«Мой дальний родственник»

Джон Голсуорси Мой дальний родственник

Я не видел своего дальнего родственника много лет, собственно, с тех самых пор, как провалилась его затея на острове Ванкувер, и, однако, я его тотчас узнал, когда, склонив голову набок и высоко, словно для благословения, подняв руку с чашкой, он крикнул мне через весь курительный зал нашего клуба:

– И вы здесь?

Худой, как щепка, и такой же легкий, высокий, прямой, с бледным лицом, светлыми глазами и светлой бородой, он походил на бесплотную тень. Такое впечатление он производил и прежде. Когда он открывал рот и говорил что-нибудь своим тонким, немного гнусавым, подчеркнуто бесстрастным голосом резонера, казалось, что из его бледных уст вылетает бледное облачко оптимизма. Костюм его тоже не утратил своей поразительно бесцветной элегантности и по-прежнему храбро смотрел в лицо дневному свету.

– Что вы делаете в городе? – спросил я. – Я думал, что вы в Йоркшире, у тетушки.

На его круглые светлые глаза, устремленные в какую-то точку за окном, быстро, два раза кряду опустились веки – так подергиваются пленкой глаза у попугая.

– Мне обещано место, – сказал он, – и надо быть здесь.

Мне вдруг показалось, будто я уже прежде когда то слышал от него эти самые слова.

– Понимаю, – сказал я, – и что же, вы надеетесь, что вам посчастливится?

Мне тут же стало совестно за свой вопрос. Я вспомнил, сколько раз он в свое время так вот охотился за какой-нибудь должностью и как часто, едва успев добиться ее, снова оставался без работы.

– Да, конечно, – ответил он. – Они непременно должны предоставить мне это место. – И тут же, неожиданно прибавил: – Впрочем, кто их знает! Люди иной раз оказываются такими чудаками!

Скрестив свои тонкие ноги, он с поразительным бесстрастием принялся рассказывать о тех многочисленных случаях, когда люди оказывались чудаками и не давали ему работы.

– Видите ли, – сказал он в заключение. – Страна наша дошла до такого состояния… ведь каждый день из нее вывозят капитал… Предприимчивость убивается на каждом шагу. Рассчитывать-то, собственно, не на что.

– Вот как! – сказал я. – По-вашему, выходит, что стало хуже, чем прежде?

Он улыбнулся с оттенком снисхождения.

– Мы катимся вниз по наклонной плоскости с ужасающей быстротой. Английский национальный характер утратил всю свою твердость. И неудивительно, – ведь как у нас стали нянчиться с народом!

– Ну уж и нянчиться, – пробормотал я. – Мне кажется, вы преувеличиваете.

– Да вы присмотритесь: все только для них и делается! От былой их независимости не осталось и тени! Рабочий люд теряет чувство собственного достоинства с поразительной быстротой!

– Вы так полагаете?

– Уверен в этом! Да вот, к примеру…

И он принялся перечислять явные признаки вырождения, которые подметил в работниках его тетки и братьев, Клода и Алана.

– Они никогда ничего не делают сверх того, что с них требуется, сказал он в заключение. – Ведь они знают, что у них за спиной их союзы, пенсии и эта самая, понимаете ли, страховка…

Чувствовалось, что вопрос этот его глубоко волнует.

– Да, – повторил он, – народ разложился.

Я был изумлен тем, что общегосударственные дела волнуют его гораздо больше, чем его собственные. Голос его стал звучен, во взгляде появилось воодушевление. Он с живостью наклонился ко мне, и его длинная, прямая спина показалась мне еще длиннее и прямее. Он уже не казался больше тенью человека. Легкий румянец проступил на его бледном лице, и он энергично жестикулировал своими холеными руками.

– Да, да, – сказал он. – Страна катится в пропасть, это факт; а они не хотят этого понять и продолжают вовсю подтачивать дух независимости в народе. Если в работника вселяют уверенность, что кто-то его обеспечит, как бы он ни работал, все равно, – то, скажите на милость, что останется от его энергии, дальновидности и упорства?

Он говорил, все более возвышая голос, и к его изысканному выговору человека «из общества» примешивалась пикантная гнусавость, которой, насколько я помню, он был обязан тому, что ему в свое время не удалили аденоиды.

– Помяните мое слово, – продолжал он. – Пока мы не изменим своей линии поведения, мы не добьемся ничего. Мы пренебрегаем законом эволюции. Говорят, будто Дарвин устарел. А я скажу, что для меня он еще годится. Конкуренция вот единственный двигатель прогресса!

– Да, но конкуренция – очень жестокая вещь, – возразил я. – Не всякий в состоянии ее выдержать. – Тут я посмотрел на него в упор. – Неужели вы против оказания помощи тем, кому эта конкуренция не под силу?

– Эх, – сказал он и, как бы щадя мою наивность, понизил голос. – Тут дело коварное: только начни – конца не будет! Чем больше им дают, тем больше они требуют. А между тем они из-за этого теряют свой запал. Я довольно много об этом думал. Близорукая политика. Нет, нет, никуда это не годится!

– Но не хотите же вы, чтобы люди погибали от преждевременной дряхлости, от случайной болезни, от превратностей торговли и промышленности? – возразил я.

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY