«Держи»

Лижет холодом мне запястья

Лижет холодом мне запястья.

Ты так голоден, что я тебе

И безветрие вокруг,

А мне кажется, что ты всю жизнь

Ночь на городом нам стелет

И я вдребзги. И ты

Вечномолодость в глазах,

Всё живое из меня

В эту ночь бы, как в постель

Перестать себя плетьми

И, отбросив все сомненья

Запустить в себя по венам

От тебя за километры

Я тепло храню, как свыше

Столько срыва у безмолвья

Хорошо, что где-то ты

Параллельные пересекутся

В нашей с тобой вселенной

параллельные когда-нибудь

обязательно пересекутся.

Преодолею километровые зимы,

и все мои жизненные пути,

как пряди волос,

на твои пальцы накрутятся

и в руке сожмутся.

Per aspera ad astra.1

Эта встреча была выдумана

задолго до нас

и записана

на чей-то джинсово-рваной коленке

Нас по жизни несёт.

Я прошу тебя,

накинь немного времени,

и упаси от скуки нас,

в этих комнатах,

где всякое чувство находит себе место,

Юность не растерявшие по пути,

Мы свешиваем голые пятки

С пошарпанных подоконников.

Мы пришли.

Нам больше никуда не нужно идти.

Мы болеем искусно.

Хронически.

Полюбовно.

В твоём густом голосе

всё моё стихотворное

и все мои будущие вечера.

Между твоих рук- я дома.

Где бы с тобой не была

Трамвай целует трамвай

на кольцевой.

Я давно никуда уже

не тороплюсь.

Мартовский минус

щипает подушечки пальцев.

На стекле вывожу между нами

потекший плюс

Трамвай кусает трамвай

на кольцевой.

Время в обязанность ставит

не сбрасывать ход.

Двадцать натянутых дней

прошло от весны.

по-прежнему

не цветет.

Странное неприсутствие

В переполненном звуками доме

Висит замершим дублем,

Как в ролике про войну.

Где в киношном дыму умирают друзья, глохнут от взрывов дети,

И я падаю в эту мертвецкую тишину.

Утренние туманы сменились инеем.

Журчат батареи и закипает с корицей в кастрюлях вино.

Когда-нибудь имя твоё спрячется за другим чьим-то именем.

Я скажу, что мне ровно.

Я совру, что мне все равно.

Это какая-то дикая пляска,

И я ввязываюсь в неё опять и опять.

У меня от тебя тремор конечностей,

Гипоксия, натянутые нервы и связки.

Но я хочу продолжать тебя танцевать.

Я со всей этой нажитью,

Со всем скрабом

Тащусь к тебе, милая.

Волочу за космы свои истории.

Они гремят, как консервные банки,

По отбитой, пожившей с лихвой брусчатке.

Принимаешь меня всякую:

С дребеденью запазухой,

Уставшую, обрубленную,

Растерянную

И уверяющую,

Что у меня все в порядке.

Прикладываешь руки свои,

Сгребая в охапку всю суету,

Будто нестиранное месяц белье.

И бережно кипятишь: «Ну, что ты, ма».

Я бы точно рассыпалась бисером в высокой траве

И выжила из ума,

Не будь тебя

Как хорошо, что ты есть.

Спасибо, что ты есть.

Я, как торгаш какой-нибудь запрещенкой,

Таю ото всех за пазухой невероятно

возмутительное

К тебе отношение.

Непередаваемое, скажу, ощущение,

Думать о ком-то лучше,

Чем он есть.

Говорят, каждому-своё.

На мне твоя майка с индейцами,

И она лучше, чем любое кружевное бельё

Это, как сафари,

А мы с тобой дикие животные,

Мечущиеся по прерии,

Вынужденные скрываться

От охотников,

Что пришли по наши Души

И глазеют, и хотят выстрелить.

Впивайся мне в глотку,

Только бы не достаться

И не раскрыть всего,

В нас хранимого.

Пусть взрываются вены, и брызжет во все стороны

Не кровь, а моя нежность вперемешку с эндорфинами

И необъяснимым к тебе влечением,

что раскаляет добела воздух.

Успей надышаться.

Унеси его в себе побольше.

Лучше уж так, чем

с кислотой их желудков, растворяющих без разбора все, что туда попадает,

И ни черта не мыслящих о любви.

Ничего слишком

Изнеженно в нежное,

Будто матери поцелуй,

Утро спрыгнуло

Сквозь тонкую тюль на твою постель.

Проснешься с чувством

Уходящего.

Но это совсем не так,

как жизнь ветвями рябины

колотит по подоконникам,

Ветром в открытые окна тебя обнимая.

Скидывай, милая, все, что выжито временем

И изношено,

В этом утре сентябрьском солнечном оставляя.

Свет вальсирует в твоем сердце,

Буйный, как пациент,

С которым свободы безумие приключилось.

И мне хочется верить,

Что никогда не наступит момент,

Когда бы оно от этого излечилось.

И в какую бы дату не отправили календари,

Ты дари любовь.

Все вернется стократ с излишком.

Жизнь-любовь.

Любовь- жизнь,

Ничего в ней нет, кроме любви.

Понимаешь, совсем ничего.

Ничего слишком.

Мне жаль, что ты стоишь у окна, милая,

И не следишь

За артериальным давлением

И количеством сигарет.

Я сажусь на стул.

И не включаю свет.

А у тебя море в глазах

и кораллы.

На аллеях тогда вспыхнули разом все фонари.

Тебе в них стало скомканно,

Будто смятой в руке, замызганной упаковке.

Мы говорили все теми же сорока двумя буквами,

Но уже на беспомощном, неподатливом языке.

Висельниками болтались паузы,

и нелепостями зашпаклевывались промежутки

от предложения к предложению.

Хотелось плыть в вечере этом

до полного погружения.

А выходили запинки, шероховатости,

от которых остаются занозы, ссадины

и неприятные тактильные ощущения.

И вдруг мне стало, как днем, светло

под твоим взглядом и этими пыльными фонарями.

И все понятно стало.

И чудовищно тяжело,

Что жизнь посмеялась над нами.

Похороны настоящего

Время безвольными солдатом

на марш-броске

под командованием

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY