«Ремарки»

Роза Поланская Ремарки

Я в прихожей снимаю шпильки,

за бретельки спускаю платье,

из волос вынимаю шпильки –

долгожданное это счастье!

С настроенья срываю маску –

госпожа «Надоело», властвуй!

С губ стираю салфеткой краску.

Отражение верно. Здравствуй.

Мир безликий похож на карты –

я червонная нынче дама.

Позвонишь беспокойно: «Как ты?».

«Безнадежно взрослею, мама».

Я помню всё…/ исписаны листы

под сгорбленной спиной старинной арки,

косые искры, бьющие из выси на зонты,

на улиц мокрые холсты/ – ремарки.

И между строк – зиянье тишины,

как между недозволенным и диким,

изгиб покорно выгнутой спины,

и упоенье городом безликим…

Волос твоих медовые огни

под серой тушью неба на контрасте…

Мой сын, рожденный в ледяные дни,

такой же дерзко вылепленной масти.

И после слов, молча до хрипоты,

в сияньи, словно Питер после ливня…

без масок, не стесняясь наготы,

рефрен качается над белой ночью: «дивно…!»

Я помню всё – я вечно влюблена

во все страницы жизни, как в картины,

в кофейный запах города, в дома…

и после каждой сцены выдох:

«сильно…».

Губы твои что-то говорят –

мысли мои пьяно умирают,

ты надел /поэтому ты – гад/

брюки, что тебя так облегают.

Столик наш в распахнутом углу

ножками, как девушка, изогнут,

ворот у рубашки /не могу/

у тебя безжалостно расстёгнут.

В окна бьет в конвульсиях весна.

Ливень. Потому с утра мне душно.

Истина, как завтра, не ясна.

Просто замолчи и молча слушай:

Там, на окрылённой высоте,

там, где крыша кажется монеткой,

может быть, уверимся в мечте,

в том, что жизнь была всего лишь клеткой.

КОГДА ЧИТАЕШЬ ВЛЮБЛЕННО ПРУСТА

Когда читаешь влюбленно Пруста,

и ручку держат сигарой зубы,

вдруг замечаешь, что дождь – искусство,

оконной рамой зажатый грубо.

И под зонтами безликой массой

плывут на нерест смешные люди,

и кто-то сверху глядит с гримасой:

никто не помнит о буднем чуде…

И ты читаешь влюбленно Пруста,

и веришь больше в благословенье…

Ломая пальцы свои до хруста,

отложишь счастье

на воскресенье.

Ты всегда говоришь:

«Деточка…»,

не играя своим

на носочках моих –

а на брюках твоих –

Ты гордишься своим

ну а мне не велит

молодость.

И во взгляде сквозит:

«Что потом?».

Мне понятна твоя

холодность.

Запотело окно

я на нем нарисую

шоколадку твою

не за зря же тебе

«деточка».

…Снегопад за окном

воротник поднят твой.

силуэт твой, дома,

«Не бывает чудес» –

скажешь же…!

Как положено званиям, грантам,

как предписано рамками светскими,

обсуждай с ним размеренно Канта,

аргументами брызгая детскими.

Нос пусть смотрится гордо и тонко,

скулам следует сладиться с бликами,

и смеяться желательно звонко,

и носочкам на шпильках быть гибкими.

Улыбайся же, девочка, мило

и головку склоняй чуть наигранно –

он не вспомнит, как всё это было,

если партия будет проиграна.

Пополам загибаться от боли

будешь дома – комедия требует

соответствия принятой роли.

– Продолжение следует!

Ответвленных теней мракобесье

на стене умножает сечения.

А над ним… не огонь и бесчестье,

а над ним… золотое свечение.

Как положено званиям, грантам

он проводит тебя до парадного

и, как следует истинным франтам,

снизит тон до прилично-прохладного.

Смейся, детка, спектакль не окончен –

за антрактом последует действие.

Мастерство убивают все. Кто – чем.

Он – надеждой на акты и следствия.

Снег кружится тихо…невозможно…

Между нами всё ведь понарошку.

Я уйду неслышно, осторожно,

как уходит сказочная кошка.

Если ты успеешь – без сомненья –

за руку поймаешь тонкий призрак

моего к тебе прикосновенья.

И в сияньи льда – волшебный признак:

Если верить в ложь – она… возможна.

Как сплетенье всех моих иллюзий,

снег на землю сыплет мелкой пылью,

мы в нем таем вместе, без аллюзий,

становясь как в книге зимней былью.

Всё летит за снежной круговертью…

Я люблю до одури безбожно,

между нами, будто перед смертью,

ложь мерцает, словно всё…

ЛИРИЧЕСКАЯ БАСНЯ

Был день, склоненный как фонарь:

тоска бывает невесома,

как будто призрачный звонарь

всю душу тянет до излома…

День был в привычном амплуа:

в широкополой серой шляпке,

под тонкой кистью Бенуа,

меняя лица, как перчатки…

День был заварен, словно чай

в уютной и любимой кружке,

и растворялась в нем печаль,

пар превращая в завитушки…

Был день… и таял без следа

сквозь тучи свет благословенья…

___________

Зависит счастье, господа,

от точки зренья.

ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ ХУДОЖНИЦА

Разложены полотна. Взмах руки –

и пыль взлетает, серебрясь под светом…

Кружавчатый рукавчик, каблуки…

Так мило во всё лучшее одета.

А гости из столицы холодны,

так снисходительны к ее наброскам.

А в голове: «Вы, кажется, больны

не мной… на крышах очень скользко…».

И голуби взмывают над окном…

Здесь главное: не быть излишне пылкой,

когда он смотрит, не сменяя тон,

на завиток у шеи ее с жилкой.

И кажутся наивными мечты

в провинциальных стенах двухэтажек…

и тюль дрожит, как шлейф смешной фаты,

бросая тень на рой ее бумажек.

/ Разыгран фельетон без робких «ты»,

она была свежа, как утро,

и тонких рук сиянье наготы,

подернутое дымкой будто /

А в потолок глядела пастораль

с ее полотен безнадежно-грустно…

Всё кончится банальной фразой: «Жаль,

но нам пора, всё было очень вкусно».

Квадрат отрешённого мира –

окно его желтое светит

невидимой точкой надира…

И он это всё не заметит:

Свет в доме с колонной ампира,

И в доме всё так же, как прежде:

и всё одиночество мира,

и черное в небе безбрежье…

И космос глядит из той бездны,

и падают звезды над крышей…

Ты – снежная, он – железный.

И ветер взвивается выше…

И всё ускользает, как фото

с засвеченного негатива,

и листья летят с эшафота –

и это жестоко-красиво.

И тени в окне – манекены –

скользят, как немые вопросы:

что дальше… за кадрами сцены?..

А дальше – осень.

У ТЕБЯ НА КУХНЕ

У тебя на кухне всё ещё уютно:

белые гардины, невесомый тюль,

плюшевый зайчонок смотрит сонно-мутно,

как ласкает нежно занавес июль.

Предлагаешь чаю с месяцем лимона,

сахар серебрится снегом на кайме…

…А она умела страстностью Ньютона

силу притяженья измерять ко мне?

Я, конечно, знаю, что о ней не надо…

Романтичен вечер, отблески стекла…

Угасают в чае звезды рафинада,

и в окно влетает с тополей зола…

Мы с тобою двое в призрачном пространстве,

и не видим третий. Только обернись…

Этот дом остался в сказочном убранстве,

словно в нём навеки поселилась высь.

…У тебя на кухне всё ещё уютно:

на прихватках синих светлые цветы,

и, рассыпав солнце, греются как будто

на холодных стенах желтые коты.

…У тебя на кухне всё еще уютно…

ПЕРЕД ПРЕМЬЕРОЙ

Мне стоит щелкнуть пальцами – и свет

в притихшем зале угасает постепенно,

и луч на сцене вырастает, как рассвет, –

и это чувство каждый раз благословенно.

Я лгу себе, сияет маска на лице –

так тонко скроена по моему размеру,

и голос шлейфом вдруг взвивается в фальцет,

и сверху вниз летит, преображаясь в веру.

Что если жизнь – разыгранный миракль

перед премьерой, что должна начаться завтра…

Но я стою в фойе, уже идет спектакль,

и в зеркале большом в глаза мне смотрит

ВЫ ГОВОРИТЕ: ЧУДА НЕТ

Вы говорите: чуда нет.

Но свет в дожде, как из вуали,

и ваш сияет силуэт

по краю, словно нереален.

И тротуар, как эшафот –

смеяться! /даже если больно/

на ваши шутки без острот,

сживаясь с маленькою ролью.

И в ваших каменных глазах –

свистящий холод дивно-зимний,

который стынет в фонарях,

искрясь лучисто, словно иней.

И мир вокруг, как маскарад, –

программка, сжатая в ин-кварто,

и встреча с вами – наугад

с колоды сброшенная карта.

Вы говорите: чуда нет,

а я дышу почти без вдоха…

мгновенье льется, гаснет свет… –

и это больше,

чем эпоха.

Устало смыкают глаза фонари

под небом рассветно-серым,

умеет дрожать еще там, внутри,

где сердце – струна – не вера.

И можно /так редко/ остаться собой,

вминая подошву в листья…

На вкус чуть горчит ее слово «герой»…

и чуть отдается высью…

Машины взлетают в ноябрьский сплин,

как дым… И туманна трасса…

И ты дегустируешь слово «один»,

как воду святого Спаса.

Устало смыкают глаза фонари

под небом рассветно-серым,

дрожит, как стекло, еще там, внутри,

где сердце, конечно, – вера.

Винные губы на кипельно-белом,

черные дуги бровей –

маски в шкафу ужасают без тела!

В городе пляска теней.

Новое утро привычно откроет

занавес. Начатый акт!

Каждый спешит, проверяя раскрои.

Маска надета, как фрак.

Кто-то забыл, кто-то выбрал без краски,

кто-то свою роль сыграл, –

тех кукловод отрезает от связки –

в ящики – и в подвал.

Дети крадут у родителей лица.

Главное – выбранный такт:

если разрушить чужие границы,

слабый уйдет на антракт.

Звездная россыпь, чернильная пропасть…

/Грязь с декораций убрать!/

Тише, друзья, очень важно не хлопать,

если сумеешь солгать.

Люди смеются, игра бесподобна…

Тысячи ложных зеркал!

Только одни от эмоций свободны –

Сложенные в подвал.

…Я надеваю сегодня трефовый

облик. /Козырная мать/

Еще один штрих… и я буду готова –

важно – не пере-

ПО-АНГЛИЙСКИ

Мы не впишемся в плоскость кадра

/объектив откупорен, как виски,

подбородок надменно задран,

ну а я – ухожу по-английски/

/Вспышка камеры/ В позу, милый!

Эта съемка закончится быстро.

Больше – дерзости, меньше – мыла!

Режиссирую я бескорыстно.

Как изысканы брызги света,

/Красный рот, прорисованный четко/

Этот снимок – моя вендетта

/Я сдавалась кроваво, но кротко/

Мы не впишемся в плоскость кадра –

/Ритуал предусмотрен без риска/

Продолжайте, бракуйте, падре! –

Я уже ухожу. По-английски.

Когда в тебе нет отречения,

и нет ни шага расстояния,

и города сольются в космосе

в одно единое пятно,

и телефон с холодной трезвостью

звонит, задавленный подушками…

и сердце вдруг засветит звездами

с какой-то дивной высоты,

и голос неземной из прошлого

всего лишь спросит про дела,

и снизит тон почти до шепота,

и станет прошлым наяву,

то небо вдруг застынет льдинами,

как будто лето дружит с зимами,

и ты окажешься не тайною,

а станешь с явью заодно,

а ты окажешься над тяжестью

сдавивших горло тысяч лет,

и это сонное мгновение

вместит объемное «привет»,

вместит туманное ничтожество

всех человеческих веков

и беспокойное пророчество,

и свет далеких городов,

и всю невычурность истории,

и войны стародавних лет,

и даже то, что ты, как маленький,

стоишь на всей земле один

и улыбаешься мгновению,

и смотришь с дивной высоты:

как вроде ты иль только кажется,

как некто пьяный до забвения

летит с звенящей пустоты,

и сотни лун навстречу движутся,

и всё вдруг кажется простым,

и в сжатой трубке голос зимними

цветами светит изнутри…

и ты увидишь подноготную

под телескопами миров,

и всё, что есть, и всё, что было,

вдруг вырываешь из оков,

и времена сливаешь в жерло,

и странно слушаешь себя,

что «ничего, дела нормально…»,

и твой же голос: «как-нибудь…»,

и сотни тысяч километров

дрожат огнями в тишине,

и жизнь, смешная и тревожная,

зависнет паузой на rec,

и вновь покатится с привычною

той водопадной быстротой,

в которой льешься по наитию,

и только ночью жмешь на паузу,

и притворяешься извне.

И звезды принимают дальше

твой свет, парящий в вышине.

РЫЖАЯ ВЕДЬМОЧКА

художнице А. Неизвестной

Рыжая ведьмочка варит глинтвейн,

сыплет влюбленно гвоздику с корицей.

Он, по-мужски, глушит крепкий портвейн –

просто живет, но так тянет напиться.

Красные волосы, огненный взгляд –

взрослая девочка, пришлая с Марса.

Что, если прыгнуть на двадцать назад…

Впрочем, пусть глушит… без зыбкого шанса.

Ведьмочка красками брызгает в мир,

с пальцев взлетают горящие птицы,

ввысь, в одурманивший звездный эфир…

К черту того – обреченного спиться.

Ведьмочка всё научилась сама –

сильная девочка в дерзких ботинках.

Город, в котором застыла зима,

в прошлом остался – открыткой в картинках.

Что от него? Слово «друг» изо льда

и на лице маска горьких улыбок,

сумка в подарок, на выдохе «да»…

/ведь юный стан удивительно гибок/

Юбки до пола, чтоб с виду парить,

чтоб долететь до карминного Марса,

чтобы до чертиков, страстно любить

танец ветров, доводящий до транса.

…Рыжая ведьмочка варит глинтвейн,

сыплет влюбленно гвоздику с корицей.

Боже, прости дурака и забей…

Пусть он живет без желания спиться.

ЗЕЛЕНАЯ ДВЕРЬ

Когда фонари загораются тусклым,

и в воздухе словно парит молоко,

мне с губ твоих дым всегда кажется вкусным,

и ты на любое «Сумеешь?» – «Легко…».

И там, на руке, что ложится на сердце,

на косточках пальцев засохшая кровь.

И я понимаю: от нрава не деться…

Целую тревожно в разбитую бровь.

Вечерние улицы смотрят огнями,

а мы на балконе стоим высоко.

«Сумеешь с врагами без драки – словами?».

А ты, улыбаясь, напомнишь: «Легко…».

ИСКРИЛСЯ СНЕГ…

Искрился снег под светом фонарей,

и город был взволнован и простужен,

и сердце билось чуточку быстрей,

и хлопья плыли с неба неуклюже.

Едва дыша, подкрадывалась мгла,

спускаясь с крыш летающею кошкой,

как поздно жизнь уставшая свела

дорог разбитых сжатые ладошки.

Ты словно тень стоял и не смотрел,

как мир мгновенно вдруг преобразился,

а с неба сыпался холодный мел,

когда со мной навеки ты простился.

В УСТАЛОМ СИЯНИИ СОЛНЦА…

В усталом сиянии солнца

болезненно-грешны черты,

и дым сигаретный, как кольца,

нанизан на осень мечты.

И я не играю словами,

и ты не поешь серенад…

всё это как будто не с нами…

и падает в чай рафинад…

Как странно сплетение жизней,

и странно смотреть и дышать:

ты рядом, ты здесь через призму

всех лет – это странно узнать.

И сомкнуты шторы, целуясь,

и город за ними в огнях,

в касаниях рук я, зажмурясь,

лишь выдохну тихое «ах…».

В НАПРЯЖЕННОМ МОЛЧАНИИ ПАДАЛИ…

В напряженном молчании падали

на разложенный старый диван

наши тени. Спасаться не надо ли?

если делится жизнь пополам…

Я могла быстрым шагом… намеренно…

в коридоре взять плащ и уйти…

но, наверно, как ты, не уверена,

что побег может душу спасти.

Всё в мире так тревожно и печально,

и даже ветер, пахнущий весной,

и город твой вдали горизонтально

огнями светит, словно неземной.

Дорог густых дрожит сердцебиенье,

сбивая ритмы крови тонких вен,

и небо надо мной, как отреченье

от сладких до отчаяния стен.

В ОБЛАКЕ ШАНЕЛЬ

Расстроена, как желтая гитара,

ты бережно выравниваешь гриф,

и звуки уплывают, как байдара,

в туманной дали робко воспарив…

доверчиво разжатые ладошки,

заботливо закутана в шинель,

под взглядом согреваюсь, словно кошка…

вся в облаке поэзии Шанель…

Открыта небу летняя мансарда,

ласкают пальцы струны не спеша…

Как Херес из коллекции Массандра,

смакует вечер тонкая душа…

ТВОЙ ПРИРУЧЕННЫЙ ЗВЕРЬ…

Твой прирученный зверь «Порш кайен»

занесен во дворе мокрым снегом,

мы согреты теплом белых стен

и случайным уютом ночлега.

Не боялись с тобой пустоты,

жизнь сплетая в узор арабеска,

просто если сегодня на «ты»,

значит, завтра изменится резко.

Над домами застыла зима,

в фонарях так тоскливо прекрасна…

странный миг: ослепленная тьма…

и что будет, становится ясно.

ВСЯ В ПОДУШКАХ И ОДЕЯЛАХ…

Вся в подушках и одеялах,

приложила пальцы к губам

и прислушиваюсь устало

к отчужденным твоим шагам.

За окном разрыдалась осень,

этот шум сроднился со мной…

на часах обозначилось восемь,

мне пора возвращаться домой.

Ты приносишь горячий кофе

в не заправленную постель,

я вдыхаю твой светлый профиль,

как прочитанную ноэль.

ОСЕННЕЙ ГОРЕЧЬЮ ПОСЫПАНА ВЕСНА…

Осенней горечью посыпана весна,

и влажен воздух, как хмельные губы,

осколок солнца серебрится, как блесна,

и туча щукой обнажает зубы.

Боксером мрачным исподлобья смотрит день

на город, сдавленный его перчаткой.

Мы не одну с тобой отбрасываем тень,

как два врага перед смертельной схваткой.

КОГДА В КОРИДОРЕ ВКЛЮЧАЕТСЯ СВЕТ…

Когда в коридоре включается свет,

и греется снег на ботинках,

я знаю, что будет усталый рассвет,

две чашки на старых пластинках.

Ты спичкою чиркнешь, на миг осветив

свой каменный профиль и руку,

и скажешь, запястье мое обхватив:

– Как мне разлюбить тебя, суку?

И запах волос моих будешь вдыхать,

губами касаясь до дрожи,

и как оторваться – не сложно понять:

меня отдирай только с кожей!

Ну вот: в коридоре включается свет –

изучена даже улыбка,

и брошен на полку тяжелый кастет,

и руки смыкаются липко.

ОДЕЯЛО БЕСПОМОЩНО СКОМКАНО…

Одеяло беспомощно скомкано,

не подернуто шторой окно,

и мой голос сжимается тонко, но

это, кажется, было давно.

Словно жизнь затерялась во времени,

и на книгах – столетняя пыль.

Не избавиться, смертным, от бремени,

если жизнью становится быль.

И твой взгляд всё такой же восторженный,

и разорван злосчастный билет,

чемодан на ковре не разложенный,

и твой голос сквозь годы: «Привет».

Проходи, видишь: комната прежняя,

и всё та же в пружинах кровать,

и зима завывается снежная…

Что ты хочешь, потерянный, знать?

Ночью холодно – днями согретая,

Ты глядишь на кольцо, не дыша.

Эта песня судьбой не допетая,

и растерянно смотрит душа.

Помолчим о счастливых мгновениях,

вьюга стонет щенком со двора.

Было страшно скитаться в забвениях.

Я ладонь разожму:

«Вам пора».

ПЫЛЬ ЗОЛОТИЛАСЬ…

Пыль золотилась в лучистом

столбике света, и ты

голосом пел серебристым,

грелись в ладонях цветы.

Разве я что-то сказала

в тающих отблесках дня?

Просто из рук вдруг упала

рюмка хмельного огня.

Что происходит? – не знаю –

страшно молчать и смотреть,

словно по самому краю

ходим… и можно взлететь.

Где-то захлопнулись двери,

замерли стрелки часов,

я прошептала, что верю

в жизнь ускользающих слов.

…Падали в тающий город

с крыш, завывая, ветра –

странный, наверное, повод

вместе дожить до утра.

В ДОМЕ УНЫЛО МЕРЦАЕТ НОЧНИК…

В доме уныло мерцает ночник,

бродит печально тоска,

снимок в руках отрешен, словно лик,

как пистолет у виска.

Греется чайник в полночной тиши,

капает с крана вода,

блики машин, как лучи из души,

И далеки города…

Я отпустила тебя, как рассвет

звезд прерывает полет.

Нет сожаленья, и падает свет

на раскрошившийся лед.

НАМОКЛА ГАЗЕТА ПОД ЛИВНЕМ…

Намокла газета под ливнем,

ромашки закрыли глаза,

и город мне кажется дивным,

и ласково-страстной гроза.

Черна и безлюдна дорога,

сверкают слезой купола.

Ботинки твои у порога –

как долго тебя я ждала…

Мы ехали в осеннюю свободу,

качался динозаврик на крючке,

и лил нещадно кто-то с неба воду,

я трогала колечко на руке.

«Нет, ты не думай, это просто мысли –

Мы целый день с тобою проведем».

Ты повернулся и сказал мне: «В смысле?

Я думал: мы вдвоем с тобой умрем».

Чернела вся промокшая дорога,

я буквы выводила на стекле.

«Вот черт, – сказал в нависшем смоге, –

Кардан стучит и стрелки на нуле».

Дышала печки, грея наши ноги.

Ты пальцы сжал до боли на руке,

и дождь, стихая, падал понемногу,

и прыгал динозаврик на крючке…

ОПЯТЬ НЕ ЗАЖИГАЮ В ДОМЕ СВЕТ

Опять не зажигаю в доме свет,

и голос горький в тишине,

закутанная в теплый старый плед,

и небо где-то в вышине.

Мы просто как друзья поговорим

за пятой чашкой кофе, что ж,

так может суждено, и мы сгорим –

и руки разжимают нож.

Как много лет прошло, и осень вновь,

дописаны давно слова,

на пальцах, сжавших нож, проступит кровь,

как вновь раскрытая глава.

И тикают настенные часы,

гитару в сотый раз берешь,

за окнами всё мокро от росы –

смешной предлог остаться. Что ж…

СВЕТ СТРУИТСЯ В РАЗМЫТЫЕ ОКНА…

Свет струится в размытые окна

на холодную твердость стола,

из железа ты, видимо, соткан,

и на улице листья – дотла.

Кротко странствуют в комнате блики,

зажигалка погасла в дымке́…

Что ж, иди, я сотру все улики,

и надето кольцо на руке.

Кто мы в мире? Заблудшие души?

На пол брошен поэзии том.

Как же тихо /ты только послушай/

в этой осени, впущенной в дом.

ТАК ЛЕГКИ РАССВЕТНЫЕ ЧАСЫ…

Так легки рассветные часы,

недопит в стакане горький чай,

расплелись ромашки из косы,

и гремит за окнами трамвай.

Полосой холодной сжатый рот,

на стене – мозаичная тень,

и урчит на кресле рыжий кот,

всё светлее странствующий день.

В зеркале подвешенном – часы,

маятник сверяет с сердцем стук,

мы лежим, касаются носы…

И Земля очерчивает круг…

ОТЧЕГО НА СЕРДЦЕ СНОВА ОСЕНЬ…

Отчего на сердце снова осень,

нарастает призраками мгла,

угасают бренные вопросы

в пламени, сжигающем дотла.

Отчего во мне так много места

для огромной стонущей тоски,

отчего мне на Земле так тесно,

сжатой в раскаленные тиски!

Дни проходят как в оцепененье,

нет дороги в ломаном пути,

и в груди растущее томленье

растопчу. И сердце не спасти…

Отчего так манит бездорожье,

одичало-вольные поля…

Чувствую всем существом и кожей,

как рыдает скорбная земля.

В СИНЕВЕ ПОДНЕБЕСНОЙ БЕЗМОЛВИЕ…

В синеве поднебесной – безмолвие,

тает белою дымкой печаль,

поцелую я в губы бескровные

уходящего в вечную даль.

Ни о чем не жалею, угасшая;

страшно тихо в безветрии дня,

всё проходит листвою опавшею,

всё проходит, как юность моя.

Не тревожится сердце усталое,

меркнет память в дорожной пыли,

вдалеке еще теплится алое

из навеки уснувшей земли.

СТОЮ ОПЯТЬ Я НА РАСПУТЬЕ…

Стою опять я на распутье

объятых пламенем дорог,

распался призрачною ртутью

тобой покинутый чертог.

Даль позвала неумолимо

в химерах сладостных огня,

твой гордый конь промчался мимо,

не дрогнув сердцем на меня.

Тоскливо-горестно вздыхает

равнинный ветер. Ночь свежа.

Вдали так страшно полыхает

Вдруг опустевшая межа.

Вечер наполняется тревогой,

ширится предсумрачными снами,

словно перед дальнею дорогой

сердце зажигается огнями.

Видишь, как незыблемы желанья

странников, не знающих приюта!

Тяжки бесконечные скитанья –

комната становится каютой.

Разве нами выбрана дорога?

Ветры управляют парусами.

Я спрошу когда-нибудь у Бога:

«Был ли путь начертан небесами…»

А Я ДУМАЛА: СЕРДЦЕ СЛОМАНО…

А я думала:

сердце сломано,

льдами скованно,

солнцем выжжено,

а я думала:

станет холодно

на Земле седой

и над крышами.

Только вдруг шаги

еле слышные, –

и уже в комок

сердце сникшее,

мы с тобою здесь

люди пришлые,

и не на Земле,

и не с Высшими.

И не та любовь,

детством ставшая,

растворила всё,

как расплавила,

а твои глаза,

повидавшие

все дороги жизни,

ее правила.

Отчего к тебе

меня тянет так,

и не сделать вдох –

сердце сдавлено,

словно на Земле

нить натянута –

шаг назад – и крик

гаснет сдавленно.

Назовешь своей –

слезы праведно,

грешная любовь –

разве правильно…

Только всё во мне

пляшет завидно:

что за счастье все ж

нам подарено.

А я думала:

сердце сломано,

льдами скованно,

солнцем выжжено,

только мы с тобой

греем холодом

и не на Земле,

и не с Высшими.

Только мы с тобой

греем холодом.

Я В ЭТОМ ПОЛУСУМРАКЕ

Я в этом полусумраке – светило.

Распахнута перед тобой.

Глаза в глаза – и больше нету силы

дрожать душевной наготой.

Рукой коснусь – и вниз температура

до бездыханья самого.

Как холодно быть тенью абажура

без обожанья твоего.

И ты давно все знаешь, ты мудрее,

и улыбаясь на меня,

всё кутаешь мне плечи потеплее,

чтоб не замерзла от тебя.

Но уходя в сырой туман по росам,

я оглянусь, дыханье затая,

ты будешь помнить запахи и косы,

не расплетенные сегодня для тебя.

ПРОХОЖИЙ И КОРОНА

Каблуков равнодушные стуки,

грустный звук, повторяющий: «город».

В белых варежках теплые руки,

и над городом серые своды.

Очертания черные зданий,

небо – клочья балконов и лоджий.

Может с вами встречались мы ране

до волнения мрачный прохожий?…

Может там, где закат догорает,

мы дышали не каменной ложью,

оглянитесь, сомненье не знает,

что вы всё и сейчас мне, быть может…

Звук звенящий разлился глубоко –

и ни вскрика, ни вздоха, ни стона…

На пустой мостовой одиноко

вдруг упавшая чья-то корона…

МЧУСЬ ОПЯТЬ В ЛУГОВЫЕ ДАЛИ

Мчусь опять в луговые дали,

золотится под солнцем рожь.

Вся ты Русь моя, полинялая,

и опять та же в сердце дрожь.

Где найти мне Страну Побега?

На восходе ль златистом том?

Боже! Песня под синью неба –

и опять к горлу слезный ком.

Как мне жить, когда в далях пьяный,

не умолкнувший горький зов.

Золотой переходит в алый,

и опять под ногами ров.

Где ты? сердце! Я так устала

разбиваться о твердый лед!

Я когда-то так ясно знала

твой мучительно-сладкий рот!

Мчусь опять в луговые дали,

золотится под солнцем рожь.

Этот желтый восход и алый

так на душу твою похож!

Я НАДЕЛА ЧЕРНОЕ ПЛАТЬЕ…

Я надела черное платье,

что б казаться еще светлей.

Ты сжимаешь мое запястье –

я печалью кажусь сильней.

Невоскресшее – не встревожить.

Громко падает вниз бокал,

как вино разлилось, быть может,

всё, что ты неустанно ждал.

Так восторженно-необъятно

растуманила томность грудь,

и на отблесках алых заката

прорисована чья-то грусть.

Прикоснулся к губам, как вечность.

В поцелуе невинном – ночь.

Так мне будет, наверно, легче,

если вырваться снова прочь.

Что любовь твоя мне – награда?

Что моя любовь мне – печаль?

Не смотри на меня, не надо:

мне тебя еще больше жаль.

Я надела черное платье,

что б казаться еще светлей.

Отпусти ты мое запястье

от касанья еще тяжелей.

Я В ЭТОМ ГОРОДЕ ЧУЖАЯ…

Я в этом городе чужая.

Как бездна ветер холодов,

и даже свет не различая,

я рвусь туда, где мрак следов.

О, как мне сладостно и больно,

томишь предчувствием слепым,

за горизонтом даль напомнит

о недосказанности зим.

Ночь в этом городе – погоня,

всё небо красное в огне,

и тень твоя печальным стоном,

как вызов в зимней тишине.

Я в этом городе чужая,

пусть ночь горит и мрачен дым –

какое счастье, что, вдыхая,

мы дышим воздухом одним.

ЗАСТЫЛО МГНОВЕНЬЕ БЛЕДНОЕ…

Застыло мгновенье бледное,

как будто зима над осенью,

и ваше лицо надменное,

как вызов в туманной проседи.

Холодных ветров распятие

на черных дорог развилинах,

и в небо, как знак, заклятие

струна, завывая, кинула.

Как осень в лучах роскошная

с травой на полях нескошенной,

вы знаете, наше прошлое

так незавершенно брошено.

Возьми любовь. И тепло. Всё, что есть – это все.

Ничего мне не нужно взамен:

ни любви, ни тепла, ни тебя – ничего –

только взгляд. Только плен…

Обману я себя – нет любви – так надо.

Я ступаю по краю обрыва.

Ускользну я из рук, оглянусь – не рано:

за спиною свобода, за спиною есть крылья.

Лежит на дне нагое лето,

и ходит смерть, срывая звезды.

Холодный зов! Не знаю где ты…

Молчит пространство сонной бездны…

Гитара в струны ловит ветер,

на пальцах чьих-то ставя меты.

Лишь только зов на этом свете.

Холодный зов! не знаю, где ты…

Горит закат в смятении –

всё красный цвет!

Мелькнула тень в волнении –

покоя нет!

Дождями не погасшее –

всё ярче жар!

И он, как жизнь восставшая,

опять в пожар.

Воскликнуло сомнение:

«Ты здесь зимуй!».

И как незавершение –

наш поцелуй.

Зима рассыплет белое

на красный цвет.

Снег чист, как наше первое –

Покоя нет!