«Я тебя вижу»

Память и принципы

вдохновения. нет

море волнуется

моё время и место

бесценная рота

полуночные мысли

"В истинно любящем сердце или ревность убивает любовь, или любовь убивает ревность".

о путешествиях

ожидание в метро

В московском метро поезда проносятся перед человеком, ждущим другого человека на платформе – как обычно, в центре – примерно раз в минуту. Появляются часто, да так и уносятся с диким рёвом в глубины чёрных подземных ходов, не «выплюнув» в открытые двери того ожидаемого.

Поезд за поездом, ждёшь, ждёшь, просматриваешь все глаза… И кажется, что нет ничего длиннее ожидания, а потом резко понимаешь, что время – понятие в высшей степени абстрактное, лицемерное и расчётливое, и как-то особенно легко на душе становится в момент той самой долгожданной встречи в центре станции, если дал себе задуматься о том, что время, проведённое в ожидании, явно того стоило…

до нового лета

don’t stop believing

Ну ведь это правда смешно: еду я, значит, в вагоне метро днём, разумеется, с конечной. Обеденное время уже прошло. Со мной в вагоне едут всего два интереснейших человека. Я изучаю их, не скрывая интереса – или просто сопричастности в этой поездке. Я чувствую что-то родственное с ними – потому что они, как на подбор, явно из «интересных личностей». Возможно, мы не только «соседи по вагону» на эти 5 минут, пока поезд не приедет на следующую, более многолюдную станцию.

Начну с женщины – дамам ведь принято уступать. Только сев неподалёку от меня, она сразу же, с неуёмным рвением, открыла книгу и начала читать. Она случайно «показала» мне обложку, повернув её ко мне «лицом», пока удобнее устраивала свою сумку на коленях. На вид женщине 55–60 лет. На ней очки, платок, скрывающий седеющие волосы, бесформенная светлая куртка, длинная чёрная юбка и некогда белые кроссовки – возможно, ей их отдала дочь. На обложке книги, тёмной, с каким-то библейским фрагментом, ожидаемо белоснежная, очень яркая на контрасте надпись: "Закон Божий". Ну, бывает… Я несколько дерзкий агностик, так что перед моими глазами волей-неволей появляются картины из фильма «Мгла», снятого по книге Кинга. Перейду к описанию мужчины, от греха подальше…

Мужчина – средних лет, на вид ему где-то 45. На нём современная куртка, модные массивные спортивные ботинки на высоком ходу, джинсы. Он слушает музыку в наушниках – они единственные, будучи ярко синими, разбавляют его серо-чёрную гамму одежды, волос и взгляда. У него серьёзный нервный тик: он часто поправляет волосы одним и тем же движением (хотя, на самом деле, лишь сильнее их взлохмачивает) и негромко разговаривает сам с собой, очень импульсивно махая руками и меняя одно выражение лица на другое. Он сидит далеко от меня, в противоположном конце вагона и совершенно не смущается, что я так пристально и очевидно слежу за ним. Мне не страшно и не жаль его. Я просто чувствую в нём что-то родственное и одновременно что-то чужое, как в человеке, о котором я знаю лишь какую-то тайную информацию, но не его имя.

Третий пассажир, собственно, я. На вид мне лет 20, так, кстати, и есть на самом деле. На соседнее рядом со мной место никто не садится, потому, наверное, что я слишком странно одета. Ярко салатовый свитер, торчащий кусок ярко розовой майки, тёмно синяя куртка и сине-зелёные ботинки. Я сижу в наушниках и песни удивительно саркастически сменяют друг друга: "Don't stop believing" группы Journey, а после неё – «Hurt» Джонни Кэша.

Я еду дальше, люди вокруг меня меняются, а я – тоже, наверное. Хочется верить, что в лучшую сторону – "don’t stop believing".

Но "мы разбегаемся по делам" и никто из окружающих и этих двух вышеописанных не скажет ничего подобного обо мне.

“Атлант расправил плечи”

быть собой

Экономика говорит:

"Эластичность спроса по доходу зависит от следующих факторов:

– от значимости того или иного блага для бюджета Семьи.

– и т. д.»

Социология говорит: "Семья – элементарная ячейка общества (этнического образования)".

Я спрашиваю: "А что есть человек (и есть ли он вообще) до появления у него семьи в каких-либо официальных документах?"

Я аргументирую: "Не поймите меня неправильно, но разве смысл человеческой жизни (и её ценность в равной степени) только в том, чтобы «по-сплиновски» делать ночами новых людей?"

И прошу: "Пожалуйста, оставьте этому миру свободу выбора. Заткните женщин, которые в свои 40 лет говорят незамужним ровесницам, что "они всё упустили". Оставьте в покое мужчин, которые женятся в молодости по глупости, или для поддержания социального статуса (стереотипы о "взрослости и самостоятельности" женатого мужчины при получении рабочего места), или для того, чтобы отвадить предположения о своей «другой» сексуальной ориентации.

Пожалуйста, огородите детей от взрослых ссор, от разводов, от ненужной боли выбора между папой и мамой, оба из которых становятся очень чужими – потому что делают что-то непонятное и противоестественное, потому что разрушают не просто семью, а понимание этого слова."

И чётко понимаю: "Делать всё правильно – не получится. Можно лишь ошибаться поменьше… Главное – быть собой. Всегда быть собой."

молодость!

Тени на дороге

заломай мои руки

тяжёлый мой случай

холодно-тёплому сердцу

расстояние сближает

Расстояние – страшное испытание, которое придаёт алмазное сияние какому-то никчёмному камушку размером с песчинку.

Вот вы сидите и говорите с как будто важным для вас человеком, а потом – миг! – и человек уезжает. Бросает вас.

Забывает вас.

Не нужно доживать до старости, чтобы появилось желание оставить в мире что-то после себя – так пишутся хитовые песни, лучшие стихи, а также этот самый текст.

Очень страшно, когда некогда близкие люди забывают тебя ещё при жизни, а ты помнишь, до горести помнишь всё, и никак не выкинешь их из памяти, потому что они всё ещё важны, они всё ещё часть твоего мира.

Без фундамента близких людей человеческий мир всё рушится, рушится, осыпается и превращается в пыль, в песок. В те самые песчинки, которые при правильном освещении в виде рассуждений заискрятся миллионами бриллиантов. Этот блеск и есть осознание того, как плохо оценивается важность людей, пока они рядом.

"… а потерявши – плачем"

Свечение миллиардов частичек прекращается с наступлением сумрака: времени, когда вместо осознания важности потерянных людей чувствуешь только лёд собственной потерянности. Ты – не одинок в этом мире, но всё твоё – родственное – покинуло тебя.

На расстоянии осознаёшь, что разговор по телефону может быть уютнее и нужнее разговора в парке, когда сидишь лицом к лицу, иногда случайно касаясь друг друга локтями, на одной лавочке.

Лишь на расстоянии понимаешь, где истинная близость, а где – надуманная, ожидаемая, желанная, но не реальная.

Расстояние даёт под дых и открывает глаза!

Я уеду, чтобы стать ближе. И ты езжай.

относительность расстояния

повседневное

Мы с тобой – принципиально разные, но такие же части мира, как миллионы других людей. Как ещё многие единицы и нули двоичного кода, составляющие непостижимое количество информации, проворачивающейся в мире за час.

Я – ноль, ты – единица, никто из нас двоих не прав и не виноват. Мы такие сложные, казалось бы, и несовместимые, но каждый из нас без другого не сработает. А если между нами поставить двоеточие, то сразу станет понятно, что ты всегда выигрываешь, ведь счёт замер на показании "в твою пользу". Мы работаем вместе, а играем друг против друга – но выигрываем всё равно что-то общее. Мы выигрываем, день за днём, наше общее время, нашу общую информацию: изображения (просмотренные вместе фильмы, статичные общие фотографии), звуки (наши любимые песни, песни нашего авторства), запахи (природные ароматы друг друга, духи, запах влажных после душа волос, запах кофе и чая), вкусы (одна упаковка мороженого на двоих, ужин, приготовленный с любовью по новому рецепту). Мы выигрываем новые тактильные ощущения, находясь в самой беззащитной близости друг у друга.

Наши эмоции – электрические сигналы, передаваемые нейронами. Те же нули и единицы, если попробовать представить всё это материально, исчислимо. Мы сами – то, что передаём, а передаём то, из чего состоим.

Высшее ли это предназначение? Высокое ли оно само по себе или же унизительно-низменное? Весь мир знает цену информации, но какова её ценность?

…А ты спишь, как в облако закутавшись, в это небольшое, но, кажется, всё же зимнее одеяло в наш-то жаркий июнь (пропади пропадом дождь за окном!)…

Я сижу в стороне, наблюдая исподтишка, наблюдая с улыбкой, и, конечно, не смея коснуться губами твоей бархатной щеки. Перестать есть тебя взглядом, изучать каждый изгиб твоего тела – расслабленного сном, растянувшегося по дивану почти на всю длину-ширину (весь простор сегодня снова твой, как было раньше) – не могу остановиться! Даже будучи такой маленькой и не тратя много твоего пространства, но видя, как много его нужно тебе, пока ты спишь один, я и удивляюсь (а ведь ночью ты без лишних движений просто держишь меня в объятиях – всю ночь, почти не шевелясь!), и испытываю какое-то приятное, до покалывания в руках, чувство лёгкого стыда: "То же мне, нашлась тут такая, брать и ограничивать его ореол для сна, влезать в него неуклюже – бесстыжая и бессовестная, м-да…"

Так я сижу в стороне уже несколько часов и пытаюсь удержать это нарастающее желание коснуться: "А вдруг не проснётся? А вдруг улыбнётся, но во сне? Восемь утра, угомонись и смотри, смотри, но не трогай – не тревожь, не разрушай эту гармонию".

Ты будешь таким же гармоничным и открыв глаза, будешь светить глубиной своих космических глаз, реальных только потому, что я могу их видеть, потому что чувствую тепло этого взгляда – вполне осязаемое тепло, как от чашки сваренного тобой же кофе…

Спокойное и тихое дыхание твоё принадлежит мне – я чувствую ответственность и то, что наконец нашла ту конечную цель, к которой столько лет стремилась. Выстрел – и точное попадание, сто баллов!

Да вот только это не финиш, а начало – самое начало чего-то прекрасного.

Такое же начало, как каждый вдох, провоцирующий выдох, и наоборот.

Такое же стремительное, простое и совершенно очевидное начало – разве было когда-то по-другому?!

Не задаваться больше никогда глупыми вопросами, а просто чувствовать. Мы с тобой всё давно знаем, ещё с какой-то из прошлых жизней, точно, всё так и есть!

Мы с тобой всегда засыпали вместе – когда ещё и не родился мир.

А ты спи, ведь скоро я не удержусь и всё же разбужу тебя…

…А я всё пытаюсь, пытаюсь рассказать не всему миру, но одному лишь тебе о том, что чувствую!

Пыталась подобрать те самые слова, которых куда больше трёх, которые вообще всецело прячутся в деталях: в реснице, которую надо убрать, чтобы в глаз не попала, в добром слове, сказанном после сложного дня на работе, в нежном и одновременно таком томном поцелуе, который выражает всю гамму чувств, для описания которой – честное слово! – не существует средств…

Пыталась играть словами, а потом поняла, как легко полно выразиться: я ценю в тебе то, что ты говоришь, и то, что делаешь.

Наверное, из меня никогда не получится хорошего писателя – ведь мне проще делать, а не говорить, за то, возможно, получится годная спутница жизни – в самом широком смысле.

А однажды я начну изобретать свои слова, и тогда у меня появится шанс заявить о себе. Так, например, выражение "совместная жизнь" звучит как у всех – по-бытовому, даже с оттенком грусти и какой-то забытой впопыхах молодости. У нас это могло бы быть «одножизнием» или «единожилием» – звучит, может, и хуже в сотни раз, за то как-то честнее…

Нет, наверное, хорошим писателем мне всё же не стать – уж слишком корявые я, кажется, придумываю слова.

За то буду Твоей Хорошей. Буду делать красивые дела…

– Погода сегодня точно испортится, – подумала Эми и села на кровати, не решившись сразу встать. Солнце сияло всеми лучами своего обманчивого, опасного тепла и не могло не радовать, но её уже не обманешь – ведь совсем не сложно сделать полезной привычкой просмотр прогноза погоды на завтра перед сном.

Нужно вставать и что-то делать. Очень сложно решить, чем именно заняться, когда есть выбор, и домашние рутинные дела или учёба не ставят временных рамок. Когда целый день в твоём распоряжении, скорее всего, его всё равно удастся просадить в ноль, как маломальский запас денег в казино. Так же легко, быстро и озорно.

Пока этот день ещё только начался, Эл потянулась и принялась размышлять, чем займётся сегодня. «Буду записывать песни. Нет! Сегодня буду писать стихи. После порисую…»

Без кофе ужасно плохо думается. Жужжание кофемолки, после тихое шептание пара, пропускаемого через порционно намолоченные зёрна в кофемашине – вот, что настраивает на рабочий лад и будит голову. Только после этого идёт аромат. И, конечно же, великолепный вкус: совсем немного горчинки и сладость молочной пенки на контрасте. То, что нужно, точно. Кусок в горло не лезет, настроение не то, значит, просто капучино. Отлично. Нужно только встать и пойти на встречу новому дню, который уже давно ждёт…

Кружка идёт с Эми на улицу – утренняя прогулка сегодня состоится для двоих. Потихоньку попивая кофе, Эмили пытается примерно подсчитать, сколько за всю свою жизнь выпьет этого чудесного напитка, сколько сил, а что интереснее, денег будет положено на то, чтобы радовать её нос и вкусовые рецепторы по несколько раз на день, когда сделать паузу в течении жизни и мыслях не будет получаться по-другому.

Здесь, за городом, жизнь очень тихая. Изредка где-то начинают лаять собаки, но их «переговоры» обычно не затягиваются надолго. Начинает подниматься ветер – через где-то двадцать минут он пригонит ту тёмно-серую тучу, которая на весь день прикончит солнце до самого наступления сумерек. Осень подкрадывается очень заметно.

ты – во мне

сказка без конца о том, как пишутся сказки

Это не подарочная коробка, не коробка из-под обуви, а что-то подобное сундуку из старой доброй сказки Александра Сергеевича. Сундук спрятан далеко, а то, что спрятано в нём – очень сокровенно. В сказке Пушкина в сундуке на кончике иглы была смерть Кощея, а в моей коробке, навязчиво выглядывающей из завалов того, что «забыто», "спрятано" и «оставлено-на-потом», упрятаны тонны, горы слов.

Эти слова сродни химическому оружию – они отравляют изнутри. Они портят моё настоящее – убивают доверие и надежду. Я собирала их голыми руками – чтобы всё по-честному – и прятала в коробку, чтобы позже крепко-накрепко её перемотать и оставить на неопределённое время. Планировалось, что слова успокоятся в темноте, без поводов разозлиться или начать колоться, кусаться, шипеть и выкручивать руки – делать самые добрые воспоминания самыми ненавистными. Планировалось…

Слова в этот раз были особенно злые. Пока я собирала и укладывала их, они успели потревожить и обитателей прочих таких коробок. Теперь «иммунитет» по-настоящему подорван – шипят и кусаются слишком много воспоминаний одновременно. И без вина начинает закипать кровь…

Возможно, это рекурсия, возможно, тавтология – Александр Сергеевич хочет переписать сказку!

Злые слова в моих коробках становятся спокойнее от звуков его голоса, от новых выражений его пера и авторства.

Слова, звучавшие громогласно ещё как будто вчера, становятся Словечками. Иногда даже сменяют шипение на тихую песню, а колкости – на улыбки…

Александр Сергеевич переписывает будущее и настоящее. Разобраться с прошлым – договориться со Словами, чтобы они не портили Воспоминания – могу только я.

Обычно, любая сказка имеет концовку. В случае сказок братьев Гримм, которыми я зачитывалась в детстве, окончание может быть вовсе не добрым…

Пою словам из коробок колыбельные – и вот некоторые Словечки даже удаётся почесать за ухом, потрепать по загривку, как добрых старых знакомых.

Александр Сергеевич берётся за перо. Сказка только начинается.

21 век ведь! "Александр набирает сообщение…"

Теперь и ты

Благодарности

Ване, который заставил меня изначально поверить во все эти строки и является моим вдохновением в большинстве этих историй.

Маше – автору фотографий, использованных для оформления книги, а также просто человеку, который очень ждал этот сборник и позволил даже написать от руки на стене своей комнаты одно из стихотворений.

Саше, без поддержки которого этого сборника всё же не было бы.

Родителям, которые любят мои стихи как продолжение меня.

В оформлении использованы фотографии Маши Феткевич (Санкт-Петербург) /

Примечания

Первая строка одного из стихотворений Анны Ахматовой.

Строка стихотворения британского поэта Роберта Бёрнса.

Отсылка к роману «Игра Эндера» Орсона Скотта Карда.

Согласно записям Плиния и других древних историков, Евфрат первоначально имел выход в море отдельно от Тигра.