Михаил Ерёмин Стихотворения
Отражение в зеркальных водоёмах мерцающих над нами звёзд
Две трети века, в которые создавалась эта книга – огромный срок для страны и для ее поэзии. Так трудно понять сегодня родившихся в 1930‐е и взрослевших в 1950‐е, узнавших и увидевших в детстве то, чего знать и видеть детям нельзя. Старавшихся это забыть и даже, пока были на это силы и здоровье, как бы забывших. Особенно же в послеблокадном, потерявшем огромную часть жителей, Ленинграде.
Чтобы любить, вдохновляться, прорываться к высокому, нужно было изгнать из своих снов штабеля трупов, запеленатых в простыни, скрепленные английскими булавками, свист авиабомб, становящийся перед взрывом нестерпимым, неправдоподобные утешения матерей, пытавшихся не дать разглядеть происходящее.
И уже по другим причинам, скорее связанным с происходящей сегодня катастрофой иного рода, становится трудным понять и другое: то, непредставимое в мире, опутанном социальными сетями и цепями «мягкой силы», мире профанированных святынь и дискредитированных авторитетов, благоговение перед тем, что пробивает любые преграды обыденного, перед тем, что лишено малейшей прагматики.
Последнее в русской истории поколение поэтов взрослело в невообразимом быту коммунальных квартир и бараков, скудного питания и заплатанной одежды, и, как и положено героическому поколению, отказываясь этот быт замечать, возводило некий храм трансцендентного. Но и ему выпала высокая награда: поэтам еще внимали, их стихи перепечатывались на машинках и заучивались наизусть, поэтов любили.
Впрочем, это поколение оказалось последним повсеместно: традиционная для европейской культуры фигура поэта – любимца богов среди родившихся в 1940‐е начинает размываться, а среди родившихся в 1950‐е и последующие исчезает так же, как это было, по крайней мере, уже дважды в зафиксированной письменностью истории: на закате Античности и при угасании в XVIII веке «Старого режима». Тем дороже нам это последнее дуновение великой культуры Нового времени.
При попытке реконструкции послевоенной ленинградской поэзии сегодня, спустя 70–60–50 лет, всё явственнее проступает значимость тех, кого можно было бы поименовать «большим квинтетом». Именно эта практика равноправного камерного музицирования лучше всего (вопреки амбициям большинства его участников) передает суть происходившего тогда в нашей поэзии, максимально оторванной (несмотря на личные связи) от остальной России и, в первую очередь, от Москвы. Оторванной так, словно это были две разные поэзии, использующие лишь один литературный язык, не более того.
Виктор Соснора, Михаил Ерёмин, Александр Кушнер, Леонид Аронзон, Иосиф Бродский (в возрастном порядке) неотъемлемо и равно определяют для нас эту амбивалентную эпоху, продолжавшуюся еще примерно два десятилетия после смерти Сталина, пока тяжелая депрессия не охватила все структуры и все слои советского общества, от правящей верхушки, статусной научной и творческой интеллигенции до, казалось бы, главных бенефициаров Октябрьской революции, рабочих, крестьян и инородцев. Эта депрессия буквально раздавит следующее поколение, которое будет находить защиту в ретромодернистском культе Серебряного века, неофитском «православном возрождении», идентификации себя с привилегированными классами царской России.
Почти ничего общего между поэтами «большого квинтета» не найти. Ни в поэтике, ни в «литературном быту». Каждый из них в меру своего героизма вступал в единоборство с могучим еще в те годы левиафаном: ведь тот опирался не на одно голое насилие догматической идеологии и мракобесной цензуры – на его стороне в значительной степени оказывалось поколение фронтовых поэтов, героев войны, оскорбленных непризнанием «молодежи».
Впрочем, эпического единоборства и не было, но были локальные налеты на этого монстра практически не знакомых между собой дружеских литературных «ватаг», которые впоследствии получили малоудачные ярлыки: «ахматовские сироты», «филологическая школа», «горняки», «геологи», «технологи»…
Потом юность прошла. Большинство из этих десятков начинающих стихотворцев так же, как бывало во все времена и во всех странах, сохранили об этом периоде своей жизни лишь ностальгические воспоминания. Кто-то рано погиб или выпал из социума, кто-то, потеряв чувство реальности, превратился в акцентуированного графомана, а кто-то, даже при скромном даре, обрел свою тему или интонацию и заслужил благодарную память любителей поэзии. Лишь единицы выстроили ни на что не похожие миры. Сказанное относится, в первую очередь, к «горнякам», «геологам» и «технологам», к ленинградской богеме в целом, поскольку «сирот» было четверо, а «филологов» – восьмеро.
Михаил Ерёмин в юности входил в число этих самых «филологов». Это были, его ближайшие друзья, с большинством из которых в пору юности он учился на филологическом факультете Ленинградского университета имени Жданова и с которыми сохранил тесные отношения на всю жизнь (редчайший случай!): Михаил Красильников (1933–1996), Юрий Михайлов (1933–1990), Сергей Кулле (1936–1984), Леонид Виноградов (1936–2004), Владимир Уфлянд (1937–2007), Лев Лосев (1937–2009), Александр Кондратов (1937–1993).
Термин «филологическая школа», популяризированный поэтом Константином Кузьминским, составителем вышедшей в Америке первой антологии неофициальной русской поэзии «У Голубой лагуны» (Т. 1, 1980), был бро́сок, но, на более пристальный взгляд, не так уж удачен. Он изначально предполагает некую «филологичность» в расхожем значении этого слова, под которой можно подразумевать и пресловутую, педалируемую советскими издателями, критиками и идеологами «оторванность от жизни», «аполитичность», тягу к самодовлеющим формальным приемам и к эскапистской словесной игре.
Однако вряд ли был «аполитичен» Красильников, проведший четыре года в мордовском лагере по статье 58-10 («Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти») и создавший там цикл трагических лагерных стихов. Вряд ли был «оторван от жизни» Кулле в своих во многом неореалистических верлибрах, очищенных от пафоса, литературщины и эгоцентризма. Не найти тяги к формальным приемам у вполне традиционалистски настроенного Лосева, а демократичный Уфлянд весьма далек от эскапизма.
Отсутствие общей идеи и общей эстетики у «филологов» лишь подчеркивало уникальность этого содружества, а невовлеченность в обычные в такой ситуации агональные отношения и в борьбу за лидерство среди его членов, с одной стороны, препятствовало социализации (прежде всего внутри самой неофициальной культуры), но с другой стороны, не делало его участников заложниками общих мнений и вкусов, во многом более жестких и безапелляционных в оппозиционной части общества, нежели в лояльной, и уж тем более, как тогда говорили, «среди широких масс», в особенности же по отношению к этим самым «массам».
Эти мнения и вкусы, однако, став через полвека господствующими, сделались серьезным препятствием для реконструкции ушедшей эпохи. Адаптированные к современным реалиям, они не позволяют увидеть ничего, кроме популярных в более или менее широких культурных слоях имен, рекламных репутаций и заезженных цитат. Читателю этой книги полезнее всего было бы о них забыть и, говоря словами Иннокентия Анненского, «освободить душу для новых впечатлений».
Стихи Михаила Ерёмина не являются археологическим артефактом: Александр Гинзбург, издатель первого самиздатского поэтического альманаха «Синтаксис» (выходил непредставимым для последующего самиздата тиражом в 300 экземпляров, что равно среднему тиражу стихотворной книги сегодня), включил их в десятку авторов, составивших ленинградский номер, наряду со стихами Горбовского, Рейна, Бродского, Бобышева, Кушнера, Слепаковой, Голявкина, а также «филологов» Уфлянда и Кулле. Тогда, шестьдесят лет назад, в апреле 1960 года они и попали в поле зрения любителей поэзии (не только ленинградской). С конца 1970‐х начались достаточно регулярные публикации в так называемом тамиздате («Континент», «Эхо», антология «У голубой лагуны», наконец вышедшая в США в 1986 году книга «Стихотворения»).
В 1990‐е к публикации стихов Ерёмина подключились различные русские журналы и альманахи, их стали включать в представительные антологии, а в издательстве «Пушкинский фонд» в 1998–2017 годах вышло «семикнижие» (прообраз собрания сочинений, на которое во многом опирается данное издание). Публикации сопровождались обычными в таких случаях предисловиями коллег по цеху, затем к ним прибавились рецензии на вышедшие книги и, наконец, исследовательские статьи. В них на разные лады говорилось о минимализме, авангардности, футуризме, герметизме, энигматичности («кроссворды с ребусами»), алеаторике, «концентрации языка», «компрессии смыслов», «поэтике словаря», «веерном развитии образа» и т. п.
Всё сказанное, с формальной точки зрения, верно, но оно совершенно не отвечает на главные вопросы: о чем эти стихи? зачем эти стихи? почему они так трудны для понимания? Дело, на мой взгляд, в позднесоветской травме, которую легче всего уловить в циничной (и одновременно гениальной) обмолвке Бродского: «Если Евтушенко против колхозов, то я – за»: никому из передававших из уст в уста этот bon mot не приходило в голову поинтересоваться, что думают по поводу колхозов сами колхозники (а ими тогда были десятки миллионов соотечественников).
Так же проявилась эта травма и в литературоведении: если советская официальная точка зрения осуждала формализм, это значило, что «критически мыслящие» лица должны были формализм превозносить, а реализм с удесятеренным рвением осуждать. Вот и получилось, что вопрос «Как сделана „Шинель“ Гоголя» отменил вопрос «А зачем она, собственно говоря, сделана?».
Немало в этих же статьях сказано верного и о генезисе стихов Ерёмина: да, они, бесспорно, восходят к Хлебникову и (в значительно меньшей мере) к ОБЭРИУ. Но что значит для пишущих Хлебников? Тут всё дело в том, какими глазами смотреть и что видеть. Можно видеть в нем «экспериментатора в области словотворчества и зауми, Председателя земного шара» (как написано в Википедии). Можно эстетски наслаждаться попиранием логики, причинно-следственных связей, исторических фактов, упиваться безнаказанностью интеллектуального погрома, впадать в наркотический экстаз «расширенного сознания». А можно увидеть поэта, бросаемого болезнью и судьбой бродяги по дорогам, устланным трупами жертв боев, бесчинств и голода; можно разглядеть в его поэмах и сверхповестях ужас социального распада, когда жизнь превращается в войну всех против всех, когда разум застлан леденящими кровь фантастическими слухами о непредставимых пытках и повсеместном людоедстве, когда психика рушится, изнемогая под тяжестью неподъемных для нее испытаний:
Конь гражданской войны, наклонив желтые зубы, рвал и ел траву людей.
В циклопическом, беспрецедентном для русской поэзии словаре Михаила Ерёмина, включающем и литературный стандарт, и архаизмы, и диалектизмы, и профессионализмы, и ученую лексику едва ли не всех наук как о природе, так и о человеке, отсутствует одно слово, обогнавшее в русском языке по частотности все остальные. Это слово Я (то же касается и 1‐го лица единственного числа глаголов). И это не прием искусственного ограничения, как это было у французской группы УЛИПО. Это – этический стержень и эстетический манифест.
Может быть с этого отказа говорить от первого лица и стоит начать? Даже Гомер был не в силах не упомянуть себя:
Как можно интерпретировать подобную аскезу? Попыткой картографировать мир? (На листах топографической карты нет места для Я картографа). Попыткой строгого, свойственного лишь точным наукам описания предметов и явлений? (Прикосновение для осязания или усиление освещения для пристального разглядывания недопустимы: они нарушат чистоту эксперимента.)
И не является ли проявлением аскезы также и ограниченность всех без исключения стихотворений Ерёмина восьмью строками? Некоторым поэтам порой кажется, что их власть над формой безгранична. Но что, если мы подчиним одержимость поэтического высказывания жесткому временному и пространственному режиму, как это сделал Ерёмин? Не становится ли оно от этого как раз адекватным, соразмерным предметам описания? Ведь в музыке небесных сфер непредставимы солисты.
Вот эта-то исключенность из суетного, настроенность на непреходящее и встречает нас при дальнейшем движении через страницы этой книги. Движение это полно трудностей: автор не настроен потакать нашим желаниям и вкусам.
На пути появляются окаменелости с отпечатками непредставимых живых существ и рвущиеся к продолжению себя в потомстве растения, трупы свежесрубленных деревьев и зверей, втянутых в пищевую цепь. Затем их сменяют пейзажи возникающих и исчезающих городов, рождающихся и умирающих людей, создаваемых и забываемых стихов, открывающейся красоты и зияющего уродства:
Никакого педалирования, никаких «прозрений», никаких криков отчаяния. Синтаксически сложная, как бы блуждающая одновременно в разных слоях воздуха, фраза. Мы словно бы вместе с нею медленно поднимаемся ввысь: там другое давление, другое содержание кислорода, другая освещенность.
Слышны чужие голоса: на мертвых языках, с умолкнувшими интонациями, с непонятными словами, смысл которых порой угадываем, порой нет:
Но прорываются и иные голоса: пронзительные, живые, узнаваемые. Голоса ветра и воды, листьев и трав, зверей и птиц. Кошек. Людей. Всё в целом это сродни ренессансной полифонии, часто, кстати, восьмиголосной.
Они говорят (вполголоса) о любви:
Они пытаются молчать о боли:
Они немеют при встрече со Злом:
Они взывают к Богу:
В таком мире немыслима не то что литературная игра или формальный эксперимент, в нем непредставим любой разговор, кроме разговора о природе вещей. Сосредоточенное вслушивание, всматривание, внедрение в круговорот бытия, попытка его описания, структурирования и расшифровки; мистическое переживание его бесконечности, величия и непознаваемости. О таких предметах просто говорить невозможно. Разум изнемогает в постижении разворачивающейся картины, язык немеет в передаче открывшегося:
Но принципиально и то, что этот мир остается миром поэзии, не оставляя ее ради философии или богословия. По-русски в таком ключе уже когда-то было написано несколько строк о небесном содрогании, ангельском полете, перемещении морских гигантов, прорастании побегов. Теперь об этом написана целая большая книга. Осталось только ее прочесть…
Ираиде посвящается
Кн. 1 1950–1970-е
«Бокови́тые зёрна премудрости…»
«Тёрлось тельце телка…»
«Зверь барахтается бархатной пловчихой…»
«Забыв, что темь возможна и приятна…»
«По-за кряквой ходит селезень…»
«Сохатый крест рогов, как идола…»
«Жук, возноси́мый призрачными волнами…»
«Воздвигнутый в честь сотворенья вселенной…»
«Животные обуваются в снежные следы…»
«Ещё сомкнуты веки растений…»
«Спящие параллельны шпалам…»
«Вернуть Создателю дары…»
«Едва ль не самый достославный…»
Зрю кумиры изваянны…
«В городских садках сирени не́рест…»
Одна заря сменить другую
«От ливня отставшие капли бежали…»
«Беглец есть храм, подобный храмам…»
К. А. Тон.
А. С. Пушкин.
«Задуманная как белоснежная лента…»
«Блеснёт на солнце паутины каните́ль…»
«Посёлок (В сумерках туман подобен…»
«Повилика, прильнувшая к стеблю…»
Гаплогия – гаплология.
Ch. Darwin. The Origin of Species.
«Авгу́рша, кобь прервав, раскидывает…»
«Взлёт златки – храмозда́ние Спасения…»
«Перемещеньем облака разъятые двустволки…»
«Сомкнула веки. Не вступать, а погружаться…»
«Одной из сосен был над заводью зеркальной…»
Бо г/р – [бо гэ дробь эр].
«От храмов до хором, от теремов до тюрем…»
Чей труп, как на распутьи мгла,
Лежит на темном лоне нощи?
«Пир августа. Азы́чество лампасов и лампад…»
«Пути (Происхождение забыто…»
«Восхи́тить трепет жаворонка…»
«Двухэтажное распу́тье. (Бес – бродягой под мостом?)…»
Весопляс – вольтижер (русск.).
Являлся в безлюдных местах на высоковольтных проводах.
Hostia – жертва (лат.).
Potis – могущественный (лат.).
Кн. 2 1980-е
«Мокнуть в луже – полиэтиленовый ягдта́ш…»
«Над неподвижной рощей (В непогоду…»
«Дианы плащ, свисающий с предплечья, и сачок…»
«Околдовал бы лес, когда бы не шоссе…»
«В лагу́не мускари́нового (На просвечивающем…»
Muscaria corallia – мухомор коралловый.
Mathematicus personatus – cо знаком интеграла на надкрыльях.
«И странствовал…»
«Повадки крысы и уклад казармы…»
Костёр – город (офенск.).
Стод – бог (офенск.).
«Быть остановленному цветом…»
«Линне́е – дополнение…»
«Не иссякают пу́рпурные мышцы…»
«Суво́йные ужимки за́меть кроет…»
«Свет обернётся ль ещё не поча́той свечою…»
«Придерживая на груди тепло, стекающее с плеч…»
«Опять борею переулком…»
…летит на меня
Всадника длань…
«Неудивителен, – когда залив подобен арсена́лу…»
Погасло дневное светило;
Good night my native land.
«Замсти́лся и невозмути́м…»
«Не пренебречь ли а́мфорою с мумией вина…»
«Возня без названия в зарослях…»
«Взрывной волной не брошен на лопатки…»
«От стрелоли́ста (Пленительная волоо́кость лодыжек…»
«Гражданки щеголяли в казаки́нах и недлинных…»
«Мундир армейца – ма́трица убийцы…»
«То гобеле́ны, тронутые молью…»
«Как было разгадать неграмотному внуку Геи…»
«В глазницах по зелёной мыши…»
«Пал целлюло́зой племенной таран…»
«На мша́рнике оброненный эша́рп…»
«Перебегая выворотным emboîtе́ аллеи, заслонясь…»
«На подступах к развенчанной столице…»
«И вновь на тонкой белой шее (Рукава…»
«Цепкую проволоку…»
«Лихву́ в процентах – выгодность…»
У ней особенная стать —
«Не глаголица и не кириллица…»
«Где милостивый государь письмо…»
«Следить бег низких облаков…»
Lenôtre, Le Nôtre – парки Версаля, Сен-Клу, Фонтенбло и др.
«Фонарь. Отсутствие. Аптека…»
«За тонким, толщиной в одно прикосновение губами…»
«Наличествовать как орфографическое «тве́рдо»…»
«Не предначертано ли (Демпфер? Релаксация?)…»
«Оставив девочек в декокте мелководья, девой…»
«Своя ли неловкость…»
«Не хозтовар, а скобяно́й да москательный…»
«И ныне и…»
«Не выстрадать, а выгравировать (Эфес…»
«Попущено ли (То двойные ци́церо…»
«Не быть – осуществимо ли…»
«Изображение – в трехмерной раме ранца…»
«Последовательно…»
Кн. 3 1990-е
«В виду торкрèт-бето́нного поверхностью…»
«Продлиться пересказом или у́тварью…»
«Самозванствовать ли? – Ремесло…»
«Владеть устами – навык или дар…»
«Нет, не грустить о славных временах…»
«Полночна констелля́ция…»
«И ликовать…»
«Ранго́ут окна – созерцать застеклённые воды…»
«Когда витраж – во весь закат сквозистый березняк…»
«Стечение (Жгут или узел?)…»
«Так что же…»
Никто́ – Οὔτις.
«Будь суждено – in contumacia…»
«А если и тщиться…»
«Не соблазниться ли…»
«И мрамор чёл…»
И в Летний сад гулять водил.
«Рассвет…»
«Войти под кров древесных крон (Фитоцено́з…»
«Как знать…»
«Просторной стороной равнина…»
«Краснеет и желтеет черноле́сье…»
«А что как нет иного, кроме мира…»
«Нѣтъ» или «Нѣсть» – одно из разночтений в церковных книгах, отмеченное патриархом Никоном.
«Не одино́чествовать, а еди́нствовать…»
Paris quadrifolia – Вороний глаз четырехлистный.
«Течение вытачивает рыбу…»
«Даваться диву и, на будущее…»
«Держаться…»
«Не затеряться в шествии…»
«Как вновь озолоте́ли…»
«Не укосни́т свершением ни праздная…»
«Играет мускулами обольщённый…»
«И голена́стой роща, хлёстким ветром…»
«Над окруженной грудою туфште́йна („Грот наяд‟…»
«Грозить ли пеллагри́ческим…»
hilanthus triangulum – пчелиный волк.
«Посторониться, дав тропе́…»
«Усердием корней, усилием ствола…»
«Неиссякаемый источник…»
Фонтан любви, фонтан живой!
«Пока дано пусте́ть…»
«На молодом рыжуха (Некогда, лапша котлов.)…»
«Довле́ть самим себе…»
«Взглянуть вдоль зданий в улучённый час…»
Λίθος χυτή (др.-греч.) – стекло [текучий камень].
«И все-таки, предсу́етного света…»
«Не зажигать свечи́, дабы не вызвать…»
Кн. 4 2000-е
«Наску́чившись перемещениями ви́димого…»
«Однажды приостановиться…»
«Затво́рничество – в казнь ли, во спасение…»
«Что – оглянуться – там вдали? Переиначить…»
«Росси́йствовать вокруг изно́жья скользкого столба…»
«Раздвинуть па́ветье…»
«На взгляд, прошедший сквозь трубу теодолита…»
«Ведо́мым быть…»
«В отчаянье (В тоске. Во гневе.)…»
«Беседка (Белизна пиля́стр и о́хра…»
«Бывало, продолжался нежный сумрак пе́рголы…»
«От поименования созвездий, обусловленного…»
Spielen der Einbildung (И. Кант).
«Не сокрушать, не зи́ждить…»
«Процесс открытия пейзажа, драпировок или у́твари…»
«Начать с того, что воин света…»
Быт. 9: 12–17.
«Покров (Разводистые пятна…»
А. Кистяковского
А. Чанцева
«Что было не отправить за́годя…»
«Сражённый дробью ва́льдшнеп… Сиг…»
«Когда заря, под голубою и́згарью…»
«Призывный звон монет (И золото, и медь…»
«Считать ли происками заастра́льных сил…»
«Не голод ли ползёт, расталкивая сныть…»
«Что до слепой стены́ (Окно…»
«Искусство облицовки выгородок (До поры́ невидимы…»
«Пока пространства не в обре́з…»
«От потемневшего окна к настольной лампе…»
«В подъе́лье кла́стерная чернь…»
«Со временем отме́ренную славу поглощает…»
«Стата́рны про́поведи…»
«Под сенью генеалогического древа…»
«В пространстве, замкнутому времени подобном…»
«Выпра́стывается ли ве́шенка…»
«Послевоенные руины (Обескро́вельные…»
«Не в некотором ли краю…»
«От веќа обитая на пого́сте…»
«Грибы и водоросли в связке…»
«Пока пытливый ум природу обдирал до генов…»
«Найти себя не в ремесле, а в ловчих…»
Не веруя – не трепеща.
Иак. 2: 19.
«Воздви́гнуть, экстерье́ра ни на балл не искази́в…»
«Рассказывают, что в развалинах…»
«На о́тмели волну бросает в дрожь…»
«Предсмертный хрип располосованного молнией…»
«Возможно, за спиной – лишь оглянуться…»
«Бытописание, что эпопея…»
«Никак опять чару́ющ ландыш…»
«От кумачовой в треть окла́да…»
«Гоньба́ (Перекладные и обратные…»
«А с бе́рега, преображённого…»
«Согласно уложению мироустро́йства…»
«Безви́ден лес, но не сведён и тем обязан…»
Божелесье – заповедный мо́ленный лес.
«Ботаники, генетики, поэты…»
«Жео́ды с амети́стовыми дру́зами; пещеры…»
«Падение подъятой лапы акроте́рия…»
ICT – купюроприемник игрового автомата.
«Соцве́тья ро́зовы, карми́новы плоды…»
«Возро́сшее не в первозда́нных насаждениях…»
«Возде́ланное поле перейти и в су́меречной…»
«При восхожденье солнца испаряется ночной…»
«В охва́те мускули́стых корневи́щ…»
«Прижав к подсемядо́льному колену…»
«Не соболезновать обле́злому…»
«Колонны – не осколки мрамора, не искорёжены…»
И праздновали праздник семь дней.
Мк. 13: 2.
«Не налома́ть букета городской сирени…»
«А что как дрогнет…»
«Не внять предупрежденью небезмо́лвной тишины…»
«Извле́чь ли из карра́рской глыбы…»
«В холодной и сухой земле зерно…»
…против троян браноносцы данаи
В поле стояли и, боем дыша, истребить их горели.
«Осме́ркнуться в лесу, где хруст и треск…»
«Благоухание цветущей ветви превращается…»
«Рыбак читает знаки мо́ря, диало́га с океаном…»
«Предотвратить, отдернув кисть, последний…»
«Не све́тлая печаль, не романтическая грусть…»
…гляжу на…
«Прохожим пристыжённый сфинкс бросается с утеса…»
«Так прерывается движение сосны́…»
«Из точки «А» кратчайшая кривая в точку…»
«Потрескивал, искри́л (Избыток…»
«Не изменить былого, разве что, за знаком знак…»
«Растения протягивают корни в землю (Гу́мус…»
…Царь небесный
Исходил, благословляя.
«Как ныне в пересто́йных зарослях…»
«Торговля – сказано – есть ревность о корысти…»
«Пока сосуды сообщаются с небесным…»
«Прекрасное звено в цепи метаморфо́за…»
«Укрыться под шатро́вой кроной в зной, и в путанице…»
Деян. 9: 25.
«Как бы то ни было, но солнце…»
«Безве́стные изобретатели божеств и чудищ наделяли…»
«Как сказано у старых авторов, тростник…»
«Из недр полискори́и, свалки тож, добыв…»
… из какого сора…
«Скажи, художник замирённый…»
«На то и за́ревный закат, что наблюдатель волен…»
«Не зримо ли, что закоксо́ванные ви́льчатые…»
…узор чугунный…
«Замкнувший две полудуги́, изобретатель арки…»
«Отпа́вший от высокой ветви лист…»
«Предго́рний синий бор и ски́тничьи кресты́…»
«Не ко́рмятся ли дрожжи от щедрот…»
«Увидеть Lilium из трибы Lilieae…»
Лк. 12: 27.
«Неве́домым ведо́мый гений…»
«Что делать с воробьи́ной стаей в кронах…»
«Ока́танный допосейдо́новым прибоем…»
«Пригля́дное созда́нье с террако́товою спинкой…»
«Прину́дить придорожный куст укутаться…»
«Аре́с ли некогда подбил на брань сестру, Эри́да ли…»
«Когда предзи́мье гасит цвет за цветом…»
Кн. 5 2010-е
«Не преломлённый вихрем ствол, а резонатор…»
«Не насторо́жена ли Ахиллесова спираль…»
«И будут, сказано, ове́н и волк…»
Ис. 11: 6, 7.
Быт. 1: 30.
Быт. 8: 11.
«Не взви́дев тьмы, не озариться светом – некто, было не было…»
«Что побуди́ло живописца поместить…»
«Прилежным подмастерьем (До́веку?)…»
«Деревья, павшие под топором ли, угнетёнными ли…»
«На утренней поверхности возникнув…»
«До первого (Прислушиваться к по́ступи…»
Быт. 4: 8.
«Вращением земли́…»
«Есть некие строения, в которых…»
«Щепо́тку пепла феникса и горсть отще́пок керати́на…»
«Не то ваятель Лаграве́ттской правене́ры…»
«И корневи́ща расползлись…»
«Что прорезь в рыбьей кости, что стали́стое ушко…»
«Подобны обожатели улыбки из…»
«Кому как не Афине было знать, что скрыто в голове…»
«Ни клы́канья, раска́та, трели, свиста…»
«Бессонница (Не к чарам ли Варвары…»
«Что ви́дится прекрасным? Звёздный свод…»
«Пошедшие по штукатурке трещины…»
… из какого сора…
«Скрещенье цветоносных…»
Исх. 30: 23–25.
«Не потому ли не остановить мгновения…»
Фауст (ч. 1, сцена 4).
«Не вспомнить ли, как альфа-бык явился ласковым…»
«Вода, блуждая в небе, отражается…»
«Едва ли даже два неотличимо сходных яблока…»
«Лиса экстраполи́рует, где перехватит зайца…»
«Спадёт на землю многоцветная листва…»
«Монтажники мостов, укладчики…»
«Правителю, одобрившему некогда…»
«Действительные обитатели мостов…»
«Задо́лго до ваятелей и зодчих…»
«Зата́ивание, захват, прику́сы прибылы́х…»
«Тональных лаков, смол, следов обку́ривания…»
«Чрева́т паденьем первый шаг младенца…»
«Поскольку был великий сфинкс задуман неподвластным…»
«Не умертвить частицу биома́ссы, смерть которой…»
«Протискивается ли сквозь асфальт проро́сток…»
И зелена, и взоры веселит…
«А если миробытию́ предше́ствовало знание…»
И мысли, и дела Он знает наперёд.
«Очередная рухнула стена (Кабина оператора…»
На беззащитные седины
Не подымается рука.
«Не малахи́тились бы за́води и ста́рицы…»
Исх. 7: 20–21.
Лк. 9: 46.
Быт. 1: 22.
«Фасады и дворы, карнизы и подвалы…»
С тяжелым топотом скакал.
«Когда бы вспа́ло любоваться…»
П. И. Чайковский
«Гранит, алмаз, равно и неоли́ты, как то…»
«Как повествуют, в оно время восходящая Селе́на облила…»
«Был и задуман нарочи́тым…»
«Не ше́ршень возится в трухлявой древесине…»
«Нега́данная встреча с привидением (Глухое…»
«Не быть ли замирённым наблюдателем…»
«Не завершается ли пятернёй Давида…»
1017 AC. – АD. 1610
Фрагмент «Давид с головой Голиафа» (1609–1610)
Michelangelo Merisi da Caravaggio.
«Растения привержены геоцентри́зму…»
«Ветви́тся ствол, гнезди́тся в кро́не птица…»
… как лес вырубали…
«Иному дереву как при́сных древ подобию…»
«Соцветия голо́вчатые; сте́бель…»
Nomina si nescis, perit et cognitio rerum.
Быт. 2: 19
«Когда выстругивали клёпки, выбирали зауто́ры…»
«На лёд ни лапой вольный гусь, предпочитая…»
…ноябрь уж у двора.
«Заслышав (Так ли, нет, но схожи, говорят…»
Там зоркая трава и чуткая листва…
«Не льстиво устроители земных жилищ божеств…»
«Восле́д весенней акварели…»
«Стал светом свет, цвета сложились радугой…»
«Межа́ задумана двухмерной, как черта́…»
Контрольно-следовая полоса.
«От римских, на колёсах, парников до пòликарбона́тных…»
«Обратной ёлочкой подсочка на стволе…»
«Как встарь, вложить под пласт дерни́ны…»
Мф. 13: 12, 23.
«Мокру́шник в ра́же режет жертву, часом, за гроши…»
…и убил его.
«Прове́дать о коварной силе, заключённой в настура́не…»
Исх. 20: 13
«Избавились, возможно, новые хозяева жилища…»
«Сакра́льные курти́ны, рощи и дубравы…»
ЛК РФ. 2. 15; 1. 16, 19.
«Выпячивали из холстов умелость…»
Тромплёй – фр. trompe-l’œil, «обман зрения».
Ойкос-Асаротос (Невыметенный Дом).
«Дабы не поражали жителей земли сверкающие стре́лы…»
Токоотвод – ø 8 мм.
«Для распознания неведомых графе́м…»
Mallum erat pseudocarpus.
«Как станут из-под топора сам четвери́к, приру́б…»
«Где зверь ходил своей тропой…»
«Когда не ко́хов, не моро́зов пу́рпур щёк…»
Мф. 5: 39.
«Едва ли обошлось одними се́рьгами, снимали пояса и перстни…»
Исх. 3: 21–22; 11: 2; 32: 2–4.
«Общи́ны малых горожан, таких как, скажем, голуби и крысы…»
Быт. 3: 18.
Лк. 13: 18–19.
«Предстать ли дичью, запечённой в базили́ке, или…»
«Алчбу́ пози́мнего скота…»
Лакомьство́ – сластолюбие (древнерусский, старославянский).
«Прыжки, потягиванье, по́ступь…»
Памяти Ру́си
Ру́ся (2003–2016).
«Предпочитают клёны су́песи и легкие сугли́нки…»
«Булат, (железо, углерод, ока́лина и пла́вень)…»
«Есть чудом выживавшие при àэрокруше́ниях…»
«Ещё земля не вздрогнет, как уходит зверь…»
«Растения живут с оглядкой на соседей…»
Как ни на есть…
«Когда колючие кусты не заколдо́ванно…»
«И всяко было слово – и наска́льным, и резьбо́й…»
Исх. 22: 19.
«И дельта вроде как не дельта…»
Неколебимо, как Россия.
«Не трубный глас, а хрипловатое вещание…»
Памяти Н. М. Торопова
Шевеля кандалами цепочек дверных…
Расстрелян 27.01.1938.
Откр. 6; 7; 8; 9.
«У проживавших на Олимпе, скажем, дам…»
Дела давно минувших дней…
Эрато, Мельпомена, Талия.
«Неве́сть зачем, ещё поддерживают сте́ны…»
«Всё нет покою одиноко перестойному над по́логом…»
«Не брать уроков, что недёшево, у краснобая из Афин…»
«Метались, ма́ясь, бесноватые, страдали…»
…отверзши уста Свои…
«Возможно, дерево в холодном зимнем сне…»
Im Norden auf kahler Höh’
……………………………
Er träumt von einer Рalme.
Растения обладают памятью.
На севере, на голой вершине
……………………………….
Он мечтает о Пальме
«Не он, то кто-нибудь другой когда-то…»
«Опа́в, металась (прихотливо смешивались…»
«Не истоло́чь ли дикий перл до той песчинки…»
«Едва ли некий сад надолго без присмотра сохранит…»
«Не увернуться от подсочек сборщика живи́цы…»
Инструменты для бортничества.
«Выстукивал перкуссио́нный клюв…»
«Как ни само́й добычей, промысловая – силки…»
Сир. 2: 12.
Мф. 27: 5.
«Пестрòлепе́стный Ре́мбрандта (а что не Са́скии?)…»
P3+3A3+3G (3)
Формула цветка Rembrandt tulips.
«Не от того ли очага́ в приту́ле сокровенном…»
Лк. 2: 16, 20.
«Чьим попеченьем таково́ оно? – То шелест…»
Быт. 4: 19.
«Тягач буксует, топь не в мощь…»
«Ни вспышек бешенства не выявлено…»
Правила охоты, п. 33. 1
Минприроды России, 21.03.2018
«Последним будучи, как сказано, из тварных взялся…»
Быт. 1, 2, 3.
«Двуликий бражник не востребован в гера́льдике…»
Мёртвая голова (Acherontia atropos).
«Не взяться ли за изыскание…»
«Родился, правил и почил, а то убит – неполный перечень…»
«Случилось, – город сдан…»
Die Zukunft der Stadt Petersburg
«Под изморозью и под инеем казалось…»
«Для умерщвления правителей (царей, вождей) издре́вле…»
«Был вольный конь обременён…»
«Ему бы жажду утолить, – да в чащу (Не зажда́лся ли…»
Юноши часто его и девушки часто желали…
«Когда коварное тепло по осени выманивает цвет…»
«Владенья коваля́ и мельника иско́нно на отшибе…»
«Что зов, что вызов не на всякий ли…»
«Знать, пекло в недрах, если огнь из горных жерл столь грозен…»
«Наказом было возвернуть низринутый…»
«Пороки, отягчённые собой, не стелются ли…»
«Всестройным, с птицами в тенистой кроне, не затронутой…»
«Наве́ршьем голубой топаз, ажурна скань по га́рде…»
Мих. 4: 3.
Лопата Линнеманна, малая пехотная (МПЛ-50).
«Когда исколотое иглами ехидной стужи, дерево…»
«Не то как не́ из незапамятных задумок ли́фты, эскалаторы…»
«В пространстве о́сени…»
Из Т. С. Элиота (1888–1965)
Рэннох, долина Гленкоу
Из Мухаммада Икбала (1877–1938)
«Зачем же ты слепому от рожденья…»
Сегодняшние радости
«Есть знанья, что ниспосланы, – на небе их исток…»
«И на Востоке идолов смела, сожгла дотла…»
«Восток и Запад, и «старьё», и «новизна»…»
Кей-Кубад —легендарный основатель иранской династии Кеянидов.
Хосров – персонаж поэмы Низами «Хосров и Ширин».
Джабраил – архангел Гавриил.
«Взгляни: под Аржанг расписала лужайку весна…»
Аржанг —иллюстрированная книга основателя манихейства Мани.
«Я погибаю, погибаю без вина…»
«Я в шариате не силён – лишь истину постиг…»
Кафир – неверный.
«Мои стенанья – не о милостях мольба…»
«Блажен тюльпан – его краса огнём ему дана…»
Хырка – власяница.
Фетва – решение на основе шариата.
Ризван – привратник в раю.
Халил – один из Исламских пророков.
«Мне жаль тебя – твой караван ушёл давно…»
Ханака – келья суфия.
«В крестном знаменье видеть подобной ракату обряд научись…»
Ракат —поклон во время намаза.
«Я уверен, что будет дряхлеющий мир обновлён…»
«Наш мир земной – он наших чувств и ощущений плод…»
Зуннар – шнур из священных нитей.
Из Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939)
Безумная Джейн и епископ
Из Хушхаль-хан Хаттака (1613–1689)
«Стреле необходима для полёта тетива…»
«Мы говорим? Послушная река несёт наш плот…»
«Коль честен ты, тебе во всех твоих делах…»
«Познание самих себя считаю тем путём…»
«Не много чести заклеймить чужой порок…»
«Но можно ли тому, кого мы называем «человек»…»
«Кому явил бы милость Бог, не согреши Адам…»
«Со мною золото, признаться, не в ладах…»
«Не взглянет тот, кто сыт, и на отборный виноград…»
«Мертвец с собою не берет…»
«Как мало знать мне о себе дано…»
«Насущный хлеб – что хлопотать?! – Бог сам тебе пошлет…»
Из Харта Крейна (1899–1932)
Сокрушенный храм
…и райские пчелы
Купальщицы
Голубиная почта
Постскриптум
Имя для всех
Странствия
Прожить в отечестве…
Михаил Ерёмин пишет о жизни. Глагол жить у Ерёмина уже почти не синонимичен глаголам быть или существовать, как мы к тому привыкли, а наполнен куда более активным и самоценным содержанием.
Познавать природу – значит «чувствовать в ней дыхание Божие»; всякое научное открытие есть и откровение религиозное – вот сущность Гёте.
Определение «филологическая» (школа) в названии группы, хотя и имеет «условный» характер, в случае Михаила Ерёмина вполне оправдано. Поэзию Ерёмина можно назвать семиотической. Прежде всего, это относится к монтажному принципу композиции, объединяющей в стихотворении несколько языков описания одного явления, события, объекта: естественнонаучный, язык образов, мифологический, лингвистический/ литературоведческий, обыденный; что выражает идею равноценности методов познания мира. Для М. Ерёмина поэзия – путь познания.
Тема миниатюры «Повилика, прильнувшая к стеблю…» (1977) – тайна предназначения сорняка (семейство повиликовых, род повилика (Cuscuta[1])), известного своей ядовитостью, паразитирующего на других растениях. 1-я строка фиксирует наблюдаемое («Повилика, прильнувшая к стеблю…»); 2-я – переводит увиденное на язык образов: «бледный ви́тень, чье тело длиной с его жизнь»; 3–5 строки содержат размышление о свойствах этого растения через осмысление неологизма «витень», его звучания, возможного состава и способа образования («Дериват ли от vita и тень? Гапло́гия / Композиты из vita и тень? / Или плеть?..»); в 5–6‐й строках предлагается ряд облаченных в метафоры вопросов-предположений («Аксельбант родовитого льна / Или ядопрово́д? Или тирса лоза»). В 7‐й строке в качестве ответа приводится высказывание Ч. Дарвина: «…The laws impressed on matter by the Creator…» (Законы выражают волю Создателя. – Ю. В.). Ироническая отсылка к античной мифологии в 8‐й строке («Селекционерская гордость Мойр?») «переключает» данный сюжет в область искусства.
Такая композиция миниатюры отсылает к традиции поэзии метафизиков: от эмблематического визуального образа – через серию обостряющих внимание читающего вопросов – к философскому суждению.
Отметим важную деталь. Научный метод анализа, с использованием лингвистического термина «дериват», применен поэтом в той части стихотворения, где речь идет о созданном им же самим неологизме «витень» («Дериват ли от vita и тень? Гапло́гия / Композиты из vita и тень? / Или плеть?..»), тем самым образное мышление как способ рефлексии над миром уравнивается с мышлением научным (напоминая об идее В. Гумбольдта о неразрывности мышления и языка) или понимается его необходимым этапом (согласно взглядам А. Потебни).
Самовитое слово «витень», по замыслу автора, акцентирует двойственную природу растения: воплощать собой жизненный рост (vita) и нести смерть (тень). В то же время, выражает и саму идею соединения научного и поэтического, т. к. образовано сложением 1) латинизма, характерного для терминологии, и 2) метафоры.
Заметим, что оба значения неологизма порождают интертекстуальные связи, и, что любопытно, первое – в научном, второе – в поэтическом контекстах. Так, в значении vita вьюнок фигурирует в естественнонаучном трактате Гёте «О спиральной тенденции в произрастании», где приводится как образец непрерывного жизненного развития: «Преобладание спиральной тенденции бросается в глаза у вьюнков. <…> Станем летом около водруженного в почву сада шеста, вокруг которого, обвиваясь снизу, взбирается вьюнок и, крепко прилегая к нему, продолжает свой живой рост. Вообразим же теперь, что оба – и вьюнок, и шест – одинаково одарены жизнью, выходят из одного корня, взаимно производят друг друга и таким образом непрерывно развиваются. Кто может претворить такой образ в свое внутреннее созерцание, получит об этом гораздо более ясное представление. Вне себя вьющееся растение ищет то, что должно было дать себе само, но не смогло»[2]).
В символистской же поэзии «повелика» – один из символов momento mori. Например, у В. Брюсова («Мрачной павиликой / Поросли кресты, / А внизу цветы / С красной земляникой»[3]) и А. Блока («Мой любимый, мой князь, мой жених, / Ты печален в цветистом лугу. / Павиликой средь нив золотых / завилась я на том берегу…»[4]).
В миниатюре М. Ерёмина условность границ между поэтической и научной картинами мира (образным мышлением и научным) подчеркивается «интеллектуальным монтажом». Так, визуальный образ двух соприкасающихся стеблей, напоминающих форму буквы «V», дает мотивировку выбора латинского написания слова «жизнь».
Ботанический контекст способствует оживлению внутренней формы в термине «дериват» (от лат. derivatio – «отведение», «образование»), поэтической его этимологизации – от «дерево». В то же время, «дериват» выступает некой альтернативой «композиту» как способу образования слова («Дериват ли от vita и тень? <…> Композиты из vita и тень?»). Семиотическая игра заключается в том, что «композит», будучи термином материаловедения, а не лингвистики, употребляется здесь в переносном значении, в котором, однако, проявляется его этимологическое (первичное) значение (от лат. – compositio «составление»). Значение его как термина при этом не «затемняется» и порождает мотив материализации слова (слово-материя).
Интересно, что «ответвление» и «составление» («объединение») полагаются автором не только способами образования слова, но и объясняют природу самого растения.
Миниатюру «Стечение (Жгут или узел?)» (1995) можно назвать филологическим трактатом, в нем (ответ Тынянову?) поэтически обосновывается идея о том, что конструктивным принципом стихотворения является enjambement («перенос»)[5]. Вопрос «Жгут или узел?» указывает на главные функции анжабемана: 1) «стягивать», «перетягивать» строку, 2) «соединять» строки и служить для «отведения» новой строки. Поскольку «узел» является не только общеупотребительным словом, но и термином, в том числе, ботаники, создается аналогия с принципом роста растения, восходящая к гётевскому «Опыту объяснения метаморфоза растений», основными понятиями которого являются «узел», «стягивание» и «расширение»:
«Как все многообразные органы произрастающего и цветущего растения мы пытались объяснить из одного-единственного органа, именно из листа, который обыкновенно развивается на каждом узле, так мы взяли на себя смелость тем же путем вывести из формы листа и те плоды, которые прочно замыкают в себе свои семена»[6] (§ 119);
«…сопоставлять эти явления друг с другом в двух направлениях – вперед и назад. Ибо с равным правом мы можем сказать, что тычинка есть стянутый лепесток и что лепесток есть тычинка в состоянии расширения <…>»[7] (§ 120);
«Про стебель можно утверждать, что это растянутое цветорасположение и плодоношение, точно так же как последнее мы определили: это стянутый стебель»[8] (§ 121).
М. Ерёмин уподобляет растению стихотворение[9], «растущее» от строки к строке, при этом узел можно понимать, как место отхождения новой строки (т. е. конец строки) и соединение строк рифмой. Поэт традиционно использует белый стих, но в этой миниатюре мотив «соединения» обыгрывается тремя парами созвучий; рифмуются: конец 1‐й строки – с серединой 8‐й строки (узел – устье), концы 2‐й и 5‐й строк (анаграмма enjam – немоте), 6‐й и 7‐й строк (неравносложная рифма, основанная на согласных, по типу рифм Маяковского: данностью – дном).
Продолжает развитие гётевской линии сравнение:
Здесь пружина – метафора поэтического ритма; ботанический же код дополняет этот образ аллюзией на теорию Гёте о спиралевидном росте растения. В таком прочтении: вертикаль – синтаксис стихотворения.
Строки 1–3 иллюстрируют применение строчного и слогового анжабеманов (в том числе, перенос самого слова enjambement), а также парентез, под действием которых происходит «перемонтирование» словосочетания «стечение существований», его разделение, фрагментация входящих в него слов и акцентировка их частей:
Под действием аналогии в начальном слове миниатюры – стечение —оживляется морфемное строение (с + течение), что даёт ход двум ассоциативным рядам: 1) течение – дно – устье — исток; 2) с – существ – тел. Первый из них, в свою очередь, «проявляет» в строках 6–8 образы поэтического творчества: расположение стихотворных строк на странице сравнивается с водной рябью («трепет»), толщей воды («пружина между данностью (Поверхностью?) и дном»), схематическим изображением реки на географической карте («И судорога – устье»):
– что вводит реминисценции к финалу пушкинской «Осени», о «пробуждении поэзии»:
В свою очередь, ассоциативный ряд «стечение – с- – существ – тел» ведёт к мотиву «судьбы скрещенья» из «Зимней ночи» («Стихотворения Юрия Живаго») Пастернака: «На озаренный потолок / ложились тени, / Скрещенья рук, скрещенья ног, / Судьбы скрещенья».
Мотивы «соединения» // «разделения» взаимосвязаны в этом стихотворении с темой выбора поэтом своего художественного языка (в русле классической традиции или вне ее). Благодаря лексическим перекличкам и параллельным синтаксическим конструкциям акцентируются внутритекстовые связи по вертикали. Так, сравнения: трепет как пружина… (6–7 строки), судорога – устье… (8 строка) соотносятся с вопросами парентезы во 2‐й строке: (Грёз? Или тел?): грёзы – трепет; тела – судорога, при этом первая из образовавшихся пар отсылает к пушкинскому образу поэзии («плоды мечты моей»), а вторая – пастернаковскому («высокая болезнь»).
Обратим внимание на разделенное анжабеманами авторское определение поэзии: «стечение существований и звуковязь…». Смеем предположить, что составляющие его три элемента эмблематически указывают на авторские предпочтения. Если первый и третий его элементы обозначают пушкинскую и пастернаковскую линии, то второй элемент («существований») содержит аллюзию на известное высказывание О. Мандельштама из статьи «Утро акмеизма»[11]. Использование же приема дробления слов и динамического сдвига говорит о близости автору миниатюры и некоторых идей кубофутуризма.
Помимо языковой компрессии, особенностями построения этого текста (характерными для поэзии М. Ерёмина в целом) являются: принцип дуализма, проявляющийся в парных мотивах и образах (соединение – разделение, звук – пауза, немота; поверхность – дно) и логический парадокс (финала).
Миниатюра завершается парентезой: (Бифуркация? Исток?). Заключенные в ней вопросы касаются особенностей последней строки: применим ли к ней предложенный автором «закон анжабемана», иными словами, можно ли считать эту строку «механизмом разделения» или началом чего-то нового?
Немаловажен тот факт, что один из этих вопросов выражен термином (бифуркация), а второй – метафорой (исток), что, в свою очередь, переводит вопрос в другую область – о выборе языка описания: научного (= разделение на части) или языка поэзии. Ответом на этот вопрос, как полагаю, служат объединяющие круглые скобки.
В основе сюжета миниатюры «Что делать с воробьи́ной стаей в кронах…» (2009) – казус реставрации[12]: мастерская работа реставратора над изображением ствола дерева оказалась испорчена вдруг появившимся на его кроне пятном. Поэт дает этому парадоксальное объяснение: возникшее на картине новое изображение (воробьиной стаи) ничто иное, как «проявление благосклонности природы» (обыгрывая омонимию «птичий налёт»: 1. внезапный прилет, 2. постороннее образование). Работа реставратора уподобляется труду садовника, тем самым уход за произведением искусства предстает не менее значимым, чем возделывание сада. В композиционном плане миниатюра строится на метаморфозе, обыгрывающей незаметность перехода от изображения к изображенному, отсылая к стихотворению Мандельштама «На бледно-голубой эмали…», с которым его связуют мотивы мастерства и порождающей силы искусства. И в то же время – это своеобразный остроумный ответ Н. Гумилеву, приведшему в качестве аргумента в полемике с символистами «ошибку воробьев»: «Стихи, написанные даже истинными визионерами в момент транса, имеют значение лишь постольку, поскольку они хороши. Думать иначе – значит повторять знаменитую ошибку воробьев, желающих склевать нарисованные плоды»[13]. В стихотворении Ерёмина изображение и изображенное перенимают друг у друга признаки: проявившаяся на холсте воробьиная стая становится принадлежностью мира природы («Что делать с воробьи́ной стаей в кронах / Ручно́й работы? Сто́рожа с трещоткой подрядить? / Установить ли репродуктор с криком / Подра́нка об опасности? <…>»), в то время как садовое дерево приобретает форму произведения искусства («(Ажу́рен силуэт, искусно вырезанный / Сека́тором. Затейливо изогнут штамб.)»).
Тема предназначения поэта – одна из важнейших в творчестве М. Ерёмина. Определенными этапами в её раскрытии мы бы назвали миниатюры: «Как вновь озолоте́ли…» (1998), «Что – оглянуться – там вдали? Переиначить…» (2001), «Предго́рний синий бор и ски́тничьи кресты́…» (2008), написанные в форме вариаций на стихотворение Б. Пастернака «Гамлет».
Миниатюра «Как вновь озолоте́ли…» (1998) имеет трехчастную композицию (1–2, 3–4, 5–8 строки) и начинается с мотива плодородия, созревания урожая. Её темой и «завязкой» служит последняя строка «Гамлета»: «Жизнь прожить – не поле перейти», точнее, её герметизм. В стихотворении М. Ерёмина моделируется ситуация, которая снимала бы алогизм этого сравнения, построенного на сопоставлении временно́й протяженности с движением в пространстве, и проясняла бы «темное место» текста: почему именно «поле» выбрано основой этого образа. По Ерёмину, его семантика связана с евангельской линией «Гамлета» и подразумевает отсылку к притче о сеятеле: «И если нива — / Пространство между сеятелем и жнецом…». Тем самым, генеративному слову «поле» дается конкретизация: «нива». Созданный Ерёминым образ, составляющий 2-ю, центральную, часть стихотворения, строится по принципу контаминации: понятийное определение «нива – пространство» объединено с метафорой «пространство между сеятелем и жнецом», обозначающей время всхода и созревания урожая.
В композиции миниатюры обыгрывается особенность художественного решения «Гамлета» – совмещение в образе поэта трех ипостасей (поэт, актер, Христос): 1 часть – линия «поэта», 2 часть – библейская, 3 часть – театральная. Ерёмин создает свою версию этого культурологического контрапункта, продолжив каждую из смысловых линий указанием на ее «исток»: «линию поэта» – аллюзиями на произведения Лермонтова («Когда волнуется желтеющая нива…») и Некрасова («Тишина», «Саша»), – запечатлевших ниву в русской поэзии; библейскую линию – отсылками к Книге Бытия; театральную – упоминанием жанра пантомимы.
Проведенная Ерёминым параллель («время созревания зерна – этапы сотворения мира (Кн. Бытия) – путь слова Божьего – ход театральной постановки») вызывает в памяти поэтическую сентенцию В. Ходасевича: «всему живущему идти путем зерна». У Ерёмина пафос философского подтекста оттеняется парадоксом – ироничным предложением автора принять за меру времени довременность:
Нельзя не согласиться с В.М. Марковичем, отметившим в поэзии Ерёмина «ироническую дистанцированность авторской позиции»[14].
Миниатюра «Что – оглянуться – там вдали? Переиначить…» (2001) обращена к 3‐й и 4‐й строкам первой строфы «Гамлета», выражающим мысль Пастернака о том, что предназначение поэта – быть судьей своего времени. В окончательном варианте, как известно, эти строки звучат так:
Напомним, что в первом варианте стихотворения взгляд поэта был направлен в прошлое («что случилось на моем веку»), что соответствовало исторической концепции романа «Доктор Живаго» («Человек – действующее лицо. Он герой постановки, которая называется „история“ или „историческое существование“»[15].).
Смеем предположить, что трактовка исторических событий в романе Пастернака является в этой миниатюре Ерёмина объектом критики. Соединение мотива «пересечения пространства» с мотивом «отклонения от пути» («коэффициент око́льности») задает тему предвзятости, субъективности исторических описаний («Былое сформова́ть из бывшего»), что иллюстрируется отсылками к истории Ледового побоища (Пейпус (нем. Peipussee) – Чудское озеро) и битвы на Курской дуге (Прохоровка) и подчеркивается каламбурным обыгрыванием сходства звучания и различия в значении «вдали» / «в дали».
В миниатюре «Предго́рний синий бор и ски́тничьи кресты́…» (2008) позиция автора в его поэтическом диалоге с Пастернаком обретает эстетическую и мировоззренческую определенность и художественное завершение. Это стихотворение состоит из 2 частей (строки 1–5; 6–8), составляющих одно синтаксическое целое. Смысловое ядро заключено в следующих строках:
Инфинитивная конструкция «прожить…» и сам прием передачи темпоральных образов через пространственные служат здесь своеобразной системой координат, позволяющей сопоставить трактовки темы предназначения поэта у Ерёмина и Пастернака.
Первое, что отметим: отсутствие в стихотворении Ерёмина характерных для Пастернака идеи избранности («драма высокого жребия»[16]), сосредоточенности на своем «Я» («Я вышел на подмостки») и мотива актерской игры (шекспировской линии). Пафосу провидения будущего («Я ловлю в далеком отголоске, / Что случится на моем веку») противопоставлено почитание прошлого – через введение в последних трех строках («Прожить в отечестве… обязанность моща́м и пепели́щам») реминисценции на стихотворение Пушкина «Два чувства дивно близки нам, / В них обретает сердце пищу: / Любовь к родному пепелищу, / Любовь к отеческим гробам…»[17].
Обыгрывая структуру афористической формулы «Гамлета» «жизнь прожить – не поле перейти», Ерёмин воспроизводит ее формальные особенности (тема (А) – рема (В); соединение двух частей сложного предложения посредством тире), но делает ее логическую и смысловую переакцентировку:
У Ерёмина личное бытие соотнесено с отечеством и вписано в пространство заповеданное (природа и христианство). Идея (на)следования «исходному» выражается в символике вертикали – расположении частей стихотворения друг по отношению к другу (снизу вверх):
Пастернак:
(А) жизнь прожить – (В) не поле перейти
(В) предго́рний синий бор и ски́тничьи кресты́
(А) прожить в отечестве…
Мотив сохранения заповеданного отцами пространства – передается через образ иконописного изображения и мотив ретроспекции:
Благодаря приемам градации и монтажа, в композиции этой части создается аналогия принципу обратной перспективы. Мысль о том, что исторически далекое «не заслонимо» в ценностном плане, подчеркивается вертикальной композицией этой части и особой организацией художественного пространства, для характеристики которого применимы слова П. Флоренского о «Тайной Вечере» Леонардо: «имеет задачею снять пространственное разграничение того мира, евангельского», и этого, житейского…»[18]. Переход от мирского к горнему передается образами, построенными на совмещении иконописного и светского: пробели ваяний, празелень искусных крон (пробели – способ акцентировки[19], празелень – название сине-зеленой краски[20] в иконописи).
Гамлетовский мотив продолжен в стихотворении «Не быть ли замирённым наблюдателем…» (2015)[21]:
Текст этого стихотворения обращен к пастернаковскому переводу пьесы Шекспира «Гамлет»:
Завязкой интеллектуального сюжета миниатюры Ерёмина служит истолкование Пастернаком при переводе на русский язык двух ключевых понятий монолога Гамлета: «to be» и «not to be» и сути их противопоставления. В переводе Пастернака речь идет о жизненной позиции, выбор передается глаголами «смиряться» – «оказать сопротивление». При этом «смиряться» прочитывается как пассивность, экзистенциальный проигрыш; альтернатива этому (введенная союзом «иль») – «сопротивленье», отпор. У Пастернака семантика борьбы, позиция победителя («смертная схватка», «покончить с ними») соотнесены с гибелью и жертвой, что подчеркивается предложением («Умереть…»), объединенным с предыдущим рамками строки. Таким образом, вопрос to be or not to be оказывается вопросом о сохранении внутренней свободы.
Ерёмин, апеллируя к словам перевода Пастернака, выстраивает по отношению к ним свой вариант развития темы. Интересен сам принцип «стыковки» текстов. Отправной точкой переосмысления темы является одно слово из перевода – «смиряться», в значении которого Пастернак, возможно, ощутил гамлетовский вопрос своего времени. Подхват темы и её транспонирование в стихотворении Ерёмина происходит через создание слова с тем же корнем – мир, то есть своего рода поэтическое «почкование».
Михаил Ерёмин переводит гамлетовский вопрос в плоскость современных реалий – «зорь и бурь» и дает ему свое толкование: сделав «мир» центральной категорией. Основой сюжета становится коллизия между двумя этимологически родственными, но разошедшимися в истории русского языка значениями этого слова: «мiр» и «мир».
Первая строка миниатюры («Не быть ли замирённым наблюдателем…») отсылает к пастернаковскому «достойно ль / смириться». Семантический сдвиг осуществляется в ключе футуристов, через создание неологизма – «замирённый» («тот, кто обезопасил себя неким громоотводом»). Из контекста следует, что выражение «замирённый наблюдатель» обозначает «стоящего над схваткой». Ироничное пояснение в скобках («Не аллерге́нны / Ни белая акация, / Ни красные гвоздики.») дает понять, что позиция всеядности не по душе поэту. Войне Красной и Белой розы шекспировского времени имеется параллель в веке нынешнем: «белая акация» и «красные гвоздики» – на языке аллегорий намекают на политические реалии сегодняшнего дня (ср. ироничное разг. «белые и пушистые»).
Присмотримся к самому неологизму. Слово «замирённый» (по форме страдательное причастие прошедшего времени), образовано от корня «мир» в значении «отсутствие войны, спокойствие» (= «мир»). По своему образованию это может быть слово-портмоне в традиции Льюиса Кэрролла, то есть слово, совмещающее в своем составе части (буквы, сочетания букв, морфемы), а в своей семантике значения нескольких слов:
1. за земл енный +
2. мир +
3.семантика слова arrows из шекспировского оригинала («Whether ’tis nobler in the mind to suffer / The slings and arrows of outrageous fortune»).
Другой, не менее интересный вариант образования этого неологизма – по аналогии: земля – заземлить (положить в землю, соединить с землей для отведения электричества) – заземлённый. Поскольку «земля» является синонимом слова «мир» в значении «вселенная» (= «мiр»), действует закон аналогии: заземленный – *замiренный. Далее перенос по смежности: *замiренный – замиренный.
В обоих случаях возможное значение этого самовитого слова: «тот, что обезопасил себя неким громоотводом». Отметим присутствие в этом слове смехового начала: пародийной отсылки к «Грозе» Островского – изобретателю Кулигину, предлагающему громоотвод.
Противопоставленная наблюдателю позиция участника выражена у Ерёмина через слово «мировиденье», в котором корень «мир» имеет значение «земля, вселенная» («мiр»), но этот взгляд на мир предполагает путь войны:
Обе эти позиции (и наблюдателя, и участника), по Ерёмину, ущербны.
В отличие от Пастернака, избегающего в переводе повтора самих слов «быть» или «не быть», Ерёмин делает на них акцент. Первая строка миниатюры начинается с вопроса «не быть ли…» В смысловом плане этот вопрос и альтернативный ему «или быть…» в 4‐й строке даны в том же значении, что в переводе Пастернака: долженствования, необходимости определиться, занять жизненную позицию и в этом смысле синонимичны (ср.: «достойно ль… иль надо…»). Грамматически глагол «быть» здесь является связкой. Оба эти варианта противопоставлены вопросу финала «Или не быть», который (фигура умолчания) обращает нас к вопросу о существовании: а быть ли миру?
На одной чаше весов находится отношение человека к миру, на другой – существование самого мира (Не быть ли…? …Или не быть?). Философский пласт этого стихотворения включает онтологическую проблематику, подвергая проверке кантианскую идею о разграничении категорий долженствования и бытия. По Ерёмину, между этими категориями – причинно-следственная связь. Тождественность формы самих вопросов (свидетельство об изначальном порядке) подчеркивается в стихотворении их зеркальным построением и кольцевой композицией текста.
Прием столкновения смыслов: отождествления и противопоставления («мир» // «мiр»; «не быть ли… или не быть»), важнейший в поэзии Ерёмина, вводит тему «языкового раскола», системного сдвига: «…И было слово / Явле́нное и, быв раско́лото в сердца́х, / По памяти воспроизведено́».
Все стихотворения М. Ерёмина имеют единую строфическую организацию – восьмистишие. Поэтическое новаторство Еремина (ревностно отмеченное, но до конца не понятое его именитым современником[22]), состоит в открытии своей поэтической формулы, дерзость которой выражалась в том, что октава, из строфы, характерной для эпической поэзии, становилась моделью стихотворения-миниатюры, при этом сохраняя инерцию формы. Важно и то, что большинство стихотворений Ерёмина написаны белым ямбом, а не свободным стихом, что намекает на его приверженность традиционализму (отсылка к драматургии Пушкина), в то время как на языковом уровне ориентация на расширение поэтических средств находится в русле поэтики модернизма («научная поэзия» В. Брюсова, В. Маяковский, В. Каменский, Б. Пастернак, В. Хлебников, О. Мандельштам).
Визитной карточкой Ерёмина стал полифонический образ – в нём чувственная сторона, подчеркнутая мастерской визуальной и звуковой прорисовкой, дополняется насыщенной интеллектуальной составляющей (авторские комментарии, уточнения; реминисценции; расширение поэтического словаря научными терминами, условными символами естественных наук; письменными знаками других языков). Движение лирического сюжета такой миниатюры строится на метаморфозах знаковой стороны образа (переключении языкового кода): созерцаемое, мимолетное порождает образ, который становится поводом для философской, исторической или художественной аналогии, для детализации которой автор прибегает к новому сравнению, иной раз в форме метафорического экфрасиса, комментарию.
При этом образы у Ерёмина имеют полигенетический характер, адресующий не только к опыту русского футуризма и акмеизма, но и европейского модернизма, в том числе англо-американского имажизма и вортицизма, античной традиции (развернутым метафорам Гомера), китайской пейзажной лирике.
Многие особенности поэтики М. Ерёмина будут непонятны без знакомства с его художественными переводами 1970–1980‐х годов, в том числе из У. Б. Йетса, Томаса Элиота и Харта Крейна. В переводах кроется исток и некоторых тем, и образов. Так, размышление о том, подразумевает ли понятие «мир» существование человека, звучит в газеле афганского поэта-воина XVII века Хушхаль-хан Хаттака:
Эта тема получает у Ерёмина развитие через мотив «природы, не знающей морали» (стихотворение «Предпочитают клёны су́песи и лёгкие сугли́нки…»).
В миниатюре «Всё нет покою одиноко перестойному над поло́гом…» (2017) сходятся восточные и западные линии, питающие поэзию Ерёмина. Здесь возникает образ «поэт-поющее дерево»:
Этот образ продолжает «древесные» имажи стихотворений Эзры Паунда «A girl» и Харта Крейна «Garden Abstract»[23]. А сам прием появления в финале фигуры «поэта» напоминает принцип газели – в последнем бейте называть тахаллус (прозвище-псевдоним) автора.
Поэзия М. Ерёмина требует от читателя интеллектуальной концентрации. Отсылками к Библии, античной философии, живописи Возрождения, трудам Карла Линнея; реминисценциями к метафизической поэзии XVII века, Шекспиру, естественнонаучным трактатам Гёте, Пушкину, поэзии Серебряного века создается поэтическое пространство, в котором сохраняется изначально заданный ритм. Эта идея следования изначальному Порядку передается Ерёминым графическим акцентированием метрического рисунка, в случае возможности его двойной интерпретации («от рощи – ки́новарь по золоту…»). В этом ритмическом предпочтении – ответ поэта на гамлетовский вопрос своего времени.
Семейство повиликовых близко семейству вьюнковых и «иногда даже объединяется с ними» (Жизнь растений: В 6 т. Т. 5. Ч. 2. М.: Просвещение, 1981. С. 389).
Гёте И.В. О спиральной тенденции в произрастании. Предварительные афористические заметки // Гёте И.В. Научные сочинения: В 3 т. Т. 1: Образование и преобразование органических существ (морфология). М.: Товарищество научных изданий КМК, 2014. С. 203.
Брюсов В. «Мрачной павиликой…» // Русские символисты. Вып. 1. М.: Тип. Э. Лисснера и Ю. Романа, 1894. С. 23. Цитата приводится согласно орфографии источника.
Блок А. «Мой любимый, мой князь, мой жених…» // Блок А. Стихи о Прекрасной Даме. М.: Гриф, 1905. С. 61. Цитата приводится согласно орфографии источника.
«Enjambement (анжабеман) – перенос, несовпадение метрического членения стиха с синтаксическим; такое распределение словесного материала, при котором фраза (или часть ее), составляющая цельное синтаксическое сочетание, начатое в одном стихе, переносится в следующий стих» (Квятковский А. П. Словарь поэтических терминов. М., 1940. С. 75).
Гёте И. В. Опыт объяснения метаморфоза растений // Гёте И. В. Научные сочинения: В 3 т. Т. 1. С. 53.
Л. Лосев первым отметил исключительную важность в поэзии М. Ерёмина биологии и лингвистики как «двух сфер знания»: «изоморфность лингвистических и биологических реалий – ответ Ерёмина на главный из „проклятых вопросов“, о „двойном бытии“ человека» (Лосев Л. Жизнь как метафора [Послесловие] // Ерёмин М. Стихотворения. Эрмитаж, 1986. С. 157). Избранная библиография исследований поэзии М. Ерёмина за 1979–2014 годы приведена в: Валиева Ю. Ерёмин Михаил Федорович // Литературный Санкт-Петербург. XX век: энциклопедический словарь: В 3 т. Т. 2. СПб., 2015. С. 26–29.
Бифуркация – механизм разделения.
«Существовать – высшее самолюбие художника. Он не хочет другого рая, кроме бытия, и когда ему говорят о действительности, он только горько усмехается, потому что знает бесконечно более убедительную действительность искусства» (Мандельштам О. Утро акмеизма // Мандельштам О. Камень. Л.: Наука, 1990. С. 187).
О мотиве реставрации в поэзии М. Ерёмина см.: Валиева Ю. «Что видится прекрасным? Звёздный свод?..» (Рец. на кн.: Ерёмин М. Стихотворения: Кн. 5. СПб., 2013) // Новое литературное обозрение. 2013. № 124. С. 306–311.
Гумилев Н. Жизнь стиха // Гумилев Н. «Когда я был влюблен…»: Стихотворения. Поэмы. Пьесы в стихах. Переводы. Избранная проза. М.: Школа-Пресс, 1994. С. 595. Курсив наш. – Ю. В.
Маркович В. М. Реминисценции «Медного всадника» в ленинградской неофициальной поэзии 60–80‐х гг. (К проблеме петербургского текста) // ΠOΛΥΤΡOΠON. К 70-летию Владимира Николаевича Топорова. М.: Индрик, 1998. С. 702.
Пастернак Б. Об искусстве. «Охранная грамота» и заметки о художественном творчестве. М.: Искусство, 1990. С. 179.
Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 3. М.: Изд. Академии наук СССР, 1963. С. 214.
Из Примечания:
«2‐е четверостишие первоначально читалось:
На них основано от века
По воле бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его. (Там же. С. 468).
Флоренский П. А. У водоразделов мысли (Черты конкретной метафизики) // Флоренский П. А. Сочинения: В 4 т. Т. 3 (1). М.: Мысль, 2000. С. 69.
«Постепенно<е> высветлени<е> выпуклых деталей изображения. Этот процесс работы (имея в виду все детали иконного изображения, кроме рук и ликов) у русских художников назывался пробеливанием, а сами высветления – пробелами» (Ерминия или Наставление в живописном искусстве // Икона / Сост. А. С. Кравченко, А. П. Уткин. М.: Век России, 1993. С. 149).
Щавинский В. А. Очерки по истории техники живописи и технологии красок в Древней Руси. М.; Л.: ОГИЗ Гос. соц-экон. изд-во, 1935. С. 107.
Подробнее об этом и о других стихотворениях М. Ерёмина из Кн. 7 (СПб.: Пушкинский фонд, 2017) см.: Валиева Ю. «…Ни белая акация, ни красные гвоздики» // Новое литературное обозрение. 2018. № 150. С. 290–295.
Иосиф Бродский: неизвестное интервью (Публ. Глеба Морева) // .
Впервые: Крейн Харт. Некий сад (Пер. с англ. М. Ерёмина) // Иностранная литература. 1989. № 9. С. 29.
Комментарии к книге «Стихотворения», Михаил Ерёмин
Всего 0 комментариев