«Стихотворения и поэмы»

Стихотворения и поэмы (fb2) - Стихотворения и поэмы 1052K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Дмитрий Владимирович Щедровицкий

Дмитрий Щедровицкий Стихотворения и поэмы

В оформлении обложки использован рисунок автора.

В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации

© Дмитрий Щедровицкий, 2012

* * *

Из разных книг

«Любовь моя – сад, безвозвратно…»

Любовь моя – сад, безвозвратно Вбегающий в осень. Тысячекратно Сад упованья отбросил Своих краснеющих дней. Их стая Кружится, в осень слетая, И я выбегаю из сада за ней, Но она – бесстрастно-святая… Ангел с восточной миниатюры, Юноша станом и ликом тюрок, Оранжево-красно-синих Крыльев, обширных и сильных, Единым взмахом Все времена обогнав, Прекрасен и прав, Склоняется перед Аллахом!.. Любовь моя – царь в окруженье Врагов, чей воинствен вид. Им царь проиграл сраженье, Теперь любое движенье Смертью царю грозит. И царь, в безнадежности нищей, Глазами в отчаянье идола ищет – И видит: простёрся у царских ног Сбитый стрелой деревянный бог… Ангел с восточной миниатюры, Юноша станом и ликом тюрок, Ярко-малиново-жёлтых Крыльев своих распростёртых Единым взмахом Все времена обогнав, Прекрасен и прав, Склоняется перед Аллахом!.. Любовь моя – журавлей вереница, И ветра водоворот, Срывая за птицей птицу, Скрывает в провале вод. И надо, в горестном хоре Блуждая меж облачных глыб, Лететь за злобное море – Лететь ради тех, кто погиб… Ангел с восточной миниатюры, Юноша станом и ликом тюрок, Сизо-сиренево-тёмных Крыльев своих огромных Единым взмахом Все времена обогнав, Прекрасен и прав, Склоняется перед Аллахом!.. 1985

Не зная сам

Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит…

…

Предполагаем жить – и глядь, как раз умрём…

Год 1836-й… Когда поэт, не зная сам, О будущем проговорится, – В душе аира и корицы, Шафрана аромат. Бальзам, Пьяняще-тянущий и южный, Кипит, питает и струится, Неведомый Столицы вьюжной Холодным голубым глазам… Ах, всё ли ведает душа? Должно быть, всё. – Покуда тело Мелькает средь Столицы белой, И наслаждаясь и греша, – Душа глядит оторопело В грядущее, едва дыша. Душа – снежинка Божества, На гриве мраморного льва – Сознанья Вечного частица! Душа – неоспоримый миф! В тебе Грядущее вместится, Споёт, ещё не наступив, Своё вступленье хоровое… Там, где Нева меж снежных нив, – Бегите, бедствуйте. Вас – двое: Ты – в лёд закованный ручей, И спит на дне живая Нимфа, Ей снится Вечность-без-следа… А этот стих – ответь мне –  чей? Её иль твой? Иль в каждой рифме Сознаньем скована вода?.. Во льду – пролески и прозимки, Лишь капельки из-под пера Оттаивают, как слезинки, Бегут: «Пора, мой друг, пора…» Что за таинственный бальзам? Не эфиопского ль провидца В славянских жилах кровь течёт, Когда поэт, не зная сам, О будущем проговорится – И смерть свою же предречёт?.. 1984

Али

Со смертью Али прекратились потоки И падали звёзды, вопя о пощаде, Вздымались низины, померкли пророки – И вспыхнуло небо, с землёю в разладе. Но молвил Али о таинственном нищем, Что явится ночью за царственным телом, И брошен был труп на тележное днище, И выли колёса в саду оголтелом. Плоды опадали и лезли из кожи. Но следом разгневанный вышел потомок, И лошадь нагнал, и схватился за вожжи, Взмахнув над возницей мечом средь потёмок. И нищий откинул с чела покрывало: Открывший лицо пролетавшей комете – Али улыбался! И как не бывало Ни лиц, ни времён, ни телеги, ни смерти. 1972

Осенний поезд

А когда подымается дым После каждого слова, И вокруг, словно смерть, недвижим Хмурый воздух соловый, Непослушными пальцами мысль Не удержишь – уронишь: О, зачем ты столетьями тонешь? Хоть сегодня – очнись! Если холод иглою прошил Загустевшее сердце, Если в небе давно – ни души, Если некуда деться, Кроме этой звезды земляной, Лубяной, заскорузлой, Если судеб не рубится узел, – Хоть не плачь надо мной. Мир сгущенья и таянья. Мир Той любви неоткрытой, Для которой и рай был не мил, От которой защиты Нет во тьме гробовой, и нельзя До конца расквитаться… У одра холодеющих станций – Загляни мне в глаза. 1978

«Я – Дух, Я – Дух, Я – Пламя…»

Я – Дух, Я – Дух, Я – Пламя, И Мне подобных нет: Я высшими мирами, Как ризою, одет! Но Я открылся нищим, И золотист, и тих: Сравнить Меня им не с чем, Иного нет у них… 1987

«Из трёх берёз, растущих на опушке…»

Из трёх берёз, растущих на опушке, Мне средняя милей. Нет, не вина – воды налей И поднеси в жестяной кружке. Дай причаститься сей земле, Покуда день, покуда лето. Пусть славится богиня из Милета, А мы с тобой и так навеселе! Из трёх дорог – трёх проводов гудящих – Мне средний путь милей. Живительно-зелёный, терпкий клей По жилам струн течёт всё слаще. Вот облака сияющий ковчежец Домчался к нам как дар Океанид. Пусть славится дельфийский Стреловержец, А нас вода сильней вина пьянит! Стоит над нами выдох Океана В высоком ветре эллинских времён, Как мачтовой сосной проколотый лимон, Сочится солнце на поляну. Три возраста судьба на выбор предлагает, Но средний мне милей. Нет, не вина, воды налей: Она не гасит – зажигает. Забыв про цель, мир движется по кругу, Жарой ритмической пленён. И мы как высший дар        в сей день даны друг другу По воле облаков, по прихоти времён!.. 1990

Дом

Даже в детстве, где августа внешность Просветлялась, неся благодать, Я не знал, что мой дом – Бесконечность, Я не мог, я не смел это знать. Я-то думал, что дом мой – древесный, От крыльца до конька мне знаком, И Луна в него входит невестой, Солнце входит в него женихом. Ну а то, что ни разу их светы Не сходились на свадебный пир, Было разве что лишней приметой, Сколь насмешлив забывчивый мир. Ну а позже философы, с пеной У пастей, мне кричали: «Дурак, Полагайся на плотские стены, Ведь за ними – молчанье и мрак». Я же знал: то, что мыслит и веет И во сне называется «мной», Пред палаткой из кожи имеет Преимущество света пред тьмой. Но и в юности, чья быстротечность Листопадам сентябрьским сродни, Я не знал, что мой дом – Бесконечность, И что ею полны мои дни, И всё то, что уже наступило, И всё то, что ещё не сбылось, – Балки страсти, свободы стропила – Божьим взглядом прошиты насквозь! 1990

Молитва

О сын Иакова, ты слышал Божий зов Не с гор пустыни, а среди лесов, Средь клёнов-яворов российских, Где славословят не левиты, А стаи малых голосистых Певцов. И свитки были свиты Из тысяч тропок и путей, И встреч нежданных, и потерь. И эти свитки развернулись Торжественною чередой Резных и древних сельских улиц, Церквей, растущих над водой. В садах, заросших и забытых, Блуждал ты, истину ища, А вечер, словно древний свиток, Величье Божье возвещал. Ты жил в России как во сне, Среди чудес её не зная, Что Божий голос в сей стране Величествен, как на Синае. Ты тайным кладезем владел, Что утолял любую жажду, Ты мог услышать каждый день, Что в жизни слышат лишь однажды. О сын Иакова, тебе являлся Бог: Его ты всякой ночью видеть мог. Он был в короне крон кленовых, Был в лунный облачён подир И светом строф, до боли новых, На всех путях твоих светил. Он в веру тёмных изб заснувших, Веков дремучих и минувших Тебя безмолвно обратил. О сын Иакова, и ты стоишь пред Ним, Десницею лесной взлелеян и храним. Как лес ты вырос до ночного неба, Как лес твоя молитва поднялась За этот край. Ещё нигде так не был Певуч, раскатист, внятен Божий глас, Как здесь – в стихами дышащей России. Проси дыханья ей. Проси и ты, Как предки неуступчиво просили Средь огненной и грозной темноты. 1992

Из книги «Ангел соответствий» 1968–1973

История

Затихли затменья, знамения, конницы – Слепые наплывы тяжёлой болезни. И люди старались очнуться, опомниться, Проснулись, узнали друг друга у бездны. Им снились дороги России, Ассирии, Сраженья у Тигра, Днепра и Арагвы. Но дети ползли мимо сада красивого, Тянулись века – от малины к оврагу. Проснулись – не знали: им близко ли, чуждо ли, Глядели вокруг, пробуждению рады. Проснулись – не знали, страна ли, лачуга ли: Во сне у оврага им годы почудились, История шла – от малины к оврагу. 1969

Очищение

Всё мирозданье рвётся выздороветь, И в первобытной темноте Гроза вычерчивает изгородь, Дрожит скворечник на шесте… Деревья вновь живыми сделаны За час древнейшего труда. На дне канавы, в новой зелени – Последние пластинки льда. Содом, грозой сметённый начисто, Жук выползает, словно Лот: Там, за листом клубничным, прячутся Развалины – лечебный лёд. 1970

Черновик

…Как в клетке лев взвывает о саванне, Так слово в строчке поднимает вой По силе стихотворства Твоего – Ты сотворил Вселенную словами, И, уничтожив первый черновик Неудовлетворения волною, Ты сохранил оттуда, вместе с Ноем, По паре прочих выдумок живых… Заметив смерчи в форме непарадной, Ты можешь просто авторской рукой Тетрадь пространства пролистать обратно, И зачеркнуть, и вставить над строкой… 1970

Ученики

Нас опускают, словно ложку в мёд, В сей бренный мир. Что на душу успело Налипнуть, то и образует плоть – И к старости стекает постепенно. А раньше одного ведут учиться: Должно же было этак повезти – Родиться чистым! А другой, нечистый, По прутьям клетки изучает числа, Медовой нитью хобот опустив. Вот так и слон на свете получился. 1971

Метеоры

Во сне встаю – и отхожу Иудой От этой жизни – трапезы с Тобой. Тесню кусты, как фарисей слепой, И свет в дому и взгляд идут на убыль, Восходят на ночные небеса, Благословляют сквозь пресветлый ропот, В благоговении живущий сад И останавливает, и торопит, И зрю я звёзд размеренный распад… 1971

Окно

Безнадёжнейший дождь. Это даже, пожалуй, не дождь – Только память о прежних дождях, Многих, виденных мною отсюда. Вынимаешь без лишнего шума – И, стёрши пылинки, кладёшь Предо мной этот старый рисунок – И ходишь, художник-рассудок, Ничего не придумав иного – Только листик в ведре, Прискакавший откуда-то лучик, Что ищет ушедших, Этот дождь безнадёжный, Движение лип на дворе – И рыданья внизу, Что затишьем коснутся ушей их. 1971

Армения

В винограднике влажном изрядно вспотели – И уже разошлись. Лишь один не ушёл: «Остаёмся ли гнить с нашим немощным телом? Улетаем ли вдаль с нашей вечной душой?» А мудрец, выжимая толстейшие гроздья, Попросил: «Языком пару ягод сдави! Ты пытался узнать, как устроены звёзды? Раскуси, как устроены зубы твои!» 1971

Дождь

Едва земля от слёз просохла, На Пасху вспомнив про покойников, В домах и в небе моют стёкла, И грязь стекает с подоконников. И небо смазано раствором Неспешных туч – озёр несбывшихся. Оно промоется не скоро, Но после слёз легко задышится. 1971

Дерево

Открытый мозг – зелёный вместо серого, Тайник монет, сиянье нефти – Само себе противоречит дерево, Друг дружку избивают ветви. В больной, не убегающей воде его – Весь ужас наш, живой и кожный. Нет ничего торжественнее дерева, Наряднее его, тревожней. 1971

Пригорок

Подрезанное дерево – диковинный светильник, Берёзы – только вышиты, судьба – совсем с иголки. Лесные звёзды спрятаны в суставах клёна тыльных, И светятся раскрытые ворота на пригорке. Несложный выкрик скрытых птиц по рощицам рассован, В глотанье глины – голоса разломанной недели, Из глуби запаха болот – из кислого, косого – Зовут белёсо. Не поймёшь – ликуют ли, в беде ли. И ветер выросший поёт, взобравшийся на клирос, В воде сияют под травой невиданные лики. Расстелем плащ, разломим хлеб, посетуем на сырость: Идти придётся до утра – темно стучать в калитки. 1972

Отверженный

Меня поймать решили, А я уже не здесь. Я вижу руки Шивы, В них – стрелы, меч и месть. Я помню, как он вырос Из запаха цветка… Мой прах огонь не выдаст, А пепел съест река. 1972

Пушкино

Кожа груш – песочная на зуб, О своём задумался лоточник, И Всевышний прячет стрекозу И не прячет – прямо на листочке. Шестилетний мальчик, в этот миг – От незрелой будущности влажной Небольшой кусочек отломи И прожуй. Тебе ещё не страшно. Лишь лоток закроют на учёт, Лист махнёт – и стрекозу отпустит, – И пройдёт разросшийся зрачок В переспелый жёлтый сок предчувствий. 1972

«Казалось бы – всегда с Луною не в ладу…»

Казалось бы – всегда с Луною не в ладу, А лучше – с яблоком садовым. Но косточки горчат, и движется наш дух Меж влажным и медовым. Но капли входят в пар, и льётся молоко Среди созвездий убелённых. И птицы устают от белых облаков – И прячутся в зелёных. 1972

Солнце

Священное зёрнышко ржи, Для звёзд оно тоненько светится И яблоком диким лежит Под лапой Небесной Медведицы. Из разных углов и времён, Ступая по спаянным лезвиям, Сверкает старинный Амон, Разбросан по разным созвездиям. И тот, кто просторы вскормил С немыми, святыми, тиранами, Сокровище – весь этот мир – Играет горящими гранями. 1972

Европа

И смиренье, и тягостный стон, словно кто-то Обманул: обещал – и не дал. И столетья постятся в пустынях Востока, И пасутся худые стада. В истощенье застыли Креститель и плотник, Райским благом желтеет вода, И волхвы голодают, и ангел бесплотный Поглощает бесхлебную даль. ………………………………………… …Дичью пахнет и старым вином с гобелена – И под ангелом лес и руда, И голландские сёла лежат разговленьем, И готические города. Он метнулся к игле над скелетом собора, И в игольные уши прошёл, И со всеми святыми, крылат и оборван, Помолился за племя обжор. 1972

«Как самоцелью и судьбой сонат…»

Как самоцелью и судьбой сонат, Как в сон глубокий, Сквозные зданья снежные звенят На солнцепёке. Преображённый переходит в боль – И виден лучше, Когда так сладко редок лист любой В осенней гуще. И в небольшие эти города Уйду на треть я, Неразличимый от кусочков льда, От междометья… 1972

«Всему светящему бывает…»

Всему светящему бывает От воплощенья тяжело, Тогда на слово уповает Обледеневшее стекло: Кто оглянулся, сном уколот, И как по пальцам перечтёт – Сверканье, подлетевший холод И в солнце листьев переход?.. 1972

Посох

1

…Кому угрызенья зима задаёт, Рождая ледовый фундамент, Садами застывшими давит и бьёт, Подземными реками давит? Буран расцветает, он ясень несёт Поставить над всеми другими. Какое названье нисходит с высот Забывшему прежнее имя? Посеяв мечты о далёкой стране, Кто в странствиях дивных остался, Чей посох усталый расцвёл в тишине В дали Киликийского Тарса?..

2

…Так душа зимой внезапной, Облизав кору шершаво, Охватив ветвями запад, Поворот луча решала. Посох – трубка мёртвой крови, К жизни зимнее введенье – От Ствола всего живого Принимает дар цветенья. И рубахой духа, лавой Ветер в мысли сохранится – На извилистых заглавьях Богом созданной страницы. 1972

Exodus

Над умами, полными товара, Над душой, площадной со стыда, Городов холмистая тиара, Непобитый козырь – Амстердам. И один среди двухсот владельцев Дыр в холмах и лучших в море мест Жаждет в небо бурое вглядеться – И узреть из туч проросший перст. 1972

Всеобщее

Безмолвно чистит перья пеликан, Над ним звезда разверзлась крестной раной, И в пустоте тихоня-океан Ласкает обездоленные страны. Волна уходит в ясный плач – с людьми Страдать ребёнком, девушкой, старухой… Прости меня, о Небо! Протяни Сверканьем снов унизанную руку. 1973

Мадонна Конестабиле

Мой мимолётный разум, не печалься, Давай водой озёрною вздохнём – Благоуханный примет в нас участье, И станет легче с мыслями о нём. Он пахнет мглой, не связанный делами, Из книги жизни знает пару строк, И над большими белыми полями Летает, огибая корешок, И карточкой с визитным крапом оспы, Чернильных птичек одевая в плоть, Навстречу всем, кто не родился вовсе, Скользит за просветлённый переплёт. 1973

Фауст

Тревога хвойных слухов – Мой мир передвижной – Толпа незваных звуков Над замкнутой волной. Реестром звёзд несметных Сазан, мой брат хмельной, Сверкает в бездне смертной Чешуйчатой спиной. 1973

Моление о чаше

Ночь содрогнулась приближеньем боли, Плоды пространства страхом налиты, Звёзд оскуденье слышимо сквозь голый И зримый голос пустоты. Толпой созвездий густо замирая У входа в суженный зрачок, Отягощённый свет взывает: «Равви! Я в этой тьме – один, как светлячок». 1973

Узнавание

Кого ты встретил, Кого ты видел возле грушевой горы, Кто с нами третий, Кто двери лета затворённые открыл, Кому все эти Дубы и клёны многоярусной игры, Кто чище смерти Оделся в тогу аистиных сладких крыл?.. 1973

Царственное

К небосводу багрового гнева Обратился приземистый лик: За окном собирались деревья, Я поклоном приветствовал их. – Что нам делать, стропила вселенной, Колоколенок птичьих столбы, Коль в подлунном наследном именье Мы – клеймённые страхом рабы? – Препояшемся бранной листвою И на пилы пойдём напролом, Если Тёмный воссядет главою За медовым гудящим столом. Нам известны хоромы и клети, Мы в любое глядели окно. Лишь молчавшим в теченье столетий На Суде будет слово дано. 1973

Путь к соловью

Прикинется тихим – но слышен задолго, Тропа предваряет, готовит луна, И следуют ели, и песней-иголкой Касаются сумерек влажного дна. И шаткий рассудок, отомкнутый бедам, И проза с незрячим её колесом Покажутся только немыслимым бегом, Мгновенной погоней, забыв обо всём, – За ящиком судеб лесного солиста, Где вёрсты зашиты, персты смещены, Где замертво свёрнутый в шишке слоистой Безоблачный возраст смолистой сосны. 1973

Триада

Я слово во тьме, словно птичку, ловлю – Что может быть лучше пути к соловью? Оставь голоса – недалёк твой закат. Ты знал, как отдельные звуки звучат. Он всё обращает пред музыкой в прах – И с ней пребывает в обоих мирах. 1973

Праведник

Записывай: истрёпанные травы В посте и созерцанье пожелтели, И дуб, темноволосый, многоглавый, Качается в молитве листвотелой… Прости, но я неправильно диктую – Шумели мысли, медленно стихая: Я вписан в книгу, гневом налитую, Я сам, молясь, смолою истекаю… 1973

Глухой

– Для чего ты звенишь, шелестишь, Дал истоки звучаниям разным, Разве ты соловей или чиж, Что тревожишь нас голосом праздным? – Что мне делать? При жизни со мной Говорили лишь стоном и рёвом, И пред самой кончиной, весной, Только клён перекинулся словом. 1973

Мороз

Названье позабыл. Мне кажется, оно И раньше редко так произносилось, А нынче вовсе ветром сметено, В минуту вьюги в память не просилось – Осталось корку бросить за окно… …Простите, не мертво оно. Скорей, Застыло где-то. Зимами другими Дышать ему пришлось… Я вспомнил: это –  имя. Оно черствело льдинкой средь скорбей И было больше пламени любимо. 1973

Живущий в клёне

Почуявший скачки словесной лани, Не медли, напрягая мысли лук, Не оглянись, благословенья длани С охотой возложив на лёгкий плуг. – Он понимал, что говорят вокруг. Склонившись над душой, расцветшей втайне, Над чашей ароматов и заслуг, Не зная речи, в сумерках желаний Вкусивший от тепла воздетых рук, – Он понимал, что говорят вокруг. Скользят не по дороге лета сани, Зимою колесницы слышен стук. Над ним и в нём, концом его исканий, Ствол вечности с дуплом избытых мук. – Он понимал, что говорят вокруг. 1973

Лабиринт

И звук свирели с нивы непочатой, Исполнен лепета птенцов, Слетел с высот – и веки запечатал, И усмехается в лицо. Но иллирийцы напрягают луки, Опутан нитью остров Крит, И не пойму: то крылья или руки, И не хочу глаза открыть. 1973

Роберту Стивенсону

Стучат настойчиво. Дверь отвечает Таким же стучащим: «Кто?» – И в чашке качается, вместо чая, Из книги сухой цветок. Мой дом встревожен. С обложкой белой Возилась ключница час. Все только спали. Все живы, целы, Зевают окна, лучась. Узнай себя в этом старом рае, В негромком особняке, С погасшим садом душой играя И с веточкой лет в руке. 1973

«Спицы лета вертятся быстрей…»

Спицы лета вертятся быстрей, Но и в них целую гром и шорох – Мудрый город, круглый год кудрей, Чёрною росою орошённых. Окунаешь в пену и смолу Локон золотеющий, летящий, Наполняешь полднем лёгкий луг, Жёлтым соком – жаждущие чащи. Раствори мне губы в этот час, И ворота неба, и бутоны: В голубые гимны облачась, Седину светил губами трону! 1973

Н. З.

Ты ли, под ливнем презренья намокший, Прячущий птицу о нас под плащом, С неба ниспавший и скоро умолкший, – Ты ль, как реченье, устам возвращён? Ты ль изъяснишь нам природу заката, Ты ль, онемев, повествуешь о днях – В них полевые крылатые сваты Песней сестре огласили дубняк? Жертвенной башней стояла разруха, Землю заклали, и падала соль – Соединялись опавшие руки Смерти и радости в мысли лесной. 1973

Ирландия

Ты – болот и трясин колонист – Пренебрёг водопадом гортанным: Рукавом от чудес заслонись, Ослеплённый ирландским преданьем – Как оделись в печаль догола И тела их оленьи, и лица, Как из лука выходит стрела, Будто слово из уст прозорливца, Как зелёный пронзён средь полей, Как в огонь увлекает багровый, Как настигнутый синий олень Закрывает надмирную кровлю, О зверье застывающих чащ Возвещая серебряным горном, Расстилая светящийся плащ В дольнем мире – и в Имени горнем. 1973

Из книги «Кленовый клан» 1974–1976

«Сокрытой гранью глаза зрел я гурий…»

Сокрытой гранью глаза зрел я гурий. Тот сад – вне мира, ибо в скорлупе Любая часть захвачена орехом. И жаркие слова, подобно рекам, Стекались к ним, когда отшельник пел. Их слушали, безмолвно брови хмуря. 1974

«И если встречаешься с деревом сонным…»

И если встречаешься с деревом сонным, Желая к заре пробужденья ему, – Оно, не ответив, как воинством конным, Умчится листвой в безвозмездную тьму. И часто, событьем скользя плоскодонным По водам забывчивым скраденных стран, Сухой донесётся до берега гомон – Покровом дороге и в пищу кострам. Его собираем на память, но кто нам Легчайших частиц распахнёт естество? А он, истолчённый, рассыплется звоном И стоном – и больше в нём нет ничего… 1974

Мотылёк

О, не летавший вовсе не жил, И ждёт бурлящая смола Иль холод ждёт его. Но где же Душа осуждена была Летающая? Даже реже, Чем в глаз вонзается игла, Случится то, что с Силой Зла Произошло. Недвижны межи Меж тварью, что во тьме ползла, – И той, что дни считала те же, Раскинутые веси нежа Под перекладиной крыла: Такая, лишь смежила вежды – Из тьмы в нетленье перешла. Простором медленного взлёта И ты, погибший, одарён: Тебя носил счастливый сон Из края в край, в ночах без счёта, И обо всём земном заботы Ты оставлял внизу, лишён Телесной тягостной дремоты. Но был убит однажды кто-то Тобой, и жил на свете он Лишь день. Ты вышел на охоту, Бежал и медлил, ослеплён Той полнотой ожившей ноты, Тем бытиём двойного счёта, Каким убийца наделён… Бессрочно, как подруга Лота, К вине солёной пригвождён, – Как склеп под слоем позолоты, Ты канешь в тёмный Аваддон!.. 1974

«С ног сбивает, грозою разогнанный…»

С ног сбивает, грозою разогнанный, Лучших снов услаждающий гул. Даже вылететь шумными окнами, Даже с тучей влететь – не могу. Но какие фигуры выделывал Сумасбродно танцующий гром… Скрой меня, непостижное дерево, Под обманным зелёным крылом! 1974

«Во мгле заграждали чешуйчатой грудью…»

Во мгле заграждали чешуйчатой грудью, Встречались зимою – и было теплей, Мостами легли, берегли перепутья, Ловили с обрыва, скрывали в дупле. И слух, оглушённый первичной виною, Очистился жертвой раскинутых рук Великих деревьев, увиденных мною В садах городских, и во сне, и в жару. Приближу к губам умолкающим палец – И слышу, как бодрствует в мире ветла, В молчанье зеркальной горой рассыпаясь И Бога святя в сердцевине ствола. 1974

«Незримых, перелётных, многоногих…»

Незримых, перелётных, многоногих, И кротких, и тоскующих по мне, Намеченных в бесчисленных прологах К незавершённой веренице дней – Существ, сонаблюдающих со мною, Душе моей соседство всё слышней, В нас сад – единой мыслию сквозною – Как предреченье листьев в глубине Его ствола, в таящей сердцевине. – Да не погибнет по моей вине Никто из тех, чьим зреньем сад раздвинут И чьи зрачки – дворцы его теней. 1974

Стихи

– Зачем бегут в чужие страны Из тёплой памяти жилой? – В её ворота гроздью пьяной Природа смотрит тяжело – И шепчет: «Я тебя разрушу, Но сохраню твои слова». – И им не терпится наружу, Туда, где речь всегда жива. 1974

Детское

– Полосатый, застывший в полёте, Золотой и усатый страж, Разрешите спросить: что несёте? Где медовый владыка ваш? Что за нитки в накидке бальной У одной из жужжащих дам? – Это тайна. А вы, случайно, Не из вражеских ульев к нам? 1974

Тополь

…Ты пас, ходя в хитоне выцветшем, Туман, и облако, и дым. Когда же флаг восстанья вывешен Над горизонтом крепостным, И над ступающими ливнями Сад, вовлечённый в торжество, – Не хижина, но залы длинные Колонн, лепнины дождевой, – Уж ты изгнанником не кажешься: Тебя на трон вернул мятеж, И ты царишь в зелёной тяжести Своих наследственных одежд. 1974

«…Когда судьбу его листали…»

…Когда судьбу его листали – Как лист, он в осень был внесён. Его одели в горностаи, И в багряницу, и в виссон. Там выступать ему велели Надменным шагом короля, Там успокаивали ели, Ветвями плавно шевеля. Там жёлтой завистью болели Среди пылающей хвалы, Там титульные листья тлели И родословные стволы. Но цел ещё средь кружев рваных Закатной гордости рубин. И он здесь – первый среди равных И зритель гибельных глубин. 1974

«Иссохшие в упряжи солнечной…»

Иссохшие в упряжи солнечной, С дороги уставшие росной – Зрачки, распряжённые полночью, Притягивал ствол венценосный. И, каждым натянутым волосом Участвуя в пении чисел, Луну поднимала над возгласом Древесная царственность выси. То милует ночь, то горчит она И тянет пыльцою болотной. Ты слышал, как иглы сосчитаны И судьбы подогнаны плотно. 1974

«Там бегут заката нити…»

Там бегут заката нити – Красный облачный клубок, Там в незнанье и наитье Чуток сон и неглубок. Там в прихожей мирозданья Рано память не спала – Пережито всё заранее И оплакано сполна. Там про будущее шепчут, И багульник на лугу – Я вослед звезде сошедшей По поляне побегу. 1974

«Без ветра я не вижу. Это он…»

Без ветра я не вижу. Это он Несёт навстречу полдень и размеры – Всех ароматов тайный эталон, Рождающий в невидимое веру. Едва к незримой скважине прильну, Я слышу: он, подобно пьющей лани, Подталкивает мелкую волну Из глубины в каналы обонянья. Фигуры возникают к сентябрю Избытых судеб – поредевшей бронзы, И я на них сквозь изгородь смотрю, Особенно – когда темно и поздно. 1974

«В нотных и высоких классах птичьих…»

В нотных и высоких классах птичьих По опавшим и плывущим дням Удивлённых учат безразличью Облака, к безумию клоня. Ветер – неуёмный сборщик дани – Обегает сеть начальных школ. У калитки ждёт похолоданье И уводит в прошлое пешком. Всё, что летом вслушаться мешает И по зренью бьёт, как футболист, – Отлетает, как настольный шарик, Этикетка и осенний лист. 1974

Хранитель Из цикла

[1]

Острые иглы составили нежную хвою, Полдни опали, и памяти мягко пройти. В этой дороге за всё воздаётся с лихвою, Выбери цель, а иначе недвижен твой тир. Выбери образ, чтоб ожил и двигался долго, Лишь не разбей скорлупу ледяную стрельбой, – Пусть он глядит, словно волк из глубокого лога, Пусть, словно коршун, висит высоко над тобой. Много за лето настрижено в гнездах стрижиных Птичьего пуха. Теперь снизойдёт на меня Шестиконечное благословенье снежинок, Благословение дивного Божьего дня. 1974

[2] Одиссей

Мне мысли жёг, томил мне жилы страх – С бесформенной стихией породниться, Но я повис над морем на руках – И пробужденье было, как зарница. Ты яви светлой в чашу мне долей, А вы цветами ложе уберите: Покуда день взошёл – я одолел Седьмую часть блужданий в лабиринте. 1974

[3] Сон

Ещё я сам не испытал, Лишь слышал, как другие… Но нарастала высота, Гремела литургия, И дух, безбрежно воспарив, Летя сильней и дальше, Верша безудержный порыв, – Насторожился вдруг, открыв В звучанье ноту фальши, Но поздно: сумрак – и обрыв… 1974

[4]

Напоите её мускатным вином, Умастите её мускатом. И сокройте её под песчаным дном, В той реке за холмом покатым. Слишком бурно бил сок из стволов молодых, На коре было много знаков, И невиданно зрели в тот год плоды, Напоив её – и оплакав. 1974

«Полуночи сладка феерия…»

Полуночи сладка феерия, Но в ней болотные огни: Не покидай меня в безверии, В топь золотую не гони, Но клятвой зреющей свяжи меня, И удержи, и заверни В заветы роз нерасторжимые, В бутонные льняные дни. 1974

«И выходит юноша из моря…»

И выходит юноша из моря – Он едва дорогу отыскал, И в зрачки – в чернеющие норы – Возвратилась смертная тоска. Утвердись на суше, всадник пеший, Потерявший пенного коня. Ты – морской, но я тебя утешу, Брат мой, отлучённый от меня. Из Руки, вовеки совершенной, Примешь снова черепаший лук… Созревая в пропасти душевной, Сладко слово, сказанное вслух. 1974

«Я был знаком с высоким стариком…»

Я был знаком с высоким стариком. Он говорил: «Встречаешься со всеми – И ничего не знаешь ни о ком: Одни сошли с ума, другие немы. И только раз, очнувшись ото сна, Я удержал далёкие раскаты Дней, проведённых с нею… Ведь она Была подруга осени покатой – Моих недавних лучезарных дней, От нош ночных ещё не одряхлевших. Мы собирали травы вместе с ней, В кустах и в людях узнавая леших. Она учила, как варить настой, Чтоб шёл январь, а кровь не замерзала, Она была морщинистой, простой, И о себе ни слова не сказала. И вот она приснилась мне теперь, Кивала мне, и пела мне средь света, И открывала облачную дверь, И возвращалась в огненное лето. В тот самый день она и умерла… А то с одним встречаюсь на бульваре, А у него из плеч – два топора, И толпы обезглавленных кивали – Так снилось мне… Растишь и катишь ком Знакомств на этом ледяном обеде – И ничего не знаешь ни о ком. Не помнишь даже, как зовут соседей». 1975

Рождение

1

Пребыть в Твоей целости, Духом вместившей Сияющей смелости Крик и затишье, – Чтоб, мысленным волосом За тьму зацепившись, Меж смертью и голосом Не пасть, оступившись.

2

Прославляют Херувимы Его, В твёрдой воле духом нежась. Как легко нести Незримого И Родившего всю тяжесть!..

3

Дрожь пред Лицом, голубиный трепет, И на крыле уносит слова Тот, Кто подвижные гнёзда лепит, Но умещается в них едва, Кто, словно сладостный воздух, выпит, Слился с душою в слезах, в крови… 1975

«И если вырваны страницы…»

И если вырваны страницы Из древней красочной Псалтири, Вовек никто не усомнится, Что царь Давид играл на лире, Вернее – на библейской арфе, Но лира – символ вдохновенья. Плетётся ветер в старом шарфе, Лиловом от ночного тренья И ставшем гроздьями сирени. Он кашляет, закутав горло, Едва ступает на прохладе, То рассыпается прогоркло, То снова собран, жизни ради, Как слёзы стынут на тетради. Итак, никто не усомнится, Что лучшим в мире был художник, Хотя закапаны страницы, Заглавные заснули птицы И надписей не стало должных. И по оставшимся деревьям Я очертанья рук живые Угадываю, чтобы с левым Не путать правое, с припевом: «Так жили люди Ниневии…» – И чтобы дни сторожевые Прошли, не опаляя гневом. Иначе шаг ко мне направят Суду покорные микробы, И духи поднебесной злобы Клеймо непоправимой пробы На серебре моём поставят. 1975

«Их знает мой слух-птицелов…»

Их знает мой слух-птицелов – Не песни отдельных созданий, Но души пятнистых стволов И музыку радуги дальней. Приняв от незримых щедрот, Она, словно хлеб, разделилась, – И чистое множество нот По кельям лесов расселилось. Пытаюсь отдельно поймать, Для каждой силки расставляю, Но в небе сложились опять – И светятся, не опаляя. 1975

«Смирись и прими, как олива с лозой…»

Смирись и прими, как олива с лозой, Замкнувшись, смиряются перед грозой. Воздевшие руки, стоят дерева – Отчизны соцветий, громов торжества. И сад уповает – и тысячью ртов Согласен цвести и увянуть готов. Он знает. Твоё же призванье – молчать И в люльке сознанья секунды качать… 1975

«И эту птицу к ветке жгучей…»

И эту птицу к ветке жгучей Притянет сад – Я понял это много лучше, Чем век назад. Тогда от молний ложной вести Я принял гром, Что смысл – во всех растеньях вместе, А не в любом Стволе, и корне, и соцветье. Но сны сошлись – И стал виновен я в навете На каждый лист, И взором юного астролога К стеблям приник, Когда услышал: «Стань надолго Одним из них». И я спускался. Было скользко Среди червонных гнёзд – И их стада встречало войско Подземных звёзд. Я слышал: буква убивает… А вот –  она И под землёй растёт, живая, Любви полна. 1975

Сознание

Там, внутри, плодоягодный жар, и не глуше, Чем во внешнем саду, пробиваются дни. Только зренье, как нищий, ночует снаружи, И ему наливные стволы не видны. Там раздумья, средь сумрака снов хорошея, Капли памяти пьют, чьи черны черенки. Кто же зренье, как странника, выгнал взашеи, Чтоб его вместо крыльев несли сквозняки? Пламенея, всмотрись сквозь глухие ворота – И заметь управителя злого следы: Там, скрывая лицо, меж дорожками кто-то Топчет сад, пилит сосны, срывает плоды. Сколько летних недель он удерживал с визгом Пересветы зениц на краю пустыря! Но синицы слетаются, если он изгнан, И в зрачки невечерняя глянет заря. 1975

Сад

Каким он был, Когда судьбы Прекрасный ливень Живил и бил – И зимние отверз гробы И почкам, и цветам счастливым!.. Каким он стал, Когда уста Истаяли в сожжённых криках В чертогах яблонь ясноликих, И в тех местах, Необитаемых и диких, Где даже страх Получит рану или вывих, – Он весь в улитках, как в живых уликах, У безвоздушных плах!.. 1975

«И снилось мне, что каждый строил дом…»

И снилось мне, что каждый строил дом – И, возведя, селился в нём навечно: В норе подземной делался кротом, Иль возносился, Путь построив Млечный, Иль, вырыв русло, делался рекой, – Что начал, то заканчивал без риска. А я ушёл настолько далеко, Что стал бездомным, возвратившись близко. 1975

«По лестнице-ели…»

По лестнице-ели, Минуя за ярусом ярус, То в вихре, то в теле, То в радость впадая, то в ярость, – До облака-блика, До стога, до рога оления, До цели великой – До полного отождествления… 1975

Вавилон

Жильцы бульвара, в летнем истощенье, Стенали – от корней и до вершин. Асфальт, в рекламном красном освещенье, Кишел, гудя, нарывами машин. И размышленья, как елей на раны, Несомые целительным дождём, Являлись тихо, как воспоминанья Того, кто на недвижность осуждён. И по больному городскому телу Он к центру шёл, где фары в полутьме Сновали в страхе, потеряв пределы, Как мысли в обезумевшем уме. Он шёл и думал: «Стоит ли стараться? Влюбляйся в город, бойся и спеши – Но после трёх тяжёлых операций Лишишься лёгких, сердца и души. Иль на попранье создан я и на смех, Иль только кожа – щит мой и броня, Чтоб скальпель пляской рассечений властных За гранью дней ощупывал меня? Нет, преданный некровным этим узам, Я тихий свет предвижу впереди, – Осмотрен всеми и никем не узнан, Я в лучший мир готовлюсь перейти…» Был город жив – без слова и без жеста, Одним накалом бьющихся огней… «О Ты, навек оставивший блаженство Для боли крестной! Снизойди ко мне. Я по любви тоскую в веке тёмном, А Ты на смерть сошёл с крутых высот. Услышь того, кто в городе бездомном, Тебя не зная, лишь Тобой живёт! В рогах драконьих, в камне гордых башен, Ряды окон – лукавые уста… Я не от мира: он мне чужд и страшен. Я в детстве слышал о любви Христа…» И вдруг, среди сверкания и жути, Взбурлили воды в чаше восковой – И он узрел пути и перепутья, Увидел узел жизни вековой, И, просиявши на заглохших тропах, Взыграла речь невиданных зарниц: Он слушал Свет – и тайны смертных сроков Читал в раскрытых книгах встречных лиц. В леса скорбей, в кустарник сердца дикий Вошла любовь – и дымом вышел страх: Он слушал Свет – и пел хвалу Владыке На незнакомых миру языках. 1975

Живое

Светляки затерялись в потёмках, Но и ночь не погасит никак Этих мыслей, зажжённых на тонких И жестоко живых фитильках. Я их видел. До времени скрыто За печатью звезды от меня, Сквозь какое просеяны сито Эти падшие дети огня: Бьются волны, скалу прорывая, И в теснинах застывшей земли Бьётся плазма, безумно-живая, Чтобы мы ещё плакать могли. 1975

«Всё, что я вижу, есть Ты…»

Всё, что я вижу, есть Ты. Но когда устаёт моё зренье Ткать – из ночей лучевых – Жизни бескрайней лицо, – Пёстро в зрачках, и сады Вижу. На них Ты распался, Чтобы тем ближе сиял Образ Твой прежний во мне. Вновь собираю – и вот Лик в забытьи созерцаю… 1975

«Выздороветь от города…»

Выздороветь от города Хочет стеснённый клён, Как из перины вспоротой – Пухом надежд ослеплён. Вылечиться от мнимости Жаждет сырая мгла, Чтобы вкусить в немилости Скорбь и людские дела. Птица взлетит, проклюнувши Мёртвых зрачков кору, Воздух печальным юношей Станет опять поутру. Только один из выживших Рад про себя вполне, Нет занавесок выцветших Только в одном окне: Улочкой ходит узенькой Средь городских утех Он – собеседник музыки, Самый больной из всех. 1975

«И так опустошился и устал я…»

Е. С.

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Купить на ЛитРес →

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY