«Гости с Двины»

Борис Шергин Гости с Двины

Предисловие

Много древних сказаний содержат русские летописи. Из лета в лето, то есть из года в год, любознательные люди заносили в летописные книги то, что сами видели и о чём слышали от знающих людей.

Кроме письменных свидетельств, «преданья старины глубокой» без записей сохранялись в памяти народной. Памятливые старики изустно передавали детям сказания о старинных временах. И те, тоже изустно, без записей, пересказывали их внукам и правнукам.

Эта устная передача богато украшена сказочным вымыслом. Так продолжалось сотни лет.

Жизнь в старину была неспокойна. Московские князья, стремясь собрать русскую землю воедино, притесняли Новгородское государство. Предприимчивые новгородцы уходили на Север, обживали берега Белого моря, построили корабли, стали отменными мореходцами. Зимою отдыхали в своих беломорских деревнях и посадах, слушали стариков. А старики неизменно славили в былинах Киев — мать городов русских, великий вольный Новгород, державную Москву белокаменную.

И все эти былины о древнерусских городах сохранились на Севере в течение многих веков и дожили почти до нашего времени.

Я, автор этой книги, родился и половину жизни прожил в городе Архангельске. Наша семья принадлежала к морскому сословию. Весною ребята-ровесники шли на парусных судах в Белое море и на Мурман.

Лето на Севере — время наряда и час красоты. Стоит беззакатный день; полночь разнится от полдня только неизъяснимой тишиной. Небо сияет жемчужным светом, отражаясь в зеркале морских вод.

Мы, корабельные ребята, не спим, караулим тишину и красоту. Не спит и наш кормщик шкипер Пафнутий Анкудинов. Он поёт былину о морской ли глубине, о небесной ли высоте…

Чайки — большие, белые с голубым птицы — сидят рядами по бортам, по мачтам, по реям, слушают с нами. Но как только полуночное солнце начнёт пригревать, из-за края моря с гиканьем полетят лебеди. За ними — с воем, с причитанием — вереницы чёрных гагар.

Зимою морское сословие сидит в Архангельском городе, в кругу своих семейных.

В праздники оживала память о скоморохах. Даже старики надевали шёлковые маски и участвовали в торжественных представлениях…

Виденное и слышанное я донёс до теперешних дней.

Вы, мои юные читатели, записывайте рассказы ваших дедов и бабушек. Лет через тридцать, через сорок вы убедитесь, как интересны будут для всех ваши записи.

Б. Шергин.

Марья Дмитриевна Кривополенова

Родина сказительницы Марьи Дмитриевны Кривополеновой — река Пинега, приток Северной Двины. На Пинеге и в начале века двадцатого можно было увидеть деревянную Русь. Там во всём: в архитектуре, в одежде, в песнях, в домашнем быту— Русь, в лице граждан Великого Новгорода, освоила Север ещё в четырнадцатом веке.

Неграмотная, но любознательная Кривополенова рассказывала о продвижении Руси на Север так, как будто сама в тех походах участвовала:

«Прежде на Двине, на Пинеге, на Мезени чудь[1] жила: народ смугл и глазки не такие, как у нас. Мы — новгородцы, у нас волос тонкий, как лён белый или как сноп жёлтый.

Мы, русские, ещё для похода на Пинегу и карбасов[2] не смолили, и парусов не шили, а чудь знала, что русь идёт, — раньше здесь леса были только чёрные, а тут появилась берёзка белая, как свечка тоненькая.

Вот мы идём по Пинеге в карбасах. Мужи в кольчугах, луки тугие, стрелы перёные, а чудь молча, без спору давно ушла. Отступила с оленями, с чумами, в тундру провалилась. Только девки чудские остались.

Вот подошли мы под берег, где теперь Карпова гора. Дожжинушка ударил, и тут мы спрятались под берег. А чудские девки — они любопытные. Им охота посмотреть: что за русь? Похожа ли русь на людей? Они залезли на рябины и высматривают нас. За дождём они не увидели, что мы под берегом спрятались. Дождь перестал, девки подумали, что русь мимо пробежала:

— Ах мы дуры, прозевали!

Для увеселенья и запели свою песню. По сказкам-то, никому во вселенной чудских девок не перевизжать.

Было утро, и был день. Наши карбасы самосильно причалили к берегу. Старики сказали:

— Вот наш берег: здесь сорока кашу варила.

Тут мы стали лес ронить и хоромы ставить…

В эту пору здесь у водяного царя с лешим царём война была. Водяной царь со дна реки камни хватал и в лешего царя метал. Леший царь ёлки и сосны из земли с корнем выхватывал и в водяного царя шибал. Мы водяному царю помогали. И за это водяные царевны не топят ребятишек у нашего берега…

Это всё мой дедушка рассказывал. Он от своих прадедов слышал. От них и былины петь научился.

Я у дедушкиных ног на скамеечке сидеть любила и с девяти лет возраста внялась[3] в его былины и до вас донесла».

Имя шестидесятилетней сказительницы Кривополеновой известно стало науке ещё в конце прошлого столетия. Но записи её былин покоились в академических шкафах, а Марья Дмитриевна, всю жизнь тяжело работавшая, жила в большой бедности: «Не замогу работать, пойду побираться».

Побиралась, на свадьбах невестины речи пела, на похоронах вопила. Тем и кормилась до семидесяти двух лет!

В 1915 году отправилась на Север О. Э. Озаровская, московская артистка и талантливая собирательница народных сказаний. Вскоре она писала в Москву:

«Собирая словесный жемчуг на Пинеге, уловила я жемчужину редкой красоты. Везу её в Москву».

Так попала пинежская сказительница в Москву белокаменную. Не многоэтажные дома, не автомобили поразили Кривополенову. Московской старине радовалась по-детски она. Побывала в Кремле, посмотрела гробницу Ивана Грозного, нашла даже за Москвой-рекой дом Малюты Скуратова. Всё, о чём пела она всю жизнь в былинах, — всё оказалось правдой!

Если Кривополенова была жемчужиной редкой красоты, то Озаровская явилась для неё оправой червонного золота, — она открыла людям талант сказительницы. В Москве, в Петрограде, на Украине слушатели горячо принимали «бабушку Марью Дмитриевну». Шёл 1916 год.

Помню её выступление в большой аудитории Московского Политехнического музея.

Слушателей набралось до трёх тысяч: студенты, гимназисты, художники, учёные.

Марья Дмитриевна вышла на эстраду. Молодёжь приветствовала её рукоплесканиями и возгласами:

— Здравствуй, милая бабушка!

Кривополенова ответила тремя истовыми поясными поклонами на три стороны по старинному обычаю:

— Здравствуй многолетно и ты, Москва, юная и прекрасная!

И зазвучала странная, непривычная мелодия, несхожая с русской песней. Это был голос древней былины, и слушатели восприняли его сначала как некий аккомпанемент. Но тут же сразу вникли в слова, прониклись содержанием. Ведь былина из Киева, Новгорода, Москвы, давным-давно переселившаяся на Север, нерушимо сохраняла общерусскую родную речь.

Кривополенова, блестящая исполнительница былин, и сама по себе была каким-то чудом и счастьем для всех, кто видел и слышал её. Маленькая, худенькая, одетая в тёмный, старинного покроя сарафан, застёгнутый сверху донизу на серебряные пуговки, в тёмном вдовьем повойнике, она была похожа не то на девочку, не то на древнюю старуху. Приехав из дремучих лесов Севера, она не боялась многолюдной аудитории — наоборот, полюбила её, чувствовала себя непринуждённо и всегда и везде умела держать её в напряжённом внимании.

Слушатели воочию видели древних богатырей — Вольгу Святославича, Илью Муромца, Добрыню, — слышали тяжёлую поступь богатырских коней.

Сказительница рисует картину вражеского нашествия на Русь:

И два, и три часа пела Кривополенова, а бесчисленная аудитория воочию видела то, что внушала вещая старуха.

Не раз приезжала Кривополенова в Москву.

Посетила Марья Дмитриевна Третьяковскую галерею. Шла по залам усталая — день её начинался с четырёх часов утра. Но перед картиной Васнецова «Три богатыря» старуха оживилась, просияла.

— Глядите-ко, — обратилась она к окружавшим её посетителям. — Жили-были преславные богатыри. Не сказка-побаска, а жизнь бывала: Илья-то Муромец из-под ручки врага высматривает. На руке у него палица висит, свинцом налита, а ему как рукавичка.

И сказительница запела былину:

В 1921 году Кривополенова в последний раз была в Москве. Нарком Луначарский известил Озаровскую, что рад познакомиться с знаменитой ска-

зительницей. Его ждали с часу на час. Луначарский приехал вечером. Озаровская зовёт:

— Бабушка, Анатолий Васильевич приехал!

Кривополенова сурово отвечает:

— Марья Митревна занята. Пусть подождёт.

Нарком ждал целый час. Марья Дмитриевна

наконец вышла:

— Ты меня ждал один час, а я тебя ждала целый день. Вот тебе рукавички. Сама вязала с хитрым узором. Можешь в них дрова рубить и снег сгребать лопатой. Хватит на три зимы…

Марья Дмитриевна и наркома покорила умом и достоинством.

…Вернулась Марья Дмитриевна на Пинегу. Снова началась бродячая жизнь сказительницы.

В 1924 году на Пинеге был недород, бесхлебица. Опять старухе пришлось себе и внукам добывать хлеб в скитаниях по деревням.

Однажды отправилась она в дальнюю деревню. Возвращалась оттуда ночью. Снежные вихри сбивали с ног. Кто-то привёл старуху на постоялый двор. Изба была битком набита заезжим народом. Сказительницу узнали, опростали местечко на лавке.

Сидя на лавке, прямая, спокойная, Кривополенова сказала:

— Дайте свечу. Сейчас запоёт петух, и я отойду.

Сжимая в руках горящую свечку, Марья Дмитриевна произнесла:

— Прости меня, вся земля русская.

В сенях громко прокричал петух. Сказительница былин закрыла глаза навеки…

Русский Север — это был последний дом, последнее жилище былины. С уходом Кривополеновой совершился закат былины и на Севере. И закат этот был великолепен.

Вавило и скоморохи [4]

(Былина М. Д. Кривополеновой)

У честной вдовицы у Ненилы было чадо.

Он поехал нивушку орати[5],

А и белую пшеницу засевати.

Как по той по ниве, по дороге,

Шли Кузьма с Демьяном — скоморохи.

— А и здравствуешь, честной Вавило,

Соберёшь ты урожай великий.

— Вам спасибо, люди-скоморохи,

Вы куда идёте по дороге?

— Мы идём в безрадостное царство,

Переигрывать царя-собаку.

Он престрашно в свой гудок играет,

Род людской в печальный гроб сбивает.

Мы пошли в то царство песнь живую пети,

Род людской отманивать от смерти.

Ты пойдёшь, Вавило, с нами скоморошить? —

Говорит Вавило скоморохам:

— Я ведь песни пети не искусен,

Я в гудок играти не умею.—

Говорят Вавиле скоморохи:

— Заиграй, Вавило, во гудочек,

А во звончатый во переладец [6]

Мы, Кузьма с Демьяном, припоможем.—

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец.

А в руках его ведь были вожжи,

А и стали шёлковые струны.

А в руках-то было понюгальце[7],

А и стало тут ведь погудальце[8].

И Вавило скоморохам поклонился:

— Я своей судьбине покоряюсь —

Скоморохом быти обещаюсь!

Вот заходят с матерью проститься.

Стала их вдова за стол садити

И несёт на блюде курицу варёну.

А из блюда курица взлетела,

На печной столб села да запела.

А и были хлебы те ржаные,

А и стали белые, пшеные.

И вдова Ненила ужаснулась:

— Государи, вы меня простите,

На худом на угощенье не взыщите.—

Говорят Нениле скоморохи:

— Знай, вдовица, что твой сын отныне

Всей земле послужит в скоморошьем чине.—

И Ненила сына обнимает,

Скоморохом быть благословляет.

Вот идут скоморохи по дороге.

На гумне мужик горох молотит.

Говорят ему Кузьма с Демьяном:

— С барышом тебе горох-от молотити! —

Отвечает им мужик сердито:

— Скоморохи, вы шатающие люди,

Вы куда идёте по дороге?

— Мы идём в безрадостное царство,

Переигрывать царя-собаку.

Мы идём в то царство песнь живую пети,

Род людской отманивать от смерти.—

Отвечает им мужик сердитый:

— Тот царище вам ума прибавит,

На живых на ваших струнах вас удавит.—

Говорят ему Кузьма с Демьяном:

— Коль добра-то нам не мог ты сдумать,

Так и лиха ты бы нам не молвил.

Заиграй, Вавило, во гудочек,

А во звончатый во переладец.—

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец:

Налетели голуби стадами,

Налетели голубята табунами.

Их ведь стал мужик цепом шибати.

Зашибал, он думал, голубяток —

Настегал ведь он своих ребяток.

А и тут мужик-то сокрушился:

— Скоморохи эти не простые,

Тяжко я пред ними провинился.

Вот идут скоморохи по дороге,

А навстречу им торговец едет,

Воз везёт с кувшинами, с горшками.

Говорят ему Кузьма с Демьяном:

— С барышом тебе посудой торговати! —

А и тут торговец заругался:

— Скоморохи, вы бездомные собаки,

А и тот дурак, кто любит ваши враки.—

Говорят ему Кузьма с Демьяном:

— Коль добра-то нам не мог ты сдумать,

Так и лиха ты бы нам не лаял.—

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец:

Налетели куропти с рябами,

Налетели утки с косачами.

На посуду стали тут садиться.

Начал их торговец палкой бити,

Битой птицы накидал возище

И на торг приехал в городище.

Тут над птицей диво сотворилось:

Оживали куропти с рябами,

Оживали утки с косачами,

Над базаром начали кружиться,

А базарный люд стоит дивится.

А торговец тяжко сокрушился:

— Скоморохи были не простые,

Тяжко я пред ними провинился.

Вот идут скоморохи по дороге,

На реке девица холст полощет.

Говорят же ей Кузьма с Демьяном:

— Набело тебе холсты-то полоскати! —

Отвечает добрая девица:

— Вам спасибо, люди-скоморохи.

Вы куда идёте по дороге?

— Мы идём в безрадостное царство,

Переигрывать царя-собаку.

Мы идём в то царство песнь живую пети.—

И девица встала, поклонилась:

— Вам желаю песнь живую сотворити,

Песней той всю землю обновити.—

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец.

А у той у доброй у девицы

Портна[9] были деревенские, холщовы,

А и стали атласны и шелковы.

И приходит час, приходит время,

И Кузьма с Демьяном и Вавило

Подошли к безрадостному царству.

Их учуял грозный царь-собака,

В свой гудок престрашно стал играти.

От того от страшного игранья,

А и где там были нивы и дороги,

Протянулись тины и болота.

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец:

Накатилась туча огневая,

С молоньями туча и с громами.

И горит, горит безрадостное царство.

И сгорело с края и до края.

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец:

В небесах весенни зори заиграли,

Живоносные дожди на землю пали,

И несеяны хлеба заколосились,

Города и сёла взвеселились.

И Кузьму с Демьяном люди похваляют,

И Вавилу славят, величают,

Той землёю править наряжают.

Дед Пафнутий Анкудинов

Первый рассказ этой книжки посвящён Марье Дмитриевне Кривополеновой потому, что слава о ней прошла по всей России и пожилые люди с восхищением вспоминают эту сказочную старуху.

Но были на Севере талантливые рассказчики — мастера слова, которые никогда не выступали в театрах и клубах.

Умение говорить красноречиво, дары речи своей эти люди щедро рассыпали перед своими учениками и перед взрослыми при стройке корабля и в морских походах.

Таков был Пафнутий Осипович Анкудинов, друг и помощник моего отца.

Хвалил ли, бранил ли Анкудинов своих подручных, проходящие люди всегда остановятся и слушают серьёзно.

Помню упрёки, с которыми Анкудинов обращался к одному сонливому пареньку:

— Лёжа добра не добыть, лиха не избыть, сладкого куса не есть, красной одёжи не носить.

Молодёжь рада бывала, когда шкипером на судно назначался Анкудинов.

В свободный час Анкудинов сидит у середовой мачты и шьёт что-нибудь кожаное. На нём вязаная чёрная с белым узором рубаха, голенища у сапог стянуты серебряными пряжками. Седую бороду треплет лёгкий ветерок. Ребята-юнги усядутся вокруг старика.

Мерным древним напевом Анкудинов начинает сказывать былину:

Мимо нас стороной проходит встречное судно. Шкипер Анкудинов берёт корабельный рог-рупор и звонко кричит:

— Путём-дорогой здравствуйте, государи!

Шкипер встречного судна спрашивает:

— Далече ли путь держите, государи?

Анкудинов отвечает:

— От Архангельского города к датским берегам.

И встречное судёнышко потеряется в морских далях, как чайка, блеснув парусами.

И опять только ветер свистит в парусах да звучит размеренный напев былины:

Конечно, устное сказыванье пышным цветом цвело и в домашней обстановке. Люди морского сословия ходили друг к другу в гости целыми семьями. Молодёжь опять не даёт покоя Анкудинову:

— Дедушка, расскажи что-нибудь.

Старик иное и зацеремонится:

— Стар стал, наговорился сказок. А смолоду на полатях запою — под окнами хоровод заходит. Артели в море пойдут — мужики из-за меня плахами[13] лупятся. За песни да за басни мне с восемнадцати годов имя было с отчеством. На промысле никакой работы задеть не давали. Кушанье с поварни, дрова с топора— знай пой да говори. Вечером промышленники в избу соберутся— я сказываю. Вечера не хватит — ночи прихватим. Дале один по одному засыпать начнут. Я спрошу:

— Спите, государи?

— Не спим, живём. Дале говори…

Рассказы свои Анкудинов начинал прибауткой: «С ворона не спою, а с чижа споётся».

И заканчивал: «Некому петь, что не курам; некому говорить, что не нам».

Примечания

Чудь — чудское, финское племя, в древности населявшее северную Русь.

Карбас — парусно-гребное судно древнерусского образца для речного и морского прибрежного плавания. Карбас лёгок, поворотлив на ходу; распространён на Севере до наших дней.

Внялась — вникла, поняла.

В моём изложении подчёркнута основная идея былины — могучая сила искусства.

Орати, орать — пахать.

Переладец — набор колокольчиков, аккомпанирующих гудку.

Понюгальце — кнут.

Погудальце — смычок для игры на гудке.

Портна — холст, полотно.

Росстань — перекрёсток.

Прядати, прядать — прыгать, скакать.

Увал — нагромождение.

Плахи — бревёшки.