дворца», возле которого мы и должны были встретиться. «Дворец» этот представлял собой обыкновенную помещичью усадьбу, которая разве что была построена в стиле городской. Из всего моего пренебрежительного отношения к Графу – Воронцову, как историческому деятелю и вершителю противного, хочу высказать всё своё патетическое уважение к его великолепнейшим сооружениям, особенно его дворцу в Алупке. Мало кто был в то время на Руси, кто хоть сколько-то ценил и понимал суть и важность подобного зодчества. Так хоть каким-то образом произошла та самая прививка на европейский путь, который после резко и кроваво-красно прервался… Но не будем сейчас о плохом.

Но вот я уже ждал столько, что стал повторять свои текста из театральных постановок (Не считаю это ничем странным или не дай Дарвин, выходящим за рамки приличия), был я тогда один и поэтому стал рассказывать всё это одной моей тогдашней старой подруге – природе. Опосля того, как я вдоволь нагулялся и наизучал названий всяких заморских прелестнейших существ (Думаю самые искусные творения и проявления природы не стоит называть просто растением, хоть научно оно так и называется, а можно позволить перейти на что-то более живое. Хотя может ли быть что-то ещё живее, чем просто природа?), я уже оказался в том месте, где обычно все и входят в тот сад. Там то я и увидел поначалу кое-кого, кто очень был мне дорог. Тогда я вмиг задумался, отложил мысль о том, что возможно всё-таки существует связь, которая при зрительном контакте с сперва непонятным, или неопределённым объектом, вызывает определённые эмоции и чувства. Чуть позже, когда я подошёл ближе и разглядел её лицо, то сердце вмиг притаилось и я двинулся к ней. После мы оба друг друга узнали, и пошли навстречу ускоренным шагом. Предвкушение объятия росло, а лицо не терпело больше этого мира и стало показывать улыбку. Мы оба подошли очень размеренным, но как и прежде быстрым шагом, и вцепились руками друг в друга. Руки сразу принялись исследовать её спину, а голова искала место, где оно было бы ближе к её лицу. Сердце радовалось и торжествовало, увеличив ритм билось о стенки грудной клетки, дабы поскорее вырваться и прильнуть к ней. Ещё немного постояв так, мы поменяли позу наших голов, пропустили пару абсолютно неважных в тот момент слов и слились в поцелуй губами.

И вот кто бы мне объяснил, что такое это чувство – любовь, если бы я сам не поимел с этим дело столь внезапно и счастливо. И да, я именно рад, что это получилось неожиданно и в очень большом количестве (Думаю стоит именно так описывать то самое приятное внимание, которое можно только получить в своей быстротечной жизни). Любовь, как и всё счастливое и освещающее в этом мире – должно приходить внезапно и неожиданно. Таким образом оно даётся нам легче, и ложится приятнее в нашу жизнь. И именно таким образом любовь трактуется в нашей жизни как что-то очень приятное, лёгкое, тонкое и неуловимо явственное. Да уж, парадоксальное явление, эта ваша любовь, бывает думаешь о ней, стараешься что-то вычленить из неё более-менее логическое, обоснованное и хоть сколько-то научное, а она берёт и отворачивается от тебя с словами: «Не в этот раз, затерявшийся. Ты ещё недостаточно меня чувствуешь и ощущаешь. А главное, что ты меня не слушаешься.» – ох уж и чертовка. А проблема то как раз в том, что невозможно просто взять и объяснить тему любви каким-то, даже эфемерным знанием, дисциплиной и наукой. Но очень уж хочется. Это как раз-таки то самое дотошное рвение к истине, которое я и унаследовал из точных наук (Если хотите, то называйте это естественно-научными. Всё одно, это равноценные характеристики явления науки).

Пока мы с ней прохаживали тропы в том маленьком лесу, который представлял из себя смешанный и абсолютно искусственно выращенный лес, я изредка посматривал ей в те отдалённые лучи света, что хоть как-то проходили в ту глубину глаз, куда я смотрел. Я был неутолим в этом деле. Да, я сам редко смотрю в глаза людям. Однако пускай они обрадуются. Потому что если я уж и принялся смотреть в глаза, то стоит опасаться этой возможности. Это всё зависит от того, кто для меня тот человек, кому я буду смотреть в глаза. Если он мне дорог, то я буду очень нежен и учтительным к человеку. Я не буду и следа оставлять своими глазами, лишь исследовать то, что мне разрешают, и щекотать там, где можно. Но а если это кто-то из моих врагов, неприятелей или попросту недоброжелателей, то стоит бежать из-за этого взгляда. Не напрасно говорят личности, что в одном взгляде можно передать больше, чем иногда многие пытаются передать за всю жизнь. Конечно взгляд ненависти не всегда созидательный, но он так прекрасен в действии, особенно когда в самом начале спора или самого напряжённого момента его обнажить и вонзить в глаза противнику, то именно тут и начинается главная, сладкая и приятная комедия для меня.

В её глазах было явно то, за что я и мог в неё влюбиться, особенно любить долго. Но как бы я долго не искал оттенков той самой нашей любви в её глазах, все мои попытки увенчались провалом. Видать её чувства… нет, не правильно: вообще чувства человека – это что-то очень скрытное, не любящее шума и какой бы то ни было суеты жизни.

Но вот пронеслось и то время, выделенное нами на прогулку, которое пронеслось к тому же так незаметно, как резко сменился цвет неба. Тогда действительно небо выглядело каким-то странным: ранее голубой цвет, который я считал чуть ли уж не очень тёмным, немного таким побыв, по-настоящему поменял цвет в тёмные тона. Состояние моей души также, как будто перенимая настроение неба, омрачилось за исходом и концом нашей с ней прогулки. Отпустили мы руки друг друга очень медленно и осторожно. Тут нельзя было сказать, чего я боялся, отпуская её и её руку с таким нежеланием, и даже обратным желанием объятий. Но время и слова, есть слова и время.