«Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века»

Леонид Островский Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века

Книга издана при поддержке Польского культурного центра в Москве

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор М.Н. Колоткин (Сибирский государственный университет геосистем и технологии)

доктор исторических наук, профессор В. Цабан (Университет Яна Кохановского в г. Кельне, Польша)

Последние годы XX столетия и начало нового века принесли с собой очевидную активизацию фактора этничности и, соответственно, повышение социально-политической, культурной и экономической роли этнических групп и этнонациональных диаспор в жизни современных обществ[1].

Актуальность данного исследования обусловлена возросшим научным интересом к такому явлению, как диаспора, в котором этничность является одной из главных составляющих. Трансформация этничности в диаспоре в процессе аккультурации составляет основу формирования новых гибридных субкультур. Особое место в изучении данного явления занимают так называемые мировые диаспоры, среди которых польская – одна из самых многочисленных [2].

Одной из важнейших особенностей развития современного общества является стремление полиэтнических государств к интеграции разнородных компонентов в единое целое в условиях, когда сохраняется этнокультурное разнообразие в мире. Роль диаспор в жизни современного человечества резко выросла, поэтому в последние годы ученые большое внимание уделяют изучению данного явления. Этнические миграции в настоящее время оказывают большое влияние на развитие практически всех стран. В условиях глобализации все заметнее становится диаспоризация мира в сфере экономической, социальной, политической и культурной[3]. В связи с этим насущной является задача координации исследований представителей разных научных дисциплин и изучение исторического опыта миграционного поведения разных народов. В современных условиях адаптация мигрантов – одна из важнейших проблем в мире, а на примере поляков Западной Сибири можно изучить все виды миграций, как добровольных, так и принудительных.

Российско-польские отношения и в настоящее время играют важную роль в международных отношениях в Европе. Актуальность темы исследования продиктована важностью российско-польских отношений XIX – начала XX в. в истории обеих стран. Без изучения российско-польских отношений XIX – начала XX в. невозможно воссоздать целостную и достоверную картину прошлого как России, так и Польши. Чтобы восстановить целостное представление о прошлом наших народов, необходимо углубленное изучение истории пребывания поляков на территории России, в том числе в Сибири. Переселение и жизнь поляков в Сибири являются неотъемлемой частью истории как Польши, так и России.

Актуальность исследования объясняется задачей углубленного изучения истории российско-польских отношений с целью лучшего понимания друг друга. Политические конфликты между Россией и Польшей и связанная с ними национально-государственная идеология порождали отрицательные стереотипы во взаимных представлениях друг о друге как у русских, так и у поляков[4].

В современных условиях, когда Россия и Польша стремятся к осмыслению своего исторического прошлого, встает необходимость преодоления отрицательных стереотипов во взаимных представлениях друг о друге. Трезвый взгляд в прошлое необходим для преодоления очередного кризиса общественного сознания, объективного рассмотрения трагических событий прошлого и перехода к будущему без старых стереотипов. Желательно избегать обострения антагонизмов и конфликтов прежних веков, поскольку это ведет к конфронтации в отношениях с соседями[5]. В российско-польских противоречиях XIX – начала XX в. содержатся важные уроки, к оценке которых необходимо обратиться в начале XXI в. для того, чтобы преодолеть стереотипы.

История поляков в Западной Сибири является частью истории России. Создание объективной истории нашей страны отвечает насущным потребностям современного общества. В настоящее время изучение российской истории, в том числе и истории Сибири, невозможно представить без рассмотрения роли польской диаспоры в хозяйственном освоении Сибири, роли поляков в общественной жизни края, в развитии его культуры.

Переселение в Сибирь крестьян, рабочих, специалистов разных отраслей было одной из особенностей социально-экономического развития региона в конце XIX – начале XX столетия. Изучение вклада народов России в освоение Сибири необходимо для осмысления исторического опыта освоения окраин. Массовые миграции населения представляют собой одну из реалий жизни современного общества, поэтому изучение процесса формирования польской диаспоры в Сибири, участия поляков в ее хозяйственном развитии, вклада поляков в культурное развитие края важно с практической точки зрения. Актуальность темы исследования объясняется необходимостью выработки научно обоснованной политики в отношении национальных меньшинств. Объективное изучение истории и культуры поляков Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX в. способствует сохранению этнокультурного многообразия России и обусловливает актуальность темы исследования.

Территориальные рамки исследования включают в себя Западную Сибирь в пределах нынешних Курганской, Тюменской, Омской, Томской, Новосибирской, Кемеровской областей и Алтайского края. В 1890–1917 гг. данная территория входила в состав Томской, Тобольской губерний и Акмолинской области.

Из пяти уездов, на которые в начале XX в. была разделена Акмолинская область, объектом изучения нами избран Омский уезд, поскольку территория бывших Акмолинского, Атбасарского, Кокчетавского и Петропавловского уездов сегодня относится к Казахстану. В период с 1917 по начало 1920-х годов административно-территориальное деление Западной Сибири претерпело существенные изменения. На территории бывших Томской, Тобольской губернии и Акмолинской области появились новые административно-территориальные образования (Алтайская, Новониколаевская, Омская, Томская и Тюменская губернии).

Выбор указанной территории определяется тем, что данный регион являлся одним из мест на востоке России, где присутствовала наиболее значительная часть польской диаспоры, игравшая большую роль в экономической, общественной и культурной жизни края.

Кроме того, для создания адекватной картины, отражающей вклад поляков в развитие края, в данном исследовании рассматриваются события, происходившие на других территориях, прежде всего в соседних регионах: в Восточной Сибири, на Урале и Дальнем Востоке.

Хронологические рамки исследования охватывают период с 1890-х до середины 1920-х годов. Нижняя хронологическая граница совпадает с увеличением – с момента строительства железной дороги – среди поляков за Уралом доли добровольных переселенцев. Строительство Транссиба во многом предопределило добровольное переселение польских крестьян, рабочих, специалистов из Привислинского края и других западных губерний России в Сибирь, их участие в хозяйственном освоении, общественной жизни и развитии культуры края. Выбор нижней хронологической границы исследования объясняется также тем, что к этому времени относится окончательное формирование польской диаспоры на территории Западной Сибири. Польская диаспора сформировалась в результате добровольной и принудительной миграции польского населения за Урал. Отметим, что по мере необходимости автор обращается и к более ранней эпохе. Процесс эволюционного развития страны был прерван началом Первой мировой войны, Революцией 1917 г., Гражданской войной, что повлияло на процессы миграции, деятельность институтов национального самоуправления польского меньшинства в Сибири. В первой половине 1920-х годов создаются условия для ликвидации польской диаспоры Западной Сибири. В это время прекращают свое существование институты, скреплявшие польское национальное меньшинство. Конечная граница исследования определяется окончанием Советско-польской войны, началом и завершением процесса репатриации поляков на родину.

Автор выражает глубокую признательность Генеральному Консулу Республики Польша в Иркутске Мареку Зелиньскому и председателю Польского культурного центра в Москве Дариушу Клеховскому за помощь в публикации монографии.

Благодарен коллегам кафедры истории и философии Новосибирского государственного архитектурно-строительного университета (Сибстрин), сотрудникам сектора истории второй половины XVI – начала XX в. Института истории СО РАН, а также Е. Э. Казакову, О. Н. Катионову, М. Н. Колоткину, А. Г. Осипову, М. В. Шиловскому за ценные советы, полученные в процессе работы над книгой.

Глава 1 Историография. Источники. Методология

1.1. Историография

Задача историографии не только в том, чтобы ответить на вопрос, как изучена тема, но и дать понять, почему некоторые вопросы темы не привлекли к себе внимание и каковы дальнейшие перспективы ее изучения[6]. Отечественную историографию поляков в Сибири, как правило, делят на три периода: досоветский, советский и постсоветский. Как справедливо отмечено И. В. Нам, данные периоды характеризуются разной степенью влияния идеологии на исследования, широтой и репрезентативностью используемых источников[7]. В дореволюционный период история поляков в Сибири в отечественной историографии не получила должного освещения по ряду причин. Одна из них состоит в том, что подавляющее большинство поляков, находившихся в Сибири в XIX в., были сосланы сюда за участие в национально-освободительном или революционном движении, что указывало на репрессивный характер политики правительства России.

Тем не менее, из публикаций дореволюционного периода большое значение для рассматриваемой нами темы имеют труды русских статистиков конца XIX – начала XX в.[8] В работах А. А. Кауфмана, С. Патканова и Н. В. Турчанинова содержатся сведения, которые касаются численности, размещения и состава поляков, проживавших в Сибири.

Кроме того, из дореволюционных работ для нас представляют интерес те из них, в которых, например, в статье А. Дунина-Горкавича, анализируется национальный состав населения отдельных территорий Сибири[9]. В данной статье все население Тобольской губернии разделено на три группы. Поляков автор относит к третьей группе, куда входят малочисленные народы, «нахождение которых в Тобольской губернии носит более или менее случайный характер»[10].

В данный период происходило накопление фактического материала, который касался переселения в Сибирь крестьян и их адаптации на новом месте. Большое значение имеют публикации на страницах периодического сборника «Вопросы колонизации», выходившего в Санкт-Петербурге. В статьях сборника затрагивались вопросы переселения крестьян в Сибирь, проблемы акклиматизации переселенцев в Тарском уезде Тобольской губернии и других местностях Сибири[11]. Представляют определенный интерес для нашего исследования и произведения научно-публицистического характера, такие как работа Г. Краевского, в которой рассматривается вопрос о значении Сибирской железной дороги[12].

В работах авторов дореволюционного периода характеризуется переселенческое движение за Урал, вклад переселенцев в развитие края, взаимоотношения переселенцев с местным населением, национальный и вероисповедный состав переселенцев[13].

Среди дореволюционных работ особое место занимают статьи, посвященные политическим ссыльным. Значительное число таких работ появилось на страницах легальной русской прессы[14]. В этих работах освещаются такие вопросы, как национальный, партийный и социальный состав ссыльных, их материальное положение и деятельность организаций взаимопомощи политических ссыльных. Работы дореволюционных авторов содержат отрывочные сведения о польской диаспоре в Сибири в конце XIX – начале XX в. В них в качестве источников использовались данные официальной статистики, результаты анкетных обследований ссыльных, эпистолярные источники. К сожалению, нам не удалось установить авторство всех работ данного периода.

После революции 1917 г. в отечественной историографии начинается качественно новый период. В советскую эпоху (1917-1980-е годы) история поляков в Сибири изучалась в основном в связи с их участием в революционном и национально-освободительном движении против царизма. Что касается поляков, добровольно прибывших в Сибирь, то данная группа польских переселенцев не представляла интереса для историков советского времени. Как видим, тематика исследований в данный период была значительно ограничена рамками марксистской идеологии.

В 1920-е-1930-е годы благодаря усилиям историков, бывших политкаторжан и ссыльных (в том числе и деятелей польского революционного движения) были опубликованы десятки научных статей по истории политической ссылки[15]. Данные работы содержат сведения о партийном и национальном составе политической ссылки, связях ссыльных с «волей», об участии поляков в революционном движении в Сибири.

Со второй половины 1930-х и до начала 1960-х годов польско-сибирская проблематика полностью исчезает со страниц работ отечественных историков. Только после XX съезда КПСС российско-польские отношения (особенно в плане сотрудничества русских и польских революционеров) попали в центр внимания отечественных исследователей. Провозгласив революционные связи главным моментом совместной истории поляков и россиян, причем моментом для обоих народов позитивным, исследователи двигались в общем русле историографии того времени[16]. Первая тема, получившая освещение на страницах работ отечественных историков в 1960-е-1980-е годы – это история политической ссылки. Здесь прежде всего надо назвать работы Б. С. Шостаковича, Э. Ш. Хазиахметова и H. Н. Щербакова[17]. Данные исследователи на основе богатого фактического материала рассматривали жизнь и деятельность в Сибири ссыльных членов польских политических партий. В указанных работах есть сведения о количестве сосланных поляков, о партийных организациях польских политических ссыльных в Сибири, участии ссыльных в медицинской, педагогической и научной деятельности. На тему истории польской политической ссылки в Сибири с середины 1890-х до 1917 г. автором данной работы был опубликован ряд статей и защищена кандидатская диссертация[18].

Следующая тема, оказавшаяся в поле зрения отечественных исследователей в 1960-е-1980-е годы, – это участие поляков в революции 1917 г. на территории Сибири. Здесь надо упомянуть работу А. Я. Манусевича[19]. Однако в ней анализируется прежде всего участие поляков в революционных событиях 1917 г. на территории всей России, а событиям в Сибири уделено мало внимания. Судьбе польских организаций в Сибири посвящена работа И. В. Нам[20]. В ней впервые в нашей литературе дана характеристика деятельности в 1917 г. организаций польских военных в Сибири, польских общественных организаций и политических партий. Работе национальных секций при РКП(б) в начале 1920-х годов посвящены статьи Л. А. Голишевой[21]. В центре внимания автора политика советской власти, проводившаяся в 1920–1921 гг. в отношении национальных меньшинств. К сожалению, в духе времени все многочисленные польские национальные организации, возникшие в Сибири после революции 1917 г., в том числе и культурно-просветительные общества, Л. А. Голишева характеризует как «националистические» и «контрреволюционные».

В 1962 г. вышла в свет работа Л. Ф. Склярова, посвященная истории крестьянских переселений в Сибири в годы реформы П. А. Столыпина[22]. Для нас она представляет ценность своим богатым фактическим материалом о численности и местах выхода переселенцев в Сибирь. В работе впервые в отечественной историографии были приведены данные о количестве крестьян, переселившихся в Сибирь из губерний Царства Польского.

Таким образом, в 1960-е-1980-е годы в отечественной историографии основательно разрабатывалась только проблема пребывания в Сибири польских политических ссыльных. Что касается поляков, добровольно прибывших в Сибирь в конце XIX – начале XX в., то их жизнь и деятельность в крае практически не изучалась. С выходом большого обобщающего труда внимание к изучению темы революционных связей ослабевает[23].

С 1990-х годов отечественные исследователи расширяют тематику работ, российские историки смогли заняться изучением проблематики, связанной с историей Римско-католической церкви, вкладом поляков в развитие предпринимательства, историей польских военных формирований на территории Сибири. В 1990-е годы происходит и расширение географии исследований. Изучение связанных с Польшей исторических сюжетов переплетается с широкой разработкой истории России, Украины, Белоруссии и Литвы[24]. В работах отечественных историков получает освещение участие поляков в государственном управлении, хозяйственном освоении Сибири. Постсоветский период в изучении пребывания поляков за Уралом ознаменовался тем, что к исследованию данной темы подключились польские национально-культурные центры в Москве и городах Сибири.

Последние годы XX и начало XXI в. характеризуются ростом интереса к проблемам духовной жизни общества. В это время появились публикации по истории католической церкви в Сибири[25].

Важным событием в разработке темы истории католической церкви в Сибири стало издание книг Т. Г. Недзелюк, посвященных истории католичества в Западной Сибири на рубеже XIX–XX вв. [26] В работах Т. Г. Недзелюк дана характеристика этнического состава католических общин в указанный период, рассмотрена история развития крупнейших католических приходов Западной Сибири в Омске, Тобольске, Томске, Новониколаевске и Барнауле, изучен правовой статус католической церкви и ее роль в развитии гражданского общества в стране. Ряд важных тем автор раскрывает в публикациях на страницах журнала «Zesłaniec»[27]. В них показана история католической общины с. Спасского Каинского уезда, деятельность римско-католических благотворительных организаций.

В 2009 г. вышла в свет работа В. А. Ханевича, посвященная истории католической церкви в Кузбассе[28]. В монографии В. А. Ханевича дан исторический очерк католических приходов на территории Кузбасса, как городских, так и сельских, начиная с XVII в. Работа содержит богатый фактический материал по истории католических общин края.

Важную роль в исследовании истории Римско-католической церкви сыграли публикации на страницах выходящего в Новосибирске с 1995 г. журнала «Сибирская католическая газета», несмотря на их научно-популярный характер[29].

В 1990-х – начале 2000-х годов появились работы сибирских историков, посвященные деятельности в крае польских предпринимателей. Среди них следует назвать статьи М. В. Шиловского, В. А. Скубневского, С. Г. Филя[30].

В работе Е. В. Карецкой рассматривается вклад поляков в развитие предпринимательства, развитие медицины и культуры Западной Сибири[31]. В 2014 г. вышла в свет монография, посвященная истории семьи Поклевских-Козелл – наиболее известных предпринимателей польского происхождения на Урале и в Западной Сибири[32].

С 1990-х годов отечественные ученые начали углубленное изучение истории национальных диаспор в Сибири. Новый поворот в изучении национальных меньшинств обозначила И. В. Нам; ее работы посвящены проблемам формирования национальных диаспор (в том числе и польской) в Сибири в XIX – начале XX в., самоорганизации национальных меньшинств в переломный период 1917 – начала 1920-х годов[33].

События революции 1917 г. привели к резким изменениям в судьбах поляков Сибири. С 1917 г. берет начало бурный подъем польского общественного движения, возникают союзы и объединения польских военных. Проблемы общественной и политической деятельности поляков в период 1917–1920 гг., история организации польских военных в Сибири нашли отражение в работах Н. И. Наумовой и И. В. Нам[34].

Монография И. В. Нам, посвященная истории национальных меньшинств в Сибири и на Дальнем Востоке в 1917–1922 гг., вышла в свет в 2009 г. после защиты докторской диссертации[35]. Работа носит обобщающий характер. Автор на богатом фактическом материале показала особенности социально-политического развития польской общины в Сибири и на Дальнем Востоке в период революции 1917 г. и Гражданской войны. Проанализирована деятельность польских политических партий, Польского национального комитета для Сибири и России и Польского военного комитета в России. Среди национальных военных формирований особое внимание автор уделила польским военным отрядам и 5-й польской дивизии в Сибири. В дальнейшем выводы, сделанные автором в монографии, развиваются в статьях[36].

Ю. М. Гончаровым рассматривается проблема межнациональных браков[37]. При изучении истории польского населения в Сибири эта тема важна в силу того, что среди поляков в Сибири доля мужчин была выше доли женщин. Свидетельством значительного расширения диапазона изучаемых проблем по истории сибирско-польской проблематики явилось появление первой работы по истории польской семьи в Сибири[38]. Статья Ю. М. Гончарова представляет большую ценность в плане постановки проблемы и открывает одно из важных направлений дальнейших исследований.

Появились работы, посвященные деятельности римско-католических благотворительных организаций в городах Западной Сибири. Благотворительной деятельности польских организаций в Новониколаевске в начале XX в. посвящена статья А. Ю. Майничевой[39]. На страницах «Сибирской католической газеты» появилось исследование А. Масленникова, посвященное истории католической благотворительной организации в Томске[40].

В работах С. В. Леончика рассматриваются проблемы влияния политики царского правительства на развитие польских крестьянских переселений в Сибирь, история польской школы в Сибири в начале XX в.[41]

В последние годы появились работы, посвященные пребыванию в Сибири польских беженцев Первой мировой войны[42]. До недавнего времени данная тема практически полностью находилась вне поля зрения исследователей. Выходят в свет статьи, посвященные персоналиям: ученым, специалистам, священнослужителям, предпринимателям[43]. Появилось немало работ историко-краеведческого характера, в которых рассматриваются вопросы истории сельских населенных пунктов, основанных поляками в Сибири[44]. Определенную ценность представляют публикации, основанные на семейных документах и посвященные семейной генеалогии[45].

В статье С. В. Ермолович, основанной на материалах архива Тары, раскрываются судьбы поляков, оказавшихся в городе в XIX – начале XX в.[46] В статье А. А. Крих раскрыты проблемы взаимоотношений «польских переселенцев», сосланных в Сибирь после восстания 1863 г., с местным населением, проблемы адаптации поляков в сибирской деревне[47].

Взаимоотношения «польских переселенцев» и крестьян-старожилов находятся в центре внимания одной из последних работ В. А. Ханевича. Автор сравнивает две волны польских переселений в Сибирь: ссылку после восстания 1863 г. и добровольные переселения крестьян из западных губерний. В этот период в конце XIX – начале XX в. в Сибири появляются поселки, где большинство составляло польское население, в связи с чем создавались возможности для сохранения и развития польской культуры[48].

Заслуживают внимания работы И. И. Костюшко[49]. В особенности последняя из них, которая является первым в отечественной историографии монографическим исследованием о польском национальном меньшинстве в СССР в 1920-е годы. Причем немало внимания автор уделил полякам, проживавшим на территории Сибири.

Политика царского правительства в Царстве Польском и причины усиления миграции польских рабочих и специалистов в центральные губернии России и Сибирь рассматриваются в монографии Л. Е. Горизонтова[50]. Проблеме стереотипов, господствующих в представлениях поляков и русских друг о друге, посвящена статья автора, вышедшая в 2004 г.[51]

Вопросы адаптации польских ссыльных в Сибири рассмотрены в работе С. А. Мулиной. Автор придерживается мнения о наличии у польских ссыльных повстанцев 1863 г. диаспорной идентичности[52]. При исследовании польской ссылки в Западную Сибирь С. А. Мулина применила теоретическую модель диаспоры. Важным наблюдением, на наш взгляд, стало представление о диаспоре как о чрезвычайно подвижной субстанции[53]. С. А. Мулина в своих работах поставила вопросы о влиянии поляков на формирование взглядов сибирской общественности, выработку управленческого курса по отношению к польским ссыльным[54].

Значительным вкладом в изучение истории польской политической ссылки в Сибирь после восстания 1863–1864 гг. является монография С. Г. Пятковой. [55] Автор рассматривает проблемы численности, расселения поляков на территории Западной Сибири, дает демографическую характеристику польской политической ссылки. Особенную ценность представляет, на наш взгляд, анализ вклада поляков в хозяйственное развитие Сибири, основанный на данных переписи населения 1897 г. Автор обращает внимание на успешные результаты социализации польских мигрантов в новых экономических и социокультурных условиях[56].

Для изучения истории польского предпринимательства имеют значение работы В. П. Бойко, А. М. Мариупольского и А. Г. Киселева[57]. Вклад поляков в музыкальную культуру Томска отражен в монографии Т. Ю. Куперт[58]. Важные биографические данные об архитекторах Томска, среди которых поляки составляли значительную часть, содержит книга В. Г. Залесова[59].

Работы М. Н. Колоткина, посвященные истории балтийской диаспоры в Сибири, представляют для нас интерес, т. к. литовцы, латгальцы, исповедовавшие католицизм, как правило, селились в Сибири совместно со своими единоверцами, поляками[60].

В работе нами использовались материалы из энциклопедических и справочных изданий. Для изучения истории предпринимательства большое значение имел выход в свет «Краткой энциклопедии по истории купечества и коммерции Сибири» и «Энциклопедического словаря по истории купечества и коммерции Сибири»[61]. В нашей работе использованы материалы «Исторической энциклопедии Сибири», энциклопедий городов Сибири[62]. Вышла в свет работа, посвященная одному из городов Томской губернии – Мариинску[63].

Среди справочных изданий немаловажное значение имеют сборники, посвященные профессорам первых вузов Сибири: Томского университета, в том числе его медицинского факультета, и Томского технологического института[64].

Долгие годы в центре внимания отечественных историков находились вопросы, связанные с пребыванием в Сибири польских политических ссыльных, деятельностью польских общественных организаций на территории края и участием поляков в революционном движении. В последние десять лет тематика исследований в значительной степени расширилась. Появились работы по истории Римско-католической церкви в Сибири, истории участия поляков в хозяйственной деятельности в Сибири, деятельности в Сибири польских общественных организаций. Однако такие вопросы, как численность польского населения в Сибири, участие в освоении Сибири добровольных польских переселенцев (крестьян, рабочих и служащих), культура польской диаспоры Сибири, вклад поляков в развитие образования и здравоохранения, пребывание в Сибири польских военнопленных и беженцев в 1914–1921 гг., слабо разработаны в нашей литературе. В силу того, что авторами многих работ по истории поляков в Сибири являются краеведы, то в своих работах они сосредоточиваются на тематике, которая связана с их родным регионом.

В развитии польской историографии, изучаемой нами темы, в отличие от отечественной выделяют четыре периода: первый охватывает временной промежуток с конца XIX в. до образования в 1918 г. независимой Польши; второй приходится на межвоенное двадцатилетие 1918–1939 гг.; третий начался после окончания Второй мировой войны, когда изучение рассматриваемой темы польские историки проводили на марксистской методологической основе. Последний период в развитии польской историографии, как и в России, начался с конца 1980-х годов, когда пересмотру подверглись все прежние концепции. Формирование научных концепций в истории поляков в Сибири находилось в тесной зависимости от политической системы, господствовавшей в Польше.

Из работ первого периода мы можем упомянуть только книгу Тадеуша Радлинского, опубликованную в Варшаве в 1916 г.[65] Она посвящена судьбам польских беженцев и переселенцев в годы Первой мировой войны, в том числе в Сибири. Причем автор крайне отрицательно характеризует уход польского населения из Польши, что, по его мнению, приведет к русификации польских земель.

Между мировыми войнами историческая наука в Польше переживала свой расцвет. 1920-е-1930-е годы в независимой Польше характеризовались пробуждением интереса к сибирско-польской проблематике. Прежде всего, выходят в свет публикации, в которых речь идет о польских вооруженных формированиях на территории Сибири в годы революции 1917 г. и Гражданской войны в России. Первой в этом ряду надо назвать книгу Хенрика Багинского, вышедшую в 1921 г., когда большинство польских военнопленных, оказавшихся в Сибири, еще не вернулись на родину[66]. Автор прослеживает судьбу польских вооруженных формирований на территории России после начала Первой мировой войны, в том числе действовавшей в Сибири 5-й дивизии польских стрелков. В 1926–1927 гг. поляки, вернувшиеся из Сибири на родину, организовали «Союз сибиряков». Членами «Союза сибиряков» были и ветераны польских вооруженных формирований, действовавших в Сибири в 1918–1920 гг. Воспоминания последних легли в основу большинства работ, вышедших по данной теме в Польше в межвоенный период[67]. К этой группе работ примыкают также публикации о деятельности в Сибири в годы революции 1917 г. и Гражданской войны польских молодежных организаций[68]. В 1933 г. к 15-летию создания польских вооруженных формирований в Сибири вышел в свет сборник статей, воспоминаний ветеранов и подборка художественных произведений[69]. На страницах журнала «Сыбирак», выходившего в Варшаве в 1934–1939 гг., публиковались некрологи, которые содержали фактический материал, касавшийся пребывания поляков в Сибири и их участия в политической и культурной жизни края.

Некоторые вопросы истории католической церкви в Сибири и ее влияния на жизнь переселенцев отражены в работе священника А. Около-Кулака[70]. В 1920 г. вышла книга Юзефа Околовича, посвященная польской эмиграции накануне Первой мировой войны[71]. Переселения польских крестьян в Сибирь автор оценивал негативно, т. к. считал, что в Сибири смогли освоиться только те переселенцы, которые имели хоть какие-то денежные сбережения. В Сибири остались также те, кто отчаялся выбраться из нищеты, остальные либо вернулись на родину, либо отправились на заработки в города[72].

В 1939 г. в Варшаве вышел в свет энциклопедический словарь, посвященный роли Польши и поляков в мировой цивилизации. В нем со статьей о вкладе поляков в изучение и освоение Сибири выступил редактор В. Побуг-Малиновский[73]. Автор обратил внимание на причины добровольного переселения поляков в Сибирь в конце XIX – начале

XX в. В этот период в Сибири оказалось новое поколение польских политических ссыльных – это члены Польской социалистической партии (ППС) и деятели других социалистических партий. В. Побуг-Малиновский ограничился только перечислением наиболее выдающихся деятелей, оказавшихся в сибирской ссылке. В заключение автором дана краткая характеристика деятельности в Сибири 5-й дивизии польских стрелков.

В 1928 г. в Кракове вышла монография М. Яника «История поляков в Сибири»[74]. Ценность работы М. Яника в том, что она основана на солидной базе источников, прежде всего на воспоминаниях ссыльных и добровольно посетивших Сибирь поляков в XIX – начале XX в. Среди них особую значимость представляют те, которые недоступны для российских исследователей. М. Яник в своей монографии отмечает, что массовая добровольная польская эмиграция в Сибирь не является предметом его исследования, в работе прежде всего приведена информация о польских ссыльных, находившихся в Сибири в конце XIX в., причем автор черпает информацию из мемуаров, созданных самими ссыльными. Кроме того, работа содержит характеристику католических приходов Сибири по состоянию на 1908 г. Опубликованный в работе Яника фактический и справочно-библиографический материал представляет огромный интерес для исследователей.

Новый этап в развитии польской историографии начался после окончания Второй мировой войны. В этот период в центре внимания польских исследователей находились проблемы польской политической ссылки в Сибирь. Научные исследования в Польше после 1945 и до 1980-х годов проводились на базе марксистской методологии. В эти годы появились работы, в которых нашли отражение деятельность Краковского союза помощи политическим заключенным, связи политической ссылки с эмиграцией, зарубежными союзами помощи [75].

В 1966 г. выходит в свет статья генерала И. Блюма, которая представляет собой очерк истории поляков в России и СССР. В центре внимания автора – вопросы численности польской диаспоры в России, ее социального состава. Работа основана на обширном статистическом материале, в том числе на данных переписей населения в России и СССР[76]. В работе Зигмунда Лукавского о поляках в России в 1863–1914 гг. впервые предпринята попытка исследования добровольных переселений поляков в Сибирь начиная с 1880-х годов и до Первой мировой войны, показан их вклад в строительство Транссибирской железной дороги. В монографии исследуется численность и состав польского населения в России в данный период. В работе Лукавского впервые в польской историографии рассматривается история польского рабочего класса в Сибири на рубеже XIX–XX вв.[77]

В этот период продолжалось изучение истории польских военных формирований, действовавших в России в годы революции и Гражданской войны. Первая крупная работа на эту тему Л. Гросфельда вышла в свет в 1956 г. Деятельность польских военных в России, в том числе и в Сибири, рассматривалась как «контрреволюционная» и «антисоветская». В центре внимания М. Вжосека находится деятельность польских социалистических партий в России в связи с образованием после революции 1917 г. польских воруженных формирований. Проблемы миграции польского населения в Восточные губернии России рассматриваются в работе К. Гроневского[78].

В 1968 г. вышла монография Анджея Слиша – оригинальное исследование о польской прессе в России в годы Первой мировой войны и революции 1917 г. [79] Наряду с Москвой и Петроградом польские газеты и журналы выходили в городах Сибири – Новониколаевске, Омске, Томске, Иркутске. Пресса удовлетворяла важнейшую потребность населения в печатном слове на родном языке. Эти годы были периодом расцвета польской прессы в Сибири.

В конце 1970-х – начале 1980-х годов появились работы польского исследователя Ежы Ружевича, посвященные польско-российским научным связям с 1725 по 1939 гг.[80] В них содержится информация о поляках, которые внесли вклад в научное изучение Сибири, профессорах польского происхождения, работавших в конце XIX – начале XX в. в вузах Томска.

Во второй половине 1980-х и начале 1990-х годов в развитии польской историографии наступает новый период. Расширилась тематика исторических исследований. Возникла возможность изучения истории репрессий и депортаций в Сибирь. Таким образом, хронологические рамки исследований по истории ссылки значительно расширились. В работах польских авторов данного периода делается вывод о том, что знакомство поляков с Сибирью имело и положительное значение.

Продолжают выходить работы о польских ссыльных времен царизма. Наиболее значительной из них является монография Эльжбеты Качинской[81]. В ней дается характеристика всех категорий ссыльных, направленных в край для отбытия наказания, а также анализируется вклад поляков в экономическое развитие края. В 1992 г. в свет вышла коллективная работа польских историков под редакцией А. Брус, Э. Качинской и В. Сливовской, в которой предпринята попытка дать комплексную характеристику польской ссылки в Сибирь на протяжении XIX – начала XX в.[82] Большой интерес представляет подборка отрывков из мемуарных очерков польских ссыльных, опубликованных в монографии.

Большое научное значение имел выход в свет монографии под редакцией Антони Кучинского в 1993 г.[83] Работа включает в себя исследовательский очерк автора, где прослеживается судьба поляков в Сибири на протяжении нескольких столетий. Кроме того, она содержит ряд мемуарных очерков, представляющих большую ценность для исследователей.

История польской диаспоры г. Томска и Томской губернии в XIX – начале XX в. рассматривается в работах Е. Козловского и Г. Хамерской[84].

С конца 1980-х – начала 1990-х годов в российской и польской историографии большое внимание стало уделяться проблемам политики советской власти по отношению к польской диаспоре в СССР начиная с прихода большевиков к власти и до смерти И. В. Сталина. В польской историографии одной из значительных работ на эту тему является монография М. Иванова[85]. В работе особое внимание уделяется таким вопросам, как численность и размещение поляков на территории СССР, культура польской диаспоры, поляки и католическая церковь в СССР.

Из работ по истории католической церкви в СССР выделяются труды Р. Дзвонковского[86]. В книге, вышедшей в 1997 г., на огромном документальном материале прослеживается история католической церкви в СССР. К сожалению, сибирский материал не получил на ее страницах должного отражения. Вторая книга, вышедшая годом позже, является мартирологом католических священников, замученных и подвергшихся преследованиям советскими властями в 1917–1939 гг.

Особо необходимо отметить выход в свет сборника статей, посвященного истории католической церкви в Сибири и подготовленного совместно российскими и польскими историками[87].

Важным событием в истории изучения польской проблематики в Сибири стал выход в свет в 1998 г. сборника «Сибирь в истории и культуре польского народа»[88]. В русском переводе книга была издана под научной редакцией П. С. Романова в 2002 г. В сборнике затрагивается широкий круг проблем: вклад поляков в научное изучение Сибири, польская политическая ссылка в Сибирь в XIX в., переселения польских крестьян в Сибирь[89], история 5-й польской стрелковой дивизии[90], деятельность польских организаций помощи беженцам в годы Первой мировой войны[91], деятельность в Сибири в годы Первой мировой войны отделений Общества помощи жертвам мировой войны[92].

1990-е годы в изучении сибирской тематики в польской историографии знаменовались выходом в свет работ, посвященных полякам, внесшим большой вклад в изучение Сибири. Для рассматриваемого нами периода большое значение имело появление монографии профессора 3. Вуйчика, посвященной выдающемуся геологу Каролю Богдановичу. Богданович и другие ученые-поляки приняли участие в геологических исследованиях на территории Сибири, предпринятых в связи со строительством Транссибирской магистрали[93].

В последние годы в Польше активизировалось изучение истории польских военных формирований в Сибири в период Гражданской войны в России. В работах Я. Висьневского, В. Резмера и Д. Радзивилловича рассматриваются история формирования 5-й польской дивизии, взаимоотношения польского и чехословацкого командования, работа польских общественных организаций в Сибири, анализируются мемуары польских военных, ветеранов польской дивизии, деятельность медицинской службы 5-й дивизии, представлены материалы по биографии командующего польскими войсками в Сибири генерала В. Чумы[94].

Работа 3. Лех носит научно-популярный характер, но насыщена богатым фактическим материалом о пребывании поляков в Сибири. Особый интерес для нас представляет очерк о развитии в Сибири в годы Гражданской войны польского молодежного движения[95].

Появились работы польских историков, посвященные деятельности Польбюро ЦК РКП(б)[96]. Вместе с тем данная тематика не получила должного освещения в отечественной и польской историографии.

Особенности аграрного перенаселения в Царстве Польском, политика русского правительства по решению проблемы нехватки земли для бедных крестьян и крестьянские переселения с территории Царства Польского в годы реформы Столыпина находятся в центре внимания работы историков С. Вех и Я. Легец[97].

Подводя итоги обзора опубликованных по теме работ, необходимо подчеркнуть, что в трудах советских авторов и историков Польши периода социализма преобладала тематика, связанная с историей революционного движения. С падением социализма круг вопросов, находящихся в поле зрения исследователей, значительно расширился. Среди тем, которые, на наш взгляд, не получили достаточного освещения в польской историографии, хотелось бы назвать проблемы, связанные с репатриацией поляков из Западной Сибири, адаптацией репатриантов на родине. В силу того, что польские авторы слабо используют материалы сибирских архивов, такая тема, как история польских военных формирований в Сибири, получает в их работах одностороннее освещение. Как справедливо отмечает Л. Е. Горизонтов, польские исследователи, отдавая дань популярной в современной историографии теме изучения элит, явно недостаточно уделяют внимания своим соотечественникам, достигшим высокого положения на службе в дореволюционной России[98].

В заключение можно сделать вывод, что усилиями российских и польских исследователей была создана теоретическая и методологическая основа постановки темы истории поляков в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX в. Отечественная и польская историография не исчерпывают всего многообразия избранной нами темы исследования.

В отечественной и зарубежной историографии недостаточно изучены процессы миграции поляков за Урал, вопросы численности и состава польской диаспоры в Западной Сибири, особенности польской крестьянской колонизации и вклад поляков в экономическое развитие региона. Требуют дальнейшего изучения темы общественной консолидации поляков и их вклада в культурное развитие края.

1.2. Источниковая база

Все использованные нами в работе документы могут быть разделены на несколько видов:

1) законодательно-нормативные акты;

2) делопроизводственные материалы государственных учреждений и общественных организаций;

3) статистические материалы;

4) мемуарная литература;

5) периодическая печать.

Законодательные источники представлены актами, манифестами, указами, определявшими политику правительства по польскому вопросу. Часть законов и положений была опубликована в специальном сборнике, который был подготовлен к печати Ю. И. Семеновым[99].

Из нормативных документов, определивших условия репатриации поляков на родину, необходимо отметить «Соглашение о репатриации, заключенное между Россией, Украиной и Польшей во исполнение статьи VII договора о прелиминарных условиях мира от 12 октября 1920 г.» [100]. В фонде Центрального управления по эвакуации населения (Центроэвак) находится текст соглашения о репатриации, заключенного между Россией, Украиной и Польшей 24 февраля 1921 г., и правил об оптации польского гражданства. Данные документы важны для понимания политики центральных и местных властей по польскому вопросу. Политику советских властей в отношении польского населения, польских военнопленных отражают декреты СНК и постановления Сибревкома[101].

Документы, извлеченные нами из 10 центральных и местных архивохранилищ страны, составили основную базу источников для исследования. В основном это документы делопроизводства.

Делопроизводственные материалы состоят из делопроизводства центральной и местной администрации, римско-католических благотворительных обществ, метрических книг римско-католических костелов. Материалы делопроизводства местных органов власти содержат информацию о хозяйственной, общественной и культурной деятельности поляков на территории края.

В ГАРФ в фонде Центроэвака Наркомата внутренних дел РСФСР (Р-3333) мы рассмотрели документы, характеризующие работу местных и центральных организаций помощи беженцам. Данный массив документов позволяет составить представление о количестве польских беженцев и военнопленных на территории Сибири, о ходе их эвакуации на родину. Переписка Центроэвака с местными отделами содержит информацию о количестве отправленных из городов Сибири эшелонов с польскими беженцами и оптантами, численности детей польской национальности в детских домах Омска и других городов Сибири. В документах фонда Центроэвака содержатся списки польских военнопленных, в том числе пленных из 5-й польской дивизии, которые находились в концентрационном лагере в г. Туле, списки военнопленных 5-й дивизии, отправлявшихся на родину с 5-м эшелоном, списки повстанцев 1863 г. из городов Сибири, подлежащих отправке в Польшу. Важную информацию содержат телеграммы 1921–1923 гг. о прибытии эшелонов с польскими репатриантами на пограничный пункт Негорелое.

В фонде 5111 «Польские военные организации на территории России 1917–1918 гг.» отложились материалы, касающиеся деятельности польских военных организаций в России, в том числе в Сибири. Нами использованы также материалы фонда 5115 «Польские организации помощи беженцам в годы Первой мировой войны. 1909–1920 гг.». В основном эти документы представляют собой переписку беженцев с организациями, которые оказывали им помощь. Деятельность польских политических организаций отражают материалы фонда 5122 «Польские политические организации на территории России. 1906–1919 гг.». В фонде Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев (533) хранятся документы, позволяющие изучить состав политической ссылки в Сибирь, основные занятия ссыльных, их взаимоотношения с местным населением.

В фондах РГАСПИ (Российский государственный архив социально-политической истории) хранятся документы, отражающие работу местных польских коммунистических секций. В фонде Польского бюро агитации и пропаганды при ЦК ВКП(б) (63) содержится переписка Барнаульского губкома РКП(б) с особым отделом 5-й армии, протоколы заседаний польбюро при Омском Сиббюро ЦК РКП(б), собраний польских секций РКП(б) городов Омска, Тобольска, Томска, польской секции Тюменского губкома. Данные материалы позволяют изучить состав польских секций РКП(б) в городах Сибири и основные формы их работы с населением. В фонде Польской комиссии Истпартотдела ЦК ВКП(б) содержатся воспоминания деятелей польского социал-демократического движения.

В региональных архивохранилищах, таких как Центр документации новейшей истории Омской области (ЦДНИОО), нами были изучены фонды, содержащие сведения о численности местных партийных организаций, работе местных польских секций РКП(б) среди населения в г. Омске и других населенных пунктах региона, численности польских школ, положении польских беженцев.

В Государственном архиве Томской области (ГАТО) большую ценность для нас представляют материалы, отражающие деятельность наиболее выдающихся представителей польской общины Томска, которые хранятся в личном фонде известного врача и общественного деятеля В. С. Пирусского (438). В фонде Томского переселенческого района (239) представлены материалы переписки, которая касалась ходатайств католиков, проживавших в селениях Томской губернии, об удовлетворении их церковных нужд, в частности о выдаче ссуд на строительство храмов. Переписка содержит ценные сведения о численности католического населения в губернии в начале XX в. Фонд Томского губернского управления (3) содержит статейные списки ссыльных, распределительные списки ссыльных, их прошения и жалобы, переписку о ссыльных, отправленных в Сибирь после начала Первой мировой войны. Материалы фонда Томского городского полицейского управления содержат списки лиц, состоявших под надзором полиции, переписку о ссыльных, находившихся под надзором полиции на территории Томской губернии. Особую ценность представляют материалы фонда для изучения предпринимательской деятельности представителей польской диаспоры Томска, деятельности римско-католического благотворительного общества, «Общества вспомоществования семьям поляков, участвующих в войне». Большую ценность для изучения истории польской диаспоры Томска имеют хранящиеся в материалах фонда списки членов римско-католического благотворительного общества. В фонде управления Томской железной дороги Сибирского округа путей сообщения (214) содержатся материалы об эвакуации на родину польских беженцев, в фонде Томского уездного воинского начальника (416) – о нахождении в Томской губернии военнопленных Первой мировой войны. Фонд Томского уездного исправника (419) содержит материалы о находящихся под гласным надзором полиции, в том числе членах ППС. Для изучения положения беженцев большую ценность представляют материалы фонда Томского губернского комитета по устройству беженцев (7).

В Государственном архиве Омской области (ГАОО) ценные материалы о деятельности польских военных организаций в Омске содержатся в фонде гарнизонного комитета военного отдела Омского совета рабочих и солдатских депутатов (1502). Материалы фонда Омского римско-католического благотворительного общества (361) позволяют раскрыть состав общества, основные направления его деятельности. Материалы фонда, кроме того, являются ценным источником по истории польской диаспоры Томска. Самую большую ценность для нашего исследования представляют материалы фонда курата римско-католической церкви г. Омска (348). Материалы фонда дают возможность осветить работу настоятеля в приходе. Огромную ценность представляют также метрические книги католического прихода в Омске, в которых содержатся данные о составе польской диаспоры Омска и близлежащих территорий.

В фондах Томской губернской казенной палаты (Д-69), Главного управления Алтайского округа (Д-4), Томского губернского управления (Д-65), Барнаульской городской управы (Д-219) Государственного архива Алтайского края содержатся документы о деятельности польских предпринимателей, строительстве костела в Барнауле, архитекторе И. Ф. Носовиче. Фонд Алтайского губернского отдела по делам Национальностей (Р-922) содержит важные сведения о польской школе Барнаула. В документах Баевского районного военно-революционного штаба (Р-602) содержатся воспоминания участников партизанского движения на Алтае, которые являются важным источником для изучения походов подразделений 5-й польской дивизии против партизан. В фонде управляющего Алтайской губернией (235) имеются сведения о пребывании военнопленных, в том числе поляков, на территории Алтайской губернии. Материалы фондов податных инспекторов 1-го и 2-го участков города Барнаула позволяют изучить социальный состав польской диаспоры города начала XX в.

Из фондов Государственного архива в г. Тобольске огромное значение для исследования польской диаспоры Тобольской губернии имеют материалы фонда метрических книг Тобольского римско-католического костела (И-156). Данные источники позволяют дать всестороннюю характеристику польской диаспоры г. Тобольска и Тобольской губернии в конце XIX – начале XX в. В фонде Тобольского губернского жандармского управления (159) содержатся материалы о численности и составе военнопленных Первой мировой войны, прибывших на территорию Тобольской губернии. Материалы фонда Тобольского общего губернского управления (152) дают возможность показать участие и оценить вклад поляков в управление Тобольской губернией. Численность и роль чиновников польской национальности в управлении разными ведомствами и отраслями хозяйства можно проанализировать на основе хранящихся в фонде формулярных списков. Фонд строительного отделения Тобольского губернского управления (353) содержит материалы о постройке в Тобольске каменного здания римско-католической церкви. Материалы фонда содержат важные документы о предпринимательской деятельности представителей польской диаспоры на территории губернии. Фонд инспектора народных училищ 1-го района Тобольской губернии (И-483) располагает сведениями об учебной деятельности низшего училища при римско-католическом благотворительном обществе.

В Государственном архиве Новосибирской области (ГАНО) наиболее полно представлены источники, характеризующие процесс репатриации поляков на родину после подписания мирного договора между Польшей с одной стороны и РСФСР, а также УССР – с другой стороны. В фонде Сибирского революционного комитета (Р-1) хранятся документы, которые позволяют изучить численность и состав польских военнопленных, оптантов, деятельность советских органов власти, которые занимались эвакуацией военнопленных, беженцев и оптантов из Сибири. Материалы фонда Новониколаевской городской управы (Д-97) позволяяют рассмотреть вопрос о пребывании на территории города в 1919 г. польских военных частей. В фондах Сибистпарта (П-5) и партийного архива Новосибирского обкома КПСС и его коллекции (П-5а) содержатся воспоминания участников подпольного революционного и партизанского движения, имеющие большое значение для изучения истории походов польских военных подразделений против партизан. Особое значение для нашей работы имеют материалы фонда метрических книг церквей территории современной Новосибирской области (Д-156), которые включают в себя метрические книги Спасского, Тимофеевского и Каинского католических храмов.

Из статистических источников решающее значение для выявления численности польского населения в Сибири имеют материалы Первой Всеобщей переписи населения 1897 г.[102] В результате Первой мировой и Гражданской войн состав польского населения подвергся серьезным изменениям, что нашло отражение в данных переписей 1920 и 1923 гг.[103]

После репатриации 1921–1924 гг. численность польского населения в Сибири сократилась, что видно по материалам переписи населения 1926 г.[104] Для выявления численности польского населения в Западной Сибири нами использовались статистические обзоры Тобольской, Томской губерний и Акмолинской области, которые выходили до революции 1917 г. в Томске, Тобольске и Омске[105].

Наряду со статистическими изданиями, большое значение для нашего исследования имеют справочные издания: памятные книжки, справочные книжки и адрес-календари, которые в дореволюционный период выходили в свет в губернских и областных центрах Российской империи[106]. Памятные книжки и адрес-календари являются важными источниками для анализа предпринимательской деятельности поляков, выяснения доли поляков среди чиновников государственных учреждений и членов общественных организаций городов Западной Сибири.

При анализе развития польского предпринимательства в Сибири, выяснении роли поляков в государственном управлении на территории края нами широко использовались справочные материалы, публиковавшиеся в 1894–1915 гг. на страницах «Сибирского торгово-промышленного и справочного календаря»[107].

Для изучения вклада поляков в развитие предпринимательства в Западной Сибири привлекалась справочная литература, содержащая данные о развитии фабрично-заводской и ремесленной промышленности России[108].

Справочные издания конца XIX – начала XX в. представляют большую ценность для характеристики социально-экономического и культурного развития городов Сибири[109]. Роль польской диаспоры в жизни Новониколаевска представлена в сборнике документов, подготовленном коллективом историков Новосибирска[110]. Общественная и культурная деятельность национальных союзов и организаций в период с 1885 по 1919 гг. нашла документальное подтверждение в сборнике, который вышел в Томске в 1999 г.[111]

В работе использованы материалы сборников, позволяющие выяснить роль поляков в развитии научных исследований Сибири, работе железнодорожного транспорта, водных путей сообщения и переселенческих участков[112]. Для анализа численности и состава студентов польского происхождения, проходивших обучение в вузах Томска, нами также использовались справочные издания, вышедшие в свет в Томске в начале XX в.[113]

При изучении вопроса о пребывании польских военнопленных бывшей 5-й дивизии в лагерях на территории Сибири большую ценность представляет сборник документов, подготовленный учеными Института славяноведения[114].

Из источников личного происхождения нами использована мемуарная литература. В отличие от писем, документов, возникших непосредственно в ходе событий, мемуары создавались, как правило, через несколько лет, а то и десятилетий после описываемых событий. Необходимо отметить важность параллельного изучения русской и польской мемуаристики. Мемуарную литературу, использованную нами, можно разделить на несколько групп.

Первую составляют воспоминания поляков, добровольно приехавших в Сибирь или проживавших в крае в конце XIX – начале XX в.

Воспоминания сына известного предпринимателя М. Андроновского дают возможность представить образ жизни польской предпринимательской семьи в Сибири на рубеже веков[115]. Культурная жизнь польской диаспоры Томска получила освещение в мемуарах Александра Мацеши. Его воспоминания содержат, к примеру, важные сведения о деятельности в Томске римско-католического благотворительного общества и польской библиотеки, об участии поляков в музыкальной жизни города[116].

История польской общины Томска нашла отражение в мемуарах Виктора Маньковского[117], который являлся податным инспектором в Бийске, а в ноябре 1909 г. был переведен в Томск, где в 1910–1915 гг. являлся начальником 1-го отделения Томской казенной палаты. Мемуары Маньковского содержат данные о составе польской колонии в Томске, образе жизни поляков города, деятельности римско-католического благотворительного общества. Особую ценность они представляют при изучении периода Первой мировой войны.

Ценные наблюдения о роли поляков в деловой жизни Омска во второй половине XIX в. были сделаны известным художником В. В. Верещагиным[118]. Он дал высокую оценку духу предпринимательства, который был свойственен полякам, оказавшимся в Омске после восстания 1863 г.

Ко второй группе относятся воспоминания поляков, попавших в плен в годы Первой мировой войны. Многие из них впоследствии служили в рядах 5-й польской дивизии, и их мемуары являются важным источником при изучении истории польских военных формирований в Сибири. Так, профессор Ягеллонского университета Роман Дыбосский оказался в русском плену как офицер австро-венгерской армии, его воспоминания содержат богатый материал по истории формирования польских войск в Сибири, деятельности польских политических организаций, таких как ПВК (Польский военный комитет в России) и ПНК (Польский национальный комитет для Сибири и России)[119]. Данный период нашел отражение в воспоминаниях другого бывшего в плену поляка Пшецлава Смолика. Последний, в отличие от других мемуаристов, пытается критически смотреть на историю польской общины в Сибири, отмечает, что поляки для того, чтобы адаптироваться к окружающему миру, были готовы отказаться от своего языка и национальных традиций[120].

Воспоминания поляков, служивших в частях 5-й польской дивизии, важны, так как содержат сведения о формировании польских войск в Сибири[121], вовлеченности польских частей в военные действия на территории края в ходе Гражданской войны[122].

Деятельность крупных польских организаций в Сибири – ПВК и ПНК – нашла отражение и в воспоминаниях участника тех событий Станислава Любодзецкого[123]. В мемуарах С. Войстомского говорится о развитии польского молодежного движения в Сибири после революции 1917 г.[124]

Воспоминания бывших военнопленных П. Тышки и Я. Миколайского раскрывают события, связанные с капитуляцией польских войск и положением поляков в лагерях для военнопленных[125]. Определенную ценность для нашего исследования представляют воспоминания участников белого движения[126].

Третью группу мемуарных источников составляют воспоминания участников подпольного революционного движения в Новониколаевске, бывших участников партизанского движения на Алтае. Это неопубликованные материалы Сибирской комиссии по изучению истории Коммунистической партии, хранящиеся в ГАНО в фонде Сибистпарта (П-5). Данные источники позволяют изучить историю карательных экспедиций, проводившихся польскими войсками против партизан Западной Сибири.

Из опубликованных документов к этой группе источников относятся воспоминания М. Н. Сухачевой-Овечкиной и А. И. Макарова[127].

Последнюю, четвертую, группу мемуаров, использованных нами при написании работы, составляют воспоминания русских и польских революционеров, оказавшихся в сибирской ссылке. В советское время огромную роль в публикации воспоминаний ссыльных сыграло Всесоюзное общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Множество публикаций мемуарного характера появилось на страницах журналов «Каторга и ссылка», «Пролетарская революция», «Пути революции» и др.

В воспоминаниях ссыльных нашла отражение судьба повстанцев 1863 г.[128], организация школ самообразования и школ для местного населения[129]. Ссыльные внесли большой вклад в научное изучение Сибири и выступали в качестве публицистов, что также нашло подтверждение на страницах мемуарной литературы[130].

Об условиях пребывания политических ссыльных в тюрьме Тобольска в начале XX в. можно узнать из воспоминаний С. Мартыновского и Л. Следзинского[131]. Мемуары ссыльных служат важным источником при изучении их материального положения, взаимоотношений с местным населением[132], контактов между русскими и польскими социалистами[133].

Одним из новых направлений в исторической науке является «устная история», которая служит средством сохранения и популяризации личных воспоминаний людей. «Устная история» является немаловажным дополнением имеющихся документальных источников. Автор данной работы использовал воспоминания старожилов г. Новосибирска, записанные им в 1989–1990 гг.

Важным источником по истории национальных меньшинств в Сибири, в том числе поляков, является периодическая печать. Накануне и в годы Гражданской войны в Сибири выходили в свет несколько изданий на польском языке. В июле 1916 г. Хенрик Булынко – владелец типографии в Новониколаевске – организовал выпуск еженедельника «Głos Syberii». Газета выходила в течение года и прекратила свое существование летом 1917 г. С начала и до осени 1919 г. в Новониколаевске под эгидой польского военного командования выходили три журнала: «Głos Polski», «Żołnierz Polskiw Wschodniej Rosji» и «Harcerz Polskina Syberii». К сожалению, нам не удалось обнаружить ни одного из названных изданий, и об их содержании пришлось делать выводы на основании других источников, прежде всего мемуарной литературы.

Периодические издания на русском языке конца XIX – первой четверти XX в. важны прежде всего как информационный источник. Так, «Сибирская жизнь» помещала сообщения о деятельности католической общины Томска, рассказывала о важных событиях в жизни католиков, публиковала отчеты правления римско-католического благотворительного общества.

Объявления, публиковавшиеся на страницах «Сибирской жизни», выходившей в Томске, а также газеты других городов Сибири сообщали о проведении польской общиной различных культурных мероприятий: танцевальных вечеров, спектаклей, литературно-музыкальных вечеров, лекций. Там же помещались объявления о проведении польскими организациями съездов, собраний и мероприятий. В прессе нашли отражение события, связанные с работой польских школ в городах Сибири[134].

С началом Первой мировой войны развернули свою работу польские организации помощи беженцам. Информация об их деятельности нашла отражение на страницах газет Сибири, где публиковались отчеты организаций, которые занимались оказанием помощи беженцам[135]. Вклад поляков в социально-экономическое развитие Сибири также нашел отражение в прессе Сибири. К примеру, в Томске «Народная газета» сообщала о начале работы в 1918 г. «Сибирско-польского кооператива». В газетах публиковались рекламные объявления фирм, владельцами которых являлись поляки.

На страницах прессы Сибири получили отражение практически все стороны жизни поляков, проживавших в городах края. Недостаток прессы как источника состоит в том, что она отражала в основном жизнь городского общества, информации о жизни поляков в селах и деревнях пресса практически не содержала.

В целом комплекс использованных в данной работе источников представляется достаточным для исследования истории поляков в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX в. Статистические материалы, делопроизводственная документация, периодическая печать и мемуарная литература дают полное представление о формировании и развитии польской диаспоры в Западной Сибири в конце XIX – начале XX в.

1.3. Методология исследования

Методологической основой нашего исследования является принцип историзма, позволяющий рассматривать польскую диаспору в контексте общеполитических и социально-экономических процессов в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX в. В работе применяется критический анализ событий и явлений, который обеспечивает сохранение принципа объективности. Принцип объективности представляет большую важность для исторического исследования, т. к. дает возможность автору объективно анализировать социально-экономические и политические особенности развития польской диаспоры в Западной Сибири. Как основной объект исследования польская диаспора Западной Сибири изучается в рамках системного анализа. С помощью системного подхода можно разделить предмет исследования на составные части, что дает возможность изучать польскую диаспору Западной Сибири как составную часть польского народа в целом.

В нашем исследовании использовались следующие методы: сравнительно-исторический, ретроспективный, историко-биографический, статистический и контент-анализ. Одним из широко применяемых средств познания историка является сравнительно-исторический метод. Сравнительно-исторический метод включает в себя несколько ступеней сравнительного анализа: аналогию, выявление сущностно-содержательной характеристики изучаемого. Н. И. Кареев обратил внимание на значение сравнительно-исторического метода для изучения истории соседних стран. Историка могут интересовать и сходства и различия. В первом случае, подчеркивает Кареев, историк пользуется приемами сравнительного изучения для подведения частных случаев под общие формулы, а во втором сравнивает между собой местные разновидности одного и того же процесса для лучшего понимания самобытных черт каждого варианта развития[136].

Сравнительно-исторический метод в нашем исследовании применяется для выявления особых черт польского национального меньшинства в Западной Сибири. Развитие польской диаспоры рассматривается нами на фоне всего сибирского общества конца XIX – начала XX в. Ретроспективный метод заключается в опоре на более высокую ступень развития с целью понимания предыдущей. Данный метод позволяет рассматривать процесс формирования польской диаспоры в Сибири с определенной исторической дистанции, чтобы выявить основные закономерности изучаемого процесса. Наряду со сравнительно-историческим и ретроспективным методами, мы использовали историко-биографический метод, который позволяет всесторонне рассмотреть личность отдельного человека, его вклад в освоение и развитие края. Статистический метод позволил провести исследование демографических процессов, определить численность, профессиональный состав польского населения, роль поляков в развитии экономики.

Сложность избранной темы исследования обусловливает значение социологических методов, в частности контент-анализа[137]. Метод контент-анализа позволяет сравнить положение и роль отдельных социальных групп в жизни польской диаспоры. Кроме того, контент-анализ позволяет определить, насколько значительна роль той или иной социальной группы в развитии сибирского общества в целом.

Первостепенную важность для нашего исследования представляет терминологический аппарат, используемый в работе, и теоретико-методологические основы изучения национального вопроса. В советской науке господствовало мнение, что этнические группы имеют материальную основу и существуют независимо от нашего сознания. Многие исследователи решающую роль отводят сознанию. Необходимо отметить, что этносы возникают в течение длительного исторического развития, в ходе которого происходит обособление территориальное, социальное и затем культурное. Необходимо отличать этнические процессы, которые развиваются стихийно, от национальных движений, поскольку нация не является этносом. Национальные движения представляют собой деятельность людей, преследующих политические цели, зарождается национальное движение в эпоху капитализма. Национальное угнетение порождает у дискриминируемой группы стремление к защите своих прав.

Ю. И. Семенов относит нацию и этнос к разным социальным сферам. По его мнению, сущность этнической общности проявляется в этнических процессах: этнической ассимиляции, этническом слиянии, этническом включении и этническом расщеплении. Данные процессы происходят стихийно. Сущность же нации выражается в национальных движениях, которые представляют собой деятельность людей, направленную на достижение политических целей. Национальные движения, в отличие от этнических процессов, автор относит к сфере политики. Нация в этих движениях выступает как политическая сила. Возникновение этноса связывается с переходом от первобытного общества к обществу классовому, а возникновение нации – с появлением индустриального общества в форме капитализма. Нация не является этносом, и наоборот, составляющие ее этносы не представляют собой наций.

Капитализм спонтанно зародился в Западной Европе, где одновременно формировались нации. Единый в экономическом отношении социоисторический организм формировался одновременно как централизованное государство. С образованием единого экономически и политически социоисторического организма возникали его объективные интересы, которые одновременно являлись интересами основной массы людей, входивших в его состав[138].

По мнению Ю. И. Семенова, нация – это особая общественная, прежде всего политическая сила, представляющая собой совокупность людей, объединенных общностью отечества и отстаивающих его интересы, которые являются и их собственными общими интересами [139].

Совокупность индивидов делает нацией наличие одного общего отечества. Люди, составляющие этнос, могут образовать нацию, а могут и не образовать ее. С другой стороны, для людей, живущих в том или ином государстве, оно может быть их общим отечеством, а может и не быть им. Сознание национальной принадлежности включает в себя чувство патриотизма. Формирование сознания и чувства национальной принадлежности происходит под влиянием национальной идеологии и людей, создающих такую идеологию[140].

Этнос подразделяют на этническое ядро, этническую периферию и этническую диаспору. В настоящее время понятие «диаспора» стало употребляться широко не только по отношению к евреям, но и к любому этносу. Важно отметить, что диаспоры представляют собой этнокультурные образования, не связанные с определенной территорией, но обладающие определенной устойчивостью. Диаспоры на новой родине сохраняют этнокультурную идентичность, с другой стороны, они стремятся, что было характерно и для поляков Западной Сибири, к ускоренной интеграции в принимающее общество. Диаспора представляет собой довольно хрупкий организм и может при определенных условиях прекратить свое существование, зачастую вследствие воздействия государства.

Какие этнические меньшинства являются диаспорой? Физическое рассеяние автоматически не дает нам диаспору. Должно быть нечто большее, например, обостренная память о родине. Меньшинства, «пересаженные» на новую почву, не обязательно остаются диаспорами. Во многих случаях они выбирают между растворением в среде большинства и сохранением культурной отличительности. Необходимо обозначить роль фактора времени. Сообщества трудовых мигрантов дольше сохраняют диаспоральные черты, если они активно пополняются новыми переселенцами – носителями родной культуры[141].

В. А. Тишков дает определение диаспоры как культурно отличительной общности на основе представления об общей родине и выстроенных на этой основе коллективной связи, групповой солидарности и демонстрируемого отношения к родине. Диаспора – это стиль жизненного поведения, а не этническая реальность. В. А. Тишков различает понятия «диаспора» и «миграция»: первую он считает явлением политическим, а вторую – социальным[142]. По его мнению, понятие «диаспора» имеет расширительный смысл, а подавляющая часть членов диаспоры таковыми себя не ощущают, их идентичность связана с другими социальными коалициями – прежде всего с государством проживания и гражданской принадлежностью[143].

По мнению В. И. Дятлова, диаспора – это не просто рассеяние некоей этнической группы, она рассматривается автором «как особый тип человеческих взаимоотношений и как специфическая система формальных и неформальных связей, жизненных стратегий и практик, основанных на общности исхода с исторической родины (или представлениях, исторической памяти и мифах о таком исходе), на усилиях по поддержанию образа жизни в рассеянии – в качестве национального меньшинства в иноэтничном принимающем обществе»[144]. В данном случае диаспора – это не данность, ее возникновение является ответом на вызов времени, места и обстоятельств[145].

В странах вселения диаспоры остаются группами, представляющими меньшинства. В новых местах проживания диаспоры сохраняют свою этнонациональную, а иногда и конфессиональную идентичность и сплоченность. Питаясь примордиальными (эмоциональными, мифологизированными) представлениями о происхождении группы вкупе с рациональными факторами, идентичность и солидарность становятся удвоенно прочным фундаментом, на котором зиждется чувство родства членов диаспоры[146].

Основным критерием принадлежности к диаспоре является этническая самоидентификация как результат сознательного выбора индивида, поэтому диаспору можно отнести к типу активных систем. В диаспоре выделяются взаимосвязанные подсистемы: социальная, духовная и политическая. Диаспора как социальная подсистема функционирует в рамках обществ различных типов, что накладывает отпечаток на создаваемые ею институты[147]. Важным является тезис о становлении в процессе развития диаспоры внутренних механизмов, работающих на ее воспроизводство, обеспечивающих ее саморегуляцию и развитие. К механизмам саморегуляции относятся диаспоральная идеология как система поддержания этнической самоидентификации и деятельность диаспоральных объединений, выполняющих консолидирующие функции[148].

М. А. Аствацатурова называет важнейшие особенности диаспоры: во-первых, диаспора – это национальное меньшинство; во-вторых, это переселенческое национальное меньшинство; в-третьих, в соответствии с коллективным волеизъявлением диаспора желает оставаться национальным меньшинством и сохранять этнокультурную самобытность. Данные свойства обеспечивают общинность диаспоры как этнической группы, которая тождественна соборности этноса. Это позволяет характеризовать диаспору как этническую группу со специфической формой этнокультурного самоопределения, благодаря чему она занимает определенное место в системе национальных отношений[149].

В современной этнологической науке существуют две тенденции. Первая, основанная на марксистском понимании исторического процесса, абсолютизирует социально-экономический фактор. Деление этноса на социально-экономическую и культурную части отражает всю структуру общества, в котором этнос существует в виде историко-культурных особенностей общества. Этнокультурные признаки предстают перед нами в сложном переплетении с другими признаками, составляя вместе социум. Абсолютизация самодостаточности этноса свойственна другой точке зрения, которая разделяет социально-экономическую и историко-культурную стороны в развитии общества. Ученые, не разделяющие концепции деления общества на социально-экономические формации, не прибегают к типологизации этнических общностей и определению их в качестве системы. Такая точка зрения свойственна западным этнологам[150].

В нашей работе мы стремились синтезировать современные знания относительно этнического феномена, в том числе относительно феномена диаспоры.

Сложность и многогранность проблем, рассматриваемых в работе, делает необходимым использование разных методов для достижения достоверных результатов исследования. Использование разных методов и приемов позволяет анализировать польскую диаспору Западной Сибири как развивающийся объект.

Изучение истории поляков в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX в. важно с точки зрения продолжения дальнейших теоретических исследований проблем этносов, наций и диаспор. Результаты нашего исследования позволяют уточнить особенности национальной политики в России в конце XIX – первой четверти XX в. Теоретическое значение исследования состоит в дальнейшей разработке подходов к осмыслению проблемы диаспоры, ее связи с проблемами государственного строительства. Понимание истории как процесса деятельности людей позволяет выявить этапы становления диаспоры, ее развития и условия дальнейшего существования. Проведенные нами исследования истории польского национального меньшинства на территории Западной Сибири помогают установить, является ли компактно проживающая на определенной территории группа диаспорой или нет. Существенное значение имеют вопросы, связанные с изучением национального самосознания и национальной культуры.

Глава 2 Вклад поляков в освоение и экономическое развитие Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века

2.1. Миграции как фактор формирования польской диаспоры в Западной Сибири. Численность и состав польского населения на территории края

Разделенные в последней трети XVIII в. между Австрией, Пруссией и Россией польские земли стали источником эмиграции поляков. В первой половине XIX в. интеллигенция составляла большинство польской эмиграции. Политические эмигранты, объединенные идеей возрождения польского государства, устанавливали и поддерживали связи друг с другом. В 1840-е годы во Франции и США появились первые полонийные организации. Понятие «полония» означает единение всех поляков и лиц польского происхождения. С последней трети XIX в. и до Второй мировой войны преобладала уже экономическая эмиграция, состоявшая из рабочих и крестьян[151]. На рубеже XIX–XX вв. волна эмиграции из польских земель постоянно возрастала. Среди причин роста эмиграции определяющим было недоразвитие промышленности, а наивысшей точки эмиграционная волна достигла в начале XX в.

В качестве основных и наиболее распространенных причин массового выезда людей со своей родины называются экономические, религиозные и политические обстоятельства. Экономическая эмиграция может быть добровольной (колонизация или освоение новых территорий) и вынужденной (безработица, низкий уровень жизни). В случае религиозной и политической эмиграции под угрозой сама жизнь людей, и эмиграция носит принудительный характер. Экономические мигранты имеют неограниченные возможности для связей с материнским этносом (взаимные поездки, финансовая помощь родным и близким). Они имеют право на возвращение на родину[152].

Во второй половине XIX в. в России, в том числе в Царстве Польском, начался промышленный переворот. В 1870–1880 гг. в результате промышленной революции по уровню механизации, организации и производительности труда текстильная промышленность Лодзи, а также тяжелая промышленность Домбровского бассейна вышли вперед по отношению к общероссийскому уровню индустриализации. Наблюдался непрерывный рост экспорта промышленной продукции из Царства Польского в другие регионы России, что способствовало хозяйственному сближению польских земель с Россией[153]. Все большее число поляков покидало Царство Польское и переезжало во внутренние губернии России. Накануне Первой мировой войны Петербург являлся четвертым – после Варшавы, Лодзи и Вильно – городом империи по сосредоточению польского населения[154].

На территории России Царство Польское было единственным местом, откуда эмиграция носила массовый характер. Эмиграция в Западную Европу и Северную Америку составляла до 20 % населения[155]. Всего в течение 1900–1914 гг. с территории Царства Польского выехали примерно 800 тыс. человек. Из стран Европы основной поток польских переселенцев шел в Германию. За океан переселение шло в основном в США, Бразилию и Аргентину. На этнически русские территории в это время переселились более 200 тыс. человек[156]. Переселение вглубь России происходило из восточных губерний Царства Польского, Виленской и Гродненской губерний. Среди переселенцев преобладали интеллигенция, рабочие и ремесленники[157]. С другой стороны, рост миграции в Сибирь, в том числе переселенцев из западных губерний России, определялся стремлением правительства страны содействовать демографическому росту Сибири[158]. Таким образом, польское население Западной Сибири формировалось в результате миграций как добровольных, так и принудительных.

Историю поляков в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX в. можно разделить на три периода. Первый мы датируем концом XIX в. – 1914 г. В первой половине и середине XIX столетия в составе польского населения Сибири преобладали политические ссыльные и их потомки, т. к. в XIX в. политических ссыльных и каторжан в большинстве своем направляли именно в Сибирь. В 1890-е годы и вплоть до начала Первой мировой войны Сибирь оставалась местом ссылки, но среди поляков, проживавших в этот период в Сибири, уже преобладали добровольные переселенцы. Как справедливо отметила Э. Качинска, Сибирь утрачивала характер «огромной тюрьмы» и становилась краем, где проживали свободные поселенцы[159]. Накануне массового добровольного переселения поляков в Сибирь, которое началось в 1890-е годы в крае, по оценкам польских исследователей, проживали примерно 38–40 тыс. поляков. До восстания 1863 г. в Сибири проживали 14 тыс. поляков, после восстания в период с 1863 по 1872 гг. были сосланы еще 24 тыс. человек[160].

Основным источником для определения численности и состава польского населения в регионе на рубеже XIX–XX вв. являлись переписи населения. Согласно Первой всеобщей переписи 1897 г., некоренное нерусское население Сибири составляло 221 тыс. человек[161]. Из них поляков было 29 177 человек, что составляло 0,6 % населения Сибири[162]. В 1909 г. доля польского населения в Сибири составляла 0,5 %, в Степном крае – 0,1 %.

Численность католиков по переписи 1897 г. составляла в Сибири 35 151 человек. К этому времени их доля в населении Сибири и Средней Азии была 0,4 % населения. Вследствие переселения в Сибирь белорусов, литовцев и поляков численность католиков к началу 1911 г. в Сибири достигла 89 973. Всего к этому времени за Уралом проживало 119 790 католиков, что составляло 0,6 % населения. Доля поляков среди католиков Сибири составляла более 80 %[163], по данным польского историка М. Яника – 95 %[164].

Из всех поляков, проживавших в Сибири, к моменту переписи 1897 г. 20 441 человек (70 %) являлись сельскими жителями. Городское население составляло 8736 человек, или 30 %. Значительное преобладание сельского населения среди поляков в Сибири 3. Лукавский объясняет тем, что среди местных поляков в XIX в. главный контингент составляли ссыльные, которых направляли в деревню, где местные власти предоставляли им возможность завести свое хозяйство. Таким образом, многие из ссыльных поляков оставались после отбытия срока в сибирской деревне[165].

В Западной Сибири (Томская, Тобольская губернии и Акмолинская область), по данным переписи 1897 г., проживали 13 264 поляка. Из них, по подсчетам В. А. Зверева, в городах проживали 4485 человек (33,8 %), а в селе – 8789 (66,2 %)[166].

В целом в 1897 г. городское население в Сибири составляло 6,2 %. В Западной Сибири доля городского польского населения была в 1897 г. несколько выше по сравнению с данными по краю в целом, а удельный вес польского населения в городах края был больше, чем в сельской местности. Так, в городах Западной Сибири в 1897 г. на 1 тыс. человек приходилось 15,5 поляка, а в селе – только 2,3[167].

В городах Сибири поляки являлись третьей по численности группой населения после русских и евреев, их доля составляла 1,7 %, а в пяти городах Сибири (Тюмени, Ишиме, Кургане, Тюкалинске, Минусинске) они оказались на втором месте и на третьем – в 16 городах региона[168].

Таким образом, доля поляков, проживавших в городах, в несколько раз превышала среднесибирский показатель. Тем не менее, большинство поляков в Западной Сибири в конце XIX в. проживало в сельской местности, а не в городах. Т. Г. Недзелюк обращает внимание на то, что ниже всего удельный вес католиков-горожан в 1897 г. был в Томской губернии, а выше всего – в Акмолинской области. Данное явление объясняется тем, что переселенцы начала XX в. в основной массе были свободны в выборе места жительства, а переселенцы в XIX в. расселялись по деревням под надзор полиции[169].

Городское население в Сибири в 1897 г. составляло 6,2 %, в начале 1914 г. – 10,8 %. Гендерный состав населения Сибири в течение долгого времени характеризовался значительным перевесом в пользу мужчин. В сибирских городах мужчины составляли 52–55 % жителей. В деревнях наиболее освоенной юго-западной части Сибири к концу XIX в. наблюдался небольшой перевес в пользу женщин[170].

По переписи 1897 г. в Западной Сибири больше всего поляков проживало в Томской губернии. К этому времени численность польского населения в Томской губернии достигала 6387 человек, из них мужчины составляли подавляющее большинство (65,8 %). В городах Томской губернии проживали 1665 поляков (26 %), а в селах – 4722 (74 %). Доля польского населения в губернии составляла 0,3 %, а в городах была выше – 1,3 %. За год до переписи, в 1896 г., в Томской губернии проживали 9376 человек католического вероисповедания. Из них сельское население составляло 6327 человек, или 67,5 %. В следующем, 1897 г., численность католиков в Томской губернии снизилась и составляла 8973 человека[171].

Из городов Томской губернии в 1896 г. больше всего католиков проживали соответственно в Томске, Барнауле, Каинске, Мариинске. В Томске численность католиков по переписи 1897 г. составляла 1653 человека[172]. Таким образом, поляки, которых в Томске по переписи было 1184 человека, составляли 71,6 % католиков города, в Каинске проживали 200 поляков, в Мариинске – 136[173].

Данные 1896 г. подтвердились в результате переписи 1897 г. Названные четыре города являлись основными центрами в Томской губернии, где проживали поляки. В полосе вдоль Сибирской железной дороги на станции Камышенка, в деревне Кривощеково, на пристани Обь проживали в 1897 г. 36 поляков, из них 28 мужчин и 8 женщин[174]. В Нарыме не проживало ни одного католика, в Бийске и Колывани численность католиков была минимальной.

В 1904 г. в Мариинске доля поляков в населении составляла 8 %, в Томске и Новониколаевске – 3 %, в Каинске – 2,3 %[175]. В остальных городах губернии доля польского населения составляла не более 1 %. По данным H. М. Дмитриенко, доля польского населения в Томске на протяжении периода с 1880 по 1912 гг. практически не менялась. В 1880 г. поляки составляли 3,1 % населения Томска, в 1897 г. – 2,5 %, в 1912 г. – 2,8 %[176]. По переписи 1897 г. в Томске проживали 1184 поляка, а в 1912 г. их численность выросла до 2704 человек. Для сравнения: в 1880 г. численность поляков в Томске составляла 429 человек. Корреспондент журнала «Słowo» оценивает их численность в городе в 1903 г. примерно в 5 тыс. человек[177]. Эти данные нам представляются сильно завышенными.

Значительно меньше по численности была польская диаспора Барнаула. По данным переписи 1897 г., в Барнаульском уезде проживало 396 католиков, из них 218 поляков, а в 1904 г. в Барнауле проживало 482 католика[178]. Данные на 1913 год разнятся. Так, по данным Центрального статистического комитета, в Барнауле проживали 59 поляков, по данным местных властей – 505. По Каинску данные ЦСК – 140 человек, а по данным местных властей – 187[179].

В 1908 г. в городах губернии католики занимали третье место после православных и евреев. Наиболее крупными были колонии католиков в Томске, Новониколаевске, Мариинске, Каинске, Барнауле[180]. Таким образом, мы видим, что примерно через десять лет после переписи 1897 г. к четырем городам (Томск, Барнаул, Каинск и Мариинск), являвшимся главными центрами концентрации польского населения, прибавился Новониколаевск. В Новониколаевске численность поляков, эстонцев, латышей и литовцев в период с 1908 по 1914 г. колебалось на уровне двух-трех тысяч. Наименьший показатель приходится на 1908 г. – 1763 человек, что составляло 3,8 % населения города, наибольший на 1914 г. – 3562 человек (4,7 %)[181].

В Сибири центрами концентрации польского населения являлись губернские города. В 1910 г. из городов Тобольской губернии наиболее крупная группа поляков находилась в Тобольске – 874 человек (4,1 %). В городах Томской губернии в Томске насчитывалось 3916 (3,6 %) поляков, Новониколаевске – 1965 (3,7 %), в Енисейской губернии в Красноярске – 5958 (8,7 %), в Иркутской губернии в Иркутске – 2952 (3,9 %). В Новониколаевске поляки составляли 95,1 % католического населения города[182]. Таким образом, доля поляков в населении губернских и областных центров Западной Сибири (Томск, Тобольск и Омск) в конце XIX – начале XX в. находилась на уровне 2–3 %.

В 1911 г. больше всего католиков проживало в Томске, Новониколаевске, Мариинске, Барнауле, Боготоле, Тайге и Каинске, а меньше всего в Колывани – 8 человек. Таким образом, к 1911 г., по сравнению с 1897 г., в Западной Сибири появились новые города (Новониколаевск, Боготол и Тайга), численность польского населения в которых была довольно значительной (прил. 1). Представляют интерес данные по Нарыму, где в это время проживало 40 католиков, но это были исключительно мужчины. Вероятно, католическое население Нарыма составляли только ссыльные и чиновники, прибывшие в город по делам службы.

В 1896 г. из округов Томской губернии больше всего католиков проживало в Каннском округе – 3381 человек, в Томском – 1772, и Мариинском – 1002[183]. По данным переписи 1897 г. доля поляков составляла: в Каинском округе – 1,04 %, в Томском – 0,97 % и Мариинском – 0,91 %. Меньше всего поляков проживало на Алтае, на территории Бийского и Змеиногорского округов (по 0,02 % в каждом из них)[184].

В 1908 г. по уездам Томской губернии католическое население было распределено следующим образом. Больше всего католиков проживало на территории следующих уездов: Томского, Мариинского, Каинского, меньше всего – на территории Барнаульского, Бийского и Кузнецкого[185]. В 1911 г. выросло число католиков в Барнаульском и Змеиногорском уезде, а в Бийском уезде их насчитывалось всего 22 человека[186].

Касаясь сословного состава польского населения Томской губернии, заметим, что обращает на себя внимание сравнительно большая доля дворян среди поляков. В то же время доля крестьян среди польского населения Томской губернии была ниже, чем среди русского населения. Так, потомственные дворяне среди поляков составляли 10,8 %, личные – 4,2 %. Среди русских потомственные дворяне составляли 0,1 %, личные – 0,4 %. Доля мещан среди поляков составляла 19,7 %, а среди русских – 7,6 %. Доля крестьян среди поляков – 63,4 %, а среди русских – 90 %[187]. В целом по Сибири в городском польском населении мещане составляли 31,2 %, дворяне – 28,8 %, крестьяне – 26,1 %, купцы – 1,1 %. Для сравнения: среди всех горожан Сибири дворяне составляли 6,6 %[188].

Среди тех, кто владел польским языком, католики составляли 97,3 %, православные – 2,4 % и протестанты – 0,3 %. В целом по Сибири католиками являлись 96 % поляков края[189]. По уровню грамотности католики уступали протестантам и иудеям, но численность грамотных среди католиков была выше, чем среди православных. Больше всего грамотных насчитывалось среди протестантов (69 %), среди католиков грамотные составляли 38,5 %, среди православных – 10,3 %[190]. Грамотными среди поляков Томской губернии являлись 2719 человек, или 43,7 % польского населения губернии. Среди мужчин польской национальности грамотных было 47 %, среди женщин – 37,3 %. Среди жителей городов грамотных было гораздо больше, чем среди жителей сельской местности. Так, среди поляков, проживавших в городах, грамотных было 65,8 %, а среди сельского польского населения – 36 %[191]. Общий процент грамотности в Сибири по переписи 1897 г. составлял 12,4 %[192].

Анализ семейного положения поляков, проживавших в Томской губернии в 1897 г., показывает, что не состоявших в браке среди них было 2997 человек (47 %), а семейных – 2824 (44,2 %). Среди мужчин доля состоявших в браке была 45 %, среди женщин – 42 %. Вдовы и вдовцы составляли 546 человек (8,5 %), разведенных было всего 11 человек (10 мужчин и одна женщина)[193].

По месту рождения переселенцы, проживавшие в 1897 г. в Томской губернии, происходили: из Варшавской губернии – 880 человек, Сувалкской – 704, Петроковской – 644, Седлецкой – 489, Ломжинской – 327, Радомской – 291, Плоцкой – 191, Люблинской – 177[194].

Большой интерес представляют данные о движении католического населения по городам и уездам Томской губернии. За 11 лет, с 1896 по 1908 г. (нет данных за 1898–1899 гг.), католиками Томской губернии было заключено 1367 браков. Количество родившихся составило 5679 человек, мальчиков родилось на 169 больше, чем девочек. Всего за период с 1 896 по 1908 г. католическое население Томской губернии выросло на 3147 человек. Наименьший прирост наблюдался в начале периода. Так, за 1896 г. прирост составил 51 человек, за 1897 г. – 123, а наибольший прирост наблюдался в 1903 г. – 530 человек и 1908 г. – 469. Количество умерших составило 2530 человек, причем смертность среди мужчин была выше почти в два раза (прил. 5). Для сравнения уровня смертности среди польского населения по разным регионам края: по данным В. Е. Клячкина, в Омске в 1913 г. мужская смертность в два с половиной раза превышала женскую[195].

В 1896 г. по приросту населения католики превосходили лютеран и магометан (численность последних вообще сократилась), зато уступали евреям[196]. В 1897 г. католики составили 0,3 % родившихся в Томской губернии[197]. В 1907 г. католическое население Томской губернии выросло на 218 человек. По данному показателю католики опережали лютеран и евреев (111 и 199 человек соответственно), но уступали магометанам, численность которых выросла на 268 человек[198]. Большой интерес представляют сравнительные данные по крещениям в костеле Омска. С другой стороны, по подсчетам Т. Г. Титовой, больше всего обрядов крещения в Омском костеле произошло в 1909 и 1911 гг., а именно 816 и 656. В годы Гражданской войны в 1918 г. в Омском костеле состоялось 618 обрядов крещения, в 1919 г. – 646[199].

Половой состав переселенческого населения в Сибири характеризовался перевесом в пользу мужчин. В городах Сибири мужчины составляли в среднем 52–55 % жителей[200]. Половозрастной состав польского населения Сибири в конце XIX – начале XX в. определялся его пришлым характером. Таким образом, преобладание мужского населения среди поляков в Сибири было еще более явным. По данным статистического комитета в 1889 г. в Томске проживали 1037 поляков, среди них мужчин насчитывалось 732 человека, женщин – 305[201].

Как свидетельствуют данные переписи 1897 г., большинство среди поляков составляли мужчины в возрасте до 30 лет. Поляков-мужчин, по данным этой переписи, в Сибири было 72 %, т. е. в 2,6 раза больше, чем женщин. По данным Ю. М. Гончарова среди польского населения городов Западной Сибири в Тобольской губернии мужчины составляли 61,3 %, женщины – 38,7 %, а в Томской губернии мужчин было 62,2 %, женщин – 37,8 %. Меньше всего польских женщин проживало в Восточной Сибири. Так, самый низкий процент женщин в составе польского населения оказался в Якутии – 16 %, в Забайкальской и Иркутской губерниях – 25 %, в Енисейской губернии – 26,1 %. В то время как в губерниях Западной Сибири процент польских женщин был выше: в Томской губернии – 34 %, Тобольской – 36 %[202].

Мужское население составляло большинство как среди сельских, так и среди городских жителей. В городе мужчин насчитывалось 1631 человек (53,5 %), среди жителей села – 3608 (57 %). По переписи 1897 г. среди поляков на 1 тыс. мужчин в Тобольской губернии приходилось 749 женщин, в Томской губернии – 571. В 1908 г. в Томской губернии из 30 664 католиков мужчины составляли 52,4 %[203].

В Тобольске по переписи 1897 г. поляки находились на третьем месте после евреев и татар, но преобладание мужчин среди польского населения Сибири создавало трудности при создании семьи. У поляков и немцев в Сибири чаще были распространены смешанные браки, только чуть больше трети браков поляков в Сибири были национально однородными. Низкий уровень национально однородных браков среди поляков Сибири объясняется преобладанием мужчин среди польского населения края[204].

Ю. М. Гончаров отмечает, что польские дворяне чаще создавали сословно однородные браки, чем православные. Так, из вступивших в брак дворян-католиков в 1898–1901 гг. в Тобольской губернии на дворянках женились 54,5 %. Данный факт автор объясняет тем, что среди польских дворян Сибири подавляющее большинство составляли потомственные дворяне[205].

Коэффицент гомогенности брака для поляков в Омске в 1916 г. составил 0,36. Низкий уровень гомогенности браков среди поляков объясняется численным преобладанием мужчин. В силу этого фактора, по мнению Ю. М. Гончарова, происходило «осибирячивание» поляков в Сибири[206].

После революции 1917 г. в городах Западной Сибири численное преобладание мужского населения над женским осталось. В городах Алтайской, Новониколаевской, Омской, Томской и Тюменской губерний мужчин насчитывалось 5267 из 9970 человек, или 54 % польского населения[207].

В период с 1908 по 1911 гг. в Томской губернии доля католиков в городах составляла примерно 3 %, в селах – 0,8–0,9 % (прил. 1 и 2). Численность католического населения в Томской губернии постоянно росла. В 1912 г. численность его в губернии составила 45 270 человек. По численности католики находились на четвертом месте после православных, раскольников и мусульман и проживали в основном в городах[208].

Таким образом, за период с 1896 по 1914 гг., то есть до начала Первой мировой войны, численность католиков в Томской губернии выросла в 4,6 раза – с 9376 до 43 868 человек. Причем более быстрыми темпами росло католическое население села, которое с 1896 по 1914 гг. выросло в пять раз (прил. 1,2). Причиной столь высокого прироста, на наш взгляд, был высокий естественный прирост, в меньшей степени это было связано с переселенческими процессами.

К началу Первой мировой войны, в 1915 г. количество католиков в Томской губернии выросло до 52 291, они составляли 1,24 % населения. В городах Томской губернии в 1915 г. проживал 10 741 католик, в селах – 41 820[209].

Как видно из циркуляра министра внутренних дел Томскому губернатору от 31 мая 1916 г., в Томской губернии численность римско-католического населения сотавляла 28 860 человек, из них беженцев насчитывалось 2090[210]. Таким образом, к 1916 г. произошло резкое падение численности католического населения в Томской губернии.

В Тобольской губернии доля католиков в 1892 г. составила 0,48 %[211]. В дальнейшем их доля в населении губернии выросла незначительно. По переписи 1897 г. в губернии проживало 5745 поляков, доля польского населения составляла 0,4 %. В 1900 г. в Тобольской губернии проживал 8131 католик, что составляло 0,5 % населения, в период с 1901 по 1905 г. доля католиков в губернии несколько выросла и составила 0,6 %, а в 1906 г. – 0,7 %[212].

Исследователи из Тобольского Губернского статистического комитета по национальному составу все население губернии делили на русских, аборигенов и «племена, нахождение которых в Тобольской губернии носит более или менее случайный характер». К этой группе относились и поляки, которые населяли «культурные центры губернии» и южные уезды, «отличающиеся сравнительно высшей промышленной и земледельческой деятельностью населения»[213].

Таким образом, доля поляков в населении Томской и Тобольской губерний была примерно одинаковой. Хотя в Томской губернии в 1897 г. численность польского населения была немного больше. Для сравнения: к 1897 г. в Тобольской губернии проживал 7341 человек католического вероисповедания[214]. Доля поляков среди католиков Тобольской губернии составляла более 78 %.

В 1904–1910 гг. доля польского населения в Тобольской губернии составляла 0,4 %, в Томской была несколько ниже – 0,3 %, в Акмолинской области – 0,2 %[215]. Для сравнения: в этот период доля католиков в Тобольской губернии составляла 0,5 %, в Томской – 0,4 %, в Акмолинской области – 0,25 %[216]. В целом к началу XX в. доля поляков в населении России составляла 5,8 %[217].

По мнению В. Неудачина, «сравнительная многочисленность» поляков в Тобольской губернии объясняется тем, что часть поляков, сосланных после восстания 1863 г., «найдя заработок», осталась в Сибири. Особенностью размещения польского населения в Тобольской губернии был сравнительно высокий процент людей, проживавших в городах (33,6 %). Как видим, доля поляков в Тобольской губернии, проживавших в городах, была выше, чем в соседней Томской губернии.

По вероисповеданию большинство поляков Тобольской губернии принадлежали к римско-католической церкви. Православных среди поляков в 1897 г. насчитывалось 105 человек, лютеран – 21[218]. Грамотных среди поляков Тобольской губернии насчитывалось 2237 человек (39 %). Причем грамотных не на русском языке – вероятнее всего, речь идет о грамоте на польском языке – насчитывалось 499 человек (8,7 %). Грамотных среди поляков, проживавших в округах Тобольской губернии, насчитывалось 1127 человек (29,6 %). Среди городского населения польской национальности грамотных насчитывалось 1110 человек (57,3 %). Среди мужчин грамотных было 1569 человек (42,4 %), среди женщин – 668 (32,6 %)[219].

Из католиков, проживавших в городах губернии, основная масса была сконцентрирована в наиболее развитых в промышленном отношении центрах. В 1897 г. больше всего фабрик и заводов насчитывалось в Тобольске, Кургане и Тюмени[220]. Данные о вероисповедном составе населения Тобольской губернии свидетельствуют о том, что в 1892 г. в Тобольске проживали 1087 католиков, что составляло 4,8 % населения города[221].

В 1899–1913 гг. больше всего католиков проживало в Тюмени, Тобольске, Кургане, Ишиме, Таре, Туринске и Тюкалинске, а меньше всего – в северных городах губернии, в Березове и Сургуте (прил. 8).

В 1904 г. в составе городского населения Тобольской губернии доля поляков составляла: в Тюкалинске – 3,3 %, Таре – 2 %, Тобольске – 2 %, Туринске – 1,5 %, в Ишиме и Тюмени по 1 %[222]. В остальных городах губернии доля поляков в населении не превышала 1 %. Для сравнения: в 1897 г. доля поляков в населении Тобольска составляла 3 %[223]. К 1904 г. численность католиков в городах Тобольской губернии достигла максимума и составила 2982 человека (прил. 9). Среди городов Тобольской губернии накануне Первой мировой войны значительная польская диаспора находилась в Тюмени, где, по данным Центрального статистического комитета, проживало 640 поляков[224].

По сравнению с 1911 г., когда в Тобольской губернии проживали более 12 тыс. католиков, их численность сократилась примерно на одну тысячу человек. К 1913 г. численность католического населения в городах губернии резко снизилась. Так, в 1904 г. в городах Тобольской губернии проживали 2982 католика, а в 1913 г. – только 2162. В городе Тобольске в 1901 г. проживали 1309 католиков, а в 1913 г. их численность сократилась в два раза и составила 664 человека (прил. 8).

Сельское население среди католиков Тобольской губернии преобладало – в 1901 г. в сельской местности проживали 70 % католиков. Из них наиболее крупными были группы католиков на территории Тюкалинского и Ишимского уездов[225]. Католическое население данных уездов по сравнению с 1899 г. резко выросло, в то время как в других уездах (Курганском, Ялуторовском, Тарском, Тюменском) произошло сокращение их численности. В 1905 г. численность католиков в губернии, среди которых подавляющее большинство составляли поляки, выросла до 10 044 человек. Из них только 30 % составляло городское население и 70 % – сельское. В 1899–1905 гг. больше всего католиков проживало на территории Тюкалинского, Ишимского и Тарского уездов (прил. 9). По данным В. Масяржа, в Тобольском католическом приходе на 1909 г. насчитывалось 2727 человек[226].

Возможно, колебания численности католиков в Сибири связаны с последствиями голода 1900–1901 и 1911–1912 гг. Так, в 1903 и 1912 гг. мы наблюдаем сокращение численности сельского католического населения Тобольской губернии, что могло быть последствием голода в регионе. То же можно сказать и о ситуации в Томской губернии, где к 1914 г. мы наблюдаем значительное сокращение католиков по сравнению с 1912 г., что тоже могло быть последствием голода, охватившего в 1911–1912 гг. обширные районы Сибири.

Из 5745 поляков, проживавших в 1897 г. в Тобольской губернии, мужчин насчитывалось 3698 человек, или 64,3 %. Численность женщин-полек составляла 2047. Так, если среди русского населения губернии на 1000 мужчин приходилось 1052 женщины, то среди поляков на 1000 мужчин приходилось только 554 женщины. Из мужчин польской национальности в браке состояло 1582 человека (42,7 %), из женщин – 860 человек (42 %). Женщин-вдов проживало поровну в округах и городах губернии – по 104 человека. Мужчин-вдовцов больше насчитывалось на селе – 257 человек (73,6 %)[227].

В уездах Тобольской губернии в 1899 г. мужчин насчитывалось 3690 человек, или 58 % католиков. Таким образом, соотношение мужского и женского населения в городах и уездах губернии было разным. В целом по губернии мужское население преобладало. В городах незначительно преобладало женское население (52,4 %). Среди католиков губернии мужчины составляли 55,7 %[228].

В 1901 г. в Тобольской губернии проживали 9634 католика. По половому составу католики разделены были поровну. Численность женского населения составляла 4896 человек, мужского – 4738, женщин было больше на 158 человек. Среди жителей городов мужчин насчитывалось 1459 человек (51,4 %). В уездах губернии среди католиков несколько больше насчитывалось женщин. Численность мужского и женского населения в городах и сельской местности была примерно равной. Так, в 1905 г. в городах Тобольской губернии проживали 1559 мужчин (52,4 %) и 1413 женщин, в уездах численность мужчин составляла 3661 (51,7 %) человек, а женщин – 3411 [229].

Накануне Первой мировой войны, в 1913 г., в Тобольской губернии проживали 11 262 католика; из 2162 католиков, проживавших в городах, мужчины составляли 1184 человека (54,7 %), женщины – 978; из 9100 католиков, проживавших в селе, мужчины составляли 4727 (52 %), женщины – 4373[230].

В работе С. Г. Пятковой приведены данные о возрастном составе высланных в Западную Сибирь поляков. Основную массу сосланных в Тобольскую губернию в 1863–1872 гг. составляли поляки в возрасте от 15 до 30 лет, доля которых была 56 %. К 1897 г. возрастной состав поляков в Западной Сибири претерпел изменения. В Тобольской губернии поляки в возрасте от 10 до 39 лет составляли 40 %, в Томской губернии – 38 %; в возрасте от 45 до 60 лет и старше в Тобольской губернии – 33 %, в Томской губернии – 46 %[231].

По данным переписи 1897 г., доля поляков в населении Акмолинской области составляла: среди мужчин – 0,2 %, среди женщин – 0,14 %. Грамотными среди католиков, проживавших в 1897 г. в Акмолинской области, являлись 57 % мужчин и 43 % женщин. Как и в других регионах Западной Сибири, в Акмолинской области католики по уровню грамотности превосходили мусульман и православных, но уступали протестантам и иудеям[232]. Уровень грамотности поляков в Акмолинской области был выше, чем в других регионах Западной Сибири. Так, в 1897 г. в Акмолинской области среди поляков-мужчин грамотными являлись 438 человек (64 %), а среди женщин – 218 человек (47,7 %)[233]. В Томской губернии грамотных мужчин было 47 %, женщин – 37,3 %, в Тобольской губернии соответственно мужчин – 42,8 %, женщин – 32,6 %[234].

Можно сделать вывод, что поляки, проживавшие на территории Акмолинской области, преимущественно были заняты в отраслях, которые требовали определенного уровня образования, – это могла быть государственная служба, работа в частной фирме или на промышленном предприятии.

В Акмолинской области в 1897 г. проживали 1142 поляка, из них большинство – 946 человек (82,8 %) – проживали в Омском уезде, в том числе в Омске 785 человек, что составляло 68,7 % всего польского населения области. В 1897 г. доля поляков в населении Омска составила 2,1 %, а в 1904 г. – 2,4 %. Как видно, доля польского населения в Омске практически не менялась на протяжении нескольких лет. Для сравнения: доля евреев в населении Омска составляла 2,2 %, а немцев – 1,4 %[235].

Из 946 поляков, проживавших в 1897 г. в Омске и Омском уезде, 340 человек являлись переселенцами из Привислинских губерний. По половому составу среди поляков Акмолинской области преобладали мужчины. В польском населении области мужчин насчитывалось 685 человек (60 %), а в городе Омске мужское население насчитывало 471 человек (60 %). По семейному положению из 1142 поляков, проживавших в Акмолинской области, в браке состояли 493 человека, вдовы и вдовцы составляли 88 человек, разведенные – 5 человек[236]. Накануне Первой мировой войны среди городского польского населения большинство составляли женщины, а среди жителей Омского уезда, наоборот, больше было мужчин. В 1913 г. в Омске более половины поляков (52 %) составляли женщины. В Омском уезде, наоборот, мужское население составляло 58,6 %[237].

Вероисповедный состав поляков, проживавших в Акмолинской области в 1897 г., выглядел следующим образом: католиками являлись среди мужчин 98 %, среди женщин – 98,7 %, православными – соответственно 1,9 % и 1,1 %, протестантами – 0,1 % и 0,2 %[238].

В Омске в начале XX в. польское население концентрировалось на территории Атаманского хутора. В 1909 г. в населении хутора католики составляли 2003 человека (7,7 %)[239]. В 1910 г. в нем проживали 2059 поляков, т. е. 8,7 % населения хутора, а в 1911 г. там проживали 2095 католиков (7,9 %)[240]. В этот период такая сравнительно высокая концентрация польского населения из городов Сибири наблюдалась еще только в Красноярске.

В 1911 г. в Акмолинской области насчитывалось 14 494 католика, из них в Омске – 5362[241]. В то же время в Омске и Омском уезде проживал 7261 поляк. Большинство польского населения Акмолинской области в 1911 г. проживало на территории Омска и Омского уезда. Если мы учтем, что подавляющее число поляков были католиками, то в Омске в 1911 г. поляки составляли 80 % католиков. Совсем иную картину мы наблюдаем в Омском уезде, где в 1911 г. проживало 4475 католиков[242]. Поляки среди католиков Омского уезда составляли 66 % (прил. 10). Для сравнения: польское население Омска в 1897 г. составило 800 человек, т. е. примерно за 15 лет к 1911 г. польское население города выросло более чем в шесть раз[243].

Причем доля поляков в Акмолинской области, проживавших в Омске и Омском уезде, росла с каждым годом. В 1912 г. в Акмолинской области проживали 8552 поляка. Пз них 4973 человека (58 %) проживали в Омске, в целом в Омске и Омском уезде насчитывалось 93 % поляков области[244]. В следующем 1913 г. из 8906 поляков подавляющее большинство (91 %) проживало в Омске и на территории Омского уезда. Более половины поляков Акмолинской области (57 %) проживали в г. Омске[245]. Причем в городе в это время поляки находились на третьем месте по численности, а в Омском уезде – на пятом после русских, украинцев, немцев и казахов.

К 1915 г. численность польского населения в Акмолинской области увеличилась по сравнению с 1913 г. почти в два раза и достигла 17 203 человек. Вероятно, столь значительный прирост польского населения в 1915 г. связан с прибытием на территорию Акмолинской области беженцев.

С другой стороны, в годы Первой мировой войны численность поляков, проживавших в Омске и Омском уезде, уменьшилась. Так, в 1913 г. в Омске проживали 5087 поляков, а в 1915 г. их численность снизилась до 4210. Численность польского населения Омского уезда тоже снизилась – с 3046 в 1913 г. до 2871 в 1915 г.[246]

Доля поляков, проживавших в Омске, в годы Первой мировой войны снизилась до 24,5 %. С другой стороны, за счет прибывших беженцев резко выросло польское население г. Петропавловска, которое составило 57 % поляков, проживавших на территории Акмолинской области[247].

Что касается состава польских переселенцев в Западную Сибирь, то, как уже отмечалось выше, в конце XIX в. среди польских переселенцев преобладала группа, прибывшая в Сибирь по экономическим причинам. В этот период больше поляков стало переселяться в Сибирь из Царства Польского. По подсчетам С. Г. Пятковой, в 1880-е годы среди высланных поляков уроженцы западных губерний составляли 81,4 %, а в 1897 г. их доля в Томской и Тобольской губерниях снизилась до 58,4 %[248]. С другой стороны, вывод автора о том, что данное явление связано с активизацией социал-демократического движения в польских землях, нам представляется сомнительным.

Среди поляков, проживавших в Западной Сибири, особое место занимали ссыльные. Установить точное число поляков, сосланных в Сибирь в конце XIX – начале XX в. как участников революционного движения, не представляется возможным. Автором данной работы на основании анализа широкого круга источников установлены имена более 2 тыс. польских политических ссыльных и каторжан, сосланных в Сибирь в период с 1890 по февраль 1917 г. (прил. 19)[249].

В польской литературе в 1930-е годы численность политических ссыльных и каторжан в начале XX в. оценивалась в 24 тыс. человек[250]. Мы считаем, что эти данные сильно завышены. По переписи 1897 г. в Сибири в группах «лишенные свободы» и «неопределенные» доля поляков составляла 6,1 %, по России в целом – 1,8 %. По мнению В. А. Скубневского, данная цифра не отражает численности всех ссыльных, а только лиц, которые содержались в тюрьмах, ссыльнопоселенцы имели занятия и были отмечены в других группах[251].

В целом доля поляков среди ссыльных была высокой. По подсчетам Е. Никитиной, в 1908 г. доля русских и украинцев в ссылке составляла 60 %, а в целом в населении России – 69 %. Доля поляков в этот период в ссылке – 12 %, а в населении страны – 6 %[252]. В период с 1906 по 1909 гг. доля поляков среди административно-ссыльных составляла 34,9 %, а к 1913 г. сократилась до 12,8 %. Гораздо меньше насчитывалось поляков среди осужденных на каторгу и поселение (7,2 и 7,6 %)[253].

Численность польских политических ссыльных, участников восстания 1863–1864 гг., сосланных в Сибирь, в 1870-е годы, по данным 3. Лукавского, составила 22 тыс. человек, а общее количество польского населения в Сибири к 1870-м годам оценивается приблизительно в 38–40 тыс. человек[254]. Можно сделать вывод, что к 1890-м годам численность польских политических ссыльных, направляемых для отбытия наказания в Сибирь, резко сократилась.

После поражения революции 1905–1907 гг. в Тобольскую и Томскую губернии была направлена большая масса сосланных в административном порядке, из них поляки составляли 873 человека, в том числе в Тобольском уезде – 177[255].

Одним из мест ссылки, куда направлялись под гласный надзор полиции члены польских политических партий, являлся Нарымский край. Из 677 политических ссыльных в Нарымском крае поляки составляли самую большую группу – 299 человек, или 44 %[256]. Из воспоминаний ссыльного В. Гавроньского следует, что в Нарыме в 1908 г. насчитывалось 80 ссыльных, из них половину составляли поляки, другую – евреи и русские[257]. По архивным данным, в Нарымском крае в 1914–1915 гг. находились 186 ссыльных, из них 7 человек (3,8 %) являлись высланными из Царства Польского[258].

Так как среди поляков, проживавших в конце XIX – начале XX в. в Сибири, была велика доля ссыльных, то польская диаспора края характеризовалась подвижностью. Многие поляки, отбыв наказание, стремились вернуться на родину, но часть из них оставалась в Сибири[259].

Среди добровольных переселенцев, по мнению некоторых польских историков, большинство составляли люди умственного труда. Так, А. Слиш отмечает, что к 1914 г. экономическая эмиграция из Польши в Россию составила 600 тыс. человек. Среди эмигрантов-поляков представители умственного труда составляли большинство (65 %)[260]. Данные по Сибири не подтверждают выводы А. Слиша, но в целом доля грамотных среди поляков в Западной Сибири была значительно выше среднего уровня, следовательно, доля поляков, занятых в сферах, где необходима была грамотность, тоже была значительно выше среднесибирских показателей.

То, что поляки играли большую роль в руководстве сибирским кооперативным движением в начале XX в., следует из данных проведенной в 1918 г. переписи рабочих и служащих потребительской кооперации Сибири. Перепись показала, что среди работников потребительской кооперации Сибири поляки занимали второе место, уступая только русским. Особенно большой удельный вес (от 7 до 10 %) они составляли в сферах, связанных с финансами, делопроизводством, передачей и анализом информации (канцеляристы, бухгалтеры и счетоводы)[261]. В поисках работы в Сибирь приезжали выпускники русских технических вузов. Немало среди них было поляков, которые в результате русификации Царства Польского не имели там возможности работать по специальности. В. Серошевский отмечал, что царские власти отстраняли поляков с должностей учителей, судей, чиновников, работников железной дороги и лесничих. Польских служащих перемещали на работу вглубь России, а на их места назначались русские[262]. По мнению Серошевского, правительство убивало двух зайцев – ослабляло польское общество и одновременно усиливало административные силы в Сибири. Зачастую поляки сами стремились в Сибирь, где, как заметил францисканец Герард Пиотровский, правительственный гнет в связи с отдаленностью правительственных центров был гораздо слабее[263]. Особую группу среди сибирских поляков составляли бывшие военные. В основном это были военнослужащие Маньчжурской армии, попавшие на Русско-японскую войну в 1904 г. После демобилизации многие из них остались в Сибири.

Однако в конце XIX – начале XX в. среди поляков, переселявшихся в Сибирь, количественно преобладали рабочие и крестьяне. Это связано с началом массового аграрного переселенческого движения и промышленной миграции на восток всех этнических категорий населения Европейской России[264].

По подсчетам польского историка 3. Лукавского, в 1897 г. здесь проживало 4476 польских рабочихи ремесленников, или 5 % всех рабочих территории[265]. Одной из самых многочисленных групп среди польских рабочих Сибири являлись работники железной дороги. Увеличению числа польских рабочих за Уралом и в центральных губерниях России способствовала политика царского правительства в национальном вопросе. В качестве примера можно назвать национализацию царской администрацией в 1912 г. Варшавско-Венской железной дороги. При этом власти руководствовались не только экономическими, но и политическими соображениями. В результате тысячи польских железнодорожников были уволены, и началась русификация технического персонала магистрали[266].

О том, что подобная политика проводилась властями на территории Царства Польского, а также на территории Виленской, Гродненской губерний с конца XIX в., свидетельствуют анкеты польских рабочих, заполненные ими в 1921–1922 гг. во время массового отъезда поляков на родину. В них отмечалось, что католиков не принимали на железную дорогу, и поэтому они переселялись в Сибирь[267]. Ограничения служебного характера испытывали и русские, проживавшие на территории Польши в случае женитьбы на польке. Об этом свидетельствует анкета Леонида Томилина, народного следователя Иркутского уезда, который жил с родителями в городе Петроков. Томилин окончил гимназию в Петрокове, но работать был вынужден уехать в Сибирь[268]. Оказавшись в Сибири, польские рабочие и служащие селились в основном в городах вдоль Сибирской железной дороги, в губернских и областных центрах. Большую часть сибирской полонии на рубеже XIX–XX вв. составляли тысячи крестьян-переселенцев из западных губерний России. Недостаток земли и высокие цены на нее, невозможность найти работу в городе – вот основные причины переселения в Сибирь польских крестьян[269].

Крестьянская колонизация привела к росту доли поляков в регионе. По данным польского историка С. Тхугутта, в Сибири на 1 января 1911 г. проживали 43 596 поляков. По оценкам польских историков, 50–60 % (20 тыс. человек) польских переселенцев составляли крестьяне[270].

В Томской губернии в этот период проживали 12 150 поляков, в Тобольской губернии – 8350. По данным официальной статистики только переселенцев-поляков в Томской губернии было водворено к 1 января 1911 г. 5218 человек[271]. К сожалению, мы не располагаем точными данными о численности польского населения в Сибири накануне Первой мировой войны, а среди исследователей нет единства мнений по данному вопросу. Так, 3. Лукавский полагает, что здесь находились 47 900 поляков[272], А. Патек говорит о числе в 40 тысяч[273]. Нам эти данные представляются заниженными: только в Западной Сибири в 1912 г. проживало 64 805 католиков, большинство из которых являлись поляками (прил. 1,2, 8-10). К. Гроневский полагает, что из 70 тыс. польских переселенцев крестьянским трудом занимались 55 тыс. человек, или 78 % всех поляков, проживавших в Сибири[274].

Польская диаспора формировалась в Сибири до Первой мировой войны в результате добровольных и недобровольных переселений. Р. В. Оплаканская справедливо обращает внимание на то, что численность польского населения в Сибири зависела, с одной стороны, от численности ссыльных и прибывших добровольно в Сибирь переселенцев. С другой стороны, шло возвратное движение поляков на родину. Из Сибири возвращались ссыльные, отбывшие свой срок, отработавшие обучение за казенный счет в учебных заведениях, крестьяне и другие добровольные переселенцы, которые не смогли приспособиться к условиям жизни в Сибири[275]. К сожалению, масштабы возвратного движения проследить крайне сложно.

Все диаспоры проходят в своем развитии три стадии: период становления, период диаспорального развития, период угасания либо трансформации[276]. Диаспора – это, как полагает С. А. Арутюнов, процесс развития от «еще не диаспоры» через «собственно диаспору» к «уже не диаспоре», причем различных типов: или к полностью ассимилированному компоненту, или к касте, или к сформировавшейся новой этнической общности[277].

Важнейшие особенности диаспоры: во-первых, диаспора – национальное меньшинство; во-вторых, это переселенческое национальное меньшинство; в-третьих, в соответствии с коллективным волеизъявлением диаспора желает оставаться национальным меньшинством и сохранять этнокультурную самобытность. Данные свойства обеспечивают общинность диаспоры как этнической группы, которая тождественна соборности этноса. Это позволяет характеризовать диаспору как этническую группу со специфической формой этнокультурного самоопределения, благодаря чему она занимает определенное место в системе национальных отношений[278].

Не вполне ясно, что нужно иммигрантской группе, чтобы оставаться диаспорой. Очевидно, необходимо создать и поддерживать институты диаспоры; в свою очередь, для этого требуются определенная критическая масса переселенцев, высокая плотность их проживания; а также наличие харизматического лидера, способного реализовать потребность группы в сохранении коллективного диаспорального сознания[279].

Поворотным пунктом в истории России, в том числе Сибирского региона, явилось начало Первой мировой войны. Польские историки считают, что к концу войны численность поляков за Уралом возросла до 200–300 тысяч. Среди поляков, оказавшихся в Сибири, находились беженцы, польские солдаты из русской армии и освободившиеся из лагерей солдаты немецкой и австро-венгерской армий, которых насчитывалось 50 тыс. человек[280].

Таким образом, изменения в составе сибирской полонии были связаны с Первой мировой войной и захватом западных губерний России немецкими войсками. В годы Первой мировой войны в Сибири наблюдался серьезный демографический кризис, обусловленный массовым призывом мужчин в армию. Количество браков в Сибири в 1914–1915 гг. сократилось на 25–30 %[281]. Кроме того, война привела к росту смертности в связи с военными потерями. По данным В. Е. Клячкина, мужская смертность среди польского населения из-за военных потерь за 1916 г. по г. Омску составила 445 человек[282]. Столь высокий уровень смертности связан, на наш взгляд, с тем, что в Омске было много польских военнопленных. То, что в 1916 г. среди умерших пленных находились и поляки, подтверждает и В. Е. Клячкин[283]. Численность польского населения в Новониколаевске накануне и в годы войны была подвержена волнообразным изменениям. В 1914 г. по сравнению с 1908 г. численность поляков, латышей, литовцев и эстонцев в Новониколаевске увеличилась в два раза – с 1763 до 3562 человек. В годы Первой мировой войны в 1915–1916 гг. численность польского населения сначала сократилась примерно до 2,5 тыс. человек. В 1917 г. численность поляков, латышей, литовцев и эстонцев в Новониколаевске выросла более чем в два раза – до 6221 человека – и составила 5,8 % населения города[284].

В отличие от Новониколаевска, в Барнауле происходил медленный рост доли польского населения – с 0,2 % в 1897 г. до 1,2 % в 1920 г.[285]

Как и в предыдущий период, в польском населении Сибири количественно преобладали рабочие и крестьяне. Причем среди первых большинство составляли «неорганизованные рабочие», т. е. ремесленники и рабочие небольших предприятий[286]. Однако в годы войны практически прекращается трудовая эмиграция поляков в Сибирь. Кроме того, резко сокращается и количество польских ссыльных, прибывших в Сибирь в этот период.

В 1917 г. в Томской губернии проводилась перепись населения по уездам. В Новониколаевском уезде поляков насчитывалось 274 человека, в Томском – 1289, Каннском – 620, Мариинском – 822. Меньше всего поляков проживало на территории Кузнецкого и Щегловского уезда – 19 и 75 человек соответственно[287]. Таким образом, по сравнению с 1914 г. численность польского населения в Томской губернии уменьшилась в несколько раз (прил. 2). Возможно, перепись 1917 г. охватила только беженцев, а не постоянное польское население губернии.

Важным источником для анализа численности польского населения является перепись населения 1920 г. Перепись проводилась еще до окончания Гражданской войны и охватила 47 губерний России, в том числе и территорию Сибири. По данным Сибстатуправления, здесь проживали 57 103 поляка. Поляки по численности занимали седьмое место после русских, украинцев, белорусов, немцев, татар и бурятов. Их доля в населении Сибири составляла 0,6 %. По губерниям Сибири польское население распределялось следующим образом: Алтайская губерния – 2016 человек, Енисейская – 11 825, Иркутская – 7530, Новониколаевская – 5881, Ойротская область – 62, Омская губерния – 12 738, Томская – 17 051[288].

Но в условиях Гражданской войны данная перепись не могла быть точной. По сведениям участников общероссийской конференции польских коммунистов, проходившей в ноябре 1921 г., в Сибири проживало 67 тыс. поляков. И. И. Костюшко приводит сведения о почти 90 тыс. поляках, проживавших в Сибири в данный период[289].

По переписи 1920 г. в Алтайской губернии проживали 2016 поляков, а по данным комиссии народного образования губернии на октябрь 1921 г. их численность превышала 3000 человек[290].

В Томске по данным переписи 1920 г. проживали 3247 поляков, а в сельской местности – 11 386[291]. В 1925 г. в Томске доля польского населения составляла 1,8 % и была ниже, чем в целом по городам губернии, а среди сельского населения поляки составляли 0,7 %[292].

В Омской губернии соотношение городского и сельского польского населения было примерно таким же. Из 12 738 поляков, проживавших в 1920 г. в Омской губернии, жителями городов являлись (сюда включены также жители полосы отчуждения железной дороги) 6280 чел. (49,3 %), в том числе в Омске проживали 3611 поляков[293]. В Омске поляки по своей численности превосходили украинцев и белорусов. Доля их в населении города выросла по сравнению с 1917 г., когда поляки составляли 3,5 % и находились на третьем месте после русских и украинцев[294]. Мужское польское население превосходило по численности женское как в городе, где оно составляло 57,1 %, так и в сельской местности губернии (55,2 %). В 1920 г. из уездов Омской губернии больше всего поляков проживало в Татарском уезде – 2081 человек, Тарском – 1408 и Омском – 945. Меньше всего поляков проживало на территории Тюкалинского и Славгородского уездов (соответственно 323 и 108 человек)[295]. Численность польского населения в Западной Сибири по сравнению с довоенным периодом снизилась. На территории Омского уезда польское население составляло в 1920 г. 33 % от уровня 1915 г. (прил. 10), на территории Тарского уезда – 32 % от уровня 1913 г. (прил. 9). Правда, необходимо учитывать изменения границ уездов, но в целом налицо падение численности поляков на данных территориях. По данным Польбюро, в 1920 г. в Омске проживали вместе с беженцами и военнопленными 12 тыс. поляков. К июлю 1921 г. численность поляков в Омске сократилась до 10 тыс., а в Омской губернии составила 25 тыс. [296]

В Алтайской губернии по переписи 1920 г. городское польское население превосходило сельское, и его доля составляла 56 %[297]. По сведениям Польбюро на 1920 г. по классовому составу польское население Сибири – это преимущественно промышленные рабочие, ремесленники и служащие в железнодорожных учреждениях[298].

По данным отчетов Польбюро из Сибири, на февраль 1921 г. в Томске проживало 10 тыс. поляков, а в Томской губернии – 22 тыс.[299] По информации польских коммунистов от 17 октября 1921 г. в Омской губернии проживали 30 тыс. поляков, из них 12 тыс. приходилось на городское население. Как свидетельствуют данные отчета польских коммунистов за 1920 г., численность польского населения Омска составила 12 тыс. По данным Польбюро РКП(б), на июль 1921 г. численность польского населения в Омской губернии составляла 35 тыс. В отчете Польбюро Омска, который был составлен в ноябре 1921 г., говорилось, что численность польского населения в губернии составляла 35 тыс., из них в Омске проживали 10 тыс.[300] По сведениям Сиббюро, в Сибири к этому времени проживали до 300 тыс. поляков. Из них 80 тыс. – крестьяне-колонисты, «переселенцы 1900–1912 гг.»; военнопленные «польской армии» с семьями – 30 тыс.; беженцы и военнопленные Первой мировой войны – 70 тыс.; эмигранты (служащие, рабочие) – 120 тыс.

По данным секции Алтайского губернского Оргбюро РКП(б) к марту 1920 г. в губернии проживали до 40 тыс. поляков[301]. В августе 1921 г. в Барнауле проживали 2500 поляков, Бийске – 700, Камне-на-Оби – 200, Горном Алтае – 100. Деятели Польбюро отмечали, что в Алтайской губернии «поляков мало, потому что здесь шла война с Колчаком и эмиграция»[302].

Из всего польского населения 35 % по данным Сиббюро проживало в городе, 40 % – на железной дороге и примерно 20–25 % – в деревне[303]. По данным Польбюро при уездном комитете РКП(б), в Новониколаевске в октябре 1921 г. проживали 9 тыс. поляков, в Новониколаевском уезде – до 1 тыс.[304]

Данные переписи 1920 г. и сведения Польбюро резко отличаются. По переписи 1920 г. в Западной Сибири (Алтайская, Новониколаевская, Омская и Томская губернии) проживали 37 686 поляков. По сведениям Польбюро в период с 1920 по 1921 гг. здесь проживали, по разным данным, от 102 до 117 тыс. поляков.

Численность польского населения в годы войны сокращалась в связи с ростом смертности, призывом мужчин на фронт. С другой стороны, польское население региона росло за счет беженцев и военнопленных. Таким образом, с началом Первой мировой войны претерпел существенные изменения состав польского населения в Сибири. До минимума сократился поток добровольных переселенцев в Сибирь. Зато в край прибыли беженцы, выселенцы из прифронтовых районов и военнопленные.

Заключительный, третий период, изучаемой нами темы связан с первыми послевоенными годами и репатриацией поляков на родину. После подписания мирного договора в Риге в 1921 г. начался процесс репатриации поляков на родину. По данным Сиббюро ЦК в сентябре 1923 г. в Сибири проживали 68 тыс. поляков[305]. Совместная польско-российско-украинская смешанная комиссия по репатриации 25 июня 1924 г. в своей резолюции заявила об окончании процесса репатриации. Сообщалось, что 1 млн репатриантов вернулись в Польшу с апреля 1921 по апрель 1924 г., а в СССР остались примерно 1,5 млн поляков[306].

По сведениям В. Масяржа, в рамках репатриации 1921–1923 гг. в Польшу из Сибири выехало около 27 тыс. человек, из них военнопленные составили 5572 человека[307]. По нашим данным, среди прибывших эшелонами из Сибири с 16 июля 1921 по вторую половину января 1923 г. преобладающую группу составляли беженцы, численность которых составила 36 404 человека, военнопленных было 5957 человек (прил. 16).

Одной из характерных особенностей развития Сибири является многонациональный состав ее населения. К примеру, перепись 1926 г. показала, что в городских поселениях края проживали представители более 50 наций и народностей[308]. Поляки составляли важную часть многонационального населения региона. По данным переписи 1926 г. в Сибирском крае проживали 45 854 поляка. В округах Западной Сибири: Барабинском, Барнаульском, Бийском, Каменском, Кузнецком, Новосибирском, Омском, Рубцовском, Славгородском, Тарском и Томском – проживали 26 935 человек (59 % поляков, проживавших в крае)[309]. В Уральской области по переписи 1926 г. проживали 6865 поляков[310].

В 1926 г. на территории Сибирского края в сельской местности проживали 32 605 поляков. Наибольшая численность польского населения в западной части края наблюдалась в селах округов: Барабинского – 3688 человек, Новосибирского – 1802, Омского – 2860, Тарского – 2305, Томского – 5804[311].

Численность польского населения в Западной Сибири к середине 1920-х годов в сравнении с довоенным периодом сократилась. Так, на территории бывшей Томской губернии численность польского населения в сравнении с 1912 г. сократилась в два с половиной раза (прил. 1–4). Заметным было сокращение польского населения в крупных городах: Новониколаевске, Омске, Томске, – где численность польского населения в сравнении с 1914 г. сократилась примерно в два раза. Например, в Омске в 1915 г. проживали 4210 поляков, к 1920 г. их насчитывалось 3611, а по переписи 1926 г. – 2528. На территории бывшей Тобольской губернии к 1926 г. в сравнении с 1910 г. численность городского польского населения сократилась в два раза (прил. 6), а польское население, проживавшее на селе, сократилосьв сравнении с 1913 г. более чем в два раза (прил. 7 и 9). Всего по нашим подсчетам на территории Западной Сибири к 1926 г. проживали 29 443 поляка.

Польский исследователь Галина Хамерска полагает, что по своему статусу поляки Сибири в конце XIX в. делились на следующие группы: 1) ссыльные и каторжане; 2) добровольные переселенцы; 3) поляки, находящиеся на царской службе (военные, чиновники, учителя); 4) прибывшие в Сибирь в поисках работы (главным образом интеллигенция); 5) священнослужители; 6) путешественники[312].

Следует признать такое деление польского населения Сибири на группы вполне обоснованным. Правда, необходимо внести уточнения в данную классификацию. К числу добровольных переселенцев или поселенцев, как мы считаем, надо отнести коренных сибирских поляков, то есть потомков ссыльных. Переселенцы второй и четвертой групп, на наш взгляд, относятся к одной группе переселенцев, прибывших в Сибирь по экономическим причинам. К этой группе относится не только интеллигенция, но и рабочие и крестьяне. Численность последних двух групп в составе польского населения в Сибири с каждым годом возрастала.

Польская диаспора в России, в том числе в Сибири, в XIX – начале XX в. формировалась в результате либо добровольного, либо принудительного переселения поляков на русские земли. В конце XIX – начале XX в. и вплоть до начала Первой мировой войны Сибирь оставалась местом ссылки, но среди поляков, переселявшихся в этот период в Сибирь, уже преобладали те, кто прибыл сюда добровольно. В начале XX в. на территории России Царство Польское было единственным местом, откуда эмиграция носила массовый характер. Для рассматриваемого периода характерны значительные колебания численности польского населения на территории Западной Сибири, причиной которых являлись в основном миграции. По данным переписи 1897 г. в Западной Сибири проживали 13 264 поляка, по нашим подсчетам к началу Первой мировой войны численность польского населения на территории края достигла примерно 60 тыс. человек. По переписи 1920 г. в Западной Сибири проживали 37 686 поляков, а к 1926 г. их насчитывалось 29 443 человека. Что касается данных Польбюро о численности польского населения в Сибири, то они, на наш взгляд, сильно завышены.

Определение этнической принадлежности членов изучаемой группы является одной из самых дискуссионных в этносоциологических исследованиях. Получается, что в любой ситуации психологический критерий: самоощущение, самоидентификация, личностное восприятие – и определяют принадлежность индивида к изучаемой группе[313].

Как считает Е. Новицка, поляки Сибири не являлись с самого начала целостным сообществом, они не только были оторваны от материнской культуры, но и не имели возможности сохранить свою культурную отличительность в новой среде. «Застывшая» польская идентичность – это своеобразная консервация архаичных культурных проявлений у тех поляков, которые добровольно переселялись в Сибирь достаточно крупными группами. Самым известным примером подобного сообщества являются жители деревни Вершина на севере Иркутской области[314]. Ситуация с русским влиянием характеризуется близостью двух славянских культур. В язык жителей деревни Вершина вошло много русских слов. Русский был и остается языком, гарантирующим участие в жизни общества, социальное продвижение[315]. В современном обществе развивается процесс появления новых диаспорных сообществ, возрастает их роль в политической, социально-экономической и культурной жизни России и Сибири в том числе. На примере польской диаспоры мы можем выявить общие черты, характерные для подобных сообществ, и их специфические черты. Среди последних можно назвать «пульсирующий» характер польской диаспоры в XIX в., когда менялись численность и социальный состав под влиянием социально-политических и экономических факторов – сочетание ссылки и добровольных переселений[316].

Подводя итог, необходимо обратить внимание на преимущественно «городской» характер польского национального меньшинства в Сибири, т. к. доля поляков, проживавших в городах, в несколько раз превышала среднесибирский показатель. В Сибири центрами концентрации польского населения являлись губернские города и населенные пункты вдоль Сибирской железной дороги. В составе польского населения Западной Сибири преобладали мужчины, что объяснялось переселенческим характером польской диаспоры. Социальный состав польской диаспоры в Западной Сибири в конце XIX – начале XX в. характеризовался преобладанием рабочих и крестьян. Тем не менее, процент грамотности польских переселенцев был значительно выше среднесибирского показателя. Коренные перемены в жизни страны произошли с началом Первой мировой войны. Численность польского населения сократилась в связи с ростом смертности, призывом мужчин на фронт. В годы войны существенно изменился состав польского населения в Западной Сибири. Поток добровольных переселенцев в Сибирь сократился до минимума. Зато в край прибыли беженцы, выселенцы из прифронтовых районов и военнопленные. В результате репатриации, проходившей в Сибири в 1921–1924 гг., численность польского населения в Сибири сократилась.

2.2. Польское население городов, поляки на государственной службе в Западной Сибири

В ряду окраинных регионов страны Сибирь занимала особое место. С одной стороны, она являлась краем ссылки и каторги, с другой – территорией активной колонизации. Местная власть рассматривала «штрафную» колонизацию как элемент, необходимый для освоения края. С другой стороны, некоренные этнические группы, в том числе и поляки, были малочисленны, проживали не компактно и при полицейском надзоре не представляли для государства опасности[317]. По данным отечественных историков, в Сибирь вместе с добровольно переселившимися членами семей в период с 1863 по 1866 гг. были сосланы 18 673 польских повстанца. Польские исследователи говорят о 38 тыс. поляков, сосланных за участие в восстании 1863–1864 гг., но точное количество сосланных в Сибирь поляков никто из исследователей назвать не может[318].

По данным С. Г. Пятковой, польские ссыльные размещались в 18 городах Западной Сибири, в Тобольской губернии численность ссыльных-горожан превышала показатели по Томской губернии[319].

В основном из ссыльных и их потомков формируются в 1870-е-1880-е годы первые устойчивые польские колонии в городах Сибири. В период с 1866 по 1883 гг. правительство опубликовало 11 «Высочайших помилований», касающихся амнистии польских повстанцев 1863 г.[320] Они получили право переселиться в Европейскую часть России или в Царство Польское, но, как правило, Сибирь покидали люди одинокие, а семейные оставались.

Повелением императора от 11 марта 1881 г. повстанцам 1863 г. разрешалось причисляться в городские общества губерний и областей, соседствовавших с местами их водворения[321]. В результате в городах Сибири, прежде всего в губернских и областных столицах: Иркутске, Томске, Тобольске и Омске – формируются значительные польские колонии.

В 1890-е годы началась активная добровольная миграция польского населения в Сибирь. Наряду со ссыльными в Сибирь прибывали добровольные переселенцы: служащие, офицеры русской армии, купцы, ремесленники, рабочие и крестьяне. Важно отметить, что с Сибирью поляки связывали не только надежды улучшить свое материальное положение, сделать карьеру, но и избежать крайностей в этнической политике государства, с которыми они сталкивались в западных регионах страны[322].

В пореформенный период города в Сибири росли прежде всего из-за притока переселенцев из Европейской России. Радикальная перемена в отношении поляков к Сибири наступила в связи со строительством с 1891 г. Транссибирской магистрали. На строительстве работали польские инженеры, техники и рабочие, а после вступления дороги в строй в Сибирь стали прибывать польские железнодорожники. За ними устремились чиновники и служащие, юристы, учителя и врачи, а также представители других профессий, которые поселялись в городах и поселках вдоль Сибирской железной дороги[323].

Юзеф Околович, сравнивая миграцию поляков в Северную и Южную Америку, Западную Европу, Турцию и Россию, отмечал, что в Западной Европе в основном был спрос на рабочие руки, «на физическую силу», а в России, где, по его словам, культура была ниже и не хватало «интеллигенции», специалист всегда находил работу. В отличие от иммиграции в Западную Европу и Америку, которая состояла в основном из крестьян и поденщиков, иммиграция вглубь России была представлена преимущественно интеллигентами, ремесленниками, квалифицированными рабочими[324].

В. И. Дятлов обращает внимание на то, что «меньшинства, избежавшие ассимиляции и вытеснения, неизбежно должны приобрести некие новые качества и свойства, комплекс которых можно условно назвать диаспоральностью». Важнейшее из данных качеств – это умение найти свое место в системе разделения труда и социальных ролей принимающего общества, особые культурные и психологические характеристики. Важной задачей было найти в принимающих обществах свою «экономическую нишу», которая могла бы обеспечить высокий уровень жизни, создать материальную основу для сохранения идентичности, а с другой стороны, обеспечивала бы безопасность. Ближе к настоящему времени, в рамках индустриального общества, на первый план выдвигаются государственная и частная служба, интеллектуальные профессии[325].

Накануне Первой мировой войны наибольшие колонии поляков в Западной Сибири находились в городах Томске, Тобольске и Омске. По данным католического календаря за 1909 г. католиков в Тобольске было 5270 человек, Томске – 11 415, Омске – 5523[326], большинство прихожан-католиков составляли именно поляки. Для сравнения: на востоке края, в Красноярске, проживало 5 тыс. поляков, в Иркутске и Владивостоке – по 3 тыс., в Нерчинске – 2 тыс.

Несколько тысяч поляков работали в Сибири в качестве обслуживающего персонала на железной дороге. Это были инженеры, техники, рабочие, служащие всех специальностей. Инженеры находились на государственной службе и являлись офицерами, поскольку ведомства путей сообщения, почтово-телеграфное, горное, межевое и лесное были военизированными. К началу XX в. из 65 штатных инженерно-технических работников Западно-Сибирской железной дороги поляки составляли 21 человек, или 32 %. Среди них находились такие выдающиеся специалисты, как Константин Позняк, Болеслав Саврымович и Владислав Павловский. Концентрация «польского элемента» на Сибирской железной дороге вызывала тревогу ее служащих, хотя департамент полиции после проверки жалоб сделал вывод, что опасность преувеличена[327]. По переписи 1897 г. к группе занятых в сфере «пути сообщения и сношения» относилось 4,7 % поляков, проживавших в Сибири, а по России в целом таких было 2,1 %[328].

По переписи 1897 г. в Томской губернии на железной дороге работали 167 поляков, из них мужчины составляли 161 человек (96 %). Вместе с членами семей занятые на железной дороге составляли 5 % польского населения губернии. В Тобольской губернии на железной дороге в 1897 г. работали 48 поляков, из них мужчины составляли 100 %, вместе с членами семей польских железнодорожников насчитывалось 92 человека (1,6 %)[329].

К 1 февраля 1911 г. на Сибирской железной дороге в Акмолинской области, Томской и Тобольской губерниях в качестве инженерно-технических работников и служащих работали более 60 поляков[330]. В Омском уезде Акмолинской области на железной дороге работали 35 поляков, что составляло примерно половину самодеятельного польского населения. Вместе с членами семей они составляли 46,5 % польского населения уезда[331].

Из отчета о деятельности библиотек Сибирской железной дороги за 1899–1910 гг. среди подписчиков поляки находились на втором месте после русских. Поляков среди подписчиков библиотеки было 69 человек (8,3 %)[332]

В начале XX в. в ведении Томского округа путей сообщения состояли следующие водные пути: Обский, Иртышский и Обь-Енисейский участки. В 1895–1915 гг. помощником делопроизводителя Томского округа путей сообщения, бухгалтером, а также заведующим счетной частью являлся коллежский асессор Владислав Плятер-Плохоцкий[333]. В 1908 г. в качестве техника Томского округа путей сообщений работал отставной штабс-капитан Павел Карачевский-Волк. Тогда же на Обском участке, на пароходе «Первый» капитаном 2-го разряда являлся Августин Корбут. В 1895–1896 гг. Карачевский-Волк и Корбут принимали активное участие в жизни польской общины Томска в качестве членов Томского римско-католического благотворительного общества[334].

Большую часть инженеров польского происхождения составляли выпускники высших учебных заведений Санкт-Петербурга и Москвы, поскольку в Царстве Польском вузов было мало. В начале XX в. в Петербурге обучались до 4 тыс. поляков, в Москве – до 2 тыс.[335]

Так, один из них, инженер-технолог Иосиф Нагурский окончил Петербургский технологический институт в 1875 г. С 1903 по 1908 гг. Нагурский заведовал механическим отделом Томского округа путей сообщения, затем работал в Иркутске, где в техническом отделе отвечал за безопасность судов[336].

Одно из первых крупных инженерных сооружений Транссиба – мост через реку Обь. Строительство данного моста положило начало одному из крупнейших городов России – Новосибирску (бывш. Новониколаевск). Большой вклад в основание Новониколаевска внес инженер Викентий-Игнатий Роецкий. В начале 1891 г. было принято правительственное решение о проведении детальных изысканий Западно-Сибирского участка Транссиба (от Челябинска до Ачинска). Начальником работ и председателем комиссии по изысканиям этого участка был назначен видный инженер, транспортный строитель Константин Яковлевич Михайловский. К. Я. Михайловский решил организовать особую изыскательскую партию (Пятую Обскую). Пятая Обская партия под руководством Н. Г. Гарина-Михайловского и его старшего помощника В.-И. Роецкого проводила изыскания в течение двух сезонов в 1891 и 1892 г. и выбрала место, где Обь как бы зажата в гранитных берегах. Оно оказалось удобным для строительства моста.

Викентий-Игнатий Роецкий родился 1 февраля 1861 г. в семье мещан. В 1884 г. окончил Петербургский университет со степенью кандидата и в 1887 г. – Институт инженеров путей сообщения «со званием гражданского инженера, с правом производства строительных работ». С мая 1889 г. Роецкий являлся штатным инженером IX класса, исполняющим обязанности младшего помощника делопроизводителя технического отдела Управления казенных железных дорог.

Молодой инженер показал себя с наилучшей стороны, поэтому начальник изысканий Западно-Сибирской железной дороги К. Я. Михайловский в своем прошении к Временному управлению казенных железных дорог назвал его в числе 12 инженеров, которым с 15 апреля 1891 г. поручалось проведение изысканий по трассе Челябинск – Мариинск, и назначил его начальником изыскательского отряда для определения местоположения железнодорожного моста через реку Обь[337].

Для составления проекта моста через Обь необходимы были окончательные изыскания и гидрографические обследования реки в месте выбранного варианта мостового перехода[338]. Для выполнения этой задачи из Колывани 20 июня 1891 г. в Кривощеково отбыл отряд Роецкого, входивший в состав 5-й Колыванской партии. Отряд Роецкого тщательно обследовал около 100 верст берегов Оби вверх и вниз от Колывани и выделил пять возможных переходов в наиболее узких местах Оби: вверх по течению от Колывани у села Кривощеково и ниже Колывани вблизи населенных пунктов Скала, Юрт-Ора, Дубровино и Ташара[339]. Роецкий после отъезда Н. Г. Гарина-Михайловского в Самару остался за начальника 5-й партии, завершил изыскания и представил пояснительную записку с обоснованием преимуществ «кривощековского» варианта перехода Оби. Это направление сберегало 3 млн руб. на строительстве моста, позволяло проложить линию по местности с наиболее выгодным рельефом и «спрямить» путь в восточном направлении от Омска[340].

По сведениям Л. М. Горюшкина, почти все инженеры, участники Западно-Сибирских изысканий, остались на строительстве железной дороги. То же самое можно сказать и о Роецком, который в феврале 1893 г. был назначен начальником дистанции 1-го разряда на 4-м участке близ станицы Полуденной Петропавловского уезда Акмолинской области. Он работал безупречно, с большим энтузиазмом, не щадя сил, и, как отмечено в служебном формуляре, «случаям, лишающим права на получение наград за беспорочную службу установленных, не подвергался»[341]. Неожиданно успешную служебную карьеру 35-летнего инженера Роецкого прервала тяжелая болезнь. С 1 марта 1896 г. Роецкий был уволен в отпуск на 4 месяца для лечения и скончался по дороге в Варшаву.

В 1896 г. была принята в эксплуатацию Западно-Сибирская железная дорога Челябинск-Обь. Начальником Западно-Сибирской, а затем Сибирской железной дороги являлся инженер Владислав Михайлович Павловский, происходивший из потомственных дворян Витебской губернии. После окончания обучения в Институте инженеров путей сообщения в 1866 г. Павловский был удостоен звания инженера, с 1868 по 1883 гг. он служил в обществах частных железных дорог. 10 августа 1894 г.

Павловский был назначен помощником начальника работ по сооружению Западно-Сибирской дороги и заведующим временной эксплуатацией дороги[342].

8 сентября 1896 г. Павловский был утвержден в качестве начальника Западно-Сибирской дороги, в этой должности он находился до 1 января 1900 г. С этого времени, когда были слиты Западно– и Средне-Сибирская железные дороги в одну Сибирскую дорогу от Челябинска до Иркутска, Павловский являлся начальником дороги. Благодаря трудам Павловского, а также строителей дорог К. Я. Михайловского и Н. П. Меженинова, к 1901 г. вдоль Сибирской железной дороги было построено 16 храмов и 27 школ [343].

Поляки работали в качестве специалистов в различных службах Сибирской железной дороги. В службе пути в Томске в 1903–1905 гг. начальником Среднего отдела работал инженер Ипполит Феофилович Клионовский[344], трагически погибший во время Томского погрома 20–22 октября 1905 г. Среди пострадавших и погибших в ходе погрома было много поляков[345].

Юлиан-Гедеон Коссовский окончил Технологический институт в Петербурге в 1895 г.[346] В начале XX в. Коссовский работал в службе пути Сибирской железной дороги. В 1903 г. Коссовский исполнял обязанности начальника 13-го участка на станции Боготол, в 1904 г. – начальника 10-го участка, а в 1905 г. – инженера службы пути на станции Обь[347]. 16 апреля 1906 г. газета «Народная летопись» сообщала об отъезде со станции Обь семьи бывшего начальника участка службы пути Ю.-Г. Коссовского. В заметке сообщалось, что Коссовский «оставил лучшие воспоминания как человек глубоко просвещенный, гуманный, честный»[348]. Коссовский принимал живое участие в жизни местной католической общины, в 1905 г. он участвовал в закладке фундамента под новое здание костела в Новониколаевске[349].

В должности чиновника телеграфной службы управления работ Средне-Сибирской железной дороги в 1895–1896 гг. трудился Александр Богдановский, член Томского римско-католического благотворительного общества[350]. Успешно по служебной лестнице поднимался инженер-техник Владислав Твардовский, который являлся заведующим мастерскими службы тяги, начальником службы подвижного состава Средне-Сибирской железной дороги, а в 1901–1906 гг. занимал пост начальника службы тяги и подвижного состава Сибирской железной дороги[351].

Твардовский принимал активное участие в жизни местной католической общины и культурной жизни Томска, входил в состав Томского римско-католического благотворительного общества, являлся действительным членом Томского отделения Императорского Русского музыкального общества[352].

Большая группа поляков в конце XIX – начале XX в. работала в службе тяги и подвижного состава Сибирской железной дороги. На 1911 г., по нашим подсчетам, в службе тяги было занято больше десятка поляков. В конце XIX – начале XX в. в техническом отделении службы тяги работал в качестве техника инженер Болеслав Недзвецкий, в канцелярии службы тяги и подвижного состава – бухгалтер Константин Поплавский и счетовод Генрих Флеркевич[353].

В 1895–1898 гг. в техническом отделе Министерства путей сообщения в Томске работали инженеры Викентий Арциш и Александр Шкленник, состоявшие в Томском римско-католическом благотворительном обществе. В состав благотворительного общества входил также агент отдела отчуждения имуществ Министерства путей сообщения Нарциз Бартниковский [354].

Большая группа поляков была занята в службе Государственного контроля Сибирской железной дороги. В 1895–1898 гг. в службе контроля по постройке дороги работали контролеры Алоизий Жуковский, Мечислав Бересневич и Владислав Сипович. Помощниками контролера в 1895–1900 гг. являлись Людомир Кукель, Стефан Ржецкий, Адам Садковский, Леопольд Куровский, Михаил Земеницкий, Юлиан Михневич, Альфонс Зенович и Константин Олехнович[355]. В 1896–1903 гг. контролером, а в 1904–1911 гг. старшим контролером на Сибирской железной дороге работал Александр Прухницкий, являвшийся членом Томского римско-католического благотворительного общества[356].

В 1901–1905 гг. контролерами на Сибирской железной дороге работали Вячеслав Скерский, Стефан Касперович, помощниками контролеров – Владислав Новицкий, Болеслав Поплавский, Ричард Домбкович, Казимир Якубовский, Иероним Трутовский, Мариан Ярузельский и Владислав Кемпкевич[357].

В 1903 г. в Томске Михаил Игнатьевич Ковальский исполнял обязанности юридического консультанта Управления Сибирской железной дороги, а в 1905 г. работал в управлении дороги в качестве агента по отчуждению. Ковальский принимал участие в жизни польского общества в Томске. В 1895–1896 гг. он входил в состав Томского римско-католического благотворительного общества, а в 1908–1910 гг. исполнял должность председателя правления католического благотворительного общества при Томском костеле[358].

Большая группа инженеров-поляков работала в управлении строительства канала Обь – Енисей. Среди них были: начальник участка Станислав Жбиковский, помощник делопроизводителя Владислав Плятер-Плохоцкий, Ян Волк-Корачевский, Тадеуш Балицкий, Станислав Рогальский и Эрнест Бобеньский. Статский советник, инженер путей сообщения С. Жбиковский в 1895 г. являлся начальником Временного управления Обь-Енисейским водным путем, первым начальником Обь-Енисейского канала, а затем с 1896 по 1915 гг. – начальником Обь-Енисейского участка Томского округа путей сообщения[359]. Жбиковский принимал активное участие в общественной жизни

Томска. В 1895 г. он возглавил правление римско-католического благотворительного общества, а в 1900–1910 гг. входил в состав действительных членов Томского отделения Императорского Русского музыкального общества, выступал исполнителем на рояле на «камерных» музыкальных вечерах[360].

В 1889 г. помощником заведующего технико-строительного отдела по устройству Обь-Енисейского водного пути являлся Эрнест Бобеньский. Бобеньский получил согласие министра транспорта и шефа жандармов на использование труда ссыльных поляков при строительстве канала. Производителями работ являлись титулярные советники Тадеуш Северинович Балицкий и Станислав Антонович Томашевский[361]. В 1893 г. руководители строительства Обь-Енисейского канала доложили о готовности канала к эксплуатации, но практической значимости для экономики, в связи со строительством Транссиба, канал уже не имел.

Накануне Первой мировой войны и в военные годы в Сибири продолжалось новое железнодорожное строительство[362]. В строительстве Алтайской железной дороги в 1912 г. принимала участие большая группа поляков: инженеры, техники, десятники и другие специалисты[363]. Юстин Малецкий, происходивший из крестьян Виленской губернии, в период с 1905 по 1914 гг. служил в должности начальника станции Повалиха Алтайской железной дороги[364].

После революционных событий 1905–1907 гг. часть поляков, работавших на железной дороге в Центральной России, была выслана в Сибирь. Возможно, они принимали участие в беспорядках и в целях безопасности отправлялись в Сибирь. Так, Ксаверий Николаевич Ескевич, работавший на Николаевской железной дороге, после революции был отправлен в Сибирь[365].

С 1907 по 1915 гг. в лаборатории управления Томской железной дороги работали в качестве заведующего инженер Эдуард Морский, а его заместителем – дворянин Ольгерд Рыпиньский[366]. Морский и Рыпиньский принимали активное участие в жизни местного польского общества, в годы Первой мировой войны они входили в состав Томского отделения Польского общества помощи жертвам войны (ПОПЖВ).

Группа поляков состояла в штате Управления работами по переустройству горных участков Сибирской железной дороги. В 1895–1896 гг. помощником начальника технического отдела в управлении Средне-Сибирской железной дороги работал инженер Антоний Матусевич. В 1911 г. Матусевич, проживавший в Томске, являлся помощником начальника работ по переустройству горных участков Сибирской железной дороги на отрезке от Ачинска до Иркутска[367]. В 1911 г. правителем дел Управления являлся Норберт Залесский. В 1895–1896 гг. он входил в состав членов Томского римско-католического благотворительного общества[368].

В городах Сибири польское население увеличивается с началом индустриализации. Один из представителей польской общины Александр Мацеша отмечает, что с началом строительства дороги возрастает население Томска. В город прибывают польские инженеры и чиновники, среди них были Шкленник и Ковальский[369].

В своих мемуарах А. Мацеша отмечает, что в жизни Томска и польской колонии города большие перемены произошли в 1891 г., когда сюда переместилось из Барнаула Горное управление. Одним из главных руководителей в Томском горном управлении в 1893 г. являлся чиновник особых поручений, действительный статский советник Грациан Михайлович Яцевич. Он находился на службе в качестве горного инженера с 1869 г., в 1895–1898 гг. занимал должность управляющего Золотосплавочной лаборатории Томского горного управления. Яцевич принимал участие в жизни католической общины Томска, входил в состав Томского римско-католического благотворительного общества[370].

Наряду с Томском крупнейшая польская диаспора в Западной Сибири в конце XIX – начале XX в. находилась в Омске. В этот период Омск, расположенный на пересечении железнодорожного и Обь-Иртышского пароходного пути сообщения, являлся перегрузочным пунктом продукции, произведенной в Европейской России и Сибири. Новый этап развития города начался со строительством Транссиба, в 1913 г. была построена железная дорога до Тюмени. В Омске в 1913 г. проживали 5087 поляков, а в других населенных пунктах Акмолинской области – только 8906[371].

Заведующим станцией Омск являлся дворянин Виленской губернии Сигизмунд Корсак. По стопам отца пошел сын Корсака Александр, который работал в 1919 г. в Омске служащим на железной дороге. В 1913–1914 гг. контролером службы контроля Сибирской железной дороги в Омске был Владислав Буковский, входивший в состав Омского римско-католического благотворительного общества[372].

В начале XX в. в Омске, Красноярске и Чите разместились мастерские Транссиба. В главных железнодорожных мастерских и депо станции Омск работали более 2 тыс. рабочих, среди которых значительную часть составляли поляки, проживавшие главным образом в поселке Атаманский хутор. В Омске в Главных мастерских Сибирской железной дороги служили выпускники Петербургского технологического института Францишек Куропатвинский и Клементий Черунович. Куропатвинский с 1908 г. работал инженером[373], а инженер-технолог Черунович – помощником начальника мастерских с 1906 по 1913 гг.[374] Мастером «сборного» цеха с 1904 по 1914 гг. был инженер Владислав Бишевский. С 1 июля 1899 по 1914 гг. заведующим складом запчастей на станции Омск являлся дворянин Сигизмунд Лютынский. Лютынский принимал активное участие в деятельности местной польской благотворительной организации в качестве одного из членов правления[375]. В сборочном цехе Омских мастерских Сибирской железной дороги в 1913 г. работали в качестве мастеров Казимир Тарасевич и Феликс Андрушкевич. Как и Лютынский, Тарасевич и Андрушкевич принимали активное участие в жизни местной католической общины. Андрушкевич являлся членом Римско-католического благотворительного общества в 1913–1919 гг., а Тарасевич кандидатом в члены общества[376].

Старшим дорожным мастером на Омской железной дороге являлся в начале XX в. дворянин из Подольской губернии Иосиф Дзенциоловский, в 1913 г. он исполнял обязанности контролера 1-го участка службы пути на станции Омск[377].

Польские инженеры и техники играли большую роль при строительстве и эксплуатации Сибирской железной дороги. Численность католиков за Уралом к началу 1911 г. составляла 0,6 % населения. В то же время, по данным 3. Лукавского, к 1908 г. польские инженеры и служащие составили 18–20 % всего персонала Сибирской железной дороги[378].

Рабочие и ремесленники составляли значительную часть среди польских переселенцев в Сибирь. Польские рабочие приезжали в Россию в поисках достойного заработка, тем более что возвращающиеся из Сибири ссыльные повстанцы представляли Сибирь в позитивном свете – как край больших возможностей, который населяют доброжелательные люди[379].

Приток в Сибирь рабочей силы усилился после начала строительства Сибирской железной дороги. Строительство и эксплуатация железной дороги потребовали большого количества рабочих. В промышленности Сибири к концу XIX в. работали выходцы из 60 губерний России[380]. Польские рабочие начали переселяться в Сибирь с конца XIX в., они устраивались в депо сибирских станций, где чаще всего работали в качестве слесарей и машинистов. Как отмечал в своей анкете слесарь со станции Иланская Алоизий Матусевич, ему пришлось переселиться в Сибирь в 1900 г. «ради куска хлеба, т. к. католиков тогда железная дорога не принимала»[381]. Ту же причину указал в своей анкете Болеслав Шлавень, переселившийся в Сибирь из Виленской губернии в 1894 г.[382]

В депо Барнаула работали несколько машинистов польской национальности, в том числе К. К. Добринский и И. Б. Томашевский[383]. В Бийске машинистом вначале 1920-х годов работал Болеслав Каминский, а на станции Рубцовск – Петр Свяцкевич и Донат Милевич[384]. По сословному составу многие из польских рабочих принадлежали к дворянам. Так, на станции Иланская проживала семья дворян Закржевских. Доминик Закржевский работал на железной дороге с 1898 г. в качестве слесаря, а с 1903 г. – машинистом. Сестра Закржевского Ксаверия после окончания гимназии в Томске служила на железной дороге телеграфисткой[385].

Группа польских рабочих была занята в железнодорожных мастерских на станции Омск в качестве слесарей, в токарном цехе и на железной дороге в качестве машинистов и кондукторов. Так, Вацлав Божичко происходил из дворян Виленской губернии. В депо Омска Божичко работал в качестве машиниста. Машинистом на станции Омск работал Гавриил Дервоед[386]. Отец Дервоеда Викентий принимал активное участие в работе римско-католического благотворительного общества в Омске. В начале XX в. в железнодорожных мастерских Омска работали: фрезеровщиком – мещанин Радомской губернии Иосиф Цандер, и в качестве слесаря – Станислав Цитко[387]. Цитко в октябре 1905 г. входил в состав стачечного комитета рабочих главных железнодорожных мастерских[388].

На железной дороге появились целые рабочие династии из польских переселенцев. К примеру, крестьянин Петроковской губернии Иосиф Добржиняк работал в железнодорожных мастерских Омска в качестве столяра. Брат Добржиняка и сын Ян работали в железнодорожных мастерских слесарями, а дочь Елена после окончания шести классов гимназии была там же конторщицей[389].

В начале XX в. представители польской общины находились как среди рабочих, так и среди специалистов станции Каинск. В 1904 г. в депо станции работал в качестве слесаря Антон Шадурский[390].

В состав правления отдела Петроградского польского общества вспомоществования жертвам войны в Каинске вошли: старший дорожный мастер 13-го участка Омской железной дороги П. П. Плюро, нарядчик кондукторских бригад Омской железной дороги К. И. Вронский, счетовод участка тяги на железной дороге В. Л. Поржичовский. Летом 1916 г. среди 27 человек, входивших в состав Каинского отдела общества, большинство составляли рабочие и служащие железной дороги и местного депо[391].

Группа поляков, в том числе семья Пухальских, проживала в начале XX в. в Каинске на Ефремовском заводе[392]. Еще одна группа поляков работала вначале XX в. на железнодорожной станции Болотное Томской губернии. Юзеф Язвинский являлся механиком, а братья Бронислав и Валентин Дудич работали на станции в службе тяги[393]. В конце 1905 г. к начальнику телеграфа Сибирской железной дороги обратился дворянин Вацлав Людвигович Бучинский с просьбой определить его телеграфистом. На тот момент Бучинский проживал в селе Итат Мариинского уезда Томской губернии. В январе 1906 г. было принято решение назначить Бучинского телеграфистом на станцию Боготол[394].

В Западной Сибири крупными промышленными центрами стали к началу XX в. города: Томск, где насчитывалось 2,9 тыс. рабочих, Омск – 3,8 тыс., Тюмень – 3,2 тыс.[395] К концу XIX в. в Сибири польские рабочие составляли 5 % всех рабочих края[396].

По данным переписи 1897 г., поляки составляли около 2,6 % рабочих и прислуги на территории Сибири и занимали третье место после русских и украинцев[397]. В. А. Скубневский отмечает, что прослойку польского населения к 1897 г. имели практически все города, крупные села Сибири и фабричные поселки. Так, на Падунском винокуренном заводе в Тобольской губернии проживали 64 поляка. Всего в промышленности в 1897 г. было занято 28 % поляков, проживавших в Сибири, по стране в целом этот показатель составлял 15,7 %[398]. Таким образом, доля поляков, занятых в промышленности Сибири, была значительно выше показателя занятых в промышленности по стране.

В Томской губернии в 1897 г. на частных предприятиях работали, в том числе в качестве прислуги и поденщиков, 392 поляка. Вместе с членами семей их насчитывался 551 человек, что составляло 8,6 % всего польского населения губернии. В Тобольской губернии работой на частников были заняты 296 поляков, вместе с членами семей – 466 человек (8,1 % польского населения губернии). В городе Омске в 1897 г. на частной службе, прислугой и поденщиками работал 101 человек из поляков, проживавших в городе, что составляло 22,5 % самодеятельного польского населения[399].

Необходимо заметить, что польские рабочие переселялись в Сибирь не только по экономическим причинам. Зачастую увеличению их числа за Уралом и в центральных губерниях России способствовала политика царского правительства по русификации польских земель. Ю. Околович, сравнивая эмиграцию поляков на Запад и в Россию, отмечал, что эмиграция поляков в Россию была в значительной степени результатом «русификаторской политики» правительства. После восстания 1863 г. поляков отстраняли от должностей в Царстве Польском и Литве. Речь шла о таких видах деятельности, как преподавание в вузах, администрация, суд, железная дорога, лесное ведомство. В то же время поляки направлялись на службу в центр России, Сибирь и на Кавказ[400].

В 1889 г. при Министерстве путей сообщения с участием представителей других ведомств было образовано особое совещание для обсуждения вопроса об ограничении числа поляков и евреев, занятых обслуживанием железной дороги в западных губерниях империи. Ужесточение правил приема поляков на работу коснулось в основном железнодорожного, почтово-телеграфного и военного ведомств[401]. В 1912 г. власти выкупили из частных рук Варшавско-Венскую железную дорогу. В результате были лишены работы тысячи поляков[402]. Исследователи обращают внимание на то, что польские предприниматели и инженерно-административные работники, переселившиеся в восточные губернии России, стремились подбирать рабочих из числа своих соотечественников[403].

Из городов Томской губернии значительная польская диаспора имелась в Мариинске. В 1903 г. поляки, проживавшие в городе, состояли в основном из рабочих и служащих, занятых на железной дороге, и чиновников[404].

Запрет для поляков на работу на железной дороге не был полным. К примеру, среди сосланных в Сибирь в начале XX в. находились те, кто работал до ссылки на Привислинской железной дороге в качестве рабочих, механиков. Бывшие уголовные ссыльные в Сибири часто нанимались в качестве чернорабочих[405]. Ссыльные поляки трудились на крупных по тем временам предприятиях: заводах, типографиях, железнодорожных депо, шахтах. К примеру, в 1900 г. группа бывших польских ссыльных работала в депо станции Боготол[406]. Некоторые из ссыльных после отбытия срока ссылки не могли из-за нехватки средств вернуться на родину. Так, рабочие Ян Проминский и Ян Палуба после отбытия ссылки проживали на станции Боготол, где работали на железной дороге[407].

Группа поляков, попавших в Сибирь в качестве беженцев Первой мировой войны, работала в 1922 г. машинистами на станции Боготол. Машинисты Боготольского участка тяги Б. Бурдо, С. Бурдо, И. Войтулевич, А. Высоцкий, А. Лявданский, Ф. Жупранский и монтер депо станции И. Вирганович в июне 1922 г. были включены в список эшелона для отправки в Польшу. Начальник Томской железной дороги Лупицкий ввиду крайнего недостатка машинистов обратился с просьбой в Российско-Украинскую делегацию оставить названных машинистов станции на службе[408]. Среди железнодорожных рабочих в период с 1910 по 1914 гг. представители нерусских национальностей: поляки, татары, литовцы, латыши, немцы – составляли от 7 до 9 %[409].

Значительной была роль поляков в развитии ремесленного производства. В 1897 г. на промышленном производстве и в ремесле было занято: в Тобольской губернии – 16 % поляков, Томской – 19 %, Енисейской – 30 % и в Забайкальской области – 35 %. По данным Е. В. Карих, велика была доля поляков в кирпичном и печном деле, пошиве одежды, токарном и поварском ремеслах[410].

В Акмолинской области, по данным переписи 1897 г., среди поляков области в обрабатывающей промышленности было занято 24,1 %. Для сравнения: среди русских в данной сфере производства было занято только 7,4 %. Среди польского населения Акмолинской области 30,6 % составляли так называемые «непромысловые», видимо, занятые на частных предприятиях или состоящие на государственной службе[411].

В конце XIX – начале XX в. в связи с началом массового переселения в Сибирь и недостатком промышленных товаров в крае росло численность кустарей и ремесленников. В результате изменился профессиональный облик польской диаспоры в Сибири. Кроме инлеллектуальных видов деятельности, поляки занимались ремеслом. Газета «Край» в декабре 1882 г. со ссылкой на «Восточное обозрение» характеризовала поляков как людей «работящих и честных», среди них были наилучшие столяры, слесари и фотографы[412].

По данным переписи 1897 г. в Томской губернии поляков, занятых такими видами ремесла, как обработка дерева и металлов, было соответственно 126 и 107 человек. Вместе с членами семей они составляли 6,2 % польского населения Томской губернии. В Тобольской губернии обработкой дерева были заняты 82 поляка, металлов – 103. В населении Тобольской губернии вместе с членами семей занятых данными видами ремесла насчитывалось 321 человек, что составляло 5,6 % польского населения губернии. В Омске обработкой металлов было занято 22 поляка, что составляло 5 % самодеятельного польского населения города[413].

Часть поляков, проживавших в городах, занимались такими видами кустарного ремесла, как сапожное ремесло. Андрей Мукосей занимался сапожным ремеслом в Томске[414]. С 1906 г. в Томске проживал сапожник Франц Хайдук, который происходил из мещан города Гарволин Седлецкой губернии[415].

В годы Первой мировой войны в качестве сапожников в Новониколаевске работала большая группа польских военнопленных. Так, военнопленный из армии Австро-Венгрии Теофиль Попович владел в городе собственной сапожной мастерской. В мастерской Поповича в качестве сапожника работал другой военнопленный поляк – Владислав Сокульский[416].

Довольно значительное место среди ремесленников-поляков занимали портные. По данным переписи 1897 г. изготовлением одежды в Томской губернии было занято 197 поляков. Вместе с членами семей они составляли 4,3 % польского населения губернии. Причем портные мужчины среди поляков составляли подавляющее большинство – их было 165 человек (84 %)[417]. В Тобольской губернии изготовлением одежды в 1897 г. было занято 186 поляков, в том числе 160 мужчин и 26 женщин. Вместе с членами семей их насчитывалось 258 человек, что составляло 4,5 % польского населения Тобольской губернии[418].

В Омске изготовлением одежды занимались 27 поляков (20 мужчин и 7 женщин), что составляло 6 % самодеятельного населения польской национальности[419].

В Томске широкую известность получили мастера по пошиву мужской одежды «Суровецкий и Адамовский»[420]. Если в городах Западной Сибири изготовлением одежды занималось практически равное число мужчин и женщин, то в округах портными работали в основном мужчины[421].

Женщины часто работали на дому. Модисткой была жительница Омска Сабина Фалевич[422], Геновефа Ковалевская, уроженка г. Пултуска Варшавской губернии, проживавшая в начале 1920-х годов в Новониколаевске, являлась портнихой[423].

В конце XIX в. в Омске проживала группа поляков (Иосиф Сморчевский, Франц Ровинский, Казимир Бороцкий, Сигизмунд Машковский), которые занимались столярным ремеслом[424]. Среди ремесленников, работавших в городах Сибири, отмечались специалисты редких профессий. К примеру, Георгий Глинский окончил в Минске училище римско-католических органистов «польских псаломщиков» и был назначен на должность в Минске. Болезнь горла не позволила Глинскому продолжить службу, поэтому он вышел в отставку, прибыл в Омск, где «занимался ремеслом настройки и постройки роялей»[425]. Некоторые из поляков, занимавшихся ремеслом, проявили себя и на общественном поприще. Так, ремесленник из Омска Людвик Турецкий в 1917 г. входил в состав Центрального гражданского комитета[426].

В начале XX в. большинство жителей малых городов Сибири занимались хлебопашеством. Немало было земледельцев и в крупных сибирских городах. По нашим подсчетам, в 1897 г. из 1001 хозяйства в Томской губернии, которые специализировались на земледелии, только 8 находились в городах. Из 75 хозяйств, которые занимались скотоводством, только 3 вели городские жители польской национальности. В Омске по переписи 1897 г. земледелием было занято 13 поляков[427]. По подсчетам С. Г. Пятковой, в городах Тобольской губернии поляков, занятых земледелием, было в пять раз больше, чем в городах Томской губернии, соответственно 99 и 19 человек[428].

Часть польских семей, проживавших в городах Сибири, занимались садоводством и огородничеством. В качестве примера можно назвать семью польского садовника Яна Хмаля, проживавшую в Томске с 1904 г[429]. Павел Гречихо – уроженец города Ошмяны Виленской губернии – в начале 1920-х годов работал инструктором огородничества в Уземотделе города Щегловск[430].

Немало поляков работало в аптеках городов Сибири. Так, в Омске в начале XX в. работала в качестве фармацевта дочь повстанца 1863 г., помощника Сургутского окружного исправника Ядвига Бордзиловская[431]. К 1910 г. в Акмолинской области насчитывалось 8 аптек, в которых был 21 фармацевт. В начале 1920-х годов в Омске в качестве ассистента в аптеке работал аптекарский ученик Лев Корсак[432]. В 1922 г. в Омске служил фармацевтом Генрих Козловский. Его дед Иосиф Козловский за участие в восстании 1863 г. был лишен дворянства. Внук Генрих Козловский в 1911 г. в Тобольске сочетался браком с Марией Гжегоржевской, дочерью повстанца 1863 г., сосланного в Тобольск[433]. Козловский в 1922 г. работал заведующим отделением Сибирского областного медицинского склада[434]. В Томске в 1889–1896 гг. в качестве провизора в аптеке Приказа общественного призрения трудился Константин Адамович Свидерский. Свидерский принимал активное участие в общественной жизни, его избрали одним из почетных членов римско-католического благотворительного общества[435].

Феликс Евстафьевич Колесинский прибыл в Томск в 1904 г. по приглашению торгового дома «Штоль и Шмит» и работал дрогистом. После национализации в 1920 г. аптечного склада он остался на службе на том же предприятии[436]. В начале XX в. в Томске проживала семья Дановских. Глава семьи дворянин Владислав Дановский работал в Томском университете. Младшая дочь Дановского Янина после окончания гимназии была статистиком, старшая дочь Мария – фармацевтом. В начале 1920-х годов Мария Горбунова-Дановская работала в качестве фармацевта в 5-й советской аптеке[437]. Станислав Владиславович Дановский получил образование в Томске, где трудился в аптеке[438].

Станислав Олизарович происходил из мещан Тобольска. После окончания в 1906 г. Тобольской низшей сельскохозяйственной школы он поступил на службу в Тобольское губернское управление и был откомандирован в аптеку на должность кассира-писца[439]. В 1904 г. в Тобольске в качестве аптекарского провизора работал Сигизмунд Зеневич. 21 августа 1904 г. Зеневич вступил в брак с Марией Куриловой. Свидетелями при венчании являлись врач Кевлич и чиновник Р. Зброжек, что свидетельствовало о тесной связи польских семей Тобольска друг с другом[440].

Во второй половине XIX в. бурное развитие промышленности, транспорта, торговли, банковского дела, образовательных и развлекательных учреждений и частного предпринимательства потребовало массы людей, которые были способны на квалифицированном уровне обслуживать данные сферы хозяйства[441].

Часть поляков, проживавших в городах Сибири, были заняты в частных коммерческих фирмах и банках, а также являлись агентами страховых обществ. Один из них – Тадеуш Вилейко, дворянин Виленской губернии, проживавший в Барнауле. В 1914–1915 гг. он являлся управляющим Сибирского банка в Барнауле[442]. Директором отделения Русско-Азиатского банка в Барнауле являлся Э. И. Новицкий[443]. В 1914–1915 гг. Вилейко возглавлял местное отделение ПОПЖВ, а Новицкий являлся кандидатом в члены правления общества[444].

Инженер Юзеф Дитрих в начале XX в. являлся управляющим кожевенного завода Колмогоровых в Тюмени. Дитрих принимал активное участие в жизни католической общины, являясь в 1903 г. синдиком местного костела[445]. В 1913 г. в Омске коммивояжером акционерного общества «Эльворти», которое специализировалось на поставках земледельческих машин и двигателей, работал Владислав Гаевский[446].

В конце XIX – начале XX в. в Томске и Барнауле проживала семья потомственных дворян Гордзялковских. В 1889 г. членами-посетителями Императорского музыкального общества в Томске являлись В. А. Гордзялковский и И. А. Гордзялковская[447]. Людвик Андреевич Гордзялковский являлся доверенным общества «Любимов, Сольвэ и К°» в Барнауле[448]. Акционерное общество «Любимов, Сольвэ и К°» специализировалось на производстве соды. На реке Барнаул находился содовый завод общества. Доверенным купца 1-й гильдии Прохора Андреева, торговавшего в Томске кожевенными товарами и сукном собственной фабрики, в 1903–1905 гг. являлся Антон Маньковский, который также исполнял обязанности старшины Томской торговой биржи[449].

Достаточно широко поляки в Сибири были представлены в рядах чиновников. Под чиновничеством мы имеем в виду лиц, которые находились на гражданской государственной службе. В России к чиновникам причисляли тех, кто имел чины. Тех, кто чина не имел, к примеру, канцелярских служащих, чиновниками не считали[450]. Представители польской интеллигенции были лишены возможности занимать должности в административном управлении Царства Польского. А. И. Миллер предпринял попытку классифицировать различные проявления русификации в Российской империи. Среди распространенных приемов в политике российских властей исследователи называют «кадровую» русификацию[451].

Так, генерал-губернатор И. В. Гурко в конце 1880-х годов, пользуясь поддержкой МВД, намеревался избавиться от всех поляков в администрации Люблинской, Седлецкой и Сувалкской губерний[452]. Вытеснение поляков с государственной службы способствовало их притоку в свободные профессии, преимущественно те, что были связаны с политическими и экономическими преобразованиями эпохи великих реформ. «В Польшу поляки на судебные должности не назначались по секретному распоряжению Министерства юстиции, – писал Г. Б. Слиозберг. – Оканчивающим юридический факультет… полякам оставалось лишь одно: избрать свободную профессию, т. е. вступить в адвокатуру»[453].

В связи с этим многие из поляков были вынуждены поступать на службу в Сибири. По данным переписи 1897 г., на государственной службе было занято 3–4 % поляков Сибири[454], в Томской губернии в администрации, суде и полиции работали 69 поляков, вместе с членами семей – 139 человек, что составляло 2,1 % польского населения губернии. На службе в общественных организациях состояли 35 человек. Большинство поляков, работавших в администрации, судах и полиции, проживали в городах, таких насчитывалось 56 человек (81 %), в том числе в Томске проживали более половины – 39 человек (56,5 %)[455]. В. Маньковский пишет в своих мемуарах, что поляки в 1910-е годы работали практически во всех учреждениях Томска. Больше всего их трудилось в железнодорожном ведомстве, казначействе и судах. Причем Маньковский отмечает, что поляки зачастую занимали высокие должности[456]. Несколько иное мнение высказал в своих воспоминаниях В. Студницкий. Он считал, что и в Сибири поляки встречали значительные трудности в продвижении по службе, и «их в Сибири не любили». Сами поляки часто вступали в смешаные браки и «русифицировались»[457].

В Тобольской губернии в администрации, судах и полиции работало 70 поляков, вместе с членами семей – 190 человек, что составляло 3,3 % польского населения губернии. На общественной и сословной службе в 1897 г. в Тобольской губернии были заняты 36 поляков[458]. В Омске в 1897 г. в администрации, суде и полиции насчитывалось 25 поляков, что составляло 5,5 % самодеятельного польского населения, а вместе с членами семей – 7,7 % поляков Омска[459].

Перед поляками, поступавшими на государственную службу в Сибири, вставала проблема интеграции в местное общество. Для поляков проблема интеграции имела несколько аспектов: доверие местной и центральной власти, отношения с местным обществом, взаимоотношения с другими поляками[460].

Некоторые из польских чиновников, работавших в Сибири, являлись бывшими участниками восстания 1863 г. или их потомками. Поступая на службу, бывшие повстанцы стремились покончить с собственным бесправием. Еще большее число поляков становилось чиновниками в надежде на материальное благополучие и карьеру[461]. Большинству из повстанцев 1863 г. не удавалось далеко продвинуться по служебной лестнице. Так, в письме из Томска в мае 1890 г. А. П. Чехов писал о повстанцах 1863 г.: «Одни живут очень богато, другие очень бедно и служат писарями на станциях»[462]. С. Анисимов, сосланный в город Ялуторовск в 1906 г., застал там трех чиновников из польских повстанцев 1863 г. Они служили в местной полиции, казначействе и на почте, но никто из них не мог совершить служебную карьеру. Так, местный исправник ежегодно представлял служившего в полицейском управлении писаря на 1-й чин, но губернские власти не утверждали данное ходатайство. Сам бывший ссыльный утверждал, что «в Петербурге не могут забыть, что я из повстанцев»[463].

Зачастую на государственную службу поступали дети и внуки повстанцев 1863 г. Так, Николай Павлович Сосновский родился в 1883 г. в семье «политических переселенцев» деревни Кочневки Верхне-Омской волости. Отец и дед Сосновского были высланы в Сибирь из Гродненской губернии. После окончания юридического факультета Томского университета Сосновский с 1908 г. проживал в Омске, где в 1913 г. был принят в число присяжных поверенных Омской судебной палаты. С декабря 1920 г. Сосновский состоял на службе в Омском губернском отделе юстиции[464]. Отец Ансельма Плюро являлся участником восстания 1863 г. После окончания гимназии в Томске Плюро обучался в Московском техническом училище, а с 1898 по 1909 гг. работал в Томске конторщиком[465].

В 1883 г. на территории Западной Сибири была введена должность чиновника по крестьянским делам. Чиновники регулировали хозяйственные и бытовые отношения крестьян между собой, осуществляли административно-полицейские и попечительские функции. На основании «Временного положения о крестьянских начальниках» от 3 июня 1898 г. учреждалась должность крестьянского начальника[466]. Деятельность крестьянских начальников существенным образом стеснила крестьянское самоуправление, вела к вторжению бюрократического контроля в хозяйственную жизнь крестьян[467].

В 1898–1903 гг. в Бийске должность чиновника по крестьянским делам 2-го участка исполнял Казимир Малишевский[468]. В 1894 г. Константин Адольфович Гриневицкий являлся чиновником по крестьянским делам 4-го участка Окружного по крестьянским делам присутствия в Ишиме. В 1895 г. Гриневицкий работал товарищем прокурора 1-го участка в Тюмени, в 1897–1901 гг. исполнял должность чиновника по крестьянским делам 1-го участка в Таре[469].

В 1910–1915 гг. крестьянским начальником 2-го участка Ялуторовского уезда являлся Альфонс Михайлович Венглинский[470]. Венглинский после окончания Одесского пехотного юнкерского училища поступил на службу унтер-офицером в 142-й Нижегородский полк. В феврале 1883 г. он был уволен в запас и назначен чиновником Варшавского акцизного управления. Приказом Тобольского губернатора от 24 июля 1910 г. Венглинский был назначен крестьянским начальником 2-го участка Ялуторовского уезда[471].

В губернских городах Сибири сложились целые польские династии, несколько поколений которых посвятили себя делу государственной службы. В Тобольске известностью и влиянием в местной польской общине пользовались семьи Гжегоржевских и Бордзиловских. Виктор Александрович Гжегоржевский происходил из дворян Ковенской губернии и получил образование в Поневежской гимназии. Приказом генерал-губернатора Западной Сибири 21 мая 1873 г. Гжегоржевский был определен в штат Главного управления по 2-му отделению. С 1876 г. Гжегоржевский исполнял должность правителя канцелярии Тобольской губернской строительной и дорожной комиссии. Вскоре строительная комиссия была преобразована в строительное отделение Тобольского губернского совета. 6 октября 1886 г. Гжегоржевский был назначен исполняющим должность делопроизводителя строительного отделения Общего губернского управления. В данной должности Гжегоржевский прослужил 24 года – до 1900 г. [472]

Как отмечал после смерти Гжегоржевского губернатор Лаппо-Старженецкий, Гжегоржевский отличался «редким усердием к служебным обязанностям и знанием дела не только общеканцелярского, но и специально технического». Высочайшим приказом по гражданскому ведомству Гжегоржевский был произведен в 1901 г. в чин титулярного советника. Гжегоржевский в 1902 г., имея чин титулярного советника, получал жалованье в размере 1200 руб., в том числе 500 руб. столовых и 200 руб. в качестве прибавки за выслугу в Сибири 10 лет. Семья Гжегоржевского состояла из жены Жозефины, происходившей из дворян Виленской губернии, и шестерых детей. Гжегоржевские имели в Тобольске собственный деревянный дом. В 1898 г. Гжегоржевский был избран синдиком католического костела. Титулярный советник Гжегоржевский умер в Тобольске 18 октября 1902 г. После смерти Гжегоржевского семья оказалась в тяжелом положении. Необходимо отметить, что в России даже полное жалованье не покрывало необходимых расходов чиновника. Особо важным для чиновников было право на пенсию. Чтобы получать полный оклад пенсии, чиновник должен был прослужить не менее 35 лет. Для тех, кто служил в Сибири, сроки уменьшались[473]. Как отмечает А. В. Ремнев: «Денежные казенные оклады средних и низших чиновников не обеспечивали им не то что достойного существования, но даже и прожиточного минимума»[474].

Воспитание и образование малолетних детей Владислава и Марии осуществлялись на средства их матери. Дом Гжегоржевских, оцененный по платежу городского налога в 610 руб., дохода не приносил. По просьбе вдовы Гжегоржевского ей была назначена пенсия в размере 300 руб., а дочери Марии – 100 руб.[475]

Сыновья Гжегоржевского в 1902 г. находились на государственной службе. Болеслав Гжегоржевский в 1888 г. окончил Тобольское уездное училище и работал на железной дороге. Службу в Тобольском губернском управлении Гжегоржевский начал 1 мая 1908 г.[476] С 1908 по 1915 гг. Болеслав Гжегоржевский являлся делопроизводителем второго (судебного) и третьего (бухгалтерско-счетного) отделения Губернского управления[477]. Ольгерд Гжегоржевский служил сельским врачом, а Сигизмунд являлся писцом Тобольского окружного суда. Младшие дети: Владислав обучался в Тобольской губернской гимназии, а Мария в Тобольской Мариинской школе на средства матери. В 1913 г. Владислав Гжегоржевский поступил в Тобольске на службу в качестве чиновника Министерства финансов[478].

Сильвестр-Викентий Бордзиловский окончил Минское уездное 5-классное дворянское училище и поступил в 1851 г. в качестве чиновника в Минскую палату Гражданского суда. Возможно, Бордзиловский принимал участие в восстании 1863 г., т. к. 8 августа 1863 г. по распоряжению Временного военного губернатора Минской губернии и командующего войсками он был уволен от службы. В 1870-е годы Бордзиловский находился на службе в Пермской губернии, а 18 марта 1883 г. приказом Тобольского губернатора был назначен чиновником особых поручений Тобольского общего губернского управления. Указом Сената в 1886 г. произведен в коллежские секретари, а в 1891 г. – в надворные советники[479]. В 1892–1893 гг. Бордзиловский являлся секретарем губернского правления в Тобольске. В 1894–1897 гг. исполнял должность помощника исправника в Сургуте. К концу своей служебной карьеры Бордзиловский вернулся в 1907 г. на должность делопроизводителя тюремного отдела Тобольского губернского управления. В Тобольске семья Бордзиловских имела одноэтажный деревянный дом. Чиновник был вдовцом и имел пятерых детей. Супруга Бордзиловского Павлина, урожденная Левицкая, умерла от холеры в июле 1892 г. Сыновья Бордзиловского Антон и Бронислав обучались в военных учебных заведениях, дочери: Анжелика – в Мариинской женской школе, а младшая Ядвига – дома[480].

В 1906–1911 гг. к концу служебной карьеры Бордзиловский являлся заместителем руководителя Губернского по квартирному налогу присутствия. Бордзиловский ушел в отставку в чине надворного советника и получал усиленную пенсию в размере 500 руб. в год[481]. Один из сыновей Викентия Бордзиловского Станислав, не имеющий чина, поступил в штат Тобольского тюремного отделения. С 1910 по 1912 гг. он работал помощником делопроизводителя в Тюремном отделении Тобольского губернского управления. 28 января 1906 г. С. Бордзиловский вступил в брак с чиновницей почтовотелеграфной конторы Марией Бржезинской. Одним из свидетелей при венчании являлся тобольский предприниматель Константин Печокас[482].

Кроме представителей династий Гжегоржевских и Бордзиловских немало поляков было представлено в различных учреждениях Тобольска. Начальником 3-го отделения Казенной палаты в Тобольске в 1889 г. являлся коллежский асессор Вандалин Викентьевич Фальский[483]. Помощником журналиста Тобольского губернского правления в конце XIX в. являлся Сильвестр Лукич Журавский. Журавский происходил из дворян Гродненской губернии. 9 июня 1895 г. Журавский отправлен на службу в штат Тобольского общего губернского управления, где работал в качестве писца[484].

В Барнауле в 1904 г. польская община составляла 400 человек. Много поляков было среди служащих управления Алтайского горного округа[485]. В марте 1900 г. начальником Алтайского округа был назначен статский советник Адам Феликсович Кублицкий-Пиоттух, происходивший из старинного польского рода и занимавший данную должность до мая 1904 г. Кублицкий-Пиоттух уделял внимание горнозаводскому производству. На Алтае к этому времени продолжали работу Сузунский медеплавильный, Гурьевский чугунолитейный заводы, Колыванская шлифовальная фабрика, некоторые рудники и золотые промыслы. Кублицкий-Пиоттух проявил себя в качестве активного общественного деятеля. В частности, он являлся почетным председателем Общества любителей исследования Алтая и оказывал поддержку Обществу попечения о начальном образовании в Барнауле, возглавлял Алтайское общество сельского хозяйства[486].

Среди чиновников Алтайского округа Кабинета Его Величества был горный инженер, действительный статский советник Иосиф Иванович Биль. Он поступил на государственную службу в качестве горного инженера в 1879 г. В 1896–1904 гг. занимал должность чиновника для особых поручений Главного управления Алтайского горного округа, в 1909 г. исполнял обязанности горного инженера, а в 1910 г. – помощника начальника Алтайского горного округа[487].

Помощником начальника Алтайского горного округа по горному хозяйству в 1895–1901 гг. являлся действительный статский советник Леонард Мартини, статский советник Александр Бобятинский работал в качестве управляющего лабораторией Главного управления Алтайского горного округа[488].

Обязанности управляющего Салаирскими рудниками Алтайского горного округа в 1895–1904 гг. исполнял статский советник Андрей Крупский. Работа Крупского была отмечена орденами Святого Станислава III ст., Святой Анны III ст. и Святого Станислава II ст. В распоряжении семьи Крупских находилась казенная квартира[489]. Горные инженеры, работавшие в Алтайском горном округе, принимали активное участие в жизни католической общины в Томской губернии. В 1895–1896 гг. Биль, Бобятинский, Мартини и Крупский входили в состав членов Томского римско-католического благотворительного общества[490].

Поляки были в значительной степени представлены в Сибири в учреждениях Министерства юстиции. 13 мая 1896 г. были изданы временные правила, по которым на территории Сибири устанавливалась новая система судов, состязательный порядок ведения уголовных и гражданских дел. Судебная система в Сибири распадалась на мировую (мировые судьи) и общую (окружные суды, судебная палата). Местная юстиция в Сибири составляла низовую структуру, начиная с 1896 г. она получила название «мировой суд». Включала в себя участковых, добавочных и почетных мировых судей. Должность мирового судьи соответствовала VI классу чинопроизводства. Мировые судьи в Сибири назначались министром юстиции. С 1897 г. Сибирь была разбита на 157 участков, которые передавались в ведение участковых мировых судей[491].

На мировых судей были возложены обязанности участковых судебных следователей. Была образована судебная палата в Омске и окружные суды в Тобольске и Томске[492].

С 1898 г. в состав окружного суда в Томске входили Владислав Сальмонович и Станислав Карчевский. В 1903 г. статский советник Сальмонович занял пост вице-председателя суда, а на должности секретаря уголовного отдела суда с 1901 по 1904 гг. находился Карчевский. В 1905–1908 гг. коллежский регистратор Карчевский являлся добавочным мировым судьей, а в 1912–1915 гг. – старшим нотариусом Томского окружного суда. Карчевский принимал активное участие в деятельности местного польского общества, в 1916 г. являлся заместителем председателя местного отделения ПОПЖВ[493]. Частную юридическую практику в Томской губернии в 1897 г. вели 4 представителя польского меньшинства, в Тобольской губернии – 6[494].

В 1904–1915 гг. членом Томского окружного суда являлся Юлиан Станиславович Дунин-Бжезинский[495]. Свою карьеру в Сибири Дунин-Бжезинский начал в 1898 г. с должности мирового судьи 4-го участка в городе Мариинске. В 1900–1901 гг. Дунин-Бжезинский работал мировым судьей в следственной части 3-го участка, а в 1908 г. – мировым судьей 2-го участка в городе Томск. До своей смерти в феврале 1917 г. он активно трудился на судебном поприще[496]. Сын Дунина-Бжезинского Витольд также готовился стать юристом и с 1917 по 1919 гг. проходил обучение на юридическом факультете Томского университета, но вначале 1920-х уехал в Польшу[497].

В 1903–1904 гг. Юстин Станевич работал судебным следователем 7-го участка в Кузнецке. В 1908 г. Станевич являлся товарищем прокурора Бийского уезда, а в 1915 г. входил в состав Барнаульского окружного суда. Кроме того, он принимал активное участие в работе отделения ПОПЖВ в Барнауле[498].

Многие из поляков работали в Сибири в качестве мировых и окружных судей, юрисконсультов. Так, Теодор Опоцкий в 1895–1897 гг. работал в должности Кузнецкого окружного судьи. В 1900–1915 гг. он являлся мировым судьей на 2-м участке по городу Томск[499]. Должность присяжного поверенного в Барнауле занимал коллежский советник Казимир Клярнер. С 1900 г. он являлся мировым судьей 2-го участка в селе Бутырки Барнаульского уезда, а с 1907 г. – 1-го участка Барнаульского уезда. В 1913–1914 гг. в Барнауле Клярнер исполнял должность городского юрисконсульта, а в 1915 г. – присяжного поверенного[500].

В 1898–1905 гг. мировым судьей 4-го участка в селе Карасук являлся Франц Милошевский. В 1903–1908 гг. мировым судьей в селе Улала Бийского уезда являлся коллежский советник Петр Зайончковский, в селе Бердское в 1898–1905 гг. мировым судьей 5-го участка Барнаульского уезда – Станислав Борковский. В 1908–1911 гг.

Борковский работал мировым судьей Томского уезда[501]. В 1919 г. мировым судьей 3-го участка Мариинского уезда являлся Виктор Пиотровский. Пиотровский был убит «большевистскими бандами» в ночь на 3 апреля 1919 г. в селе Тисуль[502].

В конце XIX в. в среде адвокатов в Сибири возникла инициатива по созданию юридических консультаций. В 1898–1905 гг. в юрисконсульской части Министерства путей сообщения работал юрисконсультом присяжный поверенный Станислав Алоизович Арцишевский, который одновременно исполнял должность присяжного поверенного в Томском окружном суде[503].

В период с 1895 по 1906 гг. в Омском военно-окружном суде должность военного судьи исполнял полковник Мартин Феликсович Габрилович. По сообщению Омского курата и военного капеллана, Габрилович был избран на место синдика Омского костела[504].

Как свидетельствует Сибирский торгово-промышленный календарь, к 1903 г. значительная группа поляков находилась в составе Тобольского окружного суда. Среди них – товарищ председателя окружного суда с 1899 по 1906 гг., статский советник Эдуард-Густав Чиж. В 1911–1913 гг. Чиж исполнял обязанности товарища председателя Тобольского окружного суда, а также являлся почетным мировым судьей по Тобольскому уезду. Феликс Вислоух в 1895 г. являлся судебным следователем 5-го участка в Ишиме. В 1897 г. Вислоух работал товарищем прокурора Тобольской губернии, в 1898–1900 гг. – судьей в Таре, а в 1901 г. входил в состав Омского окружного суда[505].

Мировыми судьями по Тобольскому уезду в 1903 г. были К. Г. Литынский, Р. Папроцкий, И. Ф. Виткевич, добавочным мировым судьей – Л. Слюзковский[506]. Слюзковский родился в Польше в 1869 г., он являлся выпускником юридического факультета Варшавского университета. В 1901 г. Слюзковский выехал в Сибирь для приискания службы по своей профессии, где в 1901–1904 гг. занимал должность добавочного мирового судьи[507]. В 1905–1912 гг. Слюзковский являлся участковым мировым судьей 6-го участка Тюкалинского уезда. В 1913 г. работал мировым судьей 1-го участка в Тюкалинске, а затем с 1913 по 1914 гг. – участковым мировым судьей 5-го участка Тарского уезда[508]. В начале 1920-х годов Слюзковский проживал в селе Тевриз Тарского уезда Омской губернии и исполнял должность народного судьи 9-го участка[509].

В течение многих лет на судебном поприще в Тобольской губернии работал Карл Генрихович Литынский. Литынский родился в Варшавской губернии в 1861 г., а в 1886 г. выехал в Тобольскую губернию, где в 1890 г. служил заседателем окружного суда в Тюкалинске, там же в период с 1892 по 1897 гг. – судебным следователем 2-го участка[510].

В 1898 г. Литынский являлся мировым судьей 1-го участка Тюкалинского округа, в 1900–1903 гг. – участковым мировым судьей в Сургутском уезде, в 1904–1905 гг. – мировым судьей 1-го участка Тобольского уезда, в 1906–1907 гг. – мировым судьей 1-го участка по Березовскому уезду, с 1908 по 1915 гг. был мировым судьей Сургутского уезда[511]. Проживая в Сургуте, Литынский проявил себя в качестве активного общественника. Так, в 1914 г. он являлся начальником команды Вольного пожарного общества [512]. В ходе оптации, проходившей в начале 1920-х годов, Литынский вместе с дочерью Эмилией, женой Прасковьей, урожденной Федоровой, дворянкой Тульской губернии, подали заявления на оптацию польского гражданства[513].

Кроме Литынского, в 1912–1914 гг. в Тобольской губернии в качестве участковых мировых судей работали: мировым судьей 2-го участка Тарского уезда – Болеслав Боярчик, на 6-м участке Тюменского уезда – Здислав Добек, на 6-м участке Ишимского уезда – Генрих Ясионовский, на 6-м участке Тюкалинского уезда – Витольд Новодворский. В годы Гражданской войны Добек и его секретарь Витковский принимали участие в организации польских военных формирований в Сибири[514].

В 1900 г. титулярный советник Александр Лещинский являлся добавочным мировым судьей в Тобольской губернии. Добавочные мировые судьи приступали к обязанностям в особых случаях: они замещали мировых судей в случае их болезни, смерти. В 1904 г. Лещинский исполнял должность мирового судьи 3-го участка Березовского уезда, а в 1906 г. – 2-го участка Тобольского уезда. Лещинский принимал активное участие в общественной жизни. В 1906 г. являлся председателем совета правления Общества взаимного вспомоществования учащим и учившим в учебных заведениях Тобольской губернии[515]. В марте 1906 г. Лещинский был отправлен в отставку, обвинен в «политической неблагонадежности» и приговорен к ссылке в Сургутский уезд.

В административном отношении Тобольская губерния в начале XX в. делилась на 10 уездов, уезды – на 277 волостей, а волости – на 40 судебно-мировых участков. Таким образом, в Тобольской губернии накануне Первой мировой войны, по нашим подсчетам, доля поляков среди мировых судей достигала примерно 15 %, в то время как доля польского населения в Тобольской губернии вначале XX в. не превышала 1 %.

Поляки исполняли обязанности судебных следователей. В губерниях Сибири обязанности судебных следователей возлагались на чиновников Министерства юстиции и на мировых судей. К примеру, в 1890 г. Антон Вилькошевский являлся судебным следователем 1-го участка в Тобольске[516]. В 1895–1897 гг. Рафаил Папроцкий был судебным следователем 4-го участка в селе Еланское Тюкалинского уезда. В 1898 г. он исполнял на данном участке должность мирового судьи, а в 1900–1908 гг. являлся мировым судьей 3-го участка[517].

В 1919 г. членом Тобольского окружного суда являлся Андрей Тарновский, 18 февраля 1919 г. в Тобольске Тарновский вступил в брак с дворянкой Софией Ивановской. Свидетелями на бракосочетании были коллеги Тарновского по судебному ведомству В. Новодворский и М. Свентковский[518]. В 1912–1915 гг. судебным следователем в Курганском уезде являлся Мечислав Свентковский. В годы Первой мировой войны Свентковский участвовал в работе Курганского отделения ПОПЖВ[519].

Среди польских чиновников находились и бывшие политические ссыльные. Так, Владислав Студницкий, сосланный в Восточную Сибирь за сотрудничество с II Пролетариатом, после освобождения от полицейского надзора в 1893 г. поселился в Тобольске, где до 1896 г. в губернском суде проходил практику в качестве адвоката. Студницкому удалось выступить в качестве защитника на 72 судебных процессах[520]. Сигизмунд Окулич-Козарин с 1904 по 1912 гг. работал в качестве юрисконсульта в Томске. Несколько лет Окулич-Козарин жил в Париже, а в 1915–1916 гг. помощник присяжного поверенного Окулич-Козарин в той же должности продолжил свою карьеру в Омске[521].

Членами Тобольского окружного суда в начале XX в. являлись И. И. Сипович и А. И. Яцевич. Антон Яцевич родился в дворянской семье в 1862 г. К сожалению, мы не располагаем данными о том, как начиналась служебная карьера Яцевича в Сибири. В 1895–1900 гг. Яцевич являлся товарищем прокурора Акмолинской области[522]. Надворный советник Яцевич работал в составе Тобольского окружного суда десять лет – с 1901 по 1911 гг. Позже, приблизительно в 1912 г., семья Яцевича переселилась на постоянное жительство в Томскую губернию. В 1915 г. Яцевич являлся членом окружного суда в Барнауле[523]. Яцевич принимал активное участие в жизни местной польской общины. В декабре 1914 г. он был избран членом ревизионной комиссии Общества вспомоществования бедным семьям поляков, участвующих в войне, и бедствующему польскому населению, пострадавшему от военных действий. В начале 1920-х годов, когда началась репатриация в Польшу, Яцевич с супругой и детьми проживали в Томске. В апреле 1923 г. Яцевич, его сыновья Генрих, Владислав, Роман и дочь Софья оптировали гражданство Польши[524].

Юзеф Сипович начал свою карьеру в 1891 г. в качестве судебного следователя в Ялуторовске. В 1893–1894 гг. Сипович исполнял должность судебного следователя в Туринске, а в 1897 г. – в селе Лузинское Тюкалинского уезда[525], в 1898–1904 гг. там же исполнял обязанности мирового судьи 3-го участка, в 1906 г. – мирового судьи 1-го участка Тобольского уезда. Членом Тобольского окружного суда являлся с 1907 до 1914 гг. Сипович принимал активное участие в жизни местного польского общества, состоял товарищем председателя римско-католического благотворительного общества, а в июле 1912 г. был избран синдиком костела[526].

В 1900 г. в Томской губернии должность нотариуса Томского окружного суда в Каинске занимал Иосиф Станиславович Мягчилович-Вольский, который являлся уполномоченным местной католической общины. Мягчилович-Вольский в 1903 г. являлся агентом страхового общества «Якорь» в Каинске, а в 1904–1907 гг. – нотариусом по г. Тюмени[527]. В 1913 г. должность нотариуса Омска исполнял Владимир Колосовский. Колосовский принимал участие в жизни католической общины города, являясь членом римско-католического благотворительного общества [528].

Важными составными частями дореволюционной судебной системы были: адвокатура, прокуратура, нотариат, судебные приставы и судебные палаты. Судебная реформа 1896 г. предусматривала состязательность процесса, в котором самостоятельную роль играли защита и обвинение. Адвокатура состояла из присяжных и частных поверенных. В Западной Сибири административным центром судебного округа был Омск, где находилась судебная палата. Судебная палата являлась судом 2-й степени, Омская судебная палата распространяла свою власть на Тобольскую и Томскую губернии, Акмолинскую и Семипалатинскую области.

С 1880 г. Ромуальд Доманский исполнял должность Мариинского окружного исправника, в 1889 г. являлся товарищем прокурора в Томске. Приказом от 1 сентября 1889 г. Доманский был назначен на должность товарища прокурора по Каинскому округу[529]. В 1898–1899 гг. товарищем прокурора в Туринске являлся Владислав Вольф. В 1900–1901 гг. Вольф работал товарищем прокурора по Тюменскому уезду Тобольской губернии, а в 1904 г. исполнял обязанности участкового прокурора по Тюменскому уезду[530].

Во второй половине XIX в. выражение «люди свободных профессий» обозначало адвокатов, журналистов, писателей, художников, вольнопрактикующих врачей, артистов – всех, кто не находился на государственной службе[531]. В 1906–1915 гг. в Тобольске работал адвокатом дворянин, выпускник Варшавского университета Станислав Людвигович Вилькошевский, входивший в 1906 г. в состав римско-католического благотворительного общества. С 20 марта 1906 г. в течение трех лет он находился в ссылке в Сургутском уезде под надзором полиции по обвинению в «политической неблагонадежности»[532].

В состав адвокатуры Омского окружного суда в качестве помощника присяжного поверенного входил в 1909–1911 гг. сын повстанца 1863 г. Доминик Флорентинович Оржешко[533]. Свою карьеру Оржешко начинал в 1903 г. в качестве чиновника III округа Губернского акцизного управления в Каинске. В 1904 г. он работал помощником надзирателя IV акцизного округа в Барнауле[534].

В 1908 г. в Тюмени проживал сосланный в Сибирь адвокат Вацлав Наневский, который осуществлял опеку над местным католическим приходом[535]. В 1904–1915 гг. частным поверенным в Бийске являлся Иосиф Михайлович Голякевич. Голякевич в 1896–1897 гг. принимал участие в работе Томского римско-католического благотворительного общества[536]. К сожалению, мы не располагаем данными, имел ли Голякевич адвокатскую практику в Томске.

Поляки были представлены в полицейских органах власти Сибири. В конце XIX в. в губернских центрах сохранялись свои полицейские формирования – городские полицейские управления. Во главе уездной полиции стоял исправник, назначаемый губернатором. Уезды делились на станы, которые возглавляли становые приставы. Высшим должностным лицом городской полиции являлся полицмейстер. Город делился на части, во главе которых стояли частные приставы. Приставом 4-го стана Каинского уезда до февраля 1902 г. являлся дворянин, губернский секретарь Альберт Витольдович Кулеша. Кулеша являлся кавалером ордена Святого Станислава III степени, двух серебряных и одной бронзовой медалей. Кулеша умер 5 февраля 1902 г. в селе Спасское от чахотки в возрасте 28 лет[537]. В 1907–1910 гг. дворянин Станислав Лещинский являлся полицейским надзирателем 1-го участка Мариинского уездного полицейского управления[538].

В 1898 г. Мечислав Видавский работал в полицейском ведомстве Бийского уезда. Позже Видавский был переведен в Каинский уезд, а в 1908 г. состоялось его назначение помощником полицмейстера Томска[539].

В течение двадцати лет (с 1887 по 1907 гг.) работал в полиции Тобольской губернии Антон Александрович Зарембо. Зарембо родился в 1847 г. в Келецкой губернии, а образование получил во 2-м Петербургском кадетском корпусе. 14 января 1881 г. Зарембо получил разрешение властей поступить на службу в Сибири в качестве канцелярского служителя 3-го разряда. В 1887 г. был определен в штат Тюкалинского полицейского управления[540], в 1888–1890 гг. работал сначала на должности надзирателя 1-го участка Ишима, в 1891–1892 гг. являлся земским заседателем 4-го участка, в 1893–1901 гг. – помощником исправника Ишимского окружного полицейского управления[541].

В 1901 г. Зарембо был перемещен на должность помощника исправника Березовского уезда, имел чин коллежского регистратора, получал в год 700 руб. жалованья, столовых 700 руб., квартирных 250 руб. и добавку за стаж 145 руб. Необходимо отметить, что казенное содержание чиновников слагалось из жалованья, столовых и квартирных денег. К февралю 1906 г. Зарембо отслужил в «отдаленной местности» 5 лет и получил право на получение добавочного жалованья в 175 руб. В июле 1903 г. было возбуждено ходатайство о назначении Зарембо пособия на воспитание сына Александра, обучавшегося в Военно-медицинской академии, и дочери Сабины – в Омской женской гимназии[542]. 30 марта 1907 г. Зарембо подал прошение об увольнении в отставку. За безупречную службу Зарембо была назначена пенсия[543].

Эдуард-Максимилиан Каковский родился в 1854 г. и получил домашнее образование. В 1896 г. приказом Тобольского губернатора Каковский был назначен помощником пристава 3-й части Тобольска, с 14 июня 1899 по 1900 гг. исполнял должность помощника Тюменского уездного исправника. С 1901 по 1904 гг. Каковский исполнял обязанности Курганского уездного исправника[544].

В Сибири делу государственной службы посвящали себя целые поколения поляков, которые связали с этим суровым краем свою судьбу. Одной из таких династий являлась семья Зброжек. В 1890–1891 гг. смотрителем тюремного замка в Ишиме являлся Ричард Зброжек. Он родился в 1851 г. в Гродно в дворянской семье. Воспитание получил домашнее и в Воронежской гимназии. Отец Зброжека Иван Людвигович в марте 1875 г. поступил на государственную службу в Сибири в качестве канцелярского служителя и был определен в штат Тобольской Казенной палаты по хозяйственному отделению. Отставной офицер И. Л. Зброжек умер в Тобольске 26 ноября 1905 г. в возрасте 88 лет[545].

По журналу Тобольского губернского правления 6 сентября 1872 г. Ричард Зброжек был определен в штат губернского правления канцелярским служителем 2-го разряда. По постановлению Тобольского городского полицейского управления от 21 декабря 1881 г. Зброжек допущен к должности пристава 3-й части Тобольска. Указом Сената от 7 июля 1884 г. Зброжек за выслугу лет был произведен в коллежские регистраторы, а 8 января 1885 г. назначен Березовским полицейским надзирателем[546]. 6 января 1894 г. Зброжек назначен на должность полицейского пристава 1-й части Тобольска, а с 26 октября по 4 декабря 1895 г. исполнял должность Тобольского полицмейстера[547].

В 1901 г. Зброжеку на воспитание детей было выделено пособие: дочери Брониславы, обучавшейся в Тобольской Мариинской женской школе, – 240 руб., сына Вацлава и дочь Марию, находившихся при родителях, – по 100 руб. В 1905 г. Бронислава обучалась в 1-м классе Мариинской женской школы, Мария – в 3-м классе, а Вацлав – в 4-м классе Тобольской губернской гимназии[548]. Пособие на обучение детей выплачивалось вплоть до окончания ими учебных заведений.

12 июня 1899 г. Зброжек был командирован на должность помощника Сургутского уездного исправника[549]. Документы свидетельствуют о том, что отношения в семье были напряженными. В феврале 1900 г. с прошением к местным властям обратился отец Ричарда Зброжека Иван Людвигович. В прошении говорилось, что сын выдавал на содержание 75-летнего отца 3 руб. В своем прошении отставной чиновник жаловался на то, что его лишили и этого пособия, и просил «вычесть из жалованья сына на мое содержание законную часть»[550].

В 1900–1907 гг. Зброжек являлся помощником исправника Сургутского уезда. 29 сентября 1901 г. он был награжден орденом Святого Станислава за особо отличные труды, вызванные китайскими событиями 1900 г., в сентябре 1903 г. – орденом Святого Владимира «за долголетнюю беспорочную службу»[551].

В мае 1907 г. Сургутский уездный исправник сообщал о том, что поступило прошение его помощника Зброжека о разрешении 4-месячного отпуска для лечения. В рапорте говорилось, что прошение «заслуживает уважения», т. к. Зброжек ни разу не пользовался отпусками. Прослужив в Сибири почти 35 лет, Зброжек в 1907 г. попросился в отставку «с мундиром». По решению Департамента полиции ему была назначена усиленная пенсия в размере 550 руб.[552]

Представителем третьего поколения семьи Зброжек, находившегося на государственной службе в Сибири, являлся Владислав Ричардович Зброжек. Он получил воспитание в Ишимском уездном училище, которое закончил в 1891 г. Постановлением Тобольского губернского суда 25 января 1894 г. Зброжек был определен в штат Курганского окружного суда в качестве канцелярского служителя. В том же году перемещен с таким же званием в штат Тобольского губернского суда[553]. В марте 1895 г. Зброжек из штата Тобольского губернского суда перешел на службу в Министерство внутренних дел. Председатель Тобольского губернского суда в своем представлении характеризовал Зброжека как чиновника «способного и в нравственном отношении безупречного»[554]. 29 марта 1895 г. не имеющий чина Зброжек был допущен к исполнению обязанностей столоначальника Тобольского городского полицейского управления, а 19 марта 1897 г. назначен помощником пристава 3-й части Тобольска.

10 мая 1900 г. за умелую деятельность на пожарах Зброжеку была объявлена благодарность. Приказом губернатора от 2 июля 1901 г. Зброжек был назначен приставом 1-й части города Тобольска[555]. Зброжек с апреля 1908 по август 1909 г. работал околоточным надзирателем 4-го участка 2-й части Курганского уездного полицейского управления, но приказом губернатора от 27 августа 1909 г. был уволен в отставку[556]. Причину отставки Зброжека раскрывает рапорт Тюменского уездного исправника от 24 августа 1909 г., где говорится о том, что «Зброжек, ведя нетрезвый образ жизни, не может исполнять свои служебные обязанности»[557].

Много поляков работало в Сибири в конце XIX – начале XX в. в лесном ведомстве. По данным переписи 1897 г., в Томской губернии лесоводством и лесными промыслами было занято 68 поляков. В Тобольской губернии поляков, занятых данными видами деятельности, было меньше. Так, лесоводством, по переписи 1897 г., в Тобольской губернии было занято 12 человек, а рыболовством и охотой – 8[558]. В 1914 г. в Тарский уезд Тобольской губернии в качестве беженца прибыл с семьей Иван Аполинарьевич Антоневич. Антоневич проживал на кордоне № 153 Екатерининской лесной дачи, где работал лесным объездчиком[559].

В 1895–1900 гг. делопроизводителем Управления государственного имущества Министерства земледелия и государственных имуществ в Томске являлся не имеющий чина Бронислав Островский. В этот период Островский принимал участие в общественной жизни местной польской колонии, входил в состав Томского римско-католического благотворительного общества[560].

В 1889–1896 гг. лесничим Томского лесничества работал титулярный советник Иван Карлович Подгурский, в 1898–1901 гг. он исполнял обязанности лесного ревизора. В 1895–1896 гг. Подгурский и его брат Аполлон входили в состав Томского римско-католического благотворительного общества. Нелюбинским лесничим в Томской губернии в 1889–1915 гг. являлся Виктор Родзевич. В 1904–1912 гг. Родзевич – производитель работ по лесной части в Томской партии по поземельному устройству[561]. Родзевич принимал активное участие в музыкальной жизни Томска, в 1902–1914 гг. входил в число действительных членов Томского отделения Императорского русского музыкального общества и исполнял должность секретаря организации[562].

В 1896–1901 гг. должность Катенисского лесничего исполнял проживавший в селе Спасское Каинского уезда дворянин, коллежский асессор Каэтан Избицкий. Избицкий принимал участие в жизни местной католической общины. 27 марта 1899 г. в Спасском костеле Избицкий стал восприемником сына крестьян Гродненской губернии Андрея и Уршули Янушкевич Бронислава, а 3 февраля 1900 г. – восприемником дочери крестьян той же губернии Михаила и Анны Войткевич[563].

В течение 1896–1917 гг. территорию южных уездов Томской губернии: Барнаульского, Бийского, Змеиногорскогои Кузнецкого – занимал Алтайский округ. Кабинет, управлявший округом, делал ставку на развитие лесной и земельно-арендной отраслей. С 1896 г. хозяйство округа было переориентировано с горного производства на извлечение прибыли от торговли лесом и сдачи земли в аренду. Большая группа поляков входила в состав служащих управления Алтайского округа.

Лесничий 1-го разряда Болеслав Константинович Эйсмондт работал в ведомстве Кабинета с 1902 г. В 1909 г. коллежский асессор Эйсмондт получал жалованье (в том числе столовые, разъездные, квартирные) в размере 3800 руб. В 1909–1914 гг. Эйсмондт являлся заведующим лесной частью Министерства императорского двора и уделов управления Алтайского округа, а в 1917 г. – заведующим Алтайским отделением контроля Министерства императорского двора[564]. Лесничий 3-го разряда Феликс Францевич Шуневич работал в ведомстве Кабинета с марта 1904 г., в 1909–1916 гг. являлся заведующим лесоустроительной партией[565].

В 1915 г. должность лесничего Катенисского лесничества занимал проживавший в городе Татарск дворянин Виленской губернии Здислав Корзун. Лесничим Мариинского лесничества в это время являлся Б. Щипиорский[566]. Ян Држевецкий с сентября 1912 г. был назначен помощником лесничего 1-го разряда Новониколаевского лесничества, где проработал до лета 1913 г.[567]

Группа поляков работала в качестве землеустроительных чиновников Кабинета Его Величества для составления отводных записей в Алтайском округе. Производителями работ в 1909 г. работали титулярные советники Юлиан Неслуховский и Петр Стоцкий. Стоцкий в 1908 г. выполнял обязанности топографа, а в 1916 г. – помощника делопроизводителя. В 1908–1909 гг. дворянин Юлиан Бялецкий работал землемером переселенческого участка в Барнауле, исполняя должность производителя работ. В 1915–1916 гг. Бялецкий являлся лесничим в Касмалинском лесничестве Алтайского округа, а в 1917 – начале 1918 г. – лесничим в селе Петровка Барнаульского уезда[568].

В Алтайском округе в 1909 г. работали производителем работ по лесной части – Константин Шуцкий, топографом 1-го разряда – Ричард Лещиловский. Топографом 2-го разряда с декабря 1905 г. являлся Исидор Чарнецкий. В 1915–1916 гг. он служил топографом 1-го разряда и был награжден медалью в честь 300-летия династии Романовых и знаком в память землеустройства в Алтайском округе[569].

В 1909 г. в Тобольской губернии начал службу лесничим 2-го разряда Станислав Одровонж-Петриковский. В 1910 г. Одровонж-Петриковский являлся лесничим Слободчиковского лесничества в селе Усть-Ишим Тарского уезда. Одровонж-Петриковский происходил из дворян Гродненской губернии, на государственную службу поступил в Петрограде, а всего стаж его работы в качестве лесничего составил 35 лет [570].

В середине 1890-х годов в Сибири активизировались землеустроительные работы. В 1885 г. в Западную Сибирь был направлен переселенческий отряд, в задачу которого входила заготовка участков для прибывавших из Европейской России переселенцев. Переселенческий отряд до 1894 г. образовал 146 переселенческих участков. 4 марта 1893 г. Комитет Сибирской железной дороги создал 4 землеустроительные партии, которые занимались выделением земель под переселенческие участки[571].

Значительная группа поляков была занята в отряде по образованию переселенческих участков в Западной Сибири. Центр, откуда осуществлялось управление отрядом, находился в Омске. Уже 4 марта 1893 г. на основании Положения Комитета Сибирской железной дороги для Акмолинской области была сформирована особая временная межевая партия для образования из казенных земель вдоль линии железной дороги в Петропавловском и Омском уездах переселенческих и запасных участков[572].

В 1893–1896 гг. в отряде чиновников по образованию переселенческих участков в Западной Сибири работали: производителем работ Мечислав Старчевский, в качестве топографов Петр Курковский и Владислав Карпович[573]. Межевщик Людвик Александрович Оношко родился в 1877 г. в семье дворянина Виленской губернии, сосланного в Сибирь за участие в восстании 1863 г. Оношко имел специальность межевого техника и чертежника. В 1909–1916 гг. он служил межевщиком в межевом отделении Акмолинской области[574]. В 1913 г. заведующим переселенческим делом в Омске являлся инженер-гидротехник Вячеслав Мечиславович Лыщинский. В 1912–1913 гг. гидротехнический отдел Тобольского переселенческого района в Омске возглавлял Витольд Волк. В 1915 г. в гидротехническом отделе управления Акмолинского переселенческого района в качестве старшего техника работал Густав Дивиш[575].

Чиновники польской национальности работали в поземельно-устроительных партиях Тобольской губернии. В 1896–1897 гг. старшим топографом Тобольской партии по заготовлению переселенческих и запасных участков вдоль Сибирской железной дороги работал Мариан Гижицкий. В 1906 г. Гижицкий служил начальником съемочного отделения Курганской поземельно-устроительной партии, а в 1911–1914 гг. – начальником съемочного отделения Кургано-Ялуторовской партии. В 1898 г. должность топографа по устройству оброчных статей занимал частный землемер Станислав Кохлевский. 27-летний Кохлевский происходил из дворян Гродненской губернии. В 1900–1906 гг. он работал топографом во 2-й Тобольской (Ишимской) поземельно-устроительной партии[576].

В Курганской поземельно-устроительной партии в 1906 г. топографами являлись Казимир Шадзевич, Ипполит Лисовский и Генрих Станкевич. В 1907 г. Шадзевич трудился топографом Ялуторовской поземельно-устроительной партии, в 1911–1915 гг. – производителем работ в Кургано-Ялуторовской и Временной партиях по заготовлению участков. На 1 января 1911 г. в 12 колонизационных районах работало: 12 заведующих районами, 14 заведующих поземельно-устроительными партиями, 220 производителей работ, 1059 топографов, 64 начальника съемочных отделений, 18 агрономов, 73 врача и 329 фельдшеров[577].

С 1897 г. топографом Западно-Сибирского переселенческого отряда являлся надворный советник Витольд Крживицкий. Крживицкий родился в 1860 г. в Виленской губернии в дворянской семье, за безупречную службу был награжден орденом Станислава III ст.[578]

Поляки преобладали среди сотрудников Переселенческого управлениия города Ишима. Среди них был Александр Фелицианович Ржечицкий, выпускник Могилевской школы землемеров. В 1913 г. Ржечицкий являлся топографом Тобольской временной партии по заготовлению участков[579]. Русификаторская правительственная политика толкала поляков, желавших совершить служебную карьеру, в эмиграцию в центр и на восток России. По этой причине дворянин Петроковской губернии Даниэль Климашевский после окончания четырех классов Варшавского реального училища в 1909 г. перешел на должность топографа Ишимской поземельно-устроительной партии. В 1911 г. Климашевский работал топографом в Тобольско-Туринской поземельно-устроительной партии, а в 1912 г. был переведен в состав Кургано-Ялуторовской партии, где проработал в должности топографа до 1915 г.[580]

Организатором осушения болот Барабинской степи являлся генерал-лейтенант Иосиф Ипполитович Жилинский. Жилинский получил воспитание в Институте инженеров путей сообщения, а затем окончил курс в Академии Генштаба по геодезическому отделению. Под наблюдением Жилинского производились гидротехнические и мелиорационные работы на Кавказе, в Туркестане и Сибири. С проведением Сибирской железной дороги правительство России обратило внимание на необходимость заселения русскими переселенцами местности, прилегающей к железной дороге в пределах обширных Ишимской и Барабинской степей. Ишимская степь страдала от отсутствия воды, а Барабинская была болотиста и многоводна, что мешало их освоению. В 1895 г. Жилинский составил план по водоснабжению и осушению в данной местности, который открывал возможности по их заселению[581].

Поляки были широко представлены в органах Министерства финансов в Томской и Тобольской губерниях. Местными органами Министерства финансов были казенные палаты, окружные казначейства и акцизные управления. В конце 1880-х – начале 1890-х годов должность казначея Томского губернского казначейства занимал статский советник Ипполит Раковский[582]. По воспоминаниям Виктора Маньковского, польские чиновники работали почти во всех учреждениях Томска. Особенно много их было занято в Управлении железной дороги, финансовом ведомстве, судебных органах[583].

Сам Маньковский в 1894–1899 гг. занимал должность податного инспектора Томской казенной палаты в Кузнецке, в 1900–1906 гг. являлся податным инспектором в Томске, с 1907 по 1910 гг. работал податным инспектором Бийского участка, а в 1910–1915 гг. – начальником 1-го отделения Томской казенной палаты[584].

С 1905 по 1917 гг. управляющим Томской казенной палаты являлся действительный статский советник Иосиф Маршанг. Вице-губернатор Маршанг по должности входил в состав губернского присутствия по воинской повинности и возглавлял губернское присутствие по квартирному налогу, принимал активное участие в общественной жизни Томска. В 1915 г. Маршанг входил в состав попечительского совета 1 – го Сибирского среднего политехнического училища, являлся почетным членом Томского губернского попечительства детских приютов, членом Томского местного управления общества Красного Креста[585].

Старшим столоначальником Томской казенной палаты в 1910–1914 гг. являлся А. Р. Эйник[586]. Семья Эйник также была причастна к музыкальной жизни Томска. В 1915–1916 гг. учеником по классу фортепьяно музыкального училища Томска являлся Бронислав Эйник[587]. В 1898–1904 гг. должность начальника 3-го отделения Томской казенной палаты занимал статский советник Антон Николаевич Валда. В 1900 г. Валда входил в состав Строительного комитета по возведению в Томске зданий Технологического института. С 1896 по 1908 гг. являлся членом римско-католического благотворительного общества[588].

В 1908 г. в Томском и Мариинском казначействе работали братья Лясковские. Станислав Доминикович Лясковский являлся кассиром Томского казначейства с 1908 по 1915 гг., а его брат Леонард – старшим бухгалтером Мариинского казначейства[589]. Податным инспектором в Алтайском управлении земель Кабинета в 1910 г. на территории Бийского уезда работал Юлиан Залесский[590], который в 1916 г. принимал участие в работе отделения ПОПЖВ в Барнауле.

В Мариинском уездном казначействе в начале XX в. работал Иван Алоизович Заремба. Заремба получил воспитание в Седлецкой гимназии. На государственную службу Заремба поступил в 1884 г. в качестве чиновника Седлецкой казенной палаты. Постановлением управляющего Томской казенной палаты от 3 сентября 1896 г. Заремба был переведен на службу в данное учреждениев качестве бухгалтера. В 1901 г. Заремба был командирован в Мариинск и 31 августа 1902 г. был назначен казначеем уездного казначейства. Заремба принимал активное участие в жизни местной католической общины, в мае 1903 г. был избран в состав комитета по строительству католического храма в Мариинске[591].

В 1915 г. в Каннском уездном казначействе казначеем работал Игнатий Азаревич[592]. Азаревич принимал участие в жизни местной польской общины, в 1916 г. был помощником казначея отделения ПОПЖВ в Каинске. Бухгалтером в казенной палате в Тобольске с 1893 по 1900 гг. работал надворный советник из потомственных дворян Чеслав Желиговский[593]. Вместе с Желиговским в казенной палате трудился помощником бухгалтера Степан Михайлович Кевлич, брат известного в Тобольске врача Станислава Кевлича[594].

Владислав Кузиковский после окончания гимназии в Тобольске в 1895 г. служил писцом в Тобольском и Тюменском казначействе. В 1904–1908 гг. работал в Тобольском казначействе счетным чиновником, в 1910 г. являлся бухгалтером в Туринском казначействе, а в 1911–1912 гг. – бухгалтером Тобольской казенной палаты. 10 января 1911 г. Кузиковский вступил в брак с дворянкой Меланией Герасимович. В качестве свидетелей на бракосочетании присутствовали член Тобольского окружного суда Иосиф Сипович и предприниматель Петр Печокас[595].

Податным инспектором 3-го участка в городе Ишиме в 1894–1906 гг. работал титулярный советник Ян-Зенон Урбанович, происходивший из дворян Ковенской губернии[596]. 18 октября 1898 г. Урбанович вступил в брак с дочерью купчихи Еленой Дудзинской[597]. Урбанович принимал активное участие в жизни католического прихода, в 1915 г. он был избран синдиком Тобольского костела.

Клемент Александрович Норгяллович происходил из дворян Ковенской губернии. В 1889–1890 гг. Норгяллович работал в качестве помощника казначея губернского казначейства, а в 1892–1907 гг. исполнял должность казначея Тобольского губернского казначейства, к 1907 г. получил чин статского советника[598]. Норгяллович в 1911–1915 гг. являлся председателем Сиротского суда в Тобольске. Кроме того, Норгяллович принимал активное участие в общественной жизни Тобольска. В 1900–1915 гг. исполнял должность казначея Тобольского общественного собрания[599], а в 1904–1912 гг. входил в число членов «Общества вспомоществования бедным учащимся в Тобольской гимназии»[600].

В 1904–1906 гг. Иван Шкультецкий работал штатным контролером 2-го округа акцизного управления в Кургане, а в 1909 г. – делопроизводителем окружного акцизного управления в Ишиме. В 1914 г. Шкультецкий входил в состав окружного акцизного управления в качестве надзирателя акцизных сборов в Тобольске. Шкультецкий принимал участие в жизни католической общины города, являясь в 1911–1913 гг. членом Тобольского римско-католического благотворительного общества[601].

Заведующим казенным винным складом № 4 в Тобольске в 1904–1910 гг. являлся дворянин Антон Флавианович Дроздович. В 1911–1915 гг. Дроздович заведовал казенным винным складом № 3 в Тюмени, в 1911 г. являлся членом ревизионной комиссии Тобольского римско-католического благотворительного общества[602]. В 1908 г. в Мариинске помощником заведующего винным складом был дворянин Мариан Миллер. В 1903 г. Миллер входил в состав комитета по строительству римско-католического молитвенного дома[603].

Поляки в значительной степени были представлены среди чиновников, которые работали в структурах Государственного банка России. В 1865 г. открылось отделение Госбанка в Томске. В 1895 г. помощником надзирателя 5-го акцизного округа Западной Сибири работал Иосафат Ковалевский[604]. Среди чиновников Государственного банка в Томске отметим дворянина Владислава Шокальского, который в 1901–1904 гг. служил акцизным надзирателем 4-го округа Губернского акцизного управления в городе Бийске. В 1901 г. помощником Шокальского являлся Мариан Залесский, а в 1904 г. – Иосиф Барановский[605].

В 1894 г. отделение Госбанка начало свою работу в Тобольске. Должность контролера Тобольского отделения Государственного банка в 1894–1900 гг. занимал титулярный советник Николай Рутковский[606]. В период с 1899 по 1908 гг. в Тобольском отделении Государственного банка в качестве канцелярского счетного чиновника 2-го разряда служил дворянин Иван Сечень[607].

Значительно интенсивнее банковская сеть стала развиваться в Сибири после пуска Сибирской железной дороги. Представители польской диаспоры работали в структурах крупнейших частных банков. В 1909 г. Константин Гриневицкий являлся товарищем управляющего Омского отделения Сибирского торгового банка, в 1912–1916 гг. занимал должность управляющего Омского отделения Русского для внешней торговли банка. Кроме того, Гриневицкий являлся агентом Нижегородско-Самарского земельного банка в Омске и председателем арбитражного комитета. В 1912 г. Гриневицкий входил в состав действительных членов Акмолинского областного статистического комитета, ав1913 г. – в состав Омского биржевого комитета в качестве председателя арбитражной комиссии[608].

В годы Первой мировой войны директором отделения Сибирского банка в Барнауле являлся Тадеуш Вилейко. Вилейко в это же время исполнял обязанности председателя Барнаульского отделения ПОПЖВ[609]. В 1904 г. членами ревизионной комиссии

Тобольского общественного городского банка являлись К. Норгяллович и С-В. Бордзиловский[610].

Поляки в начале XX в. работали в органах государственного контроля Томской губернии. Местные органы государственного контроля – контрольные палаты – осуществляли ревизию казначейств, касс и всех финансовых служб. Адам Войцеховский в 1889 г. работал секретарем в Томской контрольной палате. С 1895 по 1913 гг. статский советник Войцеховский занимал должность младшего, а затем старшего ревизора Контрольной палаты Томской губернии. Войцеховский входил в состав римско-католического благотворительного общества [611].

В 1910 г. помощником податного инспектора в Томском уезде являлся Леон Дзвонковский. В 1911 г. Дзвонковский был перемещен на должность помощника податного инспектора 2-го участка в Новониколаевске, а в 1914–1915 гг. работал податным инспектором 3-го участка в Барнаульском уезде. Дзвонковский принимал активное участие в общественной жизни польской колонии в Барнауле, в 1915 г. активно участвовал в работе местного отделения ПОПЖВ[612].

Поляки работали в Сибири в качестве сотрудников почтово-телеграфных контор. Они занимали разные должности от рядовых почтальонов, до чиновников руководящего ранга. Так, Людвик Шилько работал почтальоном почтово-телеграфной конторы в Томске. В 1900 г. в Томске почтово-телеграфным чиновником II разряда являлся Адольф Янушкевич. В 1914 г. в качестве письмоводителя Томского телеграфа работал А. Ю. Гедройц[613]. Франц Корытковский с 1907 до 1910 гг. являлся начальником почтовотелеграфной конторы в Каинске[614].

По данным переписи 1897 г., в учреждениях почтовой, телеграфной и телефонной связи в Томской губернии было занято 7 поляков, в Тобольской губернии – 4, в Акмолинской области на почте, телеграфе и в телефонной связи работало 12 поляков, из них 9 человек проживали в областном центре[615].

В Тобольской почтово-телеграфной конторе в начале XX в. работали члены семьи Бжезинских. С 1889 по 1904 гг. помощником начальника почтово-телеграфной конторы в Тобольске служил Антон Бжезинский. Дочь Бжезинского Мария в 1906–1909 гг. являлась чиновницей 5-го разряда Тобольской почтово-телеграфной конторы[616].

В 1913–1915 гг. помощником начальника управления Омского почтово-телеграфного округа являлся статский советник Феофил Людвигович Цеслинский[617]. С сентября 1918 по январь 1920 г. Цеслинский входил в состав Временного всероссийского правительства и правительства Колчака в качестве начальника Главного управления почт и телеграфов.

В конце XIX – начале XX в. возникла необходимость командирования в Сибирь ветеринарных врачей. В 1889–1898 гг. заведующим ветеринарной частью по Томской губернии являлся Эдуард Доминикович Жуковский. В 1893 г. Жуковский был помощником тюремного инспектора Губернского попечительского о тюрьмах комитета, а в 1895–1896 гг. входил в состав римско-католического благотворительного общества в Томске[618].

В 1910 г. для мероприятий против повального воспаления легких у скота в Томскую губернию из города Хотин Бессарабской губернии был командирован ветеринарный врач Витольд Хелмицкий, происходивший из потомственных дворян и получивший диплом ветеринара в Юрьеве [619].

В «Алтайской газете» 4 и 9 января 1911 г. Хелмицкий выступил с заметками, в которых говорилось о неудовлетворительной постановке ветеринарного дела в Барнауле и ответственности за это местной управы[620]. Выступление Хелмицкого вызвало беспокойство в Барнаульской управе, и, вероятно, по ее инициативе городской ветеринарный врач Румянцев выступил в защиту местных властей и положительно оценил их деятельность по развитию ветеринарии в городе[621].

С июня 1912 г. Хелмицкий заведовал Ребрихинским ветеринарным участком, а с декабря 1912 по 1917 г. являлся пунктовым ветеринарным врачом в селе Усть-Чарышская пристань Томской губернии[622]. В начале 1919 г. он исполнял обязанности барнаульского пунктового ветеринарного врача, а в феврале 1919 г. был мобилизован и назначен на должность ветеринарного врача 5-й Сибирской дивизии[623].

В 1893 г. сверхштатным ветеринарным врачом в Тюменском округе являлся Адам Сенявский. С 1894 г. Сенявский был окружным, а с 1897 по 1901 гг. – пунктовым ветеринарным врачом в Тюмени. В 1900 г. в Тюмени работала лечебница «Российского общества покровительства животным», где дежурили ветеринарные врачи, в том числе Сенявский и Фаустин Цихалевский[624].

Процент поляков на русской службе был значительно выше их доли в населении. К примеру, в царской армии 15 % офицеров составляли поляки[625]. В конце XIX – начале XX в. немало поляков находилось на военной службе в Сибири. С одной стороны, поляки были представлены в рядах офицерского корпуса военных частей, с другой стороны, поляков, проживавших на территории Сибири, призывали на военную службу в качестве солдат. По переписи 1897 г. в Томской губернии на военной службе состояло 10 поляков, в Тобольской губернии – 11[626].

В 1894–1895 гг. командиром Томского резервного пехотного батальона являлся полковник Адольф Людвигович Бирон[627], его супруга Камилла в 1895 г. входила в состав действительных членов римско-католического благотворительного общества в Томске[628].

В 1897 г. в городе Ялуторовск под командованием уездного воинского начальника проходил службу капитан Юлиан Владиславович Кондратович. В 1900–1906 гг. Кондратович являлся начальником местной команды в Березове[629]. В 1909–1916 гг. обязанности Курганского уездного воинского начальника исполнял полковник Игнатий Венедиктович Галицкий[630]. Галицкий поддерживал контакты с поляками, находившимися в Кургане в плену. Начальник Омской местной бригады 12 декабря 1915 г. сообщал, что у Галицкого находились в гостях военнопленные офицеры и ксендз[631].

Группа поляков работала в 1893 г. в военно-типографическом отделе Омского военного округа. Так, начальником топографического склада являлся Антон Новицкий. В отделе съемок, межеваний и чертежных работ служил подполковник Ричард Закржевский. В Омском резервном пехотном батальоне в 1893 г. проходили службу поручик Александр Завадский и врач Фелициан Климович[632]. В Омске в Военно-топографическом отделе накануне и в годы Первой мировой войны проходили службу несколько офицеров польской национальности. Среди них: штаб-офицер для поручений и астрономических работ Флориан Бильский, капитаны Целестин Стройновский, Михаил Кучевский и Владислав Гурский[633].

Некоторые из офицеров польской национальности проявили себя как активные члены римско-католического благотворительного общества в Омске. К примеру, с 1909 по 1913 гг. в состав римско-католического благотворительного общества входили капитаны Гурский и Кучевский[634].

В Омске, который являлся столицей Западно-Сибирского военного округа, в 1916 г. проходила службу большая группа офицеров польской национальности. Так, делопроизводителем батальонного суда в 19-м Сибирском стрелковом запасном батальоне являлся прапорщик Витольд-Юлиан Волк. Командиром 2-й роты 26-го Сибирского стрелкового запасного батальона был Казимир Хмелевский[635]. В 1916 г. в 28-м Сибирском стрелковом запасном батальоне командиром 10-й роты являлся Тадеуш Вышомирский, а 11-й роты – Витольд Лютык[636]. После революции 1917 г. Лютык стал председателем Союза военных поляков в Омске.

Несколько поляков в 1890-е годы проходили службу в Тобольском резервном пехотном батальоне. В 1892 г. в батальоне в качестве штабного горниста служил Станислав Зелинский[637]. В 1897–1899 гг. в составе Тобольского резервного пехотного батальона проходил службу подпоручик Петр Тышко. Тышко входил в состав местной католической общины. 29 сентября 1899 г. в Тобольске он являлся свидетелем при венчании дворянина Ивана Сечень с дворянкой Викторией Ержиковской[638]. В 1900 г. поручик Генрих Феофилович Сечень заведовал учебной командой Тобольского резервного пехотного батальона. В 1911 г. Сечень являлся командиром 1-й роты 43-го Сибирского стрелкового полка, расположенного в Тюмени[639]. В 1904 г. командиром Тобольского запасного батальона являлся подполковник Евгений Марковский[640].

В 1910 г. на территории Тобольской губернии проходили службу 66 солдат католического вероисповедания: 20 – в Тобольске, 34 – в Ишиме и по 4 человека – в Ялуторовске, Таре и Туринске[641]. С ростом численности польского населения в Томской губернии постепенно увеличивалось и количество поляков, призванных на военную службу. Так, в период с 1890 по 1912 гг. в Томской губернии количество поляков, призванных на военную службу, постоянно возрастало. Так, в 1890 г. было призвано всего 9 поляков: по 4 человека из Томского и Мариинского округов и 1 из Бийского округа. В 1895–1897 гг. в Томской губернии количество поляков, призванных на военную службу, сократилось. Так, в 1895 г. количество призванных поляков сократилось до 6 человек, а меньше всего поляков из Томской губернии было призвано в 1897 г., всего 5 человек (прил. 3). С 1900 г. количество призванных на военную службу поляков стало возрастать. Так, в 1904 г. количество призванных из Томской губернии поляков достигло 39 человек, что составляло 0,5 % всех призванных на службу.

В период с 1890 по 1912 гг. основная масса поляков, призванных на военную службу в Томской губернии, проживала на территории трех уездов: Томского, где было призвано 245 поляков, Каинского – 158 и Мариинского – 211. Крайне мало было призвано поляков из Бийского, Барнаульского, Змеиногорского и Кузнецкого уездов, что соответствует количеству поляков, проживавших на данных территориях. Всего за период с 1890 по 1912 гг. из Томской губернии было призвано 636 поляков, но эти сведения не являются полными, т. к. мы не располагаем данными о количестве призванных за 1892–1894, 1898–1899, 1913–1916 гг.

В 1904 г. количество призванных на военную службу поляков выросло и в течение трех лет практически не изменилось и составило 38–39 человек. В 1907 г. из Томской губернии призвано на военную службу 58 поляков, что составило 0,7 % всех призванных. В 1907–1909 гг. количество призванных поляков превосходило численность призывников из других национальных меньшинств (евреев, татар и цыган)[642], в 1908 и 1911 г. оно снизилось до 44 и 49 человек соответственно[643]. В 1912 г. в Томской губернии было призвано 99 поляков. Поляки среди призывников находились на втором месте после русских, их было призвано больше, чем немцев, евреев, татар и представителей других национальных меньшинств[644].

Постепенно увеличивалось и число поляков, призванных на военную службу из Тобольской губернии. В 1897 г. из Тобольской губернии было призвано 7 поляков, что составляло 0,2 % всех призванных, а в 1905 г. их численность выросла более чем в два раза[645]. Однако количество призванных на военную службу поляков в Тобольской губернии было значительно ниже, чем в Томской губернии.

С началом Первой мировой войны на территории Омского военного округа дислоцируются пешие дружины государственного ополчения. Штаб 706-й пешей Акмолинской дружины государственного ополчения располагался в Омске. Начальником хозяйственной части дружины являлся предприниматель Ярослав Корвин-Круковский[646].

Среди призванных на военную службу находился бывший околоточный надзиратель Владислав Зброжек, служивший в качестве ратника 705-й пешей Тобольской дружины в городе Омск. В декабре 1915 г. он обратился с просьбой в Губернское управление о высылке свидетельства об окончании Ишимского уездного училища, которое потребовалось для предъявления при поступлении в школу прапорщиков[647].

Большую роль поляки играли в развитии на территории Сибири кооперации. С принятием в марте 1917 г. закона, снимавшего ограничения для организации кооперативных организаций, количество союзов начало расти. После установления советской власти потребительская кооперация превратилась в аппарат по распределению промышленных товаров и сырья. В 1918 г. проводилась всероссийская профсоюзная перепись. В связи с ее проведением руководящий центр потребительской кооперации Сибири инициировал статистическое обследование рабочих и служащих потребительской кооперации Сибири. Поляки среди них находились на втором месте и составляли 2,4 %. Поляки и евреи составляли значительно больший удельный вес (от 7 до 10 %) в сферах, связанных с финансами, делопроизводством, передачей и анализом информации[648]. В кооперации трудились многие из тех, кто прибыл в Сибирь в ссылку. Так, в Тобольской губернии в течение 6 лет, до 1920 г., в потребительской кооперации работал Ян Адамчик, заведовавший уездным оптовым складом Тарской конторы Союза Сибирских маслодельческих артелей[649].

С 1922 г. в торгово-заготовительной кооперации в Сургуте, Березовском и Кондинском районах Тюменской области работал бывший политический ссыльный Ч. Герватовский[650]. Военнообязанный Евгений Болеславович Вельхер, являвшийся подданным Германии, был сослан из Варшавы летом 1915 г. в Курган, где поступил на службу в Союз сибирских маслодельных артелей в качестве конторщика. Вскоре Вельхер по решению правления Союза сибирских маслодельных артелей был направлен на работу в город Камень-на-Оби[651].

После Октябрьской революции 1917 г. большая часть чиновников оказалась без работы в связи с ликвидацией декретами советской власти дореволюционного чиновничества России. Так, Стефан Ярошинский, который являлся секретарем при прокуроре окружного суда в Барнауле, в марте 1918 г. обратился в налоговые органы с прошением об освобождении от уплаты подоходного налога ввиду того, что суд был ликвидирован и Ярошинский находился без работы[652].

Некоторые из поляков, занимавших мелкие канцелярские должности, смогли продолжить работу и после революции. В числе мелких канцеляристов оказались армейские ветераны. По данным А. П. Шекшеева, большинство бывших офицеров, взятых новой властью на учет, поступили на службу в военкоматы, органы народного образования, статистики и в войска специиального назначения[653].

Дворянин Иван Струсевич окончил Виленское юнкерское училище, начал службу в 1875 г. и прошел все ступени служебной карьеры от унтер-офицера до подполковника. К началу 1920-х годов Струсевич оказался с семьей в Барнауле, где исполнял должность переписчика в канцелярии Барнаульской конвойной команды. Антон Зенькович служил в лейб-уланском Курляндском полку, а после демобилизации в 1922 г. работал письмоводителем в Омском губернском военном комиссариате[654].

Подводя итоги, отметим, что в городах Западной Сибири в конце XIX – начале XX в. формируются первые устойчивые польские колонии, которые развивались как этнические группы. Этничность обнаруживает себя как недетерминированный материальными причинами социальный инстинкт – инстинкт коллективности. Этничность – это процесс взаимодействия этнических групп. Существование и развитие этноса обусловлено существованием и развитием других этносов. Этничность – это групповой феномен, он не складывается из отдельных «микроэтничностей», а формируется как коллективная традиция, которая передается из поколения в поколение[655].

Большую роль играли поляки в жизни губернских центров Западной Сибири – Томска, Тобольска и Омска. Как отметил М. В. Шиловский, в городском социуме Томска поляки являлись носителями модернизационных процессов, разрушающими замкнутость традиционного полукрестьянского общества[656]. Много поляков прибыло в Сибирь в связи со строительством Транссибирской магистрали. На строительстве железной дороги работали польские инженеры, техники и рабочие, а после вступления дороги в строй в Сибирь прибыли польские железнодорожники. В начале XX в. инженеры, техники польской национальности составляли примерно пятую часть специалистов Сибирской железной дороги. Удельный вес поляков в рядах рабочего класса края также был значительно выше доли поляков в населении Западной Сибири. Поляки, находившиеся на гражданской государственной службе в Сибири, работали в органах юстиции, в полиции, финансовой сфере и почтово-телеграфных конторах. Представители польского меньшинства внесли свой вклад в развитие практически всех сфер государственного управления Сибири. Особенно много поляков работало в Западной Сибири в качестве мировых судей. В городах Сибири сложились династии поляков, посвятивших себя делу государственной службы. Прибытие в Сибирь чиновников польской национальности во многом было связано с политикой «кадровой» русификации, которая проводилась правительством страны в Царстве Польском. Как правило, чиновники польской национальности, проживавшие в городах Западной Сибири, принимали активное участие в жизни местных католических общин, в работе местных отделений Красного Креста, общественных собраний и культурной жизни в качестве членов местных отделений Императорского музыкального общества. После образования независимой Польши тысячи поляков устремились на родину. Однако те, кто глубоко пустил корни в Сибири благодаря родственным связям и делу, которое они вели, остались на территории края. Таким образом, в Сибири после репатриации 1921–1924 гг. осталась часть потомков польских ссыльных, представителей польской интеллигенции и рабочих.

2.3. Польские переселенцы в процессе аграрного освоения края

После реформ Александра II в России одним из главных вопросов оставался вопрос заселения и хозяйственного освоения окраин, в число которых входила Сибирь. Правительство страны должно было решать двойную задачу. С одной стороны, оно было вынуждено учитывать военно-стратегические и экономические задачи освоения окраин страны, с другой, необходимо было сохранить экономическую и социально-политическую стабильность в губерниях Европейской России[657]. Активное участие в хозяйственном освоении Сибири принимали крестьяне-переселенцы из западных губерний России наряду с представителями других национальностей, в их числе были крестьяне-поляки. Необходимо обратить внимание на то, что с одной стороны крестьяне составляли основу польского этноса, но в течение очень длительного времени не осознавали свою национальность. В Царстве Польском только в ходе революции 1905–1907 гг. крестьяне стали ощущать себя поляками. Отстаивая религию, язык и обычаи, крестьяне не считали необходимым бороться за независимость Польши. На рубеже XIX–XX вв. в крестьянском движении утвердилось понимание, что мало защищать все польское, а нужно бороться за независимое Польское государство[658].

Переселение в Сибирь крестьян было связано с аграрным перенаселением в западных губерниях страны. Так, к концу XIX в. на Украине 6 млн крестьян располагали четырьмя миллионами десятин земли, тогда как 7 тыс. русских и польских помещиков имели 6,5 млн десятин[659]. Земельная реформа в Царстве Польском не решила экономических проблем региона, а вызвала рост сельского пролетариата, который перемещался по стране в поисках заработка[660].

Экстенсивный характер земледелия при отсталой технике в большинстве крестьянских хозяйств привел к дефициту товарного хлеба в Западном крае. В 1880–1890 гг. упали цены на хлеб, вследствие аграрного кризиса обесценились рабочие руки, т. к. промышленность занимала лишь часть избыточной рабочей силы[661]. К началу XX в. подати и повинности в Западном крае отнимали у крестьян до 60 % дохода, вследствие низкой урожайности большинство крестьян нуждались в продовольственном хлебе[662].

Недостаток земли, высокие цены на нее и невозможность найти работу в городе были основными причинами переселения в Сибирь русских, украинских, белорусских и польских крестьян[663]. Водворению крестьян из Европейской России на свободных казенных землях Сибири способствовали законы от 10 июля 1881 г. и 17 февраля 1884 г.[664]

Начало польской крестьянской колонизации Сибири относится к периоду после восстания 1863 г., когда сосланные в Сибирь поляки осели здесь, основав многочисленные крестьянские поселения. В 1870-х – начале 1880-х годов начинается процесс добровольного переселения польских крестьян в Сибирь. Процесс передела земельных наделов в польской деревне 1880-х годов между наследниками в крестьянских хозяйствах породил в Царстве Польском малоземелье, что стало первопричиной переселения крестьян в Сибирь[665].

Одна из целей переселенческой политики царизма за Уралом, как справедливо заметил И. В. Островский, – это русификация окраин[666]. Поначалу правительство не приветствовало переселенческое движение крестьян Царства Польского. Закон 1889 г. предусматривал выдачу лицам, получившим разрешение на переселение, путевых пособий и ссуд на заведение хозяйства, а также предоставление льгот по отбыванию повинностей на новом месте[667]. Однако вступившие в действие в 1889 г. нормы регулирования миграционных потоков к Привислинскому краю не применялись[668].

Затем политика правительства в данном вопросе претерпела серьезную эволюцию. В. Плеве в 1901 г. в своей записке «Современное положение переселенческого дела в России» отмечал, что недопустимо переселение русских крестьян из западных губерний, где преобладает нерусское население. В отчете за 1903 г. генерал-губернатор Северо-Западного края Святополк-Мирский предлагал принять специальные меры, чтобы удержать русских крестьян от переселения в Сибирь. Для этого нужно было обеспечить их землей на месте. С другой стороны, ставилась задача по активизации переселения в Сибирь крестьян других национальностей, прежде всего поляков[669].

В записке Плеве и записке Переселенческого управления, поданной на рассмотрение «Совещания по вопросу об улучшении постановки переселенческого дела», которое состоялось в 1904 г., говорилось о нежелательности переселений русских крестьян из юго-западных губерний, а также Минской, Могилевской и Витебской[670].

В результате проблему нехватки земли для крестьян в Царстве Польском правительство хотело решить через распространение сельских ссудно-сберегательных касс. До Первой мировой войны 12,5 % крестьян получили кредит на покупку земли[671]. Приняв меры по помощи бедным крестьянам на месте, правительство реализовывало планы по переселению крестьян из Царства Польского в Сибирь.

На малоземелье как главную причину переселения в Сибирь указывали сами переселенцы. Польские крестьяне из Виленской губернии, переселявшиеся в Сибирь в 1903 г., называли в качестве причины переселения малоземелье и отсутствие леса на месте их постоянного проживания[672].

Другой пример приводит корреспондент «Газеты Польской», встретивший на станции Челябинск группу польских переселенцев, которые главным побудительным мотивом переселения в Сибирь называли слишком высокие цены на землю на родине и невозможность найти работу[673].

По данным Челябинского и Сызранского регистрационных пунктов, за период с 1896 по 1911 гг. доля безземельных крестьян, переселявшихся в Сибирь из Волынской губернии, составила 28,1 %, из Виленской – 22,8 %, из Гродненской – 16,3 %. Среди переселенцев за Урал из губерний Царства Польского от 90 до 95 % «оказались безземельными на родине домохозяевами»[674].

Процессы миграции ускорило строительство железной дороги, т. к. возникла необходимость заселения полосы Транссиба. Поэтому правительство пошло на новые уступки переселенцам. В 1890 г. для них был введен льготный тариф, в 1891 г. увеличен размер ссуды, а в 1894 г. установлена единая норма надела в 15 десятин на душу мужского пола[675]. В 1896 г. за самовольными переселенцами признано право водворяться в Сибири при наличии свободных земельных участков[676].

Железнодорожная магистраль упростила и удешевила процесс переселения, приблизила Сибирь к потенциальному переселенцу из Европейской России[677], а правительство частично взяло на себя расходы по передвижению переселенцев и устройству их на новом месте, снабжению сельскохозяйственным инвентарем и хлебом[678].

Обычно сначала в Сибирь отправлялись ходоки, а затем уже основная масса переселенцев. Варшавским генерал-губернатором была создана комиссия, которая должна была согласовать порядок переселения крестьян из Привислинских губерний с порядком переселений, существовавшим для остальных губерний России. Комиссия 22 июня 1900 г. выпустила положение Комитета Сибирской железной дороги о поддержке предложения министра внутренних дел о направлении переселенческого движения крестьян из Привислинских губерний на казенные земли. Министерство внутренних дел признавало необходимым высылку ходоков как от семей, так и от населенных пунктов. Объяснялось это тем, что польские крестьяне будут неохотно селиться совместно с русскими крестьянами по причине различия вероисповедания. Как раз от ходоков зависело образование самостоятельных польских поселков в Сибири[679].

Переселенцам выдавались проходные свидетельства на зачисление за ними доли на переселенческих участках. После строительства железной дороги на основании проходных свидетельств переселенцам выдавались удостоверения на удешевленный проезд: четвертая часть стоимости билета 3-го класса до станции, ближайшей к месту водворения. Питались переселенцы за свой счет. В Томской губернии к 1896 г. для переселенцев была организована врачебно-продовольственная помощь в виде лекарств и горячего питания. Кроме выдачи путевых ссуд и врачебно-продовольственной помощи на основании высочайше утвержденных правил переселенцам выдавались пособия на домообзаведение, на посев – не более 100 руб. на семью[680].

Переселенцы направлялись в Сибирь на лошадях в составе партий от 3 до 8 семей, а время в пути составляло около двух месяцев[681]. Со строительством железной дороги условия переезда крестьян стали гораздо легче, время в пути сократилось до двух недель или месяца. В начале своего появления в Сибири в 1880-х-1890-х годах польские крестьяне оседали в основном в западной части края, т. е. в Тобольской и Томской губерниях. Одна из первых групп польских крестьян, выехавшая в Сибирь в 1885 г. из Радомской губернии, состояла из 20 семей, которые осели в Томской губернии, в том числе в деревне Сухоречье Семилужской волости Томского уезда[682].

В Сухоречье переселялись польские крестьяне и из других губерний, в 1887 г. туда из Гродненской губернии переселилась семья Андрея и Юлии Закржевских[683]. Кроме того, в Семилужской волости польскими переселенцами были основаны поселки Ломовицкий, Андреевка, Виленка и Малиновка[684].

По данным В. Масяржа, в 1885 г. на крестьян из Радомской губернии, Коньского повята решающее влияние оказали письма их земляка, который переселился в Сибирь, получил около 60 десятин земли и превратился в зажиточного человека. На вокзал в Варшаву прибыли 286 крестьян. Большинство из них не имели средств на переселение, и только 3 семьи из 26 человек, имевших средства, смогли продолжить путь. Незначительные крестьянские переселения продолжались в Сибирь в конце 1880-х – начале 1890-х годов, а среди переселенцев преобладали крестьяне из Калишской, Плоцкой и Радомской губерний. В дальнейшем к ним присоединяются крестьяне из Седлецкой и Люблинской губерний[685]. С 1885 по 1904 гг. из Люблинской губернии в Сибирь переселились 896 крестьян. Постепенно число переселенцев начинает расти, и в 1905 г. из Люблинской губернии за Урал переселилось больше всего крестьян – 1796 человек. В последующие годы их число снижается, а из девяти других Привислинских губерний в 1885–1904 гг. в Сибирь переселились 1092 человека[686].

Большая часть сосланных в Западную Сибирь повстанцев 1863 г. для удобства занятия земледелием и ассимиляции размещалась в сельской местности. Повстанцы основали в крае ряд поселений[687]. Важной особенностью, которая отличала положение польских повстанцев, проживавших в городах, от положения «польских переселенцев», живших в деревнях и селах, состояла в том, что «городские» поляки могли покинуть Сибирь по амнистии, а на «сельских» она не распространялась, и они оставались в Сибири навечно[688].

В 1883 г. ссыльным повстанцам было разрешено вернуться в Польшу, но многие из них остались в Сибири. По данным В. Серошевского, из более чем 18 тыс. сосланных в 1863 г. 50 % остались в Сибири. Ремесло, земледелие и мелкая торговля являлись главными занятиями для тех, кто остался в Сибири[689]. После восстания 1863–1864 гг. в Сибирь ссылали польских крестьян целыми семьями и деревнями. Данная категория ссыльных получила название «польские переселенцы»[690], вне зависимости от социальной, конфессиональной и этнической принадлежности[691]. В Тобольской губернии польские переселенцы были водворены в 9 округах, больше всего их было в Тарском, Ишимском и Тобольском округах. В Томской губернии польские ссыльные расселялись, прежде всего, в Томском, Каинском и Мариинском округе[692].

Некоторые из повстанцев расселились в смешанных селениях, а другие основали самостоятельные селения. Отношения с местным населением складывались по-разному. Многие старожилы встречали поляков приветливо, но были и противоположные примеры. В Усть-Тартасской волости старожилы-старообрядцы «гнушались» переселенцами, что заставляло поляков основывать самостоятельные поселения. Чаще всего «польским переселенцам» отказывали в основании самостоятельного поселения и селили их рядом со старожилами[693].

Возможности адаптации польских переселенцев и ссыльных зависели от взаимоотношений с коренным населением. При слабости чиновничьего аппарата сибирская администрация особые надежды возлагала на старожилов, которые должны были быть наставниками для водворенцев в плане ведения хозяйства. Поскольку старообрядцы являлись образцовыми хозяевами, то значительное количество ссыльных поляков попало в их селения[694].

В Баженовской волости Тюкалинского уезда Тобольской губернии оставшиеся поляки в 1884 г. выселились в отдельную деревню, назвав ее по имени тобольского губернатора А. И. Деспот-Зеновича, много сделавшего для облегчения положения поляков в Сибири. По официальным данным деревня Деспотзиновка была образована в 1893 г. переселенцами Люблинской, Ковенской, Витебской, Гродненской, Минской и Сувалковской губерний. По другим данным деревня была основана ссыльными поляками, которые 30 лет прожили в старожильческих селениях. Несколько ссыльных вернулись на родину, но не смогли там прижиться и снова приехали в Сибирь. В 1897 г. Деспотзиновка состояла из 27 дворов и насчитывала 144 жителя, из них поляки составляли 82 %. К 1912 г. численность жителей деревни упала до 108 человек[695].

В Бутаковской волости тогда же был основан выселок Поляки, в Седельниковской волости ссыльные поляки вместе с переселенцами из западных губерний России заселили деревни Вознесенку и Богдановку[696]. Польские переселенцы стремились вступать в брак со своими единоверцами. Часто искать невесту приходилось далеко от места проживания. Так, в 1902 г. житель деревни Богдановка Доминик Седор женился на крестьянке Томской губернии Каинского уезда Вознесенской волости Михалине Зубович[697].

В 1893 г. в Тарском округе на реке Уразай был основан поселок Уразайский. Основали поселок десять семей, происходивших из мелкой чиншевой шляхты Борисовского и Игуменского уездов Минской губернии. На протяжении долгого времени жители поселка стремились сохранить свою дворянскую идентичность[698], они хотели, чтобы его название отражало их особый социальный статус. В начале XX в. жители Уразайского обратились с просьбой переименовать поселение в Минско-Дворянское, получив на это согласие властей[699]. В 1899–1902 гг. в заимке Уразай Седельниковской волости проживали семьи Дзичковских, Скуратовичей, Антоневичей, которые являлись дворянами Игуменского уезда Минской губернии, семья Татаржицких происходила из мещан города Игумен[700]. Народное название села – Поляки[701]. Просторечное название Поляки имело несколько деревень Омского Прииртышья, где проживало польское население: Деспотзиновка, Гриневичи и Минск-Дворянск[702].

Поселок Гриневичи Атирской волости Тарского уезда был основан в конце XIX в. крестьянами-переселенцами из Виленской и Витебской губернии. В 1901 г. в Гриневичах насчитывалось 45 дворов, а более 90 % населения составляли поляки[703]. Во время оптации польского гражданства в начале 1920-х годов от жителей поселка поступило только 8 заявлений, а к 1926 г. в Гриневичах насчитывалось 53 хозяйства и 306 жителей.

В 1926 г. в районах Тарского округа среди населенных пунктов с численно преобладающим польским населением больше всего было небольших хуторов. Из поселков, деревень и хуторов округа с численно преобладающим польским населением 16 было основано в период с 1896 по 1916 гг. и 8 – с 1917 по 1925 гг. Самыми старыми по времени основания были хутора Бункевича и Климовича, образованные в 1896 г.[704] В Тарском округе в 1926 г. проживало 2305 поляков. В населенных пунктах с численно преобладающим польским населением проживали 742 человека (32 %). Таким образом, подавляющее большинство польского населения округа было рассеяно по огромной территории и проживало в населенных пунктах, где поляки не преобладали численно. Данное явление было связано также с тем, что незанятых земель становилось с каждым годом меньше, и новоприбывших переселенцев расселяли по распоряжению местной власти на оставленные в наделах старожилов «излишки» их землепользования[705].

По мнению А. А. Крих, материалы переписи 1926 г. страдают недостатками, поскольку советская администрация стремилась «превращать» поселения поляков в населенные пункты с преобладающим белорусским населением. Решающее значение для национальной идентификации имело место выхода поляков (Гродненская и Минская губернии), которые являлись частью Советской Белоруссии, поэтому переселенцы, прибывшие с этих территорий, автоматически записывались в белорусы[706].

Существуют данные о значительных группах польских переселенцев, проживавших в Тарском уезде в селениях Каланчевка, Поречье, Игоревка, Алексеевка и Ботвино. В Ботвино в 1895 г. проживали польские семьи: Шинкевич, Высоцкие, Василевские, Янушевские[707]. К концу 1880-х годов большие группы поляков проживали в поселке Семеновский Царицынской волости Тюкалинского уезда, где насчитывалось 184 немца и 114 поляков, и в деревне Новопольская Сыропятской волости Тюкалинского уезда[708].

Как правило, польские переселенцы водворялись в тех местах, где проживали их соотечественники из ссыльных или переселившихся в Сибирь ранее. Стремление поселиться рядом с соплеменниками было характерно для всех представителей национальных меньшинств[709]. Однако решающую роль в выборе населенного пункта польскими переселенцами для водворения играло нахождение в нем или поблизости католической церкви[710]. В Западной Сибири в начале XX в. возникли своеобразные «кусты» деревень, связанные не только близостью расположения, но также хозяйственно-бытовыми контактами и родственными отношениями[711].

В 1894 г. Плоцкий губернатор сообщал о переселениях польских крестьян в Тобольскую губернию, куда переехало более десятка крестьянских семей из окрестностей Плоцка[712]. В 1896 г. в Сибирь переселялись крестьяне из Люблинской и Седлецкой губерний[713].

В Тобольскую губернию во второй половине 1890-х годов прибыли польские крестьяне и из Люцинского уезда Витебской губернии. В марте 1896 г. переселенцы из Витебской губернии, крестьяне деревни Ивановка Тюкалинского уезда, обратились с прошением об освобождении их как католиков от налагаемых на них старостой сборов в пользу православной церкви[714].

В целом по Сибири в сельском хозяйстве в 1897 г. было занято 29,7 % поляков, по стране этот показатель составлял 54,8 %[715]. Как видно, доля поляков, занятых в сельском хозяйстве в Сибири, была ниже, чем в России в целом. Из сибирских губерний наиболее заселенной являлась Томская губерния, сюда шел основной поток переселенцев из Европейской России. По данным переписи 1897 г. в земледелии и животноводстве были заняты 1076 человек из поляков, проживавших в Томской губернии, вместе с членами семей – 2449, что составляло 38,3 % польского населения губернии. Большинство польских крестьян в 1897 г. в Томской губернии размещалось на территории Каинского и Мариинского округов. Более половины хозяйств поляков, занимавшихся земледелием и животноводством, находилось на территории Каинского округа (572 хозяйства). На территории Мариинского округа таких хозяйств насчитывалось 213 (20 %)[716].

Не все, кто занимался земледелием и животноводством, являлись крестьянами. В Сибири на рубеже XIX–XX в. часть горожан была занята производством сельскохозяйственной продукции. По подсчетам Е. В. Карих, на 1897 г. в сельском хозяйстве было занято 45 % поляков Тобольской губернии, 41 % – Томской, 35 % – Енисейской и 18 % – Забайкальской области[717].

В 1897 г. в Тобольской губернии по переписи 1897 г. в земледелии и животноводстве были заняты 1056 человек, вместе с членами семей – 2535 человек, что составляло 44,1 % польского населения губернии. По данным переписи 1897 г. большая часть поляков в Тобольской губернии проживала в трех округах: Тюкалинском, Ишимском и Тарском, где, как отмечал В. Неудачин, «они сгруппированы в одной или двух волостях, но проживают в большем или меньшем числе в большинстве волостей среди русских, не образуя самостоятельных поселений»[718]. Две трети польской диаспоры губернии в 1897 г. являлись жителями сельской местности. В 1905 г. большинство католиков Тобольской губернии проживало в Тюкалинском уезде – 3307 человек, Ишимском – 1571 и Тарском – 1400. В целом крестьянское население данных уездов составляло 62 % всех католиков, населявших в 1905 г. Тобольскую губернию[719]. В освоенных районах Сибири, поблизости от коммуникаций и рынков сбыта, возникли фермерские хозяйства. Большое число поселений на купленных или арендованных государственных и частных землях возникло вдоль Транссибирской магистрали, в Тюкалинском, Ишимском уездах Тобольской губернии и Каннском уезде Томской губернии[720].

По данным переписи 1897 г. среди поляков, проживавших в Акмолинской области, в земледелии было занято 11,6 %. Так, из поляков, проживавших в Омском уезде, земледелием было занято только 10 семей. Для сравнения: среди русских, проживавших на территории области, в земледелии было занято 74,8 %[721].

В 1897 г. значительную часть переселенцев в Тобольскую губернию (18,4 %) составляли выходцы из нечерноземных западных губерний: Гродненской, Виленской, Ковенской, Могилевской, Витебской и Минской. Совсем незначительной была доля переселившихся из Привислинских губерний: Петроковской, Радомской, Седлецкой, Плоцкой, Ломжинской, Варшавской, Калишской и Люблинской. Таких крестьян насчитывался 251 человек, или 0,3 % всех переселившихся в Тобольскую губернию[722].

Важным источником, из которого можно получить сведения о составе и размещении польских переселенцев в Тобольской губернии в 1890-е годы, является фонд курата римско-католической церкви Омска в ГАОО, где содержатся именные списки крестьян-переселенцев. В Пановской волости Тюкалинского уезда несколько польских семей проживали в селах Загайново и Паново. 10 польских поселенцев проживали в деревне Чуханской Камышенской волости Тюкалинского уезда. В Лузинской волости насчитывалось 12 домохозяев польских переселенцев. Польские переселенцы проживали в 1898 г. также в других волостях Тюкалинского уезда: Драгунской, Ново-карасукской, Большепесчанской, Куликовской, Кобырдакской, Колмаковской, Нагибакской, Баженовской, Крупянской[723]. В селе Карасук в 1898 г. проживало 20 католиков, в Усть-Лагатском – 14, в Кобырдакском – 18. 15 домохозяев из числа польских переселенцев проживало на 21 октября 1898 г. в Нагибакской волости[724].

К 1901 г. большая группа польских крестьян-переселенцев проживала в поселке Мариинский Андреевской волости Тюкалинского уезда. В феврале 1904 г. 43 домохозяина крестьян-переселенцев из поселка Мариинского обратились с просьбой к крестьянскому начальнику о присылке к ним священника[725]. В деревню Нижне-Бобровская Тарского уезда Тобольской губернии в 1899 г. переселились польские крестьяне из Люцинского уезда Витебской губернии. По сообщениям еженедельника «Край», к 1901 г. только в Тарском уезде проживали около 2 тыс. католиков[726].

В 1903 г. в Томскую губернию переселились 6488 крестьян. Наибольшее количество переселенцев 1758 человек прибыло из Витебской губернии. Из Привислинских губерний число переселенцев было незначительным: из Калишской губернии прибыли 67 чел., из Радомской – 8[727]. В Томской губернии к 1911 г. польское население было сосредоточено на территории пяти уездов: Мариинского, где проживали 10 438 чел., Томского – 10 105, Каинского – 8284, Барнаульского – 3520, Змеиногорского – 1632. В целом крестьянское население составляло 78 % католического населения губернии[728].

В Томской губернии одним из мест, где селились польские крестьяне, были окрестности города Мариинск. Раньше других в Томскую губернию прибыли польские поселенцы из Виленской губернии Вилейского уезда, они обосновались в населенных пунктах Мариинского уезда: поселок Вяземский Златогорской волости, деревни Малиновка и Бороковка Бороковской волости. Через несколько лет в поселок Вяземский переселились польские крестьяне из Найдановской волости Минской губернии. В поселке Вяземский в 1917 г. насчитывалось более 100 польских дворов[729]. Тот факт, что большинство населения поселка составляли поляки, подтверждают данные о поступлении заявлений на оптацию польского гражданства в 1921–1922 гг. Из всех сел и деревень Сибири больше всего заявлений поступило от жителей именно Вяземского (прил. 23).

Население многих переселенческих поселков, где проживали католики из западных губерний России, было смешанным: оно состояло из русских, белорусов, латгальцев и поляков. Деревня Бороковка была основана латгальскими переселенцами в 1898 г. Первыми жителями Бороковки были латгальские семьи Эйсан, Карваль, Лоц, Рымшан, Павлюкевич[730]. В 1917 г. в Бороковке было 82 хозяйства, которые вели поляки[731], а в 1926 г. в деревне насчитывался 751 житель, среди них латгальцы составляли большинство[732].

В 1897–1903 гг. в Мариинский уезд Томской губернии переселились польские крестьяне из Витебской губернии Двинского, Люцинского и Режецкого уездов[733]. В 1898 г. в Мариинский и Каинский округа начали переселяться польские крестьяне из Гродненской губернии. Большинство из них переселилось в Сибирь в период с 1885 по 1905 гг. После революции 1905–1907 гг. переселение крестьян из Гродненской и Витебской губерний в Сибирь сократилось по причине развития переселенческого движения в Северную Америку[734].

Переселение польских крестьян за океан осуществлялось при поддержке польской эмиграции в США, стремление уехать в Америку охватило и часть поляков, проживавших в Сибири. Так, переселенец поселка Ченстоховский Мариинского уезда Игнатий Розвадовский прибыл в Сибирь из Гродненской губернии в 1898 г., а в 1913–1914 гг. он проживал в Бразилии, откуда вернулся обратно в Сибирь[735]. Юзеф Околович рассказывал о своей встрече в 1913 г. с бывшими сибирскими колонистами, выходцами из Келецкой губернии, на сахарной плантации на Гавайских островах[736].

Можно с уверенностью утверждать, что процесс переселения крестьян из Сибири в Америку не приобрел массового характера. В то же время необходимо отметить, что миграция поляков в Северную и Латинскую Америку значительно превышала количество польских переселенцев в Сибирь. Численность поляков, проживавших в США накануне Первой мировой войны, составляла примерно 3 млн человек. В то время как численность польского населения во внутренних губерниях России составляла 400 тыс.[737] Из Царства Польского в Бразилию за период с 1890 по 1914 г. выехало около 60 тыс. переселенцев [738].

В 1901–1903 гг. большая группа польских крестьян из Виленской губернии Вилейского уезда осела в поселке Полозовском и на участке Коягушский, в Тундинской и Петропавловской волостях Томского уезда[739].

В 1898 г. польские переселенцы из Западных губерний России основали в Томской губернии село Белосток[740]. Белосток был основан как переселенческий пункт Ново-Рыбаловский в Николаевской волости Томского уезда. Сначала место поселения посетили ходоки из Гродненской губернии. Первоначально на выселок Ново-Рыбаловский переселилось 13 семей. Переселенцы столкнулись с серьезными трудностями: суровой природой Сибири, эпидемиями, много сил уходило на выкорчевку леса под пашню[741]. В 1900 г. в Белосток начали переселяться польские крестьяне из Гродненской и Седлецкой губерний. Крестьяне-переселенцы прибывали в Белосток до 1914 г., когда в селе обосновалась семья из Седлецкой губернии[742]. По переписи 1921 г. в пос. Белостокском насчитывался 101 двор и 589 жителей, а по переписи 1926 г. – 105 хозяйств и 592 жителя, большинство которых составляли белорусы[743].

Рядом с Белостоком возникли поселки Ново-Андреевский, Петровский, Пудовский, Вознесенский и Киевский, где тоже проживало польское население. В Молчановской волости польскими крестьянами были основаны поселки Полозовский и Петропавловский[744]. Пос. Полозовский был основан в 1900 г., и к моменту переписи 1926 г. в поселке насчитывалось 398 жителей и 81 хозяйство. Большинство жителей поселка составляли поляки[745].

В начале XX в. значительная группа польских крестьян проживала в поселке Васильевский Кольчугинской волости Кузнецкого уезда Томской губернии. Польские семьи Савицких, Русакович, Павловских переселились в Томскую губернию в 1901–1902 гг. из Виленской губернии Вилейского уезда. В Кольчугинской волости в пос. Ново-Георгиевском проживали семьи польских переселенцев из Вилейского уезда: Войцехович, Нестеренок, Штуро[746]. По переписи 1926 г. в Кузнецком округе проживали 753 поляка, в населенных пунктах с численным преобладанием польского населения – 479 чел.[747] В 1920-е годы в Кузнецком округе, в отличие от других округов Сибирского края, польское население проживало сравнительно компактно.

Одним из мест концентрации польских переселенцев в Томской губернии являлась территория Каинского округа. В 1888 г. в Усть-Тартасской волости Каинского округа был образован пос. Байсагольский. Поселок, организованный пятнадцатью семьями, к которым в 1890 г. присоединилась еще одна, населяли только католики: из 16 семей, проживавших в поселке, 11 составляли «литвины» из Ковенской губернии, 4 семьи – латыши из Витебской губернии и одна семья «польских переселенцев» из Гродненской губернии. Кроме названных 16 семей, в состав поселка вошло 5 семей «польских переселенцев», которые переехали в Сибирь из Шавельского уезда Ковенской губернии и были причислены в деревню Тюсменская Усть-Тартасской волости[748]. Причина, по которой переселились в Сибирь жители поселка Байсагольский, была нехватка надельной земли. Мысль о переселении в Сибирь появилась у крестьян Ковенской губернии под влиянием рассказов «польского переселенца», приехавшего на родину из Ишимского округа Тобольской губернии. Крестьяне отправились в Сибирь 8 мая 1886 г. небольшой партией, в составе 8 семей, поставив целью Ишимский округ. Однако в Ишимском округе переселенцам «не поглянулось», вдобавок они узнали, что в Усть-Тартасской волости проживает много «польских переселенцев», а в селе Спасское есть католическая церковь и священник. В июне 1886 г. переселенцы прибыли в деревню Тюсмень, в следующем году туда прибыло еще 6 семей переселенцев из Ковенской и Витебской губерний, которых тоже привлекала близость костела[749].

В 1888 г. на участок Байсагольский прибыли новые группы переселенцевиз Ковенской и Витебской губерний, привлеченные в Сибирь письмами своих земляков. Поскольку участок был уже обмежеван, то вновь прибывшие переселенцы поселились по соседству и образовали поселок Шадовский. Отношения новоселов со старожилами были хорошими, проникнуты уважением и доверием. Новоселы пользовались репутацией отличных работников, честных и бережливых. Практически все новоселы в первое время по прибытии работали по найму у окрестных старожилов. Однако внутри крестьянского общества не все было благополучно. Зажиточные домохозяева «теснили» бедных, а последние жаловались на неправильный передел земли[750]. Пос. Шадовский населяли 17 семей «литвинов» из Ковенской губернии Поневежского и Шавельского уездов, главным образом из местечка Шадова, и 14 семей латышей из Витебской губернии. Как и у переселенцев поселка Байсагольский, у жителей Шадовского желание переселиться возникло после возвращения на родину «польских переселенцев», сосланных в Сибирь в 1864 г., которые рассказывали о «сибирском приволье и многоземелье и вообще расхваливали сибирскую жизнь»[751].

В 1898 г. началось переселение польских крестьян из Гродненской губернии Волковысского уезда и Витебской губернии Дриссенского уезда в Каинский округ на Филошенский переселенческий участок, где возникло село Филошенка[752]. В с. Вознесенском Каинского уезда насчитывалось 350 дворов, где проживали в основном крестьяне-«кержаки», польские крестьяне составляли в Вознесенском 20 дворов[753].

В 1903 г. в Кыштовской волости Каинского уезда проживали крестьяне-переселенцы из Витебской, Виленской и Ковенской губерний. Так, в деревне Тынгизинской проживали 200 католиков, на участке Чебурдинский – 60, на участке Чокинский – 54[754]. В Новокусковской волости Томского уезда в это же время проживали, по сообщению чиновника особых поручений переселенческого управления, 480 крестьян-переселенцев и более 100 бывших ссыльно-поселенцев римско-католического вероисповедания. В поселке Ломовицкий проживали около 400 католиков, и это была наиболее многочисленная группа католиков в волости[755].

Говоря о составе польских переселенцев, необходимо обратить внимание на численность семей. В семьях польских крестьян, переселившихся в 1910 г. в Барнаульский уезд, насчитывалось в среднем по 5 чел., в семьях переселенцев Каинского уезда – по 4, Томского уезда – по 1,5, Мариинского уезда – по 4 чел.[756] Как видим, семьи польских крестьян, как правило, состояли из 4–5 человек. Среди переселенцев встречались так называемые «большие семьи». Так, семья Викентия Розвадовского, переселявшаяся из Волковысского уезда Гродненской губернии на участок Детковский Мариинского уезда, состояла из 22 человек[757]. В 1902 г. семья крестьянина из деревни Петрулево Виленской губернии Михаила Курцевича переселилась в Томскую губернию на казенную землю на участок Коягушский. На момент переселения семья состояла из 65-летнего Курцевича и шести его сыновей. Причем пятеро сыновей главы семьи уже имели к тому моменту свои семьи[758].

По сословному составу большинство переселенцев – это крестьяне. Но одной из особенностей западных и юго-западных губерний России, когда-то входивших в состав Речи Посполитой, было наличие многочисленной безземельной шляхты. Эти бедные «однодворцы» имели одно преимущество – жить на помещичьих землях, где они строили избу, оплачивая только скромный «чинш». После отмены крепостного права помещикам понадобилась земля для продажи и сдачи в аренду, они стали выселять «чиншевиков». Таким образом, помещики уничтожили целые деревни «чиншевой шляхты»[759]. Указ о прекращении изгнаний «чиншевиков» был подписан 9 июня 1886 г., но проблема оставалась серьезной. В правительственных кругах России, по утверждению Д. Бовуа, существовал план переселения в Сибирь группы польских шляхтичей численностью несколько тыс. человек. Министр внутренних дел В. Плеве 25 февраля 1903 г. в обращении к губернатору Волынской губернии М. Драгомирову обращал внимание на то, что чиншевиков польской национальности не стоит удерживать на территории юго-западных губерний, а надо создать условия для переселения их в Сибирь[760].

Хотя этому плану не суждено было сбыться, но часть разорившейся шляхты приняла участие в хозяйственном освоении Сибири. В 1908 г. из Ломжинского уезда в поселок Новоромановский Томского уезда переселялись мелкие шляхтичи Иосиф и Юлиан Закржевские[761]. В 1908 г. в поселок Костин Луг Томского уезда в качестве хлебопашцев переселилась семья польского дворянина из Минской губернии Антона Окинчица[762], в 1911 г. из Витебской губернии – семья Игнатия Шадурского. Шадурские обосновались в селе Малиновка Ишимского уезда, где имели земельный надел размером 100 десятин[763].

Среди переселенцев в Сибирь довольно большое количество составляли самовольные переселения. Из губерний нечерноземной полосы, в том числе Привислинских, в Сибирь переселились в период 1896–1904 гг. 1990 переселенцев, из них самовольных – 1964 (98,6 %). В 1905 г. из 1853 переселенцев самовольных было 1842 (99,4 %). В 1896, 1898 и 1900 гг. самовольные переселенцы в Сибирь из Привислинских губерний составляли 100 %[764]. Как видим, почти все переселенцы из Привислинских губерний переселялись в Сибирь самовольно.

С 1907 по 1914 гг. число самовольных переселений из Привислинских губерний в Сибирь пошло на спад. В 1907 г. самовольные переселенцы составили 125 человек из 1054 (11,8 %), только в 1908 г. число самовольных составляло 604 чел. из 1296 (46,6 %)[765]. Оценка самовольного переселения, данная Л. Ф. Скляровым, как стихийного движения крестьянской массы из перенаселенных областей на свободные окраины нам представляется верной.

Пик крестьянских переселений в Сибирь пришелся на годы аграрной реформы П. А. Столыпина. Для крестьян-переселенцев были установлены льготные тарифы на проезд по железной дороге, а также установлено право для ходоков по свободному поиску места поселения. Переселение крестьян в Сибирь после 1906 г. характеризовалось тем, что почти все приезжающие селились на переселенческих участках, а не в селах старожилов[766]. По числу выпущенных ходоков первенство занимала нечерноземная Могилевская губерния, которая в 1907 г. дала 11 649 ходоков. В 1907 г. переселенческое движение охватило все губернии Европейской России, включая и Царство Польское, откуда в 1907 г. переселилось в Сибирь 188 семей, насчитывавших 924 человека, что составляло 1 % переселенцев. Больше 10 тыс. переселенцев в 1907 г. дали Могилевская (40 192 чел.), Витебская (22 228) и Минская (19 366) губернии[767].

17 мая 1910 г. по инициативе главноуправляющего землеустройством и земледелием А. В. Кривошеина состоялось совещание, обсуждавшее вопрос о возможности содействия переселенцам католического вероисповедания. Совещание пришло к выводу о целесообразности развития польской колонизации Сибири. Участники совещания были убеждены в том, что колонизация отвлечет поляков из западных губерний и местностей Привислинского края, ослабит польское влияние на указанных территориях. Вместе с тем, по мнению участников совещания, польская колонизация «не представляет опасности для Сибири с ее подавляющим непольским населением»[768].

С началом реформы Столыпина переселенческое движение охватило Домбровский бассейн, пограничье Келецкой губернии, Петроковский и Лодзинский округа, некоторые районы Калишской и Седлецкой губерний, восточную часть Люблинской губернии[769]. По мнению Ю. Околовича, большую роль в решении крестьян переселиться играла «агитация», которую вели в письмах солдаты, воевавшие в Русско-японскую войну, и политические ссыльные из рабочих, которые занимались в Сибири ремеслом[770].

С 1907 по 1911 гг. из Витебской губернии Дриссенского и Двинского уездов, Виленской губернии Вилейского уезда, Минской губернии Режицкого уезда, Могилевской губернии Сеннинского уезда, Волынской губернии Житомирского уезда польские крестьяне прибывали в селение Букмуйжа Бороковской волости Мариинского уезда, деревню Микушина Заимка, поселки Малиновский, Ильинский и Кузьминка Бороковской волости, поселок Парамоновский Каинской волости, Новопокровский и Петровский Михайловской волости Каинского уезда.

Основная масса польских переселенцев по-прежнему оседала на территории Мариинского, Томского и Каинского уездов. Поляки, как правило, проживали в селениях со смешанным составом. Так, селение Букмуйжа Бороковской волости Мариинского уезда было основано переселенцами-латгальцами из Букмуйжской волости Витебской губернии в 1907 г. По результатам Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1917 г. в Букмуйже проживало 29 семей белорусов и 37 латышей[771], а по переписи 1926 г. – 325 человек, большинство из которых являлись латгальцами[772].

Возможно, что после начала оптации польского гражданства в 1921 г. белорусы и латгальцы, проживавшие в Букмуйже, с целью добиться гражданства Польши назвали себя поляками. По нашим подсчетам, крестьянами поселка было подано 33 заявления на оптацию гражданства Польши, которые в анкетах назвали себя поляками. Если эти данные взять за основу, то поляки составляли 10 % населения поселка.

В 1908 г. на территории Тюхтетской волости Мариинского уезда было образовано три переселенческих участка на 780 долей: Ченстоховский, Варшавский и Польский. Все данные участки были зачислены за католиками. В декабре 1908 г. в поселках Тюхтет, Мирославский, Ерлыковский, Ново-Митропольский, Ново-Дмитровский, Вознесенский, Чистореченский и еще в нескольких соседних поселках Мариинского уезда насчитывалось до 1000 душ католиков[773]. К 1909 г. на переселенческих участках Тюхтетской волости проживали 1573 переселенца-католика[774].

По сообщению заведующего Тюхтетским подрайоном, в переселенческих поселках волости к 1909 г. обосновалось более 500 семей католиков. Наибольшее количество католиков в Тюхтетской волости проживало в поселках Тюхтет – 20 человек, Ордынский – 34, Чистый Ручей – 27, Ерлыковский – 22, Вознесенский – 42, Мирославский – 39, Зареченский – 61[775]. Сведения о национальном составе переселенцев дают материалы обследования, которое проводилось в 1909 г. под руководством производителя работ Томского переселенческого района И. М. Безуглова. Обследование охватило 4622 хозяйства 143 селений таежных волостей Томской губернии: Златогорской, Таловской и Тюхтетской. В Златогорской волости число польских переселенческих хозяйств составило 103 (14,4 %), в Таловской – 21 (1,7 %), в Тюхтетской – 134 (5,4 %). Доля «поляко-литовцев» составляла в Златогорской волости 26 хозяйств (2,9 %), в Таловской – 1 (0,1 %), Тюхтетской – 9 (0,3 %)[776]. В Златогорской волости поляки занимали среди переселенцев четвертое место после русских, белорусов и украинцев и третье в Тюхтетской – после русских и белорусов.

В 1906 г. в Нижне-Каинской волости Каинского уезда был основан поселок Парамоновский. В 1926 г. в поселке, где преобладало польское население, насчитывалось 61 хозяйство и проживали 268 жителей[777]. В целом на территории Барабинского округа в 1926 г. находились 3688 поляков, а в селениях с их численным преобладанием оказалось только 16,2 % польского населения округа[778].

В 1907–1908 гг. польские крестьяне из Волынской губернии, Мозырского уезда Минской губернии и Остроленского уезда Ломжинской губернии осели на хуторе Икса Болотнинской волости Томского уезда. В 1910 г. на Иксинском и Понизовском переселенческих участках поселились выходцы из Минской и Витебской губерний, а Ишимбаевский участок достался выходцам из Люблинской губернии[779]. В 1911 г. на Иксинских хуторах поселяются польские крестьяне, переселившиеся в Сибирь из Ченстоховского уезда Петроковской губернии[780].

В 1906 г. ходоки из западных губерний прибыли в Бердскую волость Томской губернии, где было основано село Рябчинка (по имени одного из основателей поселения Викентия Рябчинского). Семья Рябчинских пользовалась среди польских переселенцев уважением, в их доме во время приездов в село останавливался ксендз. В начале XX в. в Рябчинке насчитывалось 32 двора, из них 16 принадлежали русским, 16 – полякам. В Бердской волости поляки обосновались также в селе Сосновка, где население было смешанным – состояло из русских и поляков, переселенцев из Белоруссии и Волынской губернии[781].

В годы столыпинской реформы продолжались переселения польских крестьян на территорию Тобольской губернии. В апреле 1906 г. начался процесс переселения крестьян из Хрубешовского повета в Тобольскую губернию и из Холмского повета – в Томскую. Весной 1907 г. переселения распространились на Красноставский и Яновский поветы. Казимир Яновский, корреспондент из Красноставского повета, сообщал, что выезжающие в Сибирь безземельные и малоземельные крестьяне надеялись получить значительное количество земли и тем самым улучшить свое материальное положение[782]. В 1907 г. из Холмского повета выехало 1114 чел., из них 409 в Тобольскую губернию и 235 – в Томскую[783].

К 1914 г. несколько польских поселений возникло в Акмолинской области. Так, выходцами из Витебской губернии была основана деревня Андреевка, которая состояла из 17 хозяйств, выходцами из Люблинской губернии – Александровна, выходцами из Гродненской – Малиновка[784].

К середине 1920-х годов в селах Омского округа Сибирского края проживало 2860 поляков. В поселениях с численным преобладанием польского населения по переписи 1926 г. проживало 755 чел., или 26,3 % поляков Омского округа. То есть три четверти поляков в округе проживало небольшими группами в поселениях, где преобладали русские или представители других народов. В 1926 г. самыми крупными по численности поселениями с преобладанием польского населения были: деревня Аксеновка, где насчитывалось 51 хозяйство и 267 жителей; поселок Большаковский – 51 хозяйство и 282 жителя. Поселок Большаковский, возникший в 1896 г., являлся самым старым по времени основания поселением Омского округа, где численно преобладали поляки[785].

Наибольшее количество добровольных переселений польских крестьян в Сибирь приходится на период начиная с 1890-х годов и до начала Первой мировой войны. С 1886 по 1906 гг. за Урал переселились из этнически польских земель 17 тыс. человек. По подсчетам В. Масяржа, в 1896–1910 гг. из 3 млн переселившихся в Сибирь выходцы из Царства Польского составляли 7217 чел. (0,3 %)[786].

По данным Центрального статистического комитета МВД общее число переселенцев, прошедших в Сибирь через Челябинск за период с 1896 по 1907 гг. из десяти Привислинских губерний, составило 5554 чел. Из них 4301 чел., или 77,4 % составляли переселенцы из Люблинской губернии. На втором месте по численности переселенцев стояла Седлецкая губерния – 540 чел. Численность переселенцев из других губерний Царства Польского была незначительной. К примеру, из Келецкой губернии в Сибирь за данный период переселились 8 чел.[787] За пять лет, с 1896 по 1900 г., в Сибирь переселилось из Привислинских губерний всего 183 семьи, или 0,1 % всех переселенцев[788].

Как видим, переселение из губерний Царства Польского не было массовым. Н. Рубакин, в книге, вышедшей в 1915 г., отмечал, что в Сибирь «меньше всего народа идет из губерний балтийских, юго-западных и привислинских (польских)»[789].

Так, в 1891 г. в Томскую губернию прибыло 3683 переселенческие семьи, и только одна из них была из Царства Польского. В 1895 г. туда вообще не прибыло ни одного переселенца из Царства Польского[790]. В 1896 г. в Томскую губернию прибыло только по одной семье из Келецкой и Седлецкой губерний[791].

В 1897 г. в Томскую губернию больше всего семей переселенцев прибыло из Витебской губернии, а меньше всего – из Радомской, всего З[792]. В 1902 г. в Томскую губернию прибыло 976 переселенцев из Витебской губернии, 677 – из Могилевской, 647 – из Виленской, 243 – из Минской и только 1 – из Седлецкой[793]. За период с 1906 по 1909 гг. из Радомской губернии в Томскую переселились 102 домохозяина[794].

По данным Л. Ф. Склярова, за период с 1905 по 1914 гг. из Люблинской губернии в Сибирь переселились 5580 крестьян, из Холмской, созданной в 1912 г., прибыли в 1913–1914 гг. 480 чел.[795] Из других губерний Царства Польского за период с 1905 по 1914 гг. в Сибирь переселились 3875 человек. На самом деле данный показатель еще меньше, поскольку в это число входят переселенцы из других нечерноземных губерний: Архангельской, Олонецкой и Ярославской. За годы реформы Столыпина из Люблинской губернии больше всего переселенцев прибыло в 1906 г. – 942 чел. С 1910 г. наступило резкое сокращение числа переселенцев. Меньше всего крестьян приехало из Люблинской губернии: в 1913 г. – 82 чел. и в 1914 г. – 68. Переселение из других губерний Царства Польского происходило несколько иначе. Так, из других девяти губерний, включая Седлецкую, за годы реформы Столыпина больше всего крестьян переселилось в Сибирь за период с 1907 по 1912 гг. – 3418 человек из 3875[796].

В период с 1897 по 1906 гг. наибольшее число крестьян из Привислинских губерний переселилось в Сибирь в 1904 г. (9,4 % всех переселенцев), 1905 г. (35,1 %) и 1906 г. (3,7 %). Меньше всего переселенцев в Сибирь из Привислинских губерний вышло в 1898 и 1902 гг. – по 0,2 %[797]. В целом по разным данным в Сибирь из губерний Царства Польского в конце XIX – начале XX в. переселились от 8 до 11 тыс. крестьян. По данным Л. Ф. Склярова, за период с 1905 по 1914 гг. из Привислинских губерний в Сибирь переселились 9935 крестьян. Вместе с переселенцами 1885–1904 гг., которых было 1988, общее число переселенцев составляло 11 923 человека[798].

В течение 1910 г. на территории Барнаульского уезда водворились 209 переселенцев-поляков (1,8 % всех переселенцев), на территории Каинского уезда – 997 (22,5 %), Томского – 1772 (17,5 %), Мариинского – 2240 чел. Таким образом, на территорию четырех уездов переселились 5218 польских крестьян[799].

По данным переписи 1897 г. в Ишимском округе проживали 955 поляков, в то время как уроженцев Привислинских губерний насчитывалось в округе 267 чел. В Тарском округе поляков насчитывалось 966 чел., уроженцев Привислинских губерний – 203, в Тюкалинском округе соотношение составляло 1281 к 200[800]. Таким образом, среди крестьян, проживавших в Тобольской губернии, выходцы из Привислинских губерний составляли меньшинство.

Среди губерний Российской империи, из которых преимущественно шло переселение польских крестьян в Сибирь, находились Виленская, Витебская, Волынская, Гродненская, Ковенская, Келецкая, Люблинская, Минская, Могилевская, Петроковская, Радомская и Плоцкая. Значительно меньше польских крестьян переселилось в Сибирь из Подольской, Киевской и Седлецкой губерний[801]. К примеру, в 1905 г. «Газета свентечна» сообщала, что на территории Царства Польского желающие переселиться происходили в основном из южных губерний: Келецкой, Люблинской и Радомской[802]. Всего, по данным польских авторов, в 1911 г. в Сибири проживали примерно 20 тыс. польских крестьян[803]. По официальным данным к 1 января 1911 г. в Томской губернии было водворено 5218 польских переселенцев[804].

Начиная с 1909 г., переселенческое движение в Сибирь пошло на спад, причин этого было несколько. По указу Николая II от 15 ноября 1906 г. Государственному банку было разрешено выдавать ссуды под залог надельных земель как для покупки земли, так и на улучшение условий внутринадельного землепользования путем расселения на хутора и отруба. Много случаев выдачи ссуд наблюдалось в Витебской, Волынской, Могилевской и Подольской губерниях, которые дали до 1909 г. особенно много переселенцев. В 1910 г. из Могилевской, Витебской и Минской губерний прибыло вдвое меньше переселенцев, чем в 1909 г.[805] Другой причиной спада переселенческого движения явились неурожаи в Западной Сибири в 1910–1911 гг. [806]

Однако надо заметить, что миграция польских крестьян в Сибирь, связанная с недостатком земли на родине, продолжалась до начала Первой мировой войны. В 1913 г. из Новоградволынского уезда Волынской губернии поляки переселились в деревню Ярлыковская Мариинского уезда. В Ярлыковской поселились польские крестьяне, переселенцы с Украины и из Виленской губернии. Здесь проживали семьи Студзинских, Лещинских, Гусаковских, Яблонских и Врублевских. На расстоянии одной версты от Ярлыковской располагалось село Новомитрополька, население которой состояло из украинцев, из польских семей там проживали Шелашинские и Курейба. В шести верстах от Ярлыковской находилась деревня Мирославка, где проживали семьи Порембских и Попель. В деревне Ордынка проживали Лавриновичи и Пашковские. В десяти верстах от Ярлыковской находилось село Вознесенка, где проживали три семьи Бабицких и две семьи Ярошевичей. В селе Хохловка проживала семья Скодорва[807].

В 1911 г. в Люблинской губернии выразили желание переселиться только 209 чел. В этот период польские крестьяне переселились в те местности, где уже существовали поселки, основанные их соплеменниками. В 1911 г. семьи польских крестьян из Седлецкой губернии переселились в поселок Белосток Томской губернии[808].

В годы столыпинской аграрной реформы наряду с крестьянами на свободные земли в Сибири стали переселяться и польские рабочие. В основе этого явления лежали следующие причины: тяжелое экономическое положение рабочих в Домбровском бассейне и правительственная пропаганда. Тем, кто хотел вести крестьянское хозяйство в Сибири, обещали 15 десятин земли и денежную помощь в размере 165 руб. Польский исследователь 3. Лукавский отмечает, что в Сибирь польские шахтеры из Домбровского угольного бассейна стали переселяться с 1909 г. Причем отправлялись они в Сибирь не с целью найти работу в шахтах, а с намерением вести свое крестьянское хозяйство[809].

Готовность к переселению выразили в основном шахтеры и частично металлурги, в большинстве своем происходящие из крестьян. В 1909 г. получили разрешение на переселение в Томскую и Енисейскую губернии 240 семей из гмины Залуже[810]. В числе переселенцев находились рабочие шахты «Ежы», проживавшие в селе Нивка гмины Домброва Бендинского уезда Петроковской губернии. В мае 1910 г. к выезду в Сибирь готовились 963 семьи, состоящие из 4895 чел. Переселение рабочих в Сибирь являлось следствием застоя в промышленности Домбровского бассейна. Положение рабочих ухудшилось в связи с дороговизной. Весной 1911 г., по сообщению газеты «Искра», на выезд из Домбровского бассейна ежедневно записывалось по нескольку десятков семей[811]. На рабочих большое влияние оказали слухи о бесплатной раздаче в Сибири земли и беспроцентных ссудах. Рекламу Сибири как края, благоприятного для переселений, создали польские рабочие, сосланные туда за участие в революции 1905 г.

Свою роль в пропаганде Сибири как благоприятного места для переселения сыграли рассказы польских солдат, которые участвовали в войне с Японией[812].

В Сибири одним из мест, где поселились польские рабочие-переселенцы, являлась деревня Вершининская Тихоновской волости Балаганского уезда Иркутской губернии. В 1909–1910 гг. здесь появились переселенцы из Домбровского бассейна, в основном из Блендова, Олькуша, Чубровиц, Сосновца и Хрушчоброда[813]. В данную группу переселенцев входили крестьяне Бендинского уезда Петроковской губернии, работавшие шахтерами на копях «Граф Ренард» и «Антон», а также рабочие из копей «Елена» в селе Нивка. Переселение польских крестьян в деревню Вершининская происходило до 1913 г. и было прервано Первой мировой войной. Всего в деревню приехало примерно двадцать польских семей[814]. Что касается вопроса о том, сколько польских рабочих переселилось в Сибирь за годы аграрной реформы Столыпина, то на него пока нет точного ответа. Во всяком случае, речь идет о нескольких тысячах человек, из них часть шахтеров вернулась в Польшу, а другие покинули деревню и отправились на заработки в шахты и на Сибирскую железную дорогу[815].

Среди польских крестьян, осевших в Сибири в конце XIX-начале XX века, находились те, кто был сослан за уголовные и политические преступления. В 1880-х-1890-х годах из Варшавской, Келецкой и других губерний Царства Польского в Томскую, Тобольскую, Иркутскую и Енисейскую губернии отправились крестьяне, сосланные за поджоги, грабежи и другие уголовные преступления. Очень редко, как показывают источники, польские политические ссыльные из крестьян на рубеже XIX–XX вв. оседали в Сибири в качестве земледельцев. Так, один из ссыльных Томского уезда, водворенный туда в 1909 г., просил разрешения у властей на устройство в деревне Баранаково на постоянное жительство[816]. Прошения в адрес местной администрации подавали и политические ссыльные Тобольской губернии[817]. Но подобные примеры занятия политических ссыльных крестьянским трудом носили единичный характер. В этот период среди польских политических ссыльных преобладали рабочие и представители интеллигенции, крестьян среди них было в 1906–1910 гг. 0,3 %, а в 1911–1914 гг. – 0,9 %. Политические ссыльные, как правило, нанимались к крестьянам в качестве батраков. Вследствие того, что основная масса ссыльных расселялась в районах слабо развитых в социально-экономическом отношении, многие оставались без работы и терпели материальные трудности. Многие из них нанимались в батраки, работали на жнивье, покосе, молотьбе[818], извозчиками у крестьян, сбывавших свою продукцию в городах[819], на заготовке дров для местной «аристократии» – попа, урядника, хозяина магазина[820], выполняли работу по хозяйству (рубка дров, ношение воды и т. д.)[821], занимались сбором кедрового ореха[822].

Польские крестьяне были рассеяны по огромной территории региона. Как и у многих других национальных групп Сибири, у поляков не было резко очерченных границ национальной территории, они жили вперемешку с другими национальностями. В сельской местности, где ссыльные поляки и добровольные переселенцы были расселены по деревням и селам, было затруднено объединение поляков. Однако часть польских крестьян в Западной и Восточной Сибири проживала компактно в ряде населенных пунктов края (прил. 18, 21–23). В 1897 г. в Сибири насчитывалось 58 сел и деревень со значительным или преобладающим польским населением (прил. 18): 35 населенных пунктов в Западной и 23 в Восточной Сибири. Причем в некоторых деревнях польское население составляло большинство, к примеру, в селе Тимофеевка в 1917 г. католики (в большинстве своем поляки) составляли 1140 чел., в Маличевском поселке – 1300 чел.

По нашим подсчетам, в начале 1920-х годов, когда развернулся процесс оптации польского гражданства, заявления поступили от польских крестьян из 128 сел и деревень Западной Сибири. В Томской губернии заявления подали жители 75 населенных пунктов, в Новониколаевской – 29 и в Омской – 24.

Акклиматизация польских крестьян в Сибири встречала значительные трудности, о чем сообщали польские издания «Gazeta Świąteczna» и «Tygodzień»[823]. Об этом же свидетельствуют корреспонденции из Сибири в петербургскую «Неделю». В статье, опубликованной в 1902 г. в одном из сборников, вышедших в свет в Санкт-Петербурге, подчеркивалось, что в Сибири хозяйничать труднее, чем в Европейской России, и переселяться следует только людям небедным, здоровым и многосемейным. Проводилась мысль о том, что следует переселяться только хорошим хозяевам, а плохому хозяину жизнь в Сибири не по плечу[824]. По данным Ю. Околовича, в 1909 г. из Люблинской губернии в Сибирь прибыли 1667 чел. Как утверждает автор, в следующем году 348 переселенцев вернулись домой, а остальные стали засыпать письмами родственников и различные учреждения с просьбами о помощи с возвращением на родину[825].

К 1912 г. в Томском уезде свободные участки имелись только в северной части уезда, в Ново-Александровской и Тиксинской волостях по рекам Икса, Чая и Тотош. В Мариинском уезде переселенческие участки располагались в двух полосах. Первая находилась к северу от железной дороги в Мариинско-Чулымской тайге, вторая – к югу от железной дороги. Все участки Мариинского уезда имели таежный характер и были трудны для разработки и заселения. В Кузнецком уезде переселенческие участки отводились в таежной лесной части[826].

В 1926 г. в Томском округе проживали 5804 чел. польской национальности. Как и в других округах Сибирского края, поляки здесь были расселены по многочисленным деревням, селам и хуторам. В населенных пунктах с численно преобладающим польским населением обосновались в 1926 г. 1834 чел., что составляло 31,5 % польского населения[827]. Более двух третей поляков были расселены в населенных пунктах, в которых преобладали представители другой национальности. Большинство населенных пунктов, в которых преобладало польское население, составляли хутора. Самыми населенными из них были хутор Пухальского, основанный в 1912 г., где в семи хозяйствах проживал 51 чел., и хутор Черное озеро, основанный в 1877 г., где проживали 43 чел.[828]

В начале XX в. образование переселенческих участков производилось в восьми уездах Тобольской губернии: Тобольском, Тарском, Туринском, Тюменском, Ялуторовском, Ишимском, Курганском и Тюкалинском. До 12 тыс. переселенцев ежегодно водворялись в Тарском, Тюкалинском и Ишимском уездах. Вся заселяемая часть губернии делилась на две полосы: таежную (урманную) и лесостепную. Последняя включала в себя Ишимский и Тюкалинский, южную часть Тарского и Ялуторовского уездов[829]. В Тарском уезде переселенцам отводили участки из пустопорожних лесных пространств – «урманов». Зачастую расчистка таких участков оказывалась не по силам переселенцам[830]. «Урманная полоса» располагалась на севере «заселяемой части» Тобольской губернии. В ее состав входил Туринский уезд, северная часть Тюменского, почти вся территория Тобольского и северная часть Тарского уезда (правобережье Иртыша). Большинство переселенцев лесной полосы Тобольской губернии составляли выходцы из Витебской губернии. Кроме того, на эту территорию переселялись крестьяне из Минской, Могилевской и Люблинской губерний, гораздо меньше здесь находилось переселенцев из Гродненской, Ковенской и Виленской губерний[831].

Переселявшиеся в лесную полосу крестьяне начинали хозяйствовать, не имея готовой пашни и покоса, которые приходилось добывать из-под леса. Исследователи обратили внимание на то, что граница возможного заселения определяялась путями сообщения и общими климатическими условиями. В районе реки Большой Шиш Тарского уезда возникли поселки переселенцев. Хозяйство пришлось вести в условиях лесистой местности с заболоченными низинами, а короткое лето требовало напрягать силы, чтобы произвести посев и не опоздать убрать травы и хлеба. Заселение Шишевского района началось с 1897 г., а главную массу переселенцев составляли выходцы из западных губерний: Седлецкой, Люблинской и Волынской. Крестьяне переселились в Сибирь самовольно, не пользуясь льготным тарифом, и не получили пособий при занятии участков. Переселенцы в Тарский уезд столкнулись с тем, что климат и почвы на новом месте оказались непригодными для ведения полеводческого хозяйства, а недостаток кормовых площадей не позволил развивать скотоводство. Частые неурожаи лишили крестьян уверенности в своих силах. В результате от переселенцев стали поступать многочисленные просьбы о переводе на другие места[832].

Поданным на 1914 г. переселенцы в «урманной» полосе имели на двор 2,5 десятины посева и 5 голов скота. Жители переселенческих поселков применяли разные приемы корчевания леса. Выходцы из Люблинской и Волынской губерний производили раскорчевку таким же образом, как и старожилы. Выходцы из Витебской губернии спиливали лес, корчевали мелкие пни, остальные оставляли на пашне. Через 5-10 лет после сжигания пни сгнивали и давали удобрение[833].

В процессе переселения крестьян в Сибирь выявилась закономерность, связанная с тем, что на степные участки направлялись выходцы из южных степных черноземных губерний. На северные таежные участки Тобольской и Томской губерний переселялись главным образом крестьяне нечерноземной полосы. К примеру, в Тобольскую губернию в лесной Тарский уезд водворялись крестьяне из Могилевской губернии. Большая часть крестьян из Витебской губернии переселялась в лесные, таежные уезды Тобольской губернии (Тарский и Туринский) и Томской губернии (Каннский, Мариинский и Томский), то есть наиболее привычные по условиям жизни на их родине места[834].

Трудности, с которыми сталкивались польские крестьяне в Сибири, можно проследить на примере польских переселенцев деревни Вершина в Иркутской губернии, где они должны были корчевать лес, чтобы приготовить землю для посевов. Селение располагалось в гуще леса, и в хозяйстве переселенцев большое значение наряду с земледелием имели охота и рыболовство. Первые три года переселенцы встали перед угрозой голода и холода, проживали в землянках и шалашах и только потом строили дома или покупали их у бурятов. К этому добавлялось враждебное отношение местного бурятского населения, которое рассматривало переселенцев как захватчиков принадлежавшей им земли и других богатств[835].

В случае, если переселенцы занимали часть земель старожилов, это порождало враждебное отношение к ним последних, как случилось в поселке Шадово Усть-Тартасской волости Томской губернии. Поселок был основан переселенцами из Ковенской губернии из окрестностей местечка Шадово. В соседней деревне Байсагола оснований для вражды старожилов с новоселами не было, поскольку переселенцы получили земли, не занятые старожильческим населением[836]. По воспоминаниям Б. С. Студзинского, дед которого Матеуш Студзинский с сыном переселился в 1913 г. в деревню Ярлыковскую Мариинского уезда, земли у семьи было «много»: 30 десятин. Семья смогла обработать 20 десятин, а 10 оставались под лесом. По данным подворной переписи переселенцев в 1911–1912 гг. в таежных районах Мариинского и Томского уездов переселенцы имели 2,9 десятин посева на двор и 5,7 голов скота[837]. Появление в Сибири переселенцев уменьшало земельный простор для старожилов, но остававшейся земли по 40–50 десятин на двор хватало с избытком. Кроме того, в течение первых лет после прибытия новоселов старожилы выигрывали тем, что сбывали новоселам избытки скота и хлеба. Для обзаведения скотом (2 лошади и 3 головы нерабочего скота) и пашней (4–5 десятин) переселенцу требовалось примерно шесть лет[838].

Возможности адаптации польских переселенцев и ссыльных зависели от взаимоотношений с коренным населением. Так, в Тарском уезде Тобольской губернии ссыльные поляки, проживавшие вместе со староверами в селе Низовое, деревнях Большекрасноярская, Самохвалово, Чинянино, Шуево и Ушаково, были сильно ограничены в выборе брачных партнеров. В то время как поляки, поселившиеся в нестарообрядческих селах Усть-Тара, Бергамак, Малокрасноярка, деревнях Карбыза и Старологиново, имели больше шансов вступить в брак и войти в состав местного общества[839]. Таким образом, мирское общество в Сибири предоставляло полякам больше возможностей для адаптации, чем старообрядческие селения[840].

В научной литературе существует мнение, что до 1890 г. среди польских переселенцев за Урал преобладали зажиточные крестьяне, а после строительства железной дороги в Сибирь устремилась крестьянская беднота[841]. В середине 1890-х годов польские крестьяне из Литовских губерний (Виленская, Ковенская и Гродненская), переселявшиеся в Сибирь, по мнению 3. Лукавского, были зажиточными крестьянами, мечтавшими об обширных земельных наделах, которые раздавало правительство, и о сытой жизни без тяжелого труда[842].

Если переселенцы 1880-х годов могли сами построить часовню, то переселенцы 1890-х годов обращались с просьбой о помощи для строительства церкви к Департаменту духовных дел иностранных исповеданий МВД[843]. Так, в сентябре 1903 г. переселенцы поселков Константиновского, Петровского и Ломовицкого Новокусковской волости Томского уезда в своем приговоре о разрешении им постройки костела указывали на то, что не могут добраться до ближайшего костела «по бедности и не имению у себя лошадей»[844]. 14 февраля 1904 г. переселенцы поселка Мариинский Тюкалинского уезда в прошении к крестьянскому начальнику 5-го участка обращали внимание на свое бедственное положение[845].

Бедственные условия жизни, такие как недостаточное питание, тяжелые жилищные условия, вели к высокой смертности среди переселенцев. Кроме того, сельское население не получало достаточной медицинской помощи. Особенно высоким был уровень детской смертности. Так, в сентябре – октябре 1897 г. в семье крестьян из ссыльных села Лариха Ишимского округа Михаила и Михалины Людко от кори умерло четверо детей. В этой же семье в декабре 1905 г. двое детей умерло от скарлатины. В семье Ивана и Антонины Лукашевич, крестьян заимки Поляков Тарского уезда, в январе 1905 г. от болезни «горла» умерло трое детей в возрасте от 2 до 8 лет. В июле 1914 г. в поселке Гриневичи в семье крестьян Игнатия и Розалии Стрижко от скарлатины скончалось трое детей в возрасте от 9 месяцев до 5 лет[846].

В 1907 г. проводилось исследование имущественного положения водворенных в Сибирь переселенцев. Так, из 9 семей крестьян из Люблинской губернии не имели земли на родине 8 семей, а одна семья имела 3 десятины. 6 из 9 семей не имели лошадей, а три семьи имели по одной лошади. Из 12 семей крестьян Седлецкой губернии не имели земли 4 семьи, 2 семьи имели 1–3 десятины, 5 семей – 4–6 десятин, а одна семья – 7-10 десятин[847].

В июле 1911 г. крестьяне поселка Маличевского Томского уезда в прошении на имя Томского губернатора указывали на свое бедственное положение. В 1910 г. хлеб на полях померз и был частично выбит градом. Переселенцы не смогли посеять рожь и обращались к правительству за ссудой для уплаты долгов за строительство костела[848]. Трудности, с которыми сталкивались переселенцы на новом месте, вызывали обратное их движение из Сибири. В 1907 г. обратное движение из Сибири крестьян Привислинских губерний составило 9,9 %. Лучше прочих устраивались в Сибири крестьяне Могилевской, Минской и Витебской губерний, из числа которых обратное движение составило 0,9 %[849]. Польские переселенцы предпочитали селиться вблизи храма. Так, чиновник по водворению переселенцев в Зачулымском подрайоне в своем донесении в Переселенческое управление говорил о том, что переселенцы-католики в качестве главной причины возвращения на родину указывали отсутствие костела, а экономические причины ставили на второе место[850]. В развитии польской колонизации в Сибири наблюдалось две противоречивые тенденции. С одной стороны, поляки в одиночку и группами проживали в сотнях населенных пунктов, разбросанных по территории Сибири, а с другой стороны, польские крестьяне стремились селиться компактно вместе со своими единоверцами. Одной из первостепенных задач, которые переселенцы решали, – это строительство костела[851]. Группы польского населения в Сибири стремились к изоляции и сплоченности, но из-за малочисленности их попытки отгородиться от окружающей инокультурной среды были обречены на неудачу[852].

Неудачное ведение хозяйства вынуждало польских крестьян искать работу в городах. Возвращение на родину было связано с серьезными препятствиями, т. к. по прибытии на место переселения глава крестьянского хозяйства давал расписку, в которой должен был отказаться от своего земельного надела в Привислинском крае и зачислялся на новое место жительства[853].

По данным Л. Ф. Склярова, в Привислинские губернии за период с 1896 по 1914 гг. прошли обратно 3844 крестьянина, а процент обратных составил 13,6. Для сравнения: процент обратных из черноземной и степной полос составил 18,3, из Нечерноземной полосы – 12,4[854].

Исследователями еще в ходе переселения крестьян в начале XX в. было подмечено, что в Сибирь часто переселялись наиболее энергичные, с твердой волей хозяева, что делало среду переселенцев более культурной даже по сравнению с «надолго обособленными от коренной России русскими жителями старожилых селений»[855].

Переселенцам для успешного ведения хозяйства в Сибири необходимо было время, чтобы приспособиться к новым условиям. Тем не менее, иногда они начинали вести хозяйство успешно и даже помогали старожилам в неурожайные годы. Так, например, в 1901 г. вели хозяйство крестьяне селения Гриневичи Тарского уезда[856]. По нашему мнению, правы авторы коллективного труда по истории Сибири: чаще всего происходил взаимный обмен опытом. Старожилы заимствовали новое у переселенцев, а переселенцы вели хозяйство с учетом опыта старожилов[857]. Тарский уезд стал местом, где развивалось спирто-порошковое производство. Для смолокурения избрали два участка: Турунгасский и Гриневичи. На зиму 1906–1907 гг. планировался пуск двух спирто-порошковых заводов для переработки на деготь бересты и шести смолокуренно-скипидарных печей[858].

В 1894 г. по поручению Томского губернатора было проведено подворное обследование. Оно показало, что польские, литовские и латышские переселенцы, которые переселились в Сибирь в 1886–1888 гг. и основали в Томской губернии поселки Байсагольский и Шадовский, живут зажиточно, имеют бревенчатые избы, завели самостоятельную запашку[859].

Чиновники присутствия Томского губернского управления в 1911 г. отмечали трудолюбие и исправность переселенцев-католиков в уплате податей[860]. В 1893 г. «Тобольские губернские ведомости» сообщали, что поляки научили местных жителей более совершенным способам обработки земли, применяли косы и первыми стали высаживать картофель[861].

По мнению В. Масяржа, «земельный голод», заставивший переселиться в Сибирь, сильнее привязывал польского крестьянина к земле, чем других, поэтому поляки составляли меньшинство среди переселенцев, возвращающихся из Сибири. Необходимо отметить, что царские власти со временем стали придавать большое значение польскому элементу в заселении Сибири. Чтобы привлечь польских крестьян в Сибирь, Главное переселенческое управление для польских переселенцев издало в Санкт-Петербурге брошюру на двух языках (русском и польском) «Переселение за Урал в 1914 году» тиражом 100 тыс. экземпляров. Брошюра должна была бесплатно распространяться среди крестьян «Присвислинского края». Книжки можно было приобрести бесплатно в любом государственном учреждении в Царстве Польском[862]. Польская общественность Сибири стремилась оказать переселенцам посильную помощь. Так, 15 марта 1909 г. в Томском коммерческом собрании состоялся спектакль, сбор от которого поступал в пользу переселенцев Тюхтетской волости Мариинского уезда[863].

Крестьяне-переселенцы, кроме земледелия, владели ремесленным мастерством. Многие из них являлись сапожниками и портными[864]. В Сибири развивались деревенские крестьянские промыслы. Распространение домашних промыслов, которые удовлетворяли нужды крестьян, служило основой для их перерастания в ремесленное и мелкотоварное производство и появления среди крестьян тех, кто был вовлечен в неземледельческие промысловые занятия.

Крестьяне изготовливали сельскохозяйственные орудия, одежду, перегоняли смолу и обрабатывали кожу. Рост мелких крестьянских промыслов во второй половине XIX в. был вызван увеличением переселенческого движения. В начале XX в. в связи с недостатком промышленных товаров в Сибири резко возросла численность кустарей и ремесленников, которые были заняты в деревообработке, производстве одежды, обработке металлов[865]. В Сибири, в районах массового водворения переселенцев, где строилось жилье, большим спросом пользовались услуги плотников. В каждом крупном селе имелись портняжные мастерские. Развитие товарно-денежных отношений привело к распространению торговых промыслов. В Сибири появились скупщики, лавочники, бакалейщики и мясники[866].

По переписи 1897 г. обработкой дерева в Томской губернии были заняты 126 поляков, из них в селе работал 101, обработкой металлов были заняты 107 поляков, из них в округах – 91. Надо отметить, что большинство поляков (147 человек из 197), которые занимались изготовлением одежды, проживали не в городах, а в округах Томской губернии. В Тобольской губернии в 1897 г. обработкой дерева были заняты 82 поляка, из них в округах – 55, обработкой металлов – 103, из них в округах – 58, изготовлением одежды – 186, из них 132 – в округах[867].

Из наиболее распространенных видов ремесла было кузнечное. Среди кузнецов, работавших в городах и селах Сибири, находились представители польской общины края. Так, в селе Тисуль Томской губернии владельцем кузнечной мастерской являлся Антоний Соколовский[868].

Некоторые польские переселенцы проявили себя в качестве предпринимателей. Большинство семей польских переселенцев проживало в добротных, иногда двухэтажных домах. Некоторые из польских переселенцев занимались торговлей, например скупкой скота[869]. Самым крупным центром кустарного производства являлся Тюменский уезд. Значительный центр кустарной промышленности сложился вокруг Томска. С 1880-х годов начался бурный рост крестьянских кожевенных заведений, которые к 1890-м годам составляли половину кожевенного производства Томской губернии. Земледелие и скотоводство являлись базой развития мелких промыслов. Близ городов Западной Сибири: Ишима, Кургана, Барнаула – выросли салотопенное, мыловаренное, мукомольное производства[870].

Важную роль в развитии промышленности в Сибири играло мукомольное производство. В Тобольской и Томской губерниях мукомольные заводы составляли 55 и 60 % всей фабрично-заводской промышленности[871]. В деревне Назарово Покровской волости Каинского уезда в 1898 г. содержал мельницу житель Каинска Антон Берниковский. В поселке Ново-Александровский Кандауровской волости Новониколаевского уезда находилась мельница семьи Гольдгамер. Владела мельницей Эмилия Гольдгамер – крестьянка, переселившаяся в Сибирь из Петроковской губернии[872]. В деревне Протопопове Щегловского уезда Томской губернии мельницей владела семья Рачинских. Глава семьи подрядчик Франц Рачинский 18 ноября 1919 г. при налете партизанского отряда Г. Ф. Рогова на Протопопово был ограблен и убит на мельнице[873]. В 1926 г. в Болотинском районе Томского округа работали мельницы Гердиса и Гальвидиса, существовавшие сответственно с 1918 и 1917 гг.[874]

3 января 1909 г. к Тобольскому губернатору с просьбой разрешить постройку паровой раструсной мельницы сельскохозяйственного типа обратился дворянин Мариан Войтковский. Мельницу планировалось построить в деревне Плоской Баженовской волости Тюкалинского уезда. В мае 1909 г. Войтковский представил проект на постройку мельницы с установкой парового котла, который был утвержден губернским архитектором[875]. В октябре 1912 г. с ходатайством о разрешении построить в селе Суслово Макушинской волости Тобольской губернии механическую мукомольную мельницу с нефтяным двигателем обратился дворянин Каменец-Подольской губернии Иосиф Лещинский. По приговору сельского схода от 12 октября 1912 г. земельный участок в одну десятину был сдан в аренду Лещинскому на 12 лет[876]. Владельцем мукомольного предприятия в селе Баженовское Тюкалинского уезда являлся Иосиф Желязовский[877].

Несколько мельниц были построены поляками на Алтае. Так, Альберт Ковальский переселился на Алтай в 1904 г. из Подольской губернии. Мельница, построенная им, позволила в 1909 г. обеспечить мукой 15 населенных пунктов Алтая. Мещанин города Варшава Петр Пель в 1904 г. построил мельницу неподалеку от Барнаула[878].

В целом в начале XX в. на Алтае промыслами было занято 16,7 % поляков, но поскольку удельный вес поляков в населении Алтая был невелик, то их доля от общего числа промысловиков составляла только 0,05 %[879]. На Алтае, в Каменском, Рубцовском и Славгородском округах, как показала перепись 1926 г., отсутствовали крупные поселения с преобладанием польского населения. Самое крупное поселение на Алтае с преобладанием польского населения – это хутор Домбровский, основанный в 1898 г. Хутор, располагавшийся в Бийском округе, насчитывал 3 хозяйства, где проживало 17 жителей[880].

Крестьянин деревни Тайлаково Покровской волости Каинского округа Петр Путинский в 1898 г. при помощи местных старожилов построил небольшой завод по производству кирпича[881]. В 1913 г. владельцем кожевенного завода в деревне Ново-Ложниково Кыштовской волости Томской губернии являлся Юстин Дахневич[882]. Широкое распространение в Сибири получила такая подсобная отрасль сельского хозяйства, как пчеловодство. По количеству ульев Томская губерния занимала первое место в России[883]. В 1926 г. в Коларовском районе Томского округа работала пасека семьи Тайшевских, основанная в 1896 г. [884]

Поляки внесли свой вклад в развитие в Сибири маслоделия. Во второй половине 1890-х годов в Сибири стало развиваться заводское товарное маслоделие. В 1896 г. в Сибири работало 19 заводов по выпуску масла[885]. К 1910 г. экспорт масла из России был основан на росте маслоделия в Сибири. Маслоделие давало золота вдвое больше, чем вся золотодобывающая отрасль Сибири. В 1910 г. в Сибири количество заводов, вырабатывающих масло, достигло 3 тыс.[886] Молочное скотоводство развивалось в Курганском уезде, в каждом большом селе работали маслодельные заводы, куда крестьяне сдавали молоко.

В конце XIX в. Департамент земледелия командировал в Тобольскую губернию в качестве инструктора по маслоделию заведующего Смоленской передвижной маслодельней Владислава Феофиловича Сокульского. В 1907 г. в стране насчитывалось всего 35 инструкторов молочного хозяйства, из них 17 работали в Сибири[887]. Владислав Сокульский (1861–1919) являлся пионером артельного дела в Сибири, издателем-редактором «Справочного листка по молочному хозяйству, скотоводству и артельному маслоделию». Сокульский происходил из дворян Могилевской губернии, после окончания земледельческого училища проходил практику в школе молочного хозяйства под Тверью, где освоил технологию изготовления всех сортов масла и сыров. Сокульский посвятил себя налаживанию правильного молочного хозяйства среди крестьян. Замысел состоял в том, чтобы дать крестьянину дополнительный доход в хозяйстве, удвоение числа молочных коров позволяло улучшить удобрение пахоты и повысить урожай. Поскольку крестьяне могли производить масло и сыр только сообща, то возникала необходимость развития кооперации[888]. Для организации артельных маслоделен Сокульский отправился в Ялуторовский уезд, где в январе 1896 г. в деревне Морево была создана первая в Сибири артельная маслодельня[889]. Работы по приготовлению масла вел Сокульский. Вскоре после открытия маслодельни в деревне Моревой создаются еще три: одна в Ялуторовском уезде и две – в Курганском. Таким образом, благодаря усилиям агронома Тобольской губернии Николая Скалозубова и его помощника, инструктора молочного хозяйства Владислава Сокульского, в Тобольской губернии стало развиваться маслоделие[890].

7 сентября 1895 г. младший инструктор молочного хозяйства Сокульский прибыл в Курган и принял участие в губернской сельскохозяйственной выставке. С тех пор в «Тобольских губернских ведомостях» публиковались его отчеты о работе крестьянских артелей. Начинают работу курсы по подготовке мастеров-маслоделов и молочные лаборатории[891]. Сокульский сумел подготовить из шести крестьян мастеров для самостоятельной работы[892]. Так зарождалось самое крупное за всю историю России кооперативное движение. Как правило, крестьяне не могли набрать денег на оборудование завода, поэтому большое значение для развития маслоделия имели ссуды, которые предоставляли крестьянам конторы иностранцев по экспорту масла.

В 1899 г. Сокульский стал одним из инициаторов создания Курганского сельскохозяйственного товарищества для сбыта масла, а в 1901 г. возглавил справочное бюро по молочному хозяйству, сообщая информацию о ценах хлеба и масла в Сибири, Петербурге, Лондоне, Копенгагене. В 1901 г. Сокульский занимал должность инструктора молочного хозяйства и техники маслоделия в Кургане, здесь существовало Тобольское отделение Императорского Московского общества сельского хозяйства, членом правления которого он являлся[893].

Сокульский сам решал вопросы, связанные с перевозкой масла, сотрудничал с железнодорожниками и в 1903 г. сопровождал «масляный поезд» от Кургана до Риги. В 1904 г. он принял участие в «Совещании о некоторых неотложных нуждах сибирского маслоделия», которое проходило в Петербурге[894]. В 1904–1908 гг. Сокульский работал старшим инструктором молочного хозяйства и скотоводства, а в 1909–1911 гг. являлся младшим специалистом по молочному хозяйству и заведующим бюро. С мая 1911 г. он находился в Омске и занимался подготовкой молочного отдела на первой Западно-Сибирской сельскохозяйственной и промышленно-торговой выставке. Выставка показала значительные экономические возможности Западной Сибири. К выставке был приурочен V съезд маслоэкспортеров, маслоделов и деятелей по молочному хозяйству. На съезде Сокульский выступил с докладом, являлся председателем в молочной комиссии, принимал участие в экспертизе сыров и организовал аукционную продажу масла. В 1912–1915 гг. Сокульский занимал должность старшего губернского специалиста по молочному хозяйству в Кургане. По его отчетам, за два предвоенных года артели потеснили частные заводы, а в маслодельных районах: Курганском, Ялуторовском и Южно-Ишимском – частных предприятий почти не осталось. Из 1200 заводов Тобольской губернии две трети были артельными[895]. В июне 1914 г. в Тобольске состоялся II Общегубернский сельскохозяйственный съезд, на котором Сокульский возглавлял молочную комиссию. На заключительном заседании съезда его избрали в члены Губернского агрономического совещания. Во время Первой мировой войны начинают свою работу губернские уполномоченные по закупке мяса, масла и сена для армии. Сокульский принимал участие в совещаниях по установлению «предельных» временных закупочных цен. Военная мобилизация оставила предприятия без мастеров, в этой ситуации Сокульскому удалось возобновить работу курсов. В феврале 1917 г. в селе Ингалинское Ялуторовского уезда он подготовил последний выпуск мастеров. В годы войны Сокульский принимал активное участие в жизни местной польской общины в качестве члена Тобольского отделения ПОПЖВ[896].

В 1906–1912 гг. инструктором молочного хозяйства и казенным мастером маслоделия в селе Евгащинское Тарского уезда являлся дворянин города Лубны Полтавской губернии Константин Леонардович Андржеевский[897].

Одним из видных деятелей кооперативного движения в Тобольской губернии являлся Александр Иосифович Грудзинский. Карьера Грудзинского, который был сыном крестьянина, началась с должности волостного писаря. По его инициативе в селе Кротовском в 1902 г. был открыт артельный маслодельный завод. В 1907 г., благодаря усилиям А. Н. Балакшина, был создан Союз сибирских маслодельных артелей. Грудзинский одним из первых откликнулся на призыв Балакшина о вступлении в Союз, заведовал его конторой в Петропавловске, с 1909 г. являлся членом правления, а с 1913 г. – заместителем директора. В годы Первой мировой войны ему удалось наладить поставки масла в армию[898].

Крестьянин деревни Попово-Заимской Каинского уезда Казимир Юшкевич с 1899 г. занимался выделкой сливочного масла при помощи сепараторов. Местные власти стесняли крестьянина, требуя, чтобы он заручился приговором местного общества на разрешение работы маслодельного завода. После обращения Юшкевича в декабре 1901 г. к губернатору власти объявили, что, поскольку работа на принадлежащем ему маслодельном заводе производится членами семьи владельца, без найма рабочих, то особого разрешения губернского начальства на право содержания данного завода не требуется[899].

В марте 1903 г. с прошением о разрешении на постройку маслодельного завода для обработки сливочного масла обратился крестьянин деревни Ярково Каннского уезда Адам Берниковский[900]. Завод Берниковскому удалось построить в деревне Назаровской Покровской волости Каннского уезда, и к 1911 г. он стал одним из крупных производителей сливочного масла в губернии[901].

В 1911 г. в Сибири начался рост сельскохозяйственной кредитной кооперации. Для распределения ссуд в волостях учреждались кредитные товарищества. В 1914 г. в Сибири действовало 856 кредитных товариществ. В работе кредитного товарищества в селе Верх-Чебулинское Мариинского уезда в 1914 г. принимал участие Юлиан Ярмакович, переселенец из Виленской губернии. Ярмакович занимал должность председателя правления и счетовода Верх-Чебулинского кредитного товарищества[902].

Одним из видов крестьянских промыслов являлся извоз. Польские крестьяне работали в качестве извозчиков в Красноярске, Иркутске и Новониколаевске. Дореволюционный извозчик работал по найму, оставаясь крестьянином и приходя на работу временно. По данным переписи 1897 г., в Томской губернии извозным промыслом были заняты 38 поляков, в Тобольской губернии – 22, в Омске – 19[903]. Извозчиками в Новониколаевске работали поляки, попавшие в Сибирь в качестве военнопленных. Военнопленный Александр Добжанский, родом из города Жешув, в плену находился с 1915 г. в Новониколаевске, где работал ломовым извозчиком[904]. Извозчиками работали, сосланные в Сибирь, как военнообязанные, бывший музыкант Николай Долинский и учитель из Кракова Генрих Герасимович Жарон[905].

Польские крестьяне, эвакуированные и сосланные в годы Первой мировой войны, – это последняя волна польских крестьян-переселенцев в Сибирь. Во время отступления царской армии из Польши осенью 1915 г. на восток двинулись огромные массы населения, главным образом крестьян. Среди эвакуированных в Сибирь были крестьяне из Люблинской, Холмской и Ломжинской губерний[906].

Часть польских крестьян, прибывших в Томскую губернию в качестве беженцев в начале 1920-х годов, оказалась среди тех, кто подавал заявление на оптацию польского гражданства. В качестве примера можно назвать уроженца Витебской губернии Петра Бужинского, который прибыл в село Молчаново Томской губернии в 1916 г. и проживал в Сибири до 1922 г.[907] Движимое имущество беженцев подлежало реквизиции. Так, беженец из Сувалкской губернии С. В. Карчевский прибыл в Томскую губернию с квитанцией на реквизированный у него скот[908]. В годы Первой мировой войны в Томскую губернию прибыли крестьяне-поляки из Витебской и Могилевской губерний. Беженцы продолжали прибывать в Сибирь до 1918 г. вследствие происходившего наступления немецких войск[909].

Имеются данные о высылке в начале войны в район Тюмени 130 селян из Люблинской губернии и жителей Петроковской губернии[910]. В качестве гражданских пленных в годы Первой мировой войны в Сибирь были сосланы крестьяне из-под Тарнова и Дембицы, служившие возчиками в немецких обозах. 70 крестьян из этой группы были сосланы в район Омска[911].

Из беженцев, прибывших на территорию Тарского уезда, в Таре проживала небольшая часть, как правило, те, кто имел образование и профессию. Большая часть беженцев-хлебопашцев была отправлена на жительство в сельские населенные пункты уезда. Польские крестьяне в годы Первой мировой войны прибыли в Тарский уезд в основном из Гродненской, Витебской и Минской губернии. В Сибири, чтобы выжить, беженцы должны были, как и на родине, заниматься земледельческим трудом[912]. Имели место единичные случаи, когда в Сибири оказывались крестьяне, мобилизованные после начала Первой мировой войны. Так, Иван Пардо, крестьянин Ломжинской губернии, прибыл в Новониколаевск в качестве новобранца, после возвращения с фронта поселился на хуторе Икса Болотинской волости[913].

Первая мировая война прервала процесс мирного хозяйственного освоения Сибири. В связи с массовой мобилизацией, которая проводилась после вступления России в войну, крестьянские хозяйства оказались в трудном положении. В 1912 г. на хуторе Романовский Бийского уезда Томской губернии поселился Франц Аксамерский с четырьмя сыновьями. Переселенцы израсходовали большие средства на сооружение хозяйственных построек, покупку скота и инвентаря. И после призыва сыновей в армию хозяин хутора вынужден был обратиться к властям с просьбой о помощи[914]. Подданный Германии военнообязанный Адам Верошинский в ноябре 1915 г. оказался в Тобольске, откуда обратился с прошением о выезде в поселок Иксинский Томского уезда, где находились его жена и семеро детей. В своем прошении на имя начальника Тобольской губернии Верошинский указывал, что в поселке Иксинский он имеет «30 десятин земли, которую надо обрабатывать». Верошинскому было разрешено отправиться в поселок Иксинский по проходному свидетельству в январе 1916 г.[915]

Гражданская война не прошла мимо далеких сибирских сел. В Сибири появились польские военные формирования. Многие польские крестьяне призывного возраста из сибирских деревень и сел были мобилизованы в ряды 5-й польской дивизии. К примеру, в ряды дивизии летом 1919 г. были призваны польские крестьяне из сел Сухоречье Томского уезда, Николаевка Красноярского уезда и Вершина Иркутской губернии[916]. Причем некоторые из них, как Иван Закржевский из деревни Сухоречье Томского уезда, Бронислав Черия из деревни Николаевка Красноярского уезда, смогли после службы в польской дивизии вернуться в родные села[917].

После установления советской власти многие из крестьян попали в разряд «кулаков» и лишились земли и имущества. Так, в селе Болотное Томской губернии у Софии Козловской власти отобрали дом. С декабря 1919 по февраль 1922 г. дом был занят под канцелярию местного волисполкома. Когда Козловская после принятия польского гражданства решила выехать в Польшу, то встал вопрос о продаже дома. Местный волисполком продажу дома запретил, но владелица дома решила обжаловать данное решение. Она обращала внимание на то, что занятие дома волисполкомом не сопровождалось его национализацией. В ответе на ее жалобу Томского уездного исполкома говорилось, что «дом, указанный в переписке как экспроприированный Болотнинским волисполкомом до 22 мая 1922 года, не подлежит возвращению Козловской». На защиту просительницы попытались встать представители польской делегации по делам репатриации. Польская сторона ссылалась на постановление СНК от 8 августа 1921 г., которым было разрешено отчуждение строений в сельской местности, если только эти строения не связаны непосредственно с земледельческим хозяйством. Это условие не касалось Козловской, т. к. она земледелием не занималась[918].

Крестьяне были недовольны политикой продразверстки, что привело к массовым восстаниям, которые вспыхивали в разных губерниях России. Переход к принудительному изъятию продовольствия и объявление разверстки в 1920–1921 гг. вызвали волну крестьянских восстаний в Новониколаевском, Томском уездах, на Алтае и в других регионах Сибири. Недовольство крестьян проявилось еще летом 1920 г., когда произошло восстание в Колывани. Волна бунтов докатилась и до Ново-Александровской волости Томской губернии. В июле 1920 г. за участие в крестьянском восстании в Ново-Александровской волости было арестовано 20 крестьян. Председатель Ново-Александровского волисполкома крестьянин деревни Пустынка Т. А. Юхневич как руководитель восстания был приговорен к расстрелу[919]. Данную волну крестьянского недовольства властям удалось быстро подавить. В конце 1920 – начале 1921 г. происходило усиление политики военного коммунизма. В Сибири были введены две новые разверстки: на крестьянское семенное зерно и на размеры засеваемой площади[920]. В результатов Западной Сибири в январе 1921 г. вспыхнуло восстание крестьян.

Только с введением нэпа в 1921 г. создаются условия для восстановления и дальнейшего развития хозяйства края. Новая экономическая политика стала проводиться с весны 1921 г. Несмотря на это, в Сибири крестьян еще летом привлекали к ответственности за невыполнение заданий по продразверстке. Об этом свидетельствует факт привлечения крестьян села Белосток к принудительным работам в июле 1921 г.[921] Часть польских крестьян покинула Сибирь в ходе репатриации 1921–1924 гг. Так, от жителей поселков Вяземский, Белосток Томской губернии и Филошинский Омской губернии поступило больше всего заявлений о желании оптировать польское гражданство[922]. С другой стороны, большинство польских крестьян очень быстро привязались к «своей сибирской земле» и не видело смысла уезжать из Сибири[923]. Тем более что многие из хозяйств польских переселенцев были довольно зажиточными и зачастую «производили впечатление шляхетских владений»[924].

Подводя итоги, необходимо отметить, что активное участие в хозяйственном освоении Сибири принимали крестьяне-переселенцы из западных губерний России. Наряду с представителями других национальностей польские крестьяне внесли свой вклад в освоение края. Переселение в Сибирь польских крестьян было связано с аграрным перенаселением в Царстве Польском и западных губерниях страны. Польская крестьянская колонизация Сибири происходила в несколько этапов. В 1880-е годы началось переселение польских крестьян в Сибирь, в это же время в крае свои поселки основывали ссыльные польские повстанцы 1863 г. С началом аграрной реформы П. А. Столыпина крестьянские переселения в Сибирь достигли наивысшей интенсивности, но численность польских крестьян, переселившихся за Урал, была незначительна. Необходимо отметить, что количество польских крестьян, выехавших в Западную Европу, Северную и Южную Америку, повышало количество переселенцев в Сибирь. Последний этап в истории переселения польских крестьян в Сибирь датируется началом Первой мировой войны. Данный этап характеризовался тем, что в Сибирь прибывали польские крестьяне, которые являлись беженцами. Основная масса польских крестьян в Западной Сибири размещалась на территории Тобольской и Томской губерний. На территории Сибири поляки были рассеяны на огромном пространстве региона и не имели очерченных границ национальной территории, а проживали вперемешку с другими народами. Большинство польских крестьян проживало в населенных пунктах, где поляки не преобладали численно. То, что поляки были разбросаны на огромной территории Сибири, не способствовало объединению польского меньшинства. С другой стороны, переселяясь в Сибирь, польские крестьяне стремились селиться рядом со своими единоверцами. Решающую роль в выборе населенного пункта для водворения играло нахождение в нем католической церкви.

Часть польских крестьян в Западной Сибири проживала компактно в ряде населенных пунктов края, к началу 1920-х годов таких поселений, по нашим данным, насчитывалось около 130. Некоторые польские переселенцы проявили себя в качестве предпринимателей, значительным был их вклад в развитие мукомольного производства и молочного хозяйства края. Как правило, добрососедскими являлись взаимоотношения польских переселенцев со старожилами. Польские крестьяне активно способствовали развитию в Сибири новых форм хозяйства, к примеру, промыслов. История польской крестьянской колонизации в Сибири была непродолжительной. Часть польских крестьян покинула Сибирь в ходе репатриации 1921–1924 гг., а оставшиеся в России разделили трагическую судьбу российского крестьянства. Положение крестьян в СССР коренным образом изменилось с началом массовой коллективизации в конце 1920-х годов. Административный нажим, увеличение налогов заставляли крестьян или вступать в колхоз, или уезжать из деревни в город.

2.4. Роль поляков в развитии предпринимательства

В конце XIX–XX в. Сибирь относилась к территориям с быстро растущей экономикой. С другой стороны, социально-экономическое развитие Сибири отличалось большим своеобразием. К началу XX в., несмотря на быстрый рост городов в Сибири, они являлись преимущественно торговыми центрами в силу слабого развития промышленности. В публицистике тех лет обращалось внимание на недостаток в крае «мелких капиталистов» и инженерно-технических работников[925].

В середине 1890-х годов в Западной Сибири в связи со строительством железной дороги произошло оживление деловой жизни. По данным Первой всеобщей переписи населения, численность гильдейского купечества в Томской губернии составляла 2232 чел., в Тобольской – 1352, в г. Омске, вместе с уездом – 472[926].

Необходимо заметить, что многие ссыльные повстанцы 1863 г., оставшись в Сибири, занимались предпринимательством, немало предпринимателей было и среди потомков ссыльных поляков. По данным В. А. Скубневского, в указанную группу предпринимателей входили золотопромышленники Бреславский, Бржезовский, углепромышленники И. Собегцанский и Н. Цявловский, предприниматели Зеленевские, Ясинский, В. Петкевич[927].

Таким образом, многие из польских ссыльных и переселенцев, находясь вдали от родины, проявили себя в качестве лидеров в экономической сфере. С. В. Стрельченко отмечает, что наличие меньшинства не означает существования диаспоры, поскольку представители меньшинства могут выбрать путь адаптации через ассимиляцию. Следовательно, диаспорой является то меньшинство, которое обладает институтами внутренней консолидации. Так как история человечества неотделима от экономики, то диаспоры с древних времен являлись субъектами экономических процессов[928]. Автор обращает внимание на то, что социально-демографическая структура диаспор является предпосылкой к их лидерству в экономике. Мигрантов отличает ряд признаков: это половозрастной состав, уровень образования и профессиональной подготовки, психологические характеристики. Среди переселенцев преобладают мужчины трудоспособного возраста с уровнем образования и профессиональной подготовки выше среднего, как правило, их отличает энергичность и предприимчивость. Переселенцы экономически более активны по сравнению со средними характеристиками исходной общности. Фактором, способствующим успехам переселенцев в экономической деятельности, является корпоративность диаспор. Корпоративность проявляется во взаимопомощи, которую члены диаспоры оказывают друг другу: помощь при адаптации вновь прибывших, включая трудоустройство, предпочтения при деловых контактах[929].

Сам факт миграции, «прыжок в неизвестность», отрыв от привычного существования повышал ценность таких человеческих качеств, как подвижность, динамизм, предприимчивость, умение ориентироваться в быстро меняющихся обстоятельствах. Обязательным становилось умение быстро осваивать язык, нравы и обычаи принимающего общества. Необходимо было ладить с властями, демонстрировать свою лояльность. Жизнь заставляла быть скрытными, хитрыми и изворотливыми. Умение жить в разных мирах помогало сохранять собственный мир. Залогом выживания, сохранения идентичности была корпоративность, общинность. Без растворения человека в группе, без системы норм, правил поведения, связей, жесткой структуры подчинения и покровительства выжить в чужом окружении было невозможно[930].

О роли польских предпринимателей в Сибири, многие из которых прибыли за Урал в качестве ссыльных, свидетельствуют путевые заметки современников. Художник В. В. Верещагин, посетивший Омск, говорил, что поляки занимались изготовлением колбасы, содержали гостиницы и кузнечно-слесарные мастерские[931]. В Сибири поляки, как и переселенцы из других национальных групп, втягивались в новые хозяйственные и культурные связи, что грозило ассимиляцией. В этих условиях у колонистов шло формирование комплекса диаспоральности, приобретение новых качеств и свойств, важнейшими из которых были умение найти свою нишу в системе разделения труда, особые психологические характеристики, специфическая ментальность[932].

В Тобольской губернии торговлей занимались 9 % поляков, в Томской – 7 %, Енисейской – 4 % и в Забайкальской области – 3 %[933]. По данным переписи 1897 г. В. А. Скубневский установил общую численность предпринимателей-поляков в количестве 106 чел.[934]

По подсчетам М. В. Шиловского, территориально польские предприниматели распределялись в 14 городах Сибири: по одному в Тюмени, Кургане, Камне-на-Оби, Енисейске, Чите, Якутске, Нерчинске; по два в Тобольске, Ишиме, Томске, Мариинске; четверо в Тюкалинске, пятеро в Омске, семеро в Иркутске[935]. Нам удалось установить имена 224 польских предпринимателей, которые торговали и владели разного рода предприятиями в Западной Сибири период с 1890 по 1917 гг. Из них купцом 1-й гильдии являлись два предпринимателя, а купцами 2-й гильдии – 32 чел. (прил. 20).

Во второй половине XIX в. правительство России перешло от либеральной внешнеэкономической политики к протекционизму, что благоприятно сказалось на развитии производства в Царстве Польском. Продукция текстильных предприятий польских губерний вывозилась в центр России, Сибирь и Дальний Восток. В начале XX в. польская пресса обратила внимание на Сибирь как территорию, крайне перспективную для польских предпринимателей. Так, в 1903 г. корреспондент «Газеты Польской» говорил о возможности сбыта товаров из Царства Польского в Челябинске, Кургане, Омске, Томске и Барнауле. В особенности он подчеркивал то, что в Сибири растет спрос на сельскохозяйственные орудия[936]. В Сибири пользовалась спросом текстильная продукция предприятий из Царства Польского. В начале XX в. Жирардовская мануфактура вела торговлю своими товарами, в основном полотном, полотняными, чулочными и бумажными изделиями, в Омске. В 1906 г. мануфактура располагала в городе складом и вела торговлю собственными изделиями[937]. Изделия Жирардовских мануфактур в начале XX в. можно было приобрести во всех лучших мануфактурных магазинах Сибири. Так, в магазинах и лавках купца 2-й гильдии Бийска И. Г. Сычева имелись высококачественные хлопчатобумажные материи, в том числе полотно и полотняные изделия Жирардовских мануфактур[938]; мануфактурные изделия акционерного товарищества Жирардовские мануфактуры продавались в магазине Н. П. Машинского в Омске[939].

Одним из крупных торговых центров Сибири являлся Томск, где была развита торговля фабричной мануфактурой, хлеботорговля, виноторговля, торговля бакалейными товарами, которая велась в лавках, магазинах и складах. По данным М. В. Шиловского, поляки среди местных предпринимателей занимали после русских, евреев и татар 4-5-е место по численности и ориентировались на развитие новых для Сибири начала XX в. отраслей: продажа лекарств, производство колбасы, кондитерских изделий, фотодело, гостиничный бизнес, слесарно-механическое производство[940]. В качестве доверенного варшавских и ченстоховских фабрик в Томске работал купец Станислав Зейдеман[941].

В городах Сибири, в том числе Томске, появилось много магазинов, называемых «варшавскими». В Томске накануне Первой мировой войны на улице Почтамская находились парикмахерская «Варшавская» и магазин «Варшавские шляпы», была известна «Варшавская пекарня»[942]. В начале XX в. в Томске «модным магазином» считался «Варшавский шик», имелась красильня «Варшавская химическая», среди прачечных заведений одно имело название «Варшавская»[943]. В 1907–1914 гг. в Томске в магазине «Варшавские шляпы» В. М. Дашевского продавались шляпы для всех четырех сезонов, дамские принадлежности, цветы, эгреты, гребенки и булавки для шляп[944].

В 1911 г. «Сибирский торгово-промышленный календарь» упоминает мастерскую портного И. Адамовского в ряду самых известных предприятий Томска, в 1913 г. его предприятие работало в Барнауле[945]. По данным переписи 1897 г. в Томской губернии владельцами трактиров, гостиниц, меблированных комнат и клубов являлся 31 поляк, из них женщин – 8. То есть одной четвертой частью заведений подобного рода владели женщины-польки[946]. В 1899 г. владельцем трактирного заведения и дома по улице Иркутский тракт неподалеку от польского кладбища в Томске являлся Казимир Юшкевич. Юшкевич в январе 1899 г. обратился с прошением к Томскому губернатору с просьбой о разрешении поставить в трактире бильярд[947].

Предприниматели-поляки принимали активное участие в жизни местного польского общества и католического прихода. Так, мелочную торговлю в Томске в 1895–1908 гг. осуществлял Иосиф Тросколянский, которому в городе принадлежало два дома. Тросколянский в 1895–1896 гг. входил в состав членов Томского римско-католического благотворительного общества[948].

В начале XX в. в Томске владела парикмахерской мещанка Екатерина Ивановна Лужецкая, получившая в октябре 1919 г. удостоверение ПВК о польском гражданстве[949]. В 1895–1910 гг. в Томске жестяных дел мастером в собственной кузнечно-слесарной мастерской работал купец 2-й гильдии Андрей Адамович Стефаняк. Стефаняк принимал активное участие в жизни местной католической общины, входя в состав римско-католического благотворительного общества[950].

Заметную роль в жизни польской колонии Томска играла семья сосланного в Сибирь в 1864 г. Стефана Мацеши. В Сибири Мацеша занимался торговлей, в Томске ему принадлежали продовольственная лавка и баня. Его сыновья получили образование в Сибири. Старший из них, Александр, окончил Томскую гимназию, получил медицинское образование и с 1898 г. работал врачом в Бийском уезде. В 1896 г. в Томске работали иногородние купцы 2-й гильдии Казимир Любецкий и занимавшийся подрядами Антон Лапицкий, оба входили в состав Томского римско-католического благотворительного общества. Любецкий владел в Томске колбасной мастерской и двумя домами[951].

В 1919 г. в Томске работала прачечная, владельцем которой являлся А. Усцинский-Козловский. Клиентами данного заведения были в основном поляки, проживавшие в Томске. Усцинский-Козловский в газете «Сибирская жизнь» от 18 мая 1919 г. говорил о более двух тысячах «клиентах-поляках», которых обслуживала прачечная. Расценки заведения: стирка воротничка стоила 2 руб., пары манжет – 2 руб., сорочки – 3 руб. 50 коп[952]. В 1918–1919 гг. в Томске работали фирмы «Пюрковский и Боский» (владельцы Э. Ю. Босский и И. А. Пюрковский) и «Доротеум». В то же время в Томске работал мануфактурный и бакалейный магазин торгового дома «Копышев, Пюрковский и К°». Фирмы «Пюрковский и Босский», «Доротеум» и «Бронислав» принимали участие в благотворительных вечерах, которые организовывали польские общественные организации Томска в течение 1919 г.[953]

Дамский закройщик В. С. Доманский прибыл в Томск в качестве представителя фирмы «Сквора». 8 февраля 1919 г. газета «Сибирская жизнь» сообщала о том, что Доманский принимает «всевозможные заказы дамского верхнего платья». В том же номере газета писала, что прачечной, которую содержали поляки в Томске, требовалась работница-полька для разноски белья[954].

В 1907–1911 гг. механический чугунно-литейный завод в Томске принадлежал дворянину Мариану Львовичу Якса-Квятковскому. Кроме того, Якса-Квятковский заведовал водоснабжением в службе тяги управления Сибирской железной дороги[955].

В Томске в 1913–1919 гг. владельцем машиностроительного и чугунно-литейного завода являлся инженер И. С. Калиновский. Предприятие Калиновского производило нефтяные двигатели, вагонетки, рельсы, насосы, паровые котлы, прессы для жести, оборудование для отопления и вентиляции[956]. Калиновский владел в Томске строительно-технической конторой и техническими складами, где производились подрядные работы в области котельного, кузнечного, чугунного литья, постройки станков[957].

Кроме г. Томска, польские предприниматели работали практически во всех городах и многих селах Томской губернии. Так, в Новониколаевске в 1913 г. владельцем писчебумажной лавки являлась крестьянка Гродненской губернии Евдокия Ивановна Булынко[958]. С 1 января 1910 по 1 января 1913 г. подряд на содержание «анатомического покоя и погребение трупов» в Новониколаевске имел владелец похоронного бюро Генрих

Юлианович Булынко. Новониколаевская дума 1 декабря 1909 г. рассмотрела результаты торгов на содержание анатомического покоя. В результате с 1 декабря 1909 г. по 1 сентября 1911 г. содержание анатомического покоя и погребение трупов осталось за Булынко как выпросившем низшую цену (15 руб. 10 коп. в месяц)[959]. Однако представители совета попечителей при Александро-Невской церкви просили устранить Булынко как неисправного арендатора. Совет попечителей просил городское общественное управление кандидатуру Булынко устранить, а вместо него допустить лицо православного вероисповедания. Городская управа не располагала фактами, которые свидетельствовали бы о нарушениях Булынко договора с городом. С другой стороны, городская управа не считала возможным ликвидировать договор с Булынко только на основании того, что он являлся католиком. Церковно-приходское попечительство не указало фактов нарушения договора со стороны Булынко в 1909 г. Попечительство ссылалось на «единичные случаи, которые будто бы имели место» в 1908 г. (похороны покойников неодетыми, над могилами не были поставлены кресты). Указанные нарушения не были должным образом засвидетельствованы. Кроме того, были указания на торопливое погребение людей, умерших от холеры. Городовой врач Иволин заявил, что Булынко в течение полутора лет исправно исполнял взятые на себя обязательства по соблюдению договора с городом. В результате дума постановила утвердить договор с Булынко[960]. Булынко принимал участие в общественной жизни города, в феврале 1909 г. участвовал в предвыборном собрании в управе Новониколаевска[961].

В начале XX в. в Новониколаевске проживала семья Понганских. Сын повстанца 1863 г. из Варшавской губернии Александр Казимирович Понганский был причислен к мещанам Томска. В Новониколаевске Понганский и его сын Альбин занимались кузнечным ремеслом и торговали железно-скобяными изделиями[962]. Кроме того, Понган-ские владели мастерской по изготовлению окороков, а также имели в городе несколько домов[963]. Домовладелец Виктор Казимирович Понганский 24 апреля 1914 г. решением городской думы Новониколаевска был избран почетным блюстителем в 31-е одноклассное училище[964].

В селе Спасское – самом крупном и богатом селе Усть-Тартасской волости Каннского уезда – в начале XX в. проживало значительное число поляков. Здесь вел торговлю разными товарами купец 2-й гильдии Иосиф Лемелевич, происходивший из крестьян Усть-Тартасской волости Каинского уезда. В 1899–1905 гг. предприятие Лемелевича вело торговлю мануфактурными, бакалейными, галантерейными, скобяными товарами и изделиями из железа оптом и в розницу[965]. После смерти Лемелевича в 1905 г. остались жена Антонина и 23-летний сын Гилярий, который продолжил дело. Кроме того, в 1913 г. Лемелевич являлся агентом страхового общества «Якорь»[966].

Семья Лемелевич входила в состав местной католической общины. 22 августа 1899 г. Антонина Лемелевич являлась восприемницей сына Казимира и Ядвиги Крицких Иосифа. 14 октября 1904 г. Гилярий Лемелевич вступил в брак с дочерью чиновника Софией Крицкой. При крещении 18 октября 1904 г. их сына Мечислава-

Леопольда восприемниками являлись священники О. Бардовский и В. Мосей[967]. В октябре 1921 г. Лемелевич и члены его семьи в составе 7 чел., подлежали отправке из Новониколаевска в Польшу с 1-м польским эшелоном[968].

В Каинске в 1913–1916 гг. вел виноторговлю Владислав Михайлович Сычевский. Сычевский проявил себя как активный общественный деятель. Так, проживая в Каинске с 1906 г., он входил в число присяжных заседателей Томского окружного суда. Летом 1916 г. Сычевский был избран казначеем Каинского отдела Петроградского комитета польского общества вспомоществования жертвам войны[969].

В городе Камень-на-Оби с 1911 по 1920 гг. владельцем оптовых складов леса являлся сын ссыльного польского дворянина Всеволод Станиславович Петкевич. Петкевич был представителем пароходного агенства Мошкина, и страхового агенства «Саламандра». Петкевич женился на дочери местного предпринимателя А. И. Винокурова и в 1920 г. был расстрелян большевиками как зять купца[970].

На рубеже XIX–XX вв. центральную роль в качестве перевалочного пункта в торговле всего Степного края играл город Омск, расположенный на пересечении железнодорожного и пароходного путей сообщения. Здесь открылась торговая биржа, работало большое число частных коммерческих банков. Фирмы из Москвы и Лодзи имели в Омске свою постоянную клиентуру, располагали складами[971]. В начале XX в. в Красноярске и Омске работали отделения предприятия «Држевецкий и Езиоранский», которое выпускало приборы центрального отопления и имело техническую контору в Варшаве. В Омске в 1915 г. представителем фирмы «Држевецкий и Езиоранский» являлся Юзеф Дембовский. Фирма «Држевецкий и Езиоранский» ставила своей целью поставлять свое оборудование по линии Транссибирской дороги, но в результате революции 1917 г. потеряла в России имущество на сумму около 4 млн руб.[972]

В 1911 г. в Омске существовали сапожный магазин «Варшавский» С. Мариинского, магазин дамских нарядов А. Добрецкой, типография дворянина Я. И. Корвин-Круковского «Иртыш». Типография Корвин-Круковского в Омске в 1910–1916 гг. размещалась в Ядринцевском переулке в доме, принадлежавшем Козелл-Поклевским, и занималась изготовлением штемпелей и печатей. В 1906–1916 гг. Я. И. Корвин-Круковский и его брат Людвик Иосифович Корвин-Круковский являлись агентами Первого Российского страхового общества в Омске. Причем Ярослав Корвин-Круковский был главным агентом общества в Омске[973], а также распорядителем кирпичного завода товарищества «Глина»[974]. Кроме того, он принимал активное участие в общественной жизни Омска, входил в совет старшин Омского общественного собрания, а после начала Первой мировой войны участвовал в работе Польского общества помощи жертвам войны[975].

В 1913 г. торговлю бакалейными товарами в Омске вел Матвей Михайлович Волк. В 1919 г. Волк принимал активное участие в деятельности Омского римско-католического благотворительного общества, проявил себя как наиболее активный жертвователь[976].

Сигизмунд Иосифович Яздовский в апреле 1898 г. вошел в товарищество «Довборы» вместе с братом И. И. Яздовским и партнером С. И. Твардовским[977]. В том же году в Омске товариществом был основан завод «Довборы», предприятие по производству красок, лаков и масел. Располагался завод у вокзала станции Омск в поселке «Атаманский хутор». Паровой маслобойный и масловаренный завод товарищества «Довборы» вырабатывал растительные масла (льняное, конопляное, подсолнечное, рапсовое, рыжиковое, горчичное и кедровое), производил олифу нескольких сортов из льняного и конопляного масла: льняную светлую I и II сорта, льняную темную, конопляную темную и английскую химически очищенную[978].

В 1901 г. завод наладил производство масляных красок и получил название Краскотерочного и маслобойного парового завода, в 1905 г. на заводе «Довборы» работало 30 рабочих[979]. В 1908 г. после выхода из компании И. И. Яздовского Сигизмунд Яздовский переоформил товарищество как полное, с капиталом 80 тыс. руб. К этому времени завод давал продукции на 140 тыс. руб.[980]

В 1910 г. на заводе производились растительное масло (20 тыс. пудов), олифа, белая краска, лак и эмалевая краска. Годовое производство предприятия составляло 400–450 тыс. руб., и на нем работало 30 рабочих. Однако в погоне за прибылью владельцы предприятия не создавали нормальных условий труда для рабочих. В помещениях завода не было вентиляции. Не соблюдалась противопожарная безопасность, и дважды, в 1904 и 1914 гг., предприятие горело[981]. К 1911 г. товарищество «Довборы» наладило производство и продажу обоев, мела, торговля которыми происходила в помещении, расположенном в здании городского театра[982]. Продукция завода общества «Довборы» пользовалась спросом в Омске и за пределами города. В 1903 г. примерно 40 % продукции предприятия вывозилось из Омска по железной дороге[983]. Своей продукцией, в том числе москательными товарами, багетами, кистями малярными и живописными, красками, лаками, товарищество «Довборы» торговало на центральном базаре Омска и в Ишиме[984].

Перед Первой мировой войной Яздовский провел техническую реконструкцию завода. Общая мощность двигателей предприятия достигла 100 л. с., до 40 чел. выросло число рабочих. Продукция завода отличалась высоким качеством, в 1911 г. на 1-й Западно-Сибирской выставке в Омске завод получил большую золотую медаль за олифу, краски и казеиновые лаки[985].

Из благотворительных мероприятий, в которых приняла участие семья Яздовских, известно, что в 1912 г. Омский отдел Московского общества сельского хозяйства избрал Яздовского в комиссию по организации Дня хлебного колоса. День хлебного колоса предусматривал сбор средств, которые направлялись на оказание помощи голодающему населению Акмолинской области. В акции приняла участие жена Яздовского[986].

В 1906 г. в Омске была учреждена Торговая биржа. В 1912–1914 гг. Яздовский занимал место заместителя председателя Омского биржевого комитета, а накануне Первой мировой войны являлся также председателем тарифного бюро Омского биржевого комитета[987]. В 1916 г. председателем арбитражной комиссии Омской биржи являлся Владимир Колосовский, а казначеем биржи – Иван Луковский. Колосовский и Луковский входили в состав ревизионной комиссии римско-католического благотворительного общества[988].

В 1899–1907 гг. владельцем слесарно-кузнечной мастерской в Омске являлся Бернард Казимирович Чарнецкий, который торговал в Омске по свидетельству 2-го разряда[989]. Чарнецкий принимал активное участие в жизни Омской римско-католической приходской общины, до 1903 г. входил в состав администрации омского костела в качестве синдика[990].

Поляки внесли значительный вклад в развитие предпринимательства в древней столице Сибири Тобольске и на территории Тобольской губернии. В. Студницкий, находившийся в ссылке в Тобольске в 1892–1896 гг., отмечал, что в городе почти все отели и рестораны, большинство шинков, многие ремесленные мастерские находились в руках повстанцев 1863 г. и их родственников[991]. По словам Н. Рубакина, поляки, сосланные в 1863 г. «немало помогли процветанию края». Они, по словам автора, устраивали в селениях торговые и промышленные заведения. Поляки, к примеру, «устроили в Тобольске прачечную, слесарную, сапожную мастерские, котельный завод, шлейное и булочное заведения, общую столовую для престарелых и больных поляков и прочее»[992].

В конце XIX – начале XX в. в Тобольске вел торговлю вином и бакалейными товарами купец 2-й гильдии Болеслав Игнатьевич Быдельский, происходивший из дворян Минской губернии. В Тобольске Быдельскому принадлежал небольшой дрожжевой завод, на котором работали два человека: мастер и рабочий. Зарплата мастера составляла 12 руб., а рабочего – 10 руб.[993]

Быдельский принимал участие в общественной жизни города в 1889–1901 гг. входил в состав торговой депутации Тобольска, являлся членом сиротского суда, представлял Тобольское купеческое общество в губернском Присутствии по промысловому налогу[994]. Быдельский умер в 1909 г. [995], но фирма продолжала работу и после смерти ее основателя.

В 1895–1911 гг. в г. Тобольске вел бакалейную торговлю купец 2-й гильдии Болеслав Ярошевский, который имел в городе погреб русских и иностранных вин[996]. В 1897 г. вышел в свет «Прейскурант русским и иностранным винам в магазинах Болеслава Адамовича Ярошевского в Тобольске»[997].

Торговлю разными товарами в Тобольске в 1897–1911 гг. вел мещанин Феликс Викентьевич Китшель. Китшель умер в Тобольске 17 июня 1911 г. в возрасте 56 лет. После смерти отца торговлю продолжили сыновья Китшеля Владислав, Леон и Феликс. В 1913 г. торговое предприятие семьи Китшель вело в Тобольске торговлю мануфактурными товарами[998]. Польские предпринимательские семьи Сибири зачастую были связаны родственными узами. Так, 31 января 1916 г. дочь Феликса Китшеля Мария вступила в брак с представителем другой предпринимательской семьи, Александром Хоросом[999].

В конце XIX – начале XX в. в Тобольске проживала семья мещанина Антона Глушкевича. Сын Глушкевича Болеслав в 1903–1915 гг. торговал в Тобольске по промысловому свидетельству 2-го разряда бакалейными товарами. Глушкевич в 1909 г. являлся заместителем синдика, а в 1911–1913 гг. – синдиком Тобольского костела[1000]. В Тобольске в конце XIX – начале XX в. была известна семья предпринимателей Кузиковских. Ипполит Кузиковский в 1880-е-1890-е годы владел фотографией. В 1905 г. в Тобольске по промысловому свидетельству вела торговлю его дочь Юлия Ипполитовна Кузиковская[1001].

В 1890-е годы владельцем спичечного завода, который производил фосфорные и бесфосфорные спички, в Тобольске являлся мещанин Людвик Терликовский. Завод был основан в 1865 г., в 1895 г. производил 1500 ящиков спичек на 7 тыс. руб.[1002] Хозяин завода эксплуатировал труд женщин и детей. В целом на предприятии были заняты 16 чел., в том числе 6 женщин и 5 детей. Взрослые мужчины получали зарплату в размере 8 руб., а женщины и дети – 5 руб.[1003]

Крупную торговлю в Тобольске в начале XX в. вел А. В. Янушкевич. Впериод с 1913 по 1915 гг. Янушкевич торговал в Тобольске бакалеей, дубовыми бочками, мешками, минеральными водами, чаем, колониальными и мучными товарами[1004]. Кроме того, в перечень товаров, которыми торговала фирма Янушкевича, входили музыкальные инструменты, швейные машины, строительные материалы и колбаса собственного колбасного заведения. Янушкевич принимал участие в жизни католического прихода Тобольска, в 1913 г. вошел в состав комиссии по строительству плебании для Тобольского костела[1005].

В числе торговцев города Ишима в конце XIX в. был известен купец 2-й гильдии Ян Владиславович Плонский, который торговал жировыми и бакалейными товарами в Ишиме и Ишимском округе, а также занимался скупкой топленого масла у окрестных крестьян[1006]. Семья Плонского состояла из жены Анны, сына Витольда, дочерей Ядвиги и Анны. Жена Плонского умерла в ноябре 1891 г., а сам Плонский – 4 июля 1900 г. После смерти Плонского и его супруги фирма работала под названием «Плонский Иван Владиславович наследники» [1007].

В конце XIX в. в Ишиме проживала семья мещанина Мариана Олендзского, один из пяти сыновей которого Болеслав занимался торговлей мануфактурными товарами и являлся в 1897–1902 гг. купцом 2-й гильдии. Олендзский умер в июле 1902 г. в селе Пегановское Ишимского уезда в возрасте 37 лет[1008]. Мы не располагаем данными, продолжили ли торговлю после его смерти другие члены семьи Олендзских. В Ишиме в конце XIX – начале XX в. проживала семья купца 2-й гильдии Виктора Дудзинского. Глава семьи скончался в апреле 1895 г. Дело продолжила его жена Розалия Никодимовна Дудзинская, которая вела торговлю вином, салом, бакалейными и жировыми товарами, имела в Ишиме салотопенный и маслоперепускной завод[1009].

Петр-Павел Краевский по профессии являлся технологом маслосыроделия, находился на поселении в Тарском уезде в 1916–1917 гг. и организовал там завод по производству масла и сыра. Данное предприятие находилось в собственности Краевского до 1930 г. В 1920 г. Краевский организовал в деревне Щипачи Драгунской волости Тюкалинского округа второй сырзавод, но в 1926 г. вынужден был продать предприятие[1010].

В Тюкалинске в 1896–1900 гг. торговлю галантерейными, бакалейными, москательными, скобяными, шорными, железными, жировыми товарами, табаком и чаем вела Елена Иосифовна Янковская, принимавшая активное участие в жизни местной католической общины. Во время визита в Тюкалинск в марте 1897 г. курата Омского костела Янковская предоставляла свою квартиру под часовню[1011].

Устав биржи в Кургане был утвержден 5 декабря 1907 г., а Биржевой комитет возглавлял Иосиф Еллинек[1012]. В 1909–1915 гг. Еллинек являлся управляющим Сибирского торгового банка в Кургане[1013]. В конце XIX – начале XX в. в Кургане проживала семья дворянина Леопольда Дзенгелевского. Один из сыновей Дзенгелевского Леон торговал в селе Сычевское Курганского уезда, где располагал бакалейно-мелочной и пивной лавками[1014].

В годы Первой мировой войны коммерческая деятельность польских переселенцев в Сибири продолжалась. Инженер-технолог Камиль Гижицкий попал в плен как офицер австро-венгерской армии. В Сибири Гижицкий организовал производство сельскохозяйственного инвентаря и как технический специалист оказался в рядах 5-й Польской дивизии[1015]. После ее капитуляции проживал в Минусинске, где управлял работой фабрики. Два раза он был подвергнут большевиками аресту за «спекуляцию»[1016].

В Сибири поляки проявили себя практически во всех сферах предпринимательства. По данным М. В. Шиловского, сфера предпринимательской деятельности поляков выглядела следующим образом: пятеро занимались виноторговлей, трое владели аптеками, двое торговали бакалеей, двое были параходовладельцами, по одному занимались золотодобычей, лесоторговлей, скупкой сливочного масла, торговлей мануфактурой или имели предприятия (колбасная мастерская, кондитерская, гостиница, фотоателье, слесарно-механическая мастерская, мельница). М. В. Шиловский обращает внимание на высокую долю польских предпринимателей, которые занимались новыми для Сибири начала XX в. видами производства и торговли (продажа лекарств, производство колбасы, кондитерских изделий, фотодело, гостиничный бизнес, слесарно-механическое производство)[1017]. По данным переписи 1897 г. в Томской губернии добычей руд и на копях было занято 30 поляков. К сожалению, нам не удалось установить, какова среди них была доля владельцев предприятий и рядовых сотрудников.

Торговлей (в том числе питейной) по данным переписи 1897 г. занимались в Томской губернии 256 поляков. Вместе с членами семей торговцы составляли 10,3 % польского населения. Надо заметить, что большинство торговцев в Томской губернии принадлежало не к купеческому сословию. По переписи 1897 г. к купеческому сословию относилось только 16 чел. Помимо купцов, предпринимательской деятельностью могли заниматься мещане. Налоговая реформа 1898 г. расширила возможности для предпринимательской деятельности крестьян и горожан за счет выборки промысловых свидетельств на право содержать промышленные предприятия и торговать [1018]. Из купцов польской национальности мужчины составляли подавляющее большинство (96 %). Питейной торговлей в Томской губернии было занято 73 купца, принадлежавших к польскому меньшинству, причем более половины из них (39 чел.) вели питейную торговлю не в городах, а в округах губернии[1019].

В Тобольской губернии по переписи 1897 г. торговлей (в том числе питейной) были заняты 208 поляков, к купеческому сословию из них относилось 39 чел., питейной торговлей был занят 61 торговец польской национальности[1020].

Доля поляков, занятых питейной торговлей, была высокой – как в Томской (28,5 % всех занятых торговлей), так и в Тобольской (29,3 %) губернии. Торговлей в Омске были заняты 47 чел. из местной польской общины (10,5 % самодеятельного населения города), в том числе питейной – 19 чел.[1021]

Особенно велика была роль поляков в развитии в Сибири винокурения, пиво– и медоварения. В 1883 г. в Кургане, который насчитывал 7 тыс. жителей, было 76 шинков, и почти все они принадлежали полякам[1022]. По итогам переписи населения 1897 г., в Томской губернии винокурением, пиво– и медоварением были заняты 32 поляка, в Тобольской – 35[1023].

В конце XIX в. винокурение являлось одним из важных источников накопления капитала. Необходимо отметить, что в Тобольской губернии в 1900 г. винокуренные заводы находились на первом месте по размерам производства (21,8 %)[1024]. Винокурение давало промышленникам средства для развития других производств, способствуя, таким образом, развитию экономики[1025]. Поданным В. П. Бойко, в начале 1890-хгодов в Западной Сибири насчитывалось около двух десятков винозаводчиков. Среди них было две фирмы, которыми владели поляки: «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники» и И. И. Андроновский[1026].

Из предпринимателей польского происхождения, которые оставили заметный след в развитии экономики Западной Сибири наиболее известно имя Альфонса Фомича Поклевского-Козелл. Поклевский прибыл в Сибирь в качестве чиновника по особым поручениям при генерал-губернаторе Западной Сибири. После ухода в отставку в 1852 г. Поклевский занялся поставками продовольствия для армии и организовал два торговых дома в Тюмени и Тобольске. Поклевский построил в Сибири два завода по производству стекла и фарфора, являлся владельцем сотен шинков[1027]. Среди причин, благоприятствовавших Поклевскому и другим предпринимателям в Сибири, можно назвать отдаленность от центра, позволявшая более свободно действовать в правовом поле, и отсутствие промышленных предприятий, означавшее минимальную конкуренцию[1028].

Поклевский находился среди организаторов первого регулярного пароходного сообщения по Оби и Иртышу, в середине 40-х годов XIX в. он приобрел у Н. Ф. Мясникова пароход «Основа» и вместе с купцом Швецовым организовал компанию по речным перевозкам. Компания действовала неудачно и к 1853 г. прекратила работу. В 1858 г. Поклевский, который к тому времени владел пароходами «Основа» и «Иртыш», вступил в новую компанию, состоявшую из четырех купцов. В 1862 г. пароход Поклевского «Союз» поднялся от Тобольска до Семипалатинска[1029]. С 1865 г. Поклевский входил в «Комиссионерство сибирского пароходства», но в 1868 г. решил оставить пароходный бизнес[1030].

Распродав свой флот, значительные капиталы Поклевский-Козелл вложил в производство спиртных напитков и стал крупнейшим производителем водки в Сибири. К началу 1860-х годов Поклевский-Козелл, купец 1-й гильдии г. Тюмени, являлся арендатором винокуренных и стекольных заводов в Томске, Тарском, Тюменском, Ялуторовском округах Тобольской губернии[1031].

В 1868 г. Поклевский-Козелл открыл свое предприятие в Омске. Сочетая винокуренное и водочное производства, Поклевский-Козелл наладил поставку продукции своих предприятий как в города, так и в села Сибири[1032]. К началу 1890-х годов предприятие Поклевских-Козелл производило 512 тыс. ведер спирта, численность рабочих – 93 чел., паровых машин – З[1033]. В результате Поклевские стали самыми крупными винозаводчиками в Западной Сибири. В период с 1861 по 1919 гг. семья Поклевских-Козелл владела винокуренным заводом в селе Падун Тобольской губернии[1034].

Кроме винокурения и питейной торговли, Поклевский вкладывал капиталы в жилые дома, трактирные и складские постройки. 4 апреля 1862 г. он заключил договор с Войсковым правлением сроком на 15 лет об устройстве винокуренного завода в Семипалатинском округе, и в 1863 г. завод был построен[1035].

Поставки спирта с Семипалатинского завода осуществлялись на рудники и золотые прииски в Рудном Алтае. Однако земли, на которых находился завод, являлись спорными. На них претендовали Алтайский горный округ и Управление сибирского казачьего войска. В результате Поклевский вынужден был отказаться от завода, который перешел в собственность Сибирского казачьего войска и передан в аренду купцу А. Щербакову. По сообщению Войскового хозяйственного правления от 16 июля 1893 г., завод все более приходил в разрушение[1036].

Ряд заводов: Екатерининский (около города Тара), Успенский – Поклевский брал в аренду или отписывал на имя супруги Анжелики Иосифовны Поклевской-Козелл[1037], которой принадлежал также Сергинский завод около города Туринск[1038].

На Урале Поклевский-Козелл построил завод по производству стекла, владел рудниками по добыче золота и драгоценных камней, паровыми мельницами. Он и его наследники охотно принимали на работу своих земляков. К примеру, на заводе в селе Падун в 1890-е годы работали 64 поляка[1039].

В 1894 г. на заводе в селе Падун, который работал 163 дня в году, были заняты 62 чел. В 1902 г. управляющий заводом Феликс Шуневич предложил проект перестройки завода. Тобольский губернский механик П. С. Голышев 19 июля 1902 г. представил заявление управляющего завода. К заявлению прилагались: проект на постройку котлового помещения, план на внутреннее переустройство завода и чертеж двух новых паровых котлов. Голышев обращался к Тобольскому губернатору за разрешением на переустройство Падунского завода с установкой двух новых паровых котлов взамен старого[1040].

На Падунский завод приезжали католические священники венчать брачующихся и совершать другие церковные обряды (в ноябре 1901 г. – Л. Святополк-Мирский). В 1905 г. на винокуренном и спирто-ректификационном заводе Поклевских в селе Падун работало 140 рабочих[1041]. В качестве сырья на заводе использовались хлеб и картофель. Начальник Омского почтово-телеграфного округа 7 июня 1906 г. сообщал, что, по данным Строительного отдела Тобольского губернского управления, на винокуренном заводе в селе Падун было завершено устройство электрического освещения. В акте о приемке установки от 2 сентября 1906 г. говорилось, что паровая машина не имеет маховика и «установка может функционировать лишь по устранении замечаний»[1042].

В 1910 г. мощность завода составляла 244 тыс. ведер спирта, годовое производство достигало 260 тыс. руб., и на нем работали 102 рабочих[1043]. Последним управляющим завода являлся представитель торгового дома «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники» в Ялуторовском уезде Антон Георгиевич Лазовский, который находился на этой должности с 1908 по 1915 год. В 1914 г. вследствие начала Первой мировой войны и введения сухого закона завод прекратил работу[1044].

В первой половине 1890-х годов в Томской губернии строятся новые винокуренные заводы. Постройка Сибирской железной дороги способствовала развитию винокурения, а увеличение притока переселенцев расширяло рынок сбыта[1045]. В Тобольской губернии в 1890-е годы имелись крупные винокуренные торгово-промышленные компании, торговые дома: «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники», «Братья Злоказовы». После смерти А. Поклевского в 1890 г. его сыновья Викентий, Иван и Станислав основали торговый дом «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники», распорядителем торгового дома являлся Викентий Поклевский-Козелл. Торговый дом был зарегистрирован в Тюмени и Екатеринбурге с основным капиталом 420 тыс. руб. Предприятие Поклевских по форме представляло собой полное товарищество, где членами выступали родственники. Наследники получили от отца 6 имений. Помимо спиртных напитков собственного производства, Поклевские занимались торговлей привозными виноградными винами[1046].

В Омске в 1890-е годы – начале XX в. семья Поклевских-Козелл владела трактиром «Катуш» и вела виноторговлю. Интересы торгового дома «Поклевский-Козеллнки» в Омске представлял Константин Семенович Соболевский[1047]. В начале XX в. в Акмолинской области работало два винокуренных завода, один из которых принадлежал семье Поклевских. Купец 1-й гильдии Викентий Поклевский-Козелл являлся владельцем дрожжево-винокуренного завода в Омске на Кадышевском форштате, построенного в 1897 г. на правом берегу реки Иртыш у загородной рощи[1048]. На Кадышевском заводе в качестве управляющего работал в 1909–1916 гг. председатель правления Омского римско-католического благотворительного общества Я. Корвин-Круковский. Завод Поклевских в Омске производил и торговал высококачественными прессованными дрожжами, фирма «Поклевский-Козелл» являлась монополистом по производству дрожжей в Западной Сибири[1049]. Поклевские владели в Омске водочным заводом, который располагался в собственном доме предпринимателей в Слободке, в 1905 г. на нем работали 10 рабочих[1050].

Альфонс Поклевский-Козелл, его жена и сыновья прославились как меценаты. В начале 1880-х годов Поклевский пожертвовал средства на новое здание прогимназии в Ялуторовске и открыл в городе подписку на бесплатную библиотеку[1051]. Поклевский финансировал строительство костелов в Омске, Перми, Тобольске и Томске. Для костела в Томске он приобрел предметы, необходимые для проведения литургии[1052]. Поклевского отличал дух религиозной терпимости: живя среди православных, он построил и отреставрировал не одну церковь[1053].

В 1898 г. Поклевские пожертвовали 300 руб. на нужды костела г. Омска, а всего пожертвования за 11 месяцев 1898 г. составили 1924 руб. 88 коп.[1054] Жена А. Ф. Поклевского-Козелл и его дети являлись почетными пожизненными попечителями молитвенных домов и приютов. М. М. Поклевская-Козелл была почетным членом римско-католических благотворительных обществ в Тобольске и Томске[1055].

А. Поклевский-Козелл неоднократно жертвовал значительные суммы Омскому благотворительному обществу и погорельцам Ялуторовска[1056]. В число почетных членов созданного в 1892 г. «Общества попечения об учащихся в уездном и приходском училищах г. Ялуторовска» входил И. Поклевский-Козелл. В селе Падун Поклевские построили для рабочих ясли, столовую, больницу, клуб, церковь во имя св. Архистратига Михаила, в которой разместилась и школа[1057].

На средства А. Ф. Поклевского в Омске было сооружено каменное здание для мещанского девичьего училища и приюта «Надежда»[1058]. В. А. Поклевский-Козелл наряду с другими предпринимателями Тюмени предоставлял для крестьян-переселенцев дома, хлебные амбары и склады[1059]. Викентий Поклевский-Козелл являлся действительным членом Тобольского музея и членом-благотворителем воспитательного дома при больнице прихода общественного призрения и лечебницы для бедных больных. Поклевские опекали учеников Александровского детского приюта[1060].

В 1890-е годы только в Ялуторовском и Тюменском округах наследники А. Ф. Поклевского владели 2 заводами, 93 трактирами и 7 складами[1061]. Всего в 1897 г. торговый дом «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники» располагал в Западной Сибири 8 оптовыми складами вина и спирта: 6 складов фирма имела в Тобольской губернии и по 1 – в Томской губернии и городе Омск[1062].

Кроме того, в 1895–1914 гг. семья Поклевских вела торговлю вином и пивом в Петропавловске, Тобольске, Тюмени, Ялуторовске, Тюкалинске, Туринске, Кургане и Ишиме. Уже в 1866 г. А. Поклевский-Козелл осуществлял поставки вина с пермских заводов на 4 склада в Тюмени. В 1890–1914 гг. сын Поклевского-Козелл Викентий, а затем торговый дом «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники» имели в Тюмени оптовые и розничные склады, из которых велась виноторговля продукцией собственных заводов, а также торговали пивом. В 1893 г. водочный завод Поклевских в Тюмени выпускал водку и наливки высшего, первого, второго и третьего сортов. Завод Поклевских в Тюмени в 1894–1895 гг. работал 340 дней в году. На предприятии Поклевских в Тюмени в то время трудились 12 рабочих[1063].

Являясь крупными винопромышленниками, Поклевские вкладывали деньги в пивоварение[1064]. В Кургане торговый дом «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники» владел пивоваренным заводом и двумя пивными лавками[1065]. Кроме того, в 1909 г. Поклевские-Козелл вели торговлю в Курганском уезде, предприятие имело пивные лавки в селах Белозерское и Иковское[1066].

В 1895–1901 гг. виноторговлю в Тобольске и Туринске вел купец 2-й гильдии Иван Альфонсович Поклевский-Козелл, но в 1901 г. он был объявлен несостоятельным должником[1067], и в течение нескольких лет торговый дом «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники» не работал в Тобольске и Туринске. К 1911 г. виноторговля возобновилась и продолжалась до Первой мировой войны. В 1913 г. торговый дом продавал пиво в Ишиме[1068].

К 1913 г. семья Поклевских открывает в Омске и Туринске магазины по продаже оконного стекла. В Омске компания «А. Ф. Поклевский-Козелл н-ки» имела на улице Томской собственный дом, в котором в 1913 г. велась торговля стеклом и располагалась столовая товарищества «Бавария»[1069].

Несколько предпринимателей польской национальности вели виноторговлю в Томске. В конце XIX – начале XX в. в Томске проживала семья повстанца 1863 г. Казимира Зеленевского. Купец 2-й гильдии Зеленевский владел в Томске пивоваренным заводом. В 1889 г. на предприятии Зеленевского были заняты 4 рабочих, с пивоваренного завода Зеленевского в 1889 г. было уплачено 903 руб. акцизных сборов. Зеленевский вел в 1889 г. винную торговлю с оборотом в 2000 руб. и прибылью в 100 руб., располагал оптовыми складами с оборотом в 3000 руб., вел торговлю пивом с оборотом в 2000 руб. В 1890 г. завод Зеленевского производил 4 тысячи ведер пива. Для расширения сбыта продукции предприятия Зеленевский организует сеть пивных лавок в городах Томск, Тайга, Новониколаевск и в селах Томского уезда[1070].

Зеленевский установил на своем пивоваренном заводе оборудование, привезенное из Варшавы, и смог обеспечить своей продукции широкий сбыт. В 1898 г. на станции Тайга он открыл оптовый пивной склад[1071], а в сентябре 1899 г. получил разрешение на торговлю в пивной лавке в г. Томске[1072]. В марте 1900 г. Зеленевский обратился с прошением к начальнику Томской губернии с просьбой разрешить открыть пивную лавку на станции Тайга[1073].

В 1908 г., по данным 3. Д. Вольского, в Томске работало три «пивные залы», одна из которых принадлежала Зеленевскому[1074]. К 1909 г. пивоваренный завод Зеленевского в Томске производил продукции на сумму в 40 тыс. руб., а в 1910 г. предприятие выпустило 30 тыс. ведер пива[1075].

В 1906 г. Зеленевский приобрел у предпринимателя Кононова типографию и печатал газету «Сибирские отголоски». Типография изготовляла разнообразную печатную продукцию: бланки, плакаты, конторские книги, этикетки для винных и пивных бутылок, этикетки для бутылок с минеральной водой, обертки для карамели и шоколада. Кроме того, Зеленевский являлся членом общества по поддержке Сибирских высших женских курсов. Казимир и Аделаида Зеленевские входили в 1895–1896 гг. в состав римско-католического благотворительного общества. В 1908 г. семье Зеленевских принадлежали в Томске два дома по улицам Киевская и Обрубная[1076], ресторан и меблированные комнаты. В 1896 г. у 52-летнего Зеленевского было шестеро детей: три сына и три дочери[1077]. Дом Зеленевских в Томске в 1890-х годах – начале XX в. был одним из центров объединения местного польского общества. Семья Зеленевских оказывала помощь всем полякам, которые оказались в Томске в ссылке или в поисках заработка[1078]. После революции дом Зеленевских в Томске перешел в руки муниципальных властей, а владелица дома выехала в Польшу как репатриантка[1079].

Виноторговлю в Томске в 1880-е-1890-е годы вел купец 2-й гильдии Иван Яковлевич Мизгер. Оборот винной торговли Мизгера в 1889 г. составил 4000 руб., а прибыль – 500 руб. Мизгер владел в 1889 г. трактиром, оборот которого составил 6000 руб., ссудной кассой с оборотом 20 000 руб. и прибылью 1500 руб., давал кредиты под залог недвижимости. Мизгер проявил себя как активный общественный деятель, в 1895–1896 гг. входил в состав почетных членов римско-католического благотворительного общества[1080].

Во второй половине XIX в. винно-водочным заводом в Томске владел Франц Викентьевич Городко. В 1895 г. Городко входил в состав римско-католического благотворительного общества в Томске[1081]. В конце XIX в. Городко продал свой завод другому польскому предпринимателю Ипполиту Андроновскому. Можно говорить о корпоративности польского предпринимательства в Сибири. В данном случае речь идет о предпочтениях в деловых контактах. Другой пример подобного профессионального сотрудничества поляков друг с другом касается дворянина Владислава Корженевского, амнистированного по манифесту 15 мая 1883 г. Корженевский, проживая в Минусинске, в 1876 г. приобрел магазин «Варшава» у Яна Прендовского. Предприятие Корженевского вело торговлю «варшавскими изделиями»[1082].

В 1893–1901 гг. в Томске виноторговлю вели купец 2-й гильдии из Томска Казимир Матвеевич Шилкевич и иногородний купец 2-й гильдии Феофил Осипович Будзько. Шилкевич с 1889 г. вел в Томске торговлю смешанными товарами, оборот его предприятия составил 3000 руб., а прибыль – 280 руб. Кроме того, Шилкевич имел в Томске трактир, оборот которого в 1889 г. составил 3000 руб., а прибыль – 200 руб. В 1908 г. семья Будзько владела в Томске двумя домами[1083]. Оптовыми винными складами в Томске в 1889–1895 гг. располагал Иосиф Карлович Качковский. В 1889 г. оборот предприятия Качковского составил 5 тыс. руб., а прибыль – 250 руб. Качковский владел также ренсковым погребом с оборотом 3000 руб. В 1895 г. он входил в состав римско-католического благотворительного общества[1084].

В 1896–1898 гг. в Омске виноторговлю вел дворянин Гродненской губернии, отставной надворный советник, купец 2-й гильдии Милослав Жиромский. Жиромский являлся синдиком Омской римско-католической церкви[1085]. Сын Жиромского Станислав в 1909 г. работал топографом 2-го разряда на землях Кабинета на Алтае[1086]. Возможно, предприятие Жиромского разорилось, или его сын по каким-то другим причинам не стал работать в фирме отца.

Среди владельцев винокуренных предприятий в Западной Сибири известность получили предприятия потомственного дворянина Ипполита Игнатьевича Андроновского. В конце XIX в. бывший повстанец 1863 г. Андроновский приобрел у своего соотечественника Ф. Городко винно-водочный завод в Томске, а затем у другого поляка Яна Красимовича – пивоваренный завод в Барнауле[1087].

Купец 2-й гильдии И. И. Адроновский в 1895 г. входил в состав действительных членов польского благотворительного общества в Томске. Андроновский проявил себя как меценат, участвовал в строительстве костела в Барнауле. Винокуренный завод Андроновского в Томске «Софийский № 50» был основан в 1885 г.[1088]

К 1890 г. в Томской губернии работало 13 винокуренных предприятий, сумма производства которых составляла 931 908 руб. В 1890 г. выручка завода Андроновского составила 8145 руб. 50 коп. [1089] В течение следующих лет сумма производства предприятия неуклонно возрастала. В 1891 г. завод произвел продукции на сумму в 36 371 руб. 58 коп., а в 1896 г. выручка завода составила 61 115 руб. [1090] В начале 1890-х годов на винокуренном заводе Андроновского в Томске работали 15 рабочих, паровой двигатель отсутствовал, завод производил 60 тыс. ведер спирта. По объему производства предприятие Андроновского значительно уступало фирме Поклевских[1091].

В 1910 г. Томский винокуренный ректификационный завод торгового дома «И. И. Андроновский и с-я» производил 70 тыс. ведер спирта, а годовое производство завода составило 70 тыс. руб., на нем в 1905–1910 гг. работали 25 рабочих. В качестве сырья завод использовал хлеб и картофель, а в качестве оборудования – «аппарат системы Гербста»[1092]. Работал завод торгового дома «И. И. Андроновский и с-я» до начала Первой мировой войны.

С винозаводчиками Томска, которые имели более крупные производства, конкурировать было трудно, и Андроновский перенес свою деятельность в Барнаул[1093], где примерно в 1890 г. основал пиво-медоваренный завод[1094]. В 1892 г. обороты торгово-промышленного предприятия Андроновского в Барнауле составили 36,1 тыс. руб. Помимо завода предприниматель имел в городе 2 оптовых склада, а также 10 питейных заведений[1095].

В 1897 г. Андроновский располагал в Томской губернии шестью оптовыми складами вина и спирта. Нередко предпринимателям приходилось вести судебные тяжбы с местными чиновниками, отстаивавшими государственные интересы. Так, в сентябре 1891 г. Андроновский приобрел с публичных торгов усадебное место в селе Сузунское Барнаульского округа, на котором был устроен винный склад[1096]. Главное управление Алтайского округа стало обвинять купца в незаконном владении этой землей. Томский окружной суд 4 февраля 1903 г., заслушав дело по иску Кабинета к И. И. Андроновскому об изъятии участка земли и взыскании убытков, в силу того, что в момент отчуждения Кабинет потерял право собственности на эту землю, в иске Кабинету отказал[1097].

Омская судебная палата 18 ноября 1904 г. утвердила решение Томского окружного суда, в котором начальнику Алтайского округа было отказано в иске к Андроновскому. Продукция предприятий Андроновского, кроме Томска и Барнаула, находила сбыт в городах и селах Алтая. В 1899–1899 гг. Андроновский вел виноторговлю в Бийске по свидетельству купца 2-й гильдии, а с 1903 г. имел пивные склады в селе Шалаболиха Барнаульского уезда. В 1913 г. торговый дом «И. И. Андроновский и с-я» располагал торговыми складами в селе Усть-Чарышская Пристань Бийского уезда[1098]. Андроновский владел в Барнауле рестораном «Метрополь» и трактиром с бильярдным залом[1099].

Недвижимое имущество И. И. Андроновского в Барнауле в 1914 г. было оценено в 51,2 тыс. руб. В 1902–1905 гг. он избирался гласным городской думы Барнаула. В Томске семье Андроновских принадлежали два дома[1100]. После смерти И. И. Андроновского 17 августа 1905 г. вдова Е. П. Андроновская и сыновья получили наследство в 75 тыс. руб. Кроме того, семья располагала родовым имением в Кобринском уезде Гродненской губернии[1101]. В семье Андроновских сохранялись польские традиции. Из частных польских библиотек Сибири выделялась библиотека И. Андроновского, проживавшего сначала в Томске, а затем в Барнауле. Кроме книг, в данной библиотеке широко были представлены польские журналы: «Kłosy», «Tygodnik Ilustrowany», «Wędrowiec», «Słowo», «Przyjaciel dzieci», «Wieczory rodzinne», «Bluszcz»[1102].

16 марта 1905 г. И. И. Андроновский, его сыновья Максимилиан и Ипполит, попечитель над ними и опекун над малолетними сыновьями И. И. Андроновского Витольдом и Адамом дворянин Иван Платонов учредили торговый дом «И. И. Андроновский и сыновья». И. И. Андроновский в торговый дом вложил: пивоваренный завод в Барнауле, Томский винокуренный под № 4 завод, недвижимое имение в Барнауле (дома, земельные участки), участие в Ивановском стекольном заводе и в товариществе Лебедянских угольных копей. Капитал торгового дома оценивался в 30 тыс. руб., а его открытие состоялось 1 июля 1905 года[1103]. И. И. Андроновский являлся членом-распорядителем торгового дома, старший из сыновей Максимилиан – помощником распорядителя, а остальные участники договора становились действительными членами торгового дома. По договору после смерти И. И. Андроновского весь его пай переходил во владение супруги Екатерины, а членом-распорядителем торгового дома становился его сын Максимилиан[1104].

В 1910 г. пивоваренный завод торгового дома «Андроновский и сыновья» в Барнауле выпускал 55 тыс. ведер пива. На предприятии в это время были заняты 28 рабочих[1105]. К 1913 г. оборот только пивоваренного завода составил 110 тыс. руб., в Барнауле предприятие Андроновских имело 21 торговое заведение, в том числе торговало «искусственными водами»[1106]. Сыновья Андроновского принимали активное участие в жизни польской общины Томска. Младший из сыновей Адам весной 1919 г. входил в состав Томского комитета помощи Польше. Старший 37-летний Максимилиан являлся рядовым 2-го полка 5-й Польской дивизии[1107].

В мае 1920 г. постановлением Сибпромбюро ВСНХ винокуренный завод Андроновского в Томске был национализирован[1108]. В 1921 г., когда проходила репатриация поляков на родину, Центроэвак в своей телеграмме в Новониколаевск от 31 декабря предлагал отправить семью Андроновских в Москву для дальнейшей отправки на родину. К этому времени 67-летняя Екатерина Андроновская с дочерьми Люциной, Констанцией, сыновьями Ипполитом и Адамом проживала в Красноярске, Максимилиан с женой и сыном – в Минусинске, Андроновская-Войцеховская с мужем – на химическом заводе, а Витольд с семьей – в Томске[1109].

В Кузнецке владельцем пивоваренного завода являлся ссыльный повстанец 1863 г. Иван Красимович. В 1895–1896 гг. Красимович вместе с женой Софией Фабиановной входили в состав Томского римско-католического благотворительного общества. В 1898 г. Красимович занимался в Кузнецке виноторговлей, а его пивоваренный завод в городе начал свою работу не позднее 1900 г. В 1901 г. в Кузнецке работало 4 завода: 3 мыловаренных и 1 пивоваренный. Купец 2-й гильдии Красимович, кроме пивоваренного завода, имел в Кузнецке огромный шестиквартирный дом[1110]. В 1897 г. он располагал в Томской губернии оптовым складом вина и спирта. Семья предпринимателя играла большую роль в общественной жизни Кузнецка. У Красимовича было трое детей: сын Альбин, дочери Антонина и София[1111]. В 1915 г. сын основателя предприятия Альбин Красимович являлся директором литературно-музыкального драматического общества Кузнецка[1112].

В 1908 г. производительность завода Красимовича составила 6 тыс. руб. После смерти владельца завода до 1912 г. дело вела вдова С. Ф. Красимович[1113]. После смерти Софии Красимович бухгалтером завода стал ее зять, сын повстанца 1863 г. Франц Корытковский, который с 1907 по 1910 гг. работал начальником почтово-телеграфной конторы в Каинске. Корытковский руководил предприятием до его ликвидации в 1914 г.[1114] По данным, которые приводят в своей работе В. А. Скубневский, А. В. Старцев и Ю. М. Гончаров, завод семьи Красимовичей просуществовал до 1919 г.[1115] Фирма Красимовича открывает сеть пивных лавок на территории Кузнецкого уезда. Альбин

Красимович в декабре 1911 г. обратился с прошением в Главное управление Алтайского округа о разрешении открыть с 1 января 1912 г. пивную лавку в селе Терентьевское. Шурин А. Красимовича Ф. Корытковский 2 ноября 1912 г. обратился с просьбой об открытии с 1 января 1913 г. 6 пивных лавок в Кузнецком уезде в селах Тогульское, Ильинское, Бачатское, Салаирское, Брюхановское и Терентьевское.

20 ноября 1912 г. управление Алтайского округа просило полицейское управление сообщить Корытковскому, что со своей стороны управление не встречает препятствий к открытию пивных лавок. Через год, 10 ноября 1913 г., А. Красимович обратился в Главное управление Алтайского округа с просьбой выдать свидетельство на содержание пивных лавок в шести селах Кузнецкого уезда на 1914 г.[1116] Все это говорит о том, что фирма Красимовичей успешно работала, наращивала производство вплоть до начала Первой мировой войны.

Розничную торговлю спиртными напитками вели некоторые из ссыльных поляков. Одним из распространенных видов бизнеса в тот период являлась торговля вином, которой занимались некоторые из ссыльных[1117]. Политические ссыльные, занимавшиеся торговлей вином, подвергались бойкоту со стороны своих товарищей. Для определения степени виновности и меры наказания ссыльные создавали товарищеские суды. Так, в селе Инкино Нарымского края двое административно-ссыльных поляков занимались торговлей вином. На общем собрании ссыльных было принято решение объявить виноторговцам бойкот[1118].

Подводя итоги деятельности польских предпринимателей-виноторговцев в Западной Сибири, хотелось бы обратить внимание на то, что крупными виноторговцами-оптовиками в Тобольской губернии являлись Поклевские (8 оптовых складов), а в Томской губернии – Андроновский (6 оптовых складов)[1119].

Польские предприниматели в Сибири доминировали в колбасном и кондитерском ремеслах. Особая роль поляков именно в развитии колбасного производства в Сибири стала заметной после ссылки в Сибири участников восстания 1863–1864 гг.

Так, художник В. В. Верещагин, посетивший Западную Сибирь в 1869 г., отмечал мастерство польских владельцев колбасных заведений, у которых он приобретал колбасу и «вестфальскую ветчину»[1120]. В 1883 г. И. В. Щеглов отмечал: «Колбасное, кондитерское и некоторые другие отрасли производства исключительно полякам обязаны основанием и развитием»[1121].

В Томске были известны колбасные заведения Франца Богушевского и Александра Юшкевича, которые располагали в городе собственными домами[1122]. Владельцем своего колбасного дела являлся в Томске Иосиф Иосифович Гиллерт, мещанин г. Варшава, приехавший в Томск в 1908 г. [1123] В начале 1920-х годов в Томске работала колбасная мастерская Теофиля Яновича Муравского, происходившего из мещан Варшавы[1124].

В Омске в колбасном производстве работал Михаил Лель (Лёлис), попавший в ссылку в Енисейскую губернию. Лель происходил из крестьян Виленской губернии, 18 сентября 1895 г. Виленским окружным судом он был приговорен к ссылке в Сибирь. В 1914–1916 гг. Лель имел в Омске колбасное производство[1125], а в 1922 г. являлся членом правления объединения «Мясосоюз»[1126].

Накануне Первой мировой войны дворянин Виленской губернии Адам Яковлевич Божичко работал колбасником в Омске. В начале 1920-х годов Божичко входил в состав артели колбасного производства. Семья Божичко вела в Омске винно-гастрономическую и колониальную торговлю[1127]. Колбасником являлся также домовладелец Омска Иосиф Яковлевич Фалевич[1128]. К сожалению, мы не располагаем точными данными, являлся ли он владельцем предприятия или работал по найму. В Омске в начале XX в. владельцем колбасного предприятия являлся Ян Шабелевский. С установлением советской власти предприятие было национализировано, и в 1919 г. Шабелевский стал управляющим колбасным заводом в Омске. В августе 1919 г. Шабелевский получил легитимационное свидетельство ПВК, что он являлся гражданином Польской Республики[1129]. В 1911 г. в Омске насчитывалось 10 колбасных мастерских, а в 1913 г. их число выросло до 14[1130]. Примерно половина колбасных мастерских в Омске в начале XX в. принадлежала предпринимателям польского происхождения.

Владельцами колбасных мастерских на Алтае являлись: в Барнауле – предприниматель В. Закржевский, в селе Камень Барнаульского уезда – А. Кравчик и К. Ястржембская. Кравчик и Ястржембская торговали в Камне с 1911 по 1914 гг. Кроме того, Ястржембская торговала в селе кондитерскими изделиями[1131]. В 1909 г. в Барнауле работало три колбасные мастерские. Одна из них принадлежала В. Закржевскому и называлась «Варшавская колбасная». В 1910 г. Закржевский вел оптовую и розничную торговлю, покупателям предлагался большой выбор вареных и копченых окороков, солонины, копченых и вареных колбас, рулетов. Кроме торговли мясом и колбасой, в 1911 г. Закржевский вел в Барнауле виноторговлю, его магазин предлагал гастрономические товары: сыры, консервы, балыки, икру и сливочное масло[1132].

В Новониколаевске в 1907 г. насчитывалось три колбасные мастерские. В 1908–1915 гг. владельцем одной из них являлся Станислав Соколовский. Предприятие Соколовского было оснащено паровым двигателем, в 1908 г. сумма производства составила 18 тыс. руб., а число занятых – 10 чел.[1133]

В Мариинске в качестве колбасника вначале XX в. работал Павел Барановский, прибывший в Мариинск из Виленской губернии в 1911 г. 12 августа 1919 г. Барановский получил удостоверение ПВК о выходе «из русского подданства» и признании его гражданином Польши[1134]. К сожалению, нам не удалось установить, являлся ли Барановский собственником предприятия или работал по найму. Скорее всего, он являлся владельцем небольшой ремесленной мастерской, как и большинство колбасников того времени.

Несколько колбасных предприятий с названием «Варшавская» работало вначале XX в. в Тобольской губернии. В Тюмени в 1903–1908 гг. работало предприятие под названием «Варшавская колбасная». Колбасная под названием «Варшавская» в 1914–1915 гг. работала в Кургане[1135]. В городе Петропавловск Акмолинской области в годы Первой мировой войны действовало предприятие по производству колбас, которое было организовано группой польских военнопленных, среди которых находился Станислав Пляпперт. Пляпперт входил в состав комитета помощи военнопленным в Петропавловске, вскоре он был переведен в Омск, откуда сумел бежать на родину[1136].

Владельцем шоколадной фабрики в Томске являлся Бронислав Вильгельмович Бородзич, происходивший из мещан города Варшава[1137]. Бородзич родился в Варшаве в 1867 г., затем проживал в Ковно и Санкт-Петербурге. К 1899 г. он поселился в Томске, где основал торговый дом «Бронислав Вильгельмович Бородзич и компания»[1138].

Свидетельство на право заниматься кондитерским промыслом Бородзич получил 9 августа 1899 г., что подтверждается записью в книге выдачи ремесленных свидетельств Томской ремесленной управы[1139]. Предприятие Бородзича состояло из кондитерской мастерской и булочной, где в 1900 г. были заняты 5 взрослых и 1 малолетний рабочий. В условиях общего экономического подъема в стране успешно работало и предприятие Бородзича. В списках лиц, имевших право участвовать в выборах в Государственную думу в 1906 г., он проходил по двум разрядам[1140]. В 1910 г. шоколадная фабрика Бородзича производила конфеты, булочки, хлеб и печенье. Годовая выручка фабрики составляла 80 тыс. руб., и на предприятии были заняты 35 рабочих[1141]. В 1911 г. на 1-й Западно-Сибирской выставке в Омске кондитерские изделия предприятия Бородзича за высокое качество были отмечены Большой золотой медалью.

После этого Бородзич взялся за осуществление проекта паровой конфетно-шоколадной фабрики в Томске. Бородзич являлся владельцем первой в Сибири паровой шоколадной фабрики, кондитерского магазина «Бронислав», кондитерской и булочной[1142]. Торговля кондитерскими изделиями расширялась. Если в 1911 г. кондитерские заведения «Бронислав» в Томске располагались по двум адресам, то в 1912–1913 гг. – уже по трем: Почтамская, 5, Магистрацкая, 4 и Нечаевская, 8. Кроме того, при кондитерской «Бронислав» продавались молочные товары[1143]. Кондитерская фабрика производила конфеты, шоколад, карамель, монпансье и другую продукцию, ее годовой оборот составлял, по данным Б. К. Андрющенко, в среднем 85 тыс. руб., а число занятых рабочих доходило до 70 чел.[1144] Причем на самой фабрике и в магазинах Бородзича работало много поляков. В 1913 г. магазин кондитерских товаров и кондитерская-кофейная фирмы «Бронислав», наряду с Томском, работали в Новониколаевске[1145].

Во время Первой мировой войны предприятие Бородзича, как и большинство фабрик и заводов, работавших на внутренний рынок, оказалось в тяжелом положении. На работе фабрики сказались изношенность оборудования и нехватка сырья, прежде всего сахара. 10 мая 1917 г. в Томской городской думе рассматривался вопрос о закрытии в городе конфетных фабрик. Примерно через 10 дней конфетные фабрики, в том числе и предприятие Бородзича, были закрыты[1146]. Однако через какое-то время фабрика Бородзича возобновила работу. В газете «Сибирская жизнь» 16 апреля 1919 г. фирма «Бронислав» сообщала покупателям, что товары ее производства продаются только в собственном магазине при фабрике. На фабрике «Бронислав» в мае 1919 г. продавали кофе, торты, вишневое, сливовое и малиновое варенье[1147]. В годы Гражданской войны фабрика «Бронислав» испытывала трудности в сфере производства. Так, в местной прессе предприятие публиковало объявления о скупке различных привозных продуктов: кондитерских, бакалейных, гастрономических, консервов и компотов[1148].

В 1913–1915 гг. владельцем кондитерской в Барнауле являлась Елена Млотек, происходившая из мещан Варшавской губернии. Кондитером был также житель Барнаула Владислав Тхоржевский, происходивший из дворян Варшавской губернии[1149].

Кондитерское и пекарное заведение содержал в Тобольске в 1893 г. мещанин Ян Шукст. Предприятие Шукста выпускало весовые и французские булки, кондитерские изделия. В качестве материалов использовались крупчатка, сахар, масло и яйца. На предприятии Шукста работали 3 мастера, 6 взрослых рабочих и 3 малолетних. Зарплата мастера составляла от 10 до 20 руб. в месяц, взрослого рабочего – от 4 до 5 руб., малолетние получали 1,5 руб.[1150]

Поляки проявили себя как владельцы строительно-технических предприятий. По данным переписи 1897 г. ремонтом, содержанием жилищ и строительными работами в Томской губернии были заняты 92 поляка, что вместе с членами семьи составляло 2 % польского населения. В Тобольской губернии данным видом деятельности были заняты тоже 92 чел., вместе с членами семей – 154 чел., или 2,7 % польского населения[1151].

Купец 2-й гильдии, повстанец 1863 г. Ян Андреевич Печокас в 1898–1913 гг. вел в Тобольске торговлю лесом. После смерти Я. Печокаса в 1913 г. дело перешло в руки сыновей Александра, Константина и Петра[1152]. Александр Янович Печокас родился в Тобольске в 1875 г., с 1900 г. работал в Омске в качестве строительного подрядчика и одновременно являлся действительным членом Польского благотворительного римско-католического общества[1153].

В 1913–1916 гг. А. Печокас вел в Омске торговлю цементом, известью, другими строительными материалами и заведовал складом, с которого шла торговля каменным углем Судженских копей[1154]. В Тобольске в 1912–1915 гг. существовала торговая фирма «Печокас Мария Семеновна и Константин Иванович». Семья Печокас в 1905–1913 гг. владела в Тобольске паровым лесопильным заводом. Всего в Сибири в 1914 г. насчитывалось 87 лесопильных заводов со 137 пилорамами. Строительство железной дороги в Сибири вызвало спрос на лесоматериалы и способствовало росту промышленных лесозаготовок [1155]. Семья Печокас владела в Тобольской губернии и мукомольной мельницей, которая располагалась на реке Иртыш. Печокасы находились в родстве с семьей тобольского чиновника Викентия Бордзиловского, 9 января 1903 г. Константин Печокас вступил в брак с дочерью Бордзиловского Анелей[1156].

В 1910 г. на лесопильном заводе семьи Печокас работали 12 рабочих, он производил ежегодно продукции на 8 тыс. руб. В начале XX в. в Тобольске насчитывалось всего 10 фабрично-заводских предприятий, на которых работали 200 рабочих. Кроме торговли лесными материалами, Печокасы в 1913 г. располагали в Тобольске технической конторой[1157], которой управлял техник Петр Печокас[1158]. Семья Печокас стремилась оказать помощь католическому приходу Тобольска. Братья Петр и Константин принимали участие в строительстве плебании при католическом костеле[1159].

В начале XX в. владельцы томской строительно-технической конторы инженеры Цезарий Цезаревич Любинский и Эдвард Иосифович Векер впервые в городе стали применять железобетонные конструкции в строительстве, например, при возведении здания университетской библиотеки. Фирма «Ц. Любинский и Э. Векер» существовала в Томске с середины 1900-х годов. Кроме Любинского и Векера, в состав фирмы входила группа инженеров, которые работали по найму. Инженеры предприятия практиковали все виды проектно-инженерных и строительных работ[1160]. Фирма Любинского и Векера располагала в Томске в 1913 г. техническими складами[1161], выполняла также работы по проведению водопровода и канализации. В 1911–1912 гг. в Томске было построено здание ломбарда, железобетонные перекрытия которого были спроектированы и установлены фирмой «Ц. Любинский и Э. Векер». Фирмой «Ц. Любинский и Э. Векер» были запроектированы и построены: железобетонные перекрытия в здании Сибирского торгового банка, мельница для торгового дома «Е. Кухтерин и с-я». Инженеры фирмы выполнили несколько заказов для «Первого Западно-Сибирского товарищества извести и портландцемента»[1162]. В Новониколаевске этим товариществом в 1913 г. построен туннель-путепровод из монолитных железобетонных конструкций под линией железной дороги, который до сих пор служит транспортным путем из прибрежной части города к центру[1163].

Представители фирмы приняли участие в строительстве Яшкинского цементного завода, который начал работу в 1913 г. 28 июля 1911 г. в Томске был зарегистрирован договор «Первого Западно-Сибирского товарищества извести и портландцемента»[1164].

Кроме инженера 3. М. Джурича и «ковровского мещанина» М. Г. Головина основателями товарищества были рудничный инженер Ц. Любинский, братья Векер и М. Ю. Любинская – жена Ц. Любинского. По мнению Б. И. Семка, участие фирмы Любинского и Векера в строительстве цементного завода было связано со стремлением выгодно получать дефицитный в Сибири строительный материал[1165].

Самым известным сооружением фирмы Любинского и Векера является железобетонный Думский мост через реку Ушайка, построенный в 1915–1916 гг.[1166] Поляки принимали участие в работе фирмы «Работник», ее сотрудник – инженер М. Станиславский – занимался строительством сельских мельниц[1167].

В конце XIX – начале XX в. заметной была роль поляков в развитии гостиничного бизнеса в городах Западной Сибири. По данным переписи 1897 г. в Акмолинской области содержали трактиры, гостиницы, меблированные комнаты и клубы 10 поляков, в том числе в Омске – 7 человек[1168]. В Омске к 1904 г. насчитывалось 8 гостиниц и 12 постоялых дворов[1169]. Примерно треть заведений гостиничного типа, работавших в городе в начале XX в., находилась в руках предпринимателей польского происхождения.

В конце XIX в. в Омске вели торговлю купцы Щепановские. В 1907–1916 гг. Жозефина Михайловна Щепановская держала номера в собственном доме на углу Аптечной и Новой улиц. Оборот и прибыль ее заведения составляли 12 тыс. и 1,8 тыс. руб. за 1915–1916 гг. Дворянин Варшавской губернии Станислав Матвеевич Щепановский был сослан в Сибирь за участие в восстании 1863 г. Щепановский, являвшийся купцом 2-й гильдии, в конце XIX – начале XX в. имел в Омске оптический магазин и содержал гостиницу. В 1910 г. гостиница Щепановского вошла в число лучших гостиничных заведений города. Сын Щепановского Виктор занимался в Омске извозом[1170]. Семья Щепановских занималась благотворительностью. Жозефина Щепановская являлась товарищем-заместителем председателя католического благотворительного общества, а Виктор Щепановский оказывал помощь дому престарелых[1171].

По переписи 1897 г. владельцами трактиров, гостиниц и меблированных комнат в Тобольской губернии являлись 16 поляков, из них только 10 владельцев подобных заведений были мужчины[1172]. В. Студницкий, отбывавший ссылку в Сибири в 1892–1896 гг., отмечал, что в Тобольске почти все отели и рестораны находились в руках бывших повстанцев 1863 г. и их родственников[1173]. К сожалению, нам не удалось установить ни одного имени поляков, которые владели в этот период гостиницами в Тобольске. В 1899–1908 гг. в Тюмени работала гостиница под названием «Варшава», владельца которой, к сожалению, нам установить не удалось[1174].

Одним из новых видов предпринимательской деятельности в конце XIX – начале XX в. являлась продажа лекарств. В этот период времени поляки были владельцами аптек в восьми городах Западной Сибири. В 1899 г. в Тобольской губернии насчитывалось 9 аптек, в 1903 г. – 11, в 1910 г. – 17. В 17 аптеках губернии работало 34 фармацевта. Владельцем одной из аптек губернии, в городе Кургане, являлся купец 2-й гильдии Каликст Земянский. Аптека работала в Кургане с 1893 г. как вольная аптека провизора Земянского, долгое время она являлась единственной аптекой в городе. В 1904 г., по данным Центрального статистического комитета МВД, в Кургане насчитывалась только одна аптека, размещалась она в собственном доме Земянского. Земянский принимал активное участие в жизни местной польской колонии, и 10 октября 1894 г. он был избран синдиком местного католического прихода. Ввиду отсутствия священника синдики Земянский и Солтан собирали пожертвования и средства на организацию приезда в Курган священника[1175].

В 1903–1907 гг. в аптеке Земянского работали 1 фармацевт и 2 аптекарских ученика. В 1906 г. выручка по рецептам составила 3985 руб. 59 коп., а от ручной продажи – 955 руб. 52 коп. Аптека Земянского являлась одной из крупнейших в губернии: по размеру выручки в 1907 г. она находилась на 4-м месте. В 1906 г. Земянский, кроме торговли аптекарскими товарами, занимался скупкой хлеба в зерне [1176]. Во второй половине XIX – начале XX в. в России возникали заводы по производству искусственных минеральных и фруктовых вод, имевшие небольшой объем производства. Владели этими заводами, как правило, аптекари[1177]. В 1907–1915 гг. Земянский вел торговлю в Кургане искусственными минеральными и фруктовыми водами. Заведение Земянского по продаже фруктовых и минеральных вод было удостоено награды на выставке в Ростове[1178].

В 1904 г. в Тобольске в качестве аптекарского провизора работал Сигизмунд Иосифович Зеневич. В 1909 г. Зеневич перебрался в Тюмень, где вместе с купцом Исааком Гуревичем стал совладельцем вольной аптеки[1179]. В Омске в начале XX в. владельцем аптеки являлся фармацевт Людвик Викентьевич Чарнецкий. Оборот и прибыль аптеки Чарнецкого составили в 1915 г. 30 тыс. и 4,5 тыс. руб., в 1916 г. – 50 и 10 тыс. руб. соответственно[1180].

Всего в 1916 г. в Омске насчитывалось 10 аптек, а аптека провизора Чарнецкого получила называние «Старая»[1181]. В начале 1920-х годов Чарнецкий подал заявление на оптацию польского гражданства, но у нас нет данных, удалось ли ему уехать на родину. В 1913 г. в Омске владельцем аптечного магазина являлся Иосиф Рохович Заремба[1182]. Заремба принимал участие в жизни католической общины Омска, являясь в 1919 г. жертвователем Омского римско-католического благотворительного общества[1183].

«Польская аптека» работала в конце XIX в. в Томске, владелец аптеки Малгудович оказывал помощь политическим ссыльным полякам[1184]. В начале XX в. в Томске насчитывалось 6 аптек, в том числе аптека Ковнацкого. В других городах Западной Сибири число аптек было гораздо меньше. Всего в Томской губернии в 1904 г. работало 23 аптеки, в 1910 г. – 41 (из них в городах – 22, в уездах – 19), в которых работали 113 фармацевтов[1185]. В 1900–1907 гг. в Бийске аптекарским магазином владел Антон Адамович Тышко, торговавший по свидетельству 2-й гильдии. В 1895–1896 гг. Тышко входил в состав римско-католического благотворительного общества в Томске. В 1913 г. аптекарский магазин Тышко продал и стал комиссионером[1186].

Петр Степанович Ковнацкий был направлен в Сибирь фирмой «Ферейн» в качестве фармацевта с целью организовать сеть аптек и наладить производство лекарств. Ковнацкий поселился в Томске, где его семья торговала аптекарскими товарами. В 1889 г. оборот предприятия А. Г. Ковнацкой составлял 10 000 руб., но от налогов оно было освобождено «по бездоходности». В 1889 г. аптека П. Ковнацкого в Томске имела оборот 10 тыс. руб. и прибыль 800 руб. В 1895–1896 гг. Ковнацкий входил в число членов Томского римско-католического благотворительного общества[1187]. В 1908–1914 гг. три аптеки и магазин аптекарских товаров семьи Ковнацких работали в Новониколаевске, одна аптека – в городе Тайга[1188].

В Мариинске в 1899 г. владельцем аптеки являлся дворянин Станислав Улановский[1189]. Аптека Улановского являлась единственной в городе. В 1907 г. была предпринята попытка создать городскую аптеку в качестве противовеса аптеке Улановского, но городская аптека оказалась полностью убыточной и в 1910 г. была продана Альфреду Скуэ, наследнику Улановского. В результате все аптеки в Мариинске опять оказались в руках Улановского. Улановский принимал активное участие в общественной жизни Мариинска. В 1903 г. он входил в состав группы католиков, обратившихся с прошением о разрешении постройки в Мариинске римско-католического молитвенного дома, а в 1908 г. входил в состав попечительского совета женской гимназии Мариинска[1190].

К началу XX в. доля поляков среди владельцев аптек в городах Томской губернии была довольно значительной, они владели примерно 17 % аптечных заведений в городах губернии[1191]. Многие владельцы аптек в городах Сибири вели также торговлю парфюмерией. Так, парфюмерными товарами в 1908 г. торговали: в Кургане и Сургуте – К. Земянский, в Новониколаевске – П. С. Ковнацкий, в Бийске – А. А. Тышко, в Мариинске – С. Улановский[1192].

Одним из новых видов предпринимательства в конце XIX-начале XX в. являлось фотодело. 31 мая 1883 г. дворянин из Варшавы Флориан Ляхмайер получил разрешение на открытие в Тобольске фотографии, которая работала в городе до 1893 г.[1193] В Тобольске с февраля 1881 по 1890 гг. существовала фотография, принадлежавшая мещанину Ипполиту Кузиковскому. Кузиковский и Ляхмайер проявили себя как меценаты.

Так, в 1890 г. в Тобольском губернском музее имелась библиотека из 323 наименований, которая возникла благодаря пожертвованиям предпринимателей, в том числе И. Кузиковского и Ф. Ляхмайера[1194].

В Тобольске в 1897–1913 гг. Мария Михайловна Уссаковская владела фотографическим салоном, который располагался в собственном доме Уссаковской. Покупателям предлагались виды Тобольска и окрестностей, а также рекламировался хороший подбор новейших объективов и усовершенствованных аппаратов[1195]. В Тобольске в 1899 г. насчитывалось всего 9 фотосалонов. В 1897 г. салон Уссаковской стал самой популярной в Тобольске фотографией.[1196] В Омске в 1915–1916 гг. существовало 7 фотосалонов, одним из них, располагавшимся в костеле, владел Г. В. Дивиш[1197].

В 1888–1899 гг. владельцем фотографии «Варшавская» в Томске являлся дворянин Юлиан Ержинский, всего в городе в 1899 г. насчитывалось 5 фотосалонов[1198]. В 1889 г. оборот предприятия Ержинского составил 4000 руб., прибыль – 200 руб. В 1895–1896 гг. Ержинский входил в состав римско-католического благотворительного общества[1199]. Автором первого в Томске альбома художественных фотографий являлся Станислав Петкевич[1200].

1 сентября 1911 г. в Тюменское уездное полицейское управление с заявлением обратился мещанин Варшавы Франц Юзефович Мачусский. В заявлении содержалась просьба о разрешении открыть в Тюмени электротеатр. Помещение для электротеатра Мачусский нашел за рекой Тура в доме Колмогорова. Разрешение на демонстрацию кино было Мачусским получено[1201]. В августе 1914 г. Мачусский выступил с предложением о разрешении ему демонстрировать кинокартины в Тюменском загородном саду. Тюменский уездный исправник в своем рапорте на имя губернатора высказал мнение, что «по наблюдавшимся отрицательным сторонам в жизни загородного сада следовало бы ходатайство отклонить»[1202]. 16 марта 1915 г. Мачусский обратился с новым предложением об организации кинопоказа в праздник Пасхи в здании деревянного цирка, которое находилось на ярмарочной площади города[1203]. Мачусский перед Первой мировой войной владел в Тюмени предприятием «Взаимная польза», которая вела торговлю мебелью и зеркалами[1204].

Ряд кооперативных и промышленных обществ были созданы поляками в Сибири после падения царизма. В Томске в конце 1918 г. открылся кооператив «Сибирско-польское товарищество потребителей» под председательством П. Войцеховского, его заместителем являлся Б. Желеховский, а членами совета – Андроновский, Векер и Прошковский[1205]. К январю 1919 г. «Сибирско-польское товарищество потребителей» открыло магазин, и началась запись в члены общества. Членские взносы составляли 50 руб., а вступительный взнос – 10 руб. В объявлении о записи в члены товарищества указывалось, что запись производится независимо от вероисповедания кандидата. «Сибирско-польское товарищество потребителей» через газету «Сибирская жизнь» в январе 1919 г. обратилось с предложением о покупке и приеме на комиссию «всевозможных товаров». В магазине общества работали следующие отделы: мануфактурный, галантерейный, бакалейно-колониальный и комиссионный. Кроме того, в магазине товарищества продавались канцелярские принадлежности. В апреле-мае 1919 г. в бакалейно-колониальном отделе магазина находились в продаже: сливочное масло, икра кетовая, кедровые орехи, крупа, пряники медовые, конфеты, туалетное мыло «Palmolive». В мануфактурном отделе продавались: шерстяная материя, бумазея, демисезонное пальто, ситец, полотно, драп и английский шевиот. В галантерейном отделе продавались галстуки, подтяжки и нитки. Кроме того, в магазине были в продаже: постный сахар, табак, колбасные изделия и окорока. «Сибирская жизнь» 11 апреля 1919 г. сообщала о том, что «Сибирско-польское товарищества потребителей» получило к Пасхе икру кетовую, гусей, окорока, бочки и другие копченые изделия[1206].

В годы Гражданской войны бывший политический ссыльный Станислав Мартыновский, спасаясь от преследований колчаковцев, бежал в 1919 г. из Тобольска в Томск, где работал в кооперативе «Działacz» («Деятель»)[1207]. Общество, устав которого был утвержден Сибирским правительством, предполагало действовать по всей территории Сибири. Сын повстанца 1863 г. Антон Павлович Сосновский, проживавший в селе Юдино Татарского уезда Омской губернии, вел торговлю, несмотря на продолжавшуюся войну[1208]. С. Витольдова-Лютык в своих воспоминаниях упоминает поляка, который в Омске был арестован в 1918 г. большевиками, но бежал в Красноярск, где открыл кофейню[1209].

В годы Первой мировой войны в Томске возникла инициативная группа по организации Сибирско-польского коммерческого банка. Во главе данной инициативной группы находился сын известного виноторговца Максимилиан Андроновский[1210]. Сибирско-польский коммерческий банк открылся в ноябре 1918 г., его акционерный капитал составлял 5 млн руб. Правление банка во главе с М. Андроновским находилось в Томске. В руководство банка вошел инженер и предприниматель из Иркутска Игнатий Собещанский[1211]. Открылась подписка на акции банка. Цель банка – способствовать развитию ремесленных предприятий в Сибири, приобретению польскими ремесленниками из беженцев усовершенствованных орудий производства, развитие торгово-промышленных отношений между Польшей, Россией и Сибирью[1212]. В октябре 1919 г. в помещении Сибирско-польского коммерческого банка находился эвакуированный из Екатеринбурга отдел Азово-Донского коммерческого банка[1213].

В 1919 г. в Томске была организована фабрика по производству гальванических батарей «Электрод». Директорами фабрики, где работали около 200 рабочих и специалистов, являлись Николай Каплан и Адольф Экес. Когда осенью 1919 г. польские войска стали отступать из Сибири, фабрика последовала за ними. Поскольку Красная Армия также испытывала нужду в гальванических батареях, то Экесу разрешили вернуться в Томск, и фабрика возобновила работу. Из-за нехватки сырья предприятие вскоре вновь было остановлено, а осенью 1920 г. семья Экес выехала в Польшу[1214].

С установлением советской власти на территории Сибири предпринимательский класс подлежал уничтожению. Предприниматели теряли свои капиталы и недвижимость. Елена Млотек, владевшая в Барнауле кондитерской, в августе 1922 г. обратилась с заявлением на имя председателя Сибревкома. В заявлении говорилось, что с установлением советской власти было нарушено право Млотек на свободное распоряжение и пользование недвижимостью. В доме Млотек была размещена школа, а в распоряжении заявительницы осталась «одна проходная комната, во флигеле же помещались жильцы от Алтгубкоммунотдела». На неоднократные обращения Млотек в Алтгубкоммунотдел просительница получала устный ответ, что имущество национализировано. Однако письменного ответа Млотек так и не добилась и отмечала в своем заявлении, что не располагает сведениями «ни о времени, когда последовало распоряжение о национализации или муниципализации, ни об основаниях к этому»[1215]. Не было удовлетворено ходатайство Я. Шабелевского, который являлся владельцем колбасного предприятия в Омске и в своем прошении требовал возвращения предприятия или уплаты его стоимости[1216].

Во второй половине XIX в. купцы-рыбопромышленники господствовали на Обском севере. Рыболовные угодья использовались путем применения труда рабочих, которых нанимали в южной части Тобольской губернии[1217]. В Тобольске работал известный рыбопромышленник Владимир Хорос. По постановлению коллегии губпродкома 21 января 1921 г. в ведение государства перешли рыбные промыслы, инвентарь, а эксплуатация промыслов передавались Центросоюзу[1218].

Единственный пример, известный нам, когда польский предприниматель смог продолжить дело в годы нэпа, – это Петр Краевский, попавший в плен и находившийся на поселении в Тарском уезде в 1916–1917 гг., где ему удалось организовать завод по производству масла и сыра. Предприятие находилось в собственности Краевского до 1930 г[1219].

С 1890-х и до начала 1920-х годов, по нашим данным, в Западной Сибири работали 224 предпринимателя польской национальности. В городах Сибири сложились польские предпринимательские династии, наиболее известные из них – семьи винопромышленников Поклевских-Козелл и Андроновских. Из предпринимателей, работавших в других сферах, следует назвать семьи: Печокас – в Тобольске и Омске, Китшель и Кузиковских – в Тобольске, Красимовичей – в Кузнецке, Понганских – в Новониколаевске, Лемелевич в селе Спасское Каинского уезда Томской губернии. По нашим подсчетам, территориально польские предприниматели располагались в 19 городах и 27 сельских населенных пунктах Западной Сибири. Доля поляков, занятых в торговле, в Западной Сибири была выше, чем в Восточной. Больше всего польских предпринимателей насчитывалось в столицах губерний и областей: в Томске – 52 чел., Омске – 46, Тобольске – 21. Необходимо отметить, что одним из важных

факторов развития этнического предпринимательства являются компактные поселения национальных меньшинств, которые возникают преимущественно в больших городах. Этнические меньшинства формируют общины, а также относительно изолированную среду. Община помогает становлению новых предпринимателей, информирует о положении на рынках, обеспечивает сеть поставщиков и покупателей. Все вышеперечисленное дополняется родственными связями и общей религией[1220].

Из других городов Западной Сибири выделяются Новониколаевск, где работало 34 предпринимателя-поляка, в Тюмени – 7, Кургане – 6, Ишиме – 5, Камне-на-Оби, Барнауле и Кузнецке – 3, Тюкалинске и Таре насчитывалось по 2 польских предпринимателя, в Березове, Мариинске, Нарыме, Каинске, Сургуте, Ялуторовске и Бийске – по 1.

Из 224 польских предпринимателей 30 (13 %) работали в селах и деревнях Тобольской, Томской губерний и Акмолинской области. В Томской губернии предприятия польских крестьян были расположены в Каинском, Мариинском, Барнаульском, Новониколаевском и Щегловском уездах. В Тобольской губернии предприниматели из крестьян-поляков вели дело натерритории Тарского, Тюкалинского, Ишимского и Курганского уездов. В сельской местности больше всего предприятий, основанных крестьянами и купцами польского происхождения, встречалось на территории Каннского уезда: 9 предприятий из 25 выявленных. В Западной Сибири поляки были представлены практически во всех сферах предпринимательства. Больше всего поляков было занято разными видами торговли, без учета виноторговцев – таких было 79 чел. На втором месте стояли производители водки и пива. Как правило, они вели торговлю продукцией своих предприятий – таких насчитывалось 20 чел.

Выше уже говорилось о большой роли польских предпринимателей в развитии новых для Сибири конца XIX – начала XX в. видов производства и торговли. Практически во всех крупных городах Западной Сибири (Томск, Омск, Барнаул, Тюмень и Новониколаевск), а также в некоторых небольших городах (Курган, Камень-на-Оби и Мариинск) существовали колбасные мастерские, принадлежавшие польским предпринимателям. Всего таких заведений, по нашим данным, насчитывалось 18. Например, половина колбасных мастерских в Омске в начале XX в. принадлежала предпринимателям польского происхождения. Поляков, владельцев промышленных предприятий, в том числе машиностроительных, насчитывалось 17 чел. Довольно много было поляков среди владельцев аптек – 8 чел. Доля поляков среди владельцев аптек в городах Томской губернии достигала 17 %. Мельницами владели 9 поляков. В строительном бизнесе – это владельцы строительно-технических контор, подрядчики – было занято 15 чел., несколько человек из семей Любинских и Векер являлись акционерами «Первого Западно-Сибирского товарищества извести и портландцемента». 8 поляков в городах Западной Сибири были владельцами фотосалонов. Большую роль играли поляки в продаже кондитерских изделий, гостиничном бизнесе, слесарно-механическом производстве. Треть заведений гостиничного типа, работавших в Омске в начале XX в., находились в руках предпринимателей польского происхождения.

С одной стороны, шли процессы ассимиляции, были примеры смешанных браков. Дочери ишимского купца Плонского избрали себе в мужья русских, на русской был женат купец из Омска Покальнис[1221]. С другой стороны, семьи предпринимателей, участников восстания 1863 г., являлись примером, каким образом польская семья в Сибири может сохранить свой язык, традиции и обычаи. По словам сына виноторговца Ипполита Андроновского Максимилиана, родители «делали все, чтобы сохранить “польский дух” отчего дома». Андроновский не вернулся на родину, но туда ездил, возил детей в Варшаву, Краков и Ченстохову[1222]. Альфонс Фомич и Анжелика Иосифовна Поклевские-Козелл, хотя провели большую часть жизни в Сибири, воспитали детей в польском национальном духе[1223].

Польские предприниматели сыграли важную роль в формировании польской диаспоры в Сибири. Они являлись крупнейшими меценатами, одними из организаторов строительства костелов в городах Сибири, входили в состав римско-католических благотворительных организаций. После победы большевиков в Гражданской войне предприниматели не смогли продолжать свою деятельность. Короткий период нэпа характеризовался частичным возрождением предпринимательства в России, но мы не располагаем данными о значительном числе поляков среди нэпманов Сибири. К тому же после образования независимой Польши тысячи поляков устремились на родину, в их числе находились и бывшие предприниматели или их потомки.

Глава 3 Участие поляков в общественной жизни и деятельность польских общественных организаций в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века

3.1. Участие поляков в общественной жизни и деятельность римско-католических благотворительных обществ в городах региона

В Сибири процесс создания органов городского самоуправления происходил позднее, чем в центре страны. К середине XIX в. городские думы и городовые суды существовали только в Томске, Тобольске, Тюмени и Омске. В уездных городах вместо дум функционировали городские управы. Городовое положение 1870 г. заменило сословные органы городского управления бессословными – городской думой и городской управой. Городовым положением 1892 г. был ограничен круг избирателей в пользу наиболее состоятельной части населения. Налоговый ценз был заменен имущественным. В результате большинство мещан оказались лишенными избирательных прав[1224]. В формировании и деятельности органов городского самоуправления мещане играли значительно меньшую роль, чем купечество. В сформированных по Городовому положению 1892 г. думах Томска, Тюмени, Омска, Барнаула, Бийска, Кургана и Новониколаевска преобладали купцы[1225].

В начале XX в. представители польской диаспоры активно работали в местных выборных органах власти. Будучи частью этноса, переселенческая группа объединена групповой этнической идентичностью, которая имеет конкретные способы воплощения. Они выражаются в развитых формах этнической жизни, развивающихся параллельно и в противовес ассимиляции. Среди таких форм можно выделить две группы: 1) первичные и непосредственные формы – заключение моноэтнических браков; владение родным языком; устойчивость конфессиональной принадлежности; знание фольклора, обрядов; 2) вторичные и опосредованные – создание национально-культурных объединений (союзов, центров); участие в общественно-политических организациях и движениях; представительство в органах власти, муниципальном управлении[1226].

В состав гласных первой городской думы Новониколаевска в 1909–1913 гг. входили мещане братья Павел и Виктор Понганские. Виктор Понганский также находился среди членов городской религиозной комиссии. В 1909–1914 гг. В. Понганский состоял в городской думе в должности аукциониста. 10 ноября 1910 г. дума Новониколаевска рассмотрела вопрос о посылке депутации в Томск к начальнику Сибирской дороги по вопросу о назначении резиденции Управления Западной части Сибирской железной дороги в Новониколаевске. Было решено доложить начальнику дороги преимущества данного варианта. С этой целью в Томск направлялась депутация в составе городского головы В. Жернакова и гласных думы Р. Копылова и В. Понганского[1227]. В составе городской думы Новониколаевска Понганский находился до декабря 1919 г.[1228]

В 1908–1909 гг. в городской управе Новониколаевска в качестве старшего конторщика земельного отдела с жалованьем 720 руб. в год работал Феликс Антонович Кмита. Кмита являлся владельцем дома в 1-м квартале по улице Вокзальная. При доме Кмита в 1909 г. располагалось «торговое помещение». 5 марта 1909 г. Кмита обратился в управу с заявлением о том, что крыльцо торгового помещения при его доме «неравномерно обложено»[1229]. Ходатайство Кмита управой города было отклонено. К сожалению, нам не удалось установить, вел ли торговлю сам владелец дома или сдавал торговое помещение в аренду. В 1913–1917 гг. гласным городской думы являлся Мартин Бржеский – один из активных деятелей местной католической общины. Так, в начале XX в. Бржеский являлся председателем комитета по постройке в Новониколаевске костела[1230].

Поляки в начале XX в. входили в состав городских управ: Тобольска – гласные Сильвестр-Викентий Бордзиловский и Клементий Норгяллович, Кургана – гласный Калликст Земянский[1231], Ишима – Виктор Ясевич в 1908–1911 гг.[1232]

Представители польского меньшинства принимали активное участие в работе органов самоуправления Томска. Мещанское общество в Томске насчитывало в конце 1880-х годов около 25 тыс. чел. Около половины членов общества были ссыльными или их детьми[1233]. В 1890 г. среди 72 гласных Томской городской думы находился один гласный, представлявший польскую общину города. В 1905 г. гласный думы Томска архитектор В. Оржешко принимал участие в обсуждении «Проекта основных начал положения о земских учреждениях в Сибири»[1234]. В 1912–1915 гг. членами городской управы и гласными городской думы Томска являлись: предприниматель Я. Березницкий, архитектор В. Оржешко и преподаватель Томской мужской гимназии И. Быстржицкий. В Каинске в составе гласных городской думы находился предприниматель В. Сычевский[1235]. В составе Омской городской думы сессии 1914–1918 гг. находился предприниматель С. Яздовский[1236]. В Барнауле в состав городской управы в 1915 г. входил архитектор И. Носович[1237], гласным городской думы избирался предприниматель И. Андроновский[1238].

Гласным городской думы Мариинска в период с 1896 по 1908 гг. являлся дворянин Станислав Улановский[1239]. Кроме того, он входил в состав попечительского совета

Мариинской женской гимназии[1240]. В Мариинске в выборах гласных в городскую думу на 1908–1912 гг. принимал участие Адам Осипович Станкевич. Финансист Начинкин направил жалобу, в которой заявил, что Станкевич как ссыльный не имел права участвовать в выборах. Городской голова на это разъяснил, что Станкевич, сосланный в 1891 г. в Томскую губернию, в 1906 г. получил паспорт без отметок о воспрещении пребывания в столичных городах и, следовательно, имел право голоса[1241]. Среди гласных городской думы Мариинска в 1912–1916 гг. находился бывший начальник почтово-телеграфной конторы Антоний Владиславович Комаровский. Осенью 1916 г. была сформирована последняя городская дума Мариинска, а Комаровский был избран городским головой[1242].

В 1913–1915 гг. строилась железная дорога Новониколаевск – Барнаул – Семипалатинск. 18 сентября 1909 г. городская дума Новониколаевска рассмотрела вопрос о поездке городской депутации в Петербург для участия в заседаниях комиссии о новых железных дорогах. Городская управа выразила желание, чтобы в состав городской депутации вошли городской голова В. И. Жернаков, помощник присяжного поверенного Г. И. Жерновков и С. Ф. Дунин-Марцинкевич[1243].

На заседании думы Новониколаевска 18 сентября было принято постановление об обращении с просьбой к Восточному порайонному комитету по массовой перевозке грузов оказать содействие городу в его ходатайстве о выходе Алтайской железной дороги в Новониколаевск. Таким образом, в 1909–1910 гг. в комиссии о новых железнодорожных проектах рельсовых путей в южной части Сибири в качестве представителя интересов Новониколаевска принимал участие инженер-строитель Сигизмунд Феликсович Дунин-Марцинкевич. В октябре 1909 г. в Министерстве финансов состоялось первое заседание комиссии о новых железнодорожных проектах рельсовых путей в южной части Сибири. На заседании присутствовали представители городов и торгово-промышленных организаций. Новониколаевск на заседании представляли В. Н. Жерновков и Дунин-Марцинкевич[1244]. 2 апреля 1912 г. городская дума заслушала доклад состоявшего на службе у города «инженера-путейца» Дунина-Марцинкевича «о положении городских ходатайств». Одним из важных был вопрос о строительстве Алтайской железной дороги. 20 сентября 1911 г. городской управе было дано поручение о приглашении «инженера-путейца» на работу на шесть месяцев с жалованьем 500 руб. Выполняя данное поручение, управа пригласила Дунина-Марцинкевича, которому, кроме уже возложенных на него обязанностей, поручалось властями города «о положении в высших учреждениях по ходатайствам». Ввиду удовлетворения ходатайства о выходе Алтайской железной дороги на Новониколаевск, управа выражала благодарность городскому старосте Беседину, Жерновкову и инженеру Дунину-Марцинкевичу. Кроме того, было принято решение «оставить Дунина-Марцинкевича на городской службе, на срок по усмотрению думы»[1245]. В 1913–1914 гг. Дунин-Марцинкевич являлся представителем Новониколаевска в Санкт-Петербурге, в январе 1913 г. установил контакты с Комитетом Российской экспортной палаты. Представитель Новониколаевска заявил о желательности открытия в городе отделения Российской экспортной палаты и созыва съезда по вопросам экспорта. В 1914 г. Дунин-Марцинкевич представлял интересы города на переговорах об условиях продажи городской земли компании Богородско-Глуховской мануфактуры для постройки склада товаров и оптовой торговли[1246].

Активная деятельность мещанских обществ в городах пореформенной России связана с тем, что городские корпорации не являлись насаждаемыми сверху структурами. Напротив, мещанские общества были самоорганизующимися и создавались в интересах своих членов[1247]. Участие городских жителей в общественной жизни определялось их сословной и национальной принадлежностью. В городах общественная жизнь была более сложной, чем в деревне. Горожане, принадлежавшие к отдельным социальным, сословным и национальным группам, включались в разные сферы общественной жизни своего поселения. Существовавшие в Сибири общественные организации Е. А. Дегальцева делит на три группы: филантропические, научно-просветительные и досуговые[1248]. В свою очередь, данные группы делятся на несколько типов частной общественной инициативы: филантропические, просветительные, краеведческие, научные, в сфере искусства, спортивные, профессиональные и сельскохозяйственные[1249].

Перед поляками, проживавшими в Сибири, стояла проблема интеграции в общественную жизнь новой родины, поэтому они принимали активное участие в работе общественных организаций, которые в большом количестве стали возникать в городах Сибири в конце XIX – начале XX в. В Сибири прогрессивно настроенные гласные городских дум являлись инициаторами объединения в рамках общественных организаций для решения неотложных задач в области образования, культуры, здравоохранения, быта и борьбы с бедностью. Одними из первых на волне общественного подъема 1880-х годах в Сибири возникли просветительные организации. Потребность в школах привела горожан к мысли об устройстве обществ попечения о начальном образовании. Одним из первых такое общество появилось в 1882 г. в Томске, среди его членов-учредителей числился врач Ф. Ф. Оржешко[1250]. В 1895 г. среди членов совета общества начального образования в Томске находился горный инженер Грациан Яцевич[1251].

В 1895 г. в Омске работало общество вспомоществования недостаточным ученикам Омской мужской гимназии, товарищем председателя которого являлся врач Фелициан Климович[1252]. В 1907 г. в Туринске в состав общества вспомоществования бедным учащимся входил мировой судья Рафаил Папроцкий[1253]. В 1912–1914 гг. Ольгерд Гжегоржевский являлся секретарем общества вспомоществования бедным ученицам Мариинской школы. В 1913 г. он был членом ревизионной комиссии общества вспомоществования бедным учащимся в Тобольской гимназии и входил в правление Ольгинского приюта трудолюбия для детей-сирот переселенцев, а в 1914 г. исполнял в данной организации должность казначея[1254].

Представители польской общины работали в отделениях Российского Общества Красного Креста. Так, во всех церквях Омска производился сбор пожертвований в пользу Общества Красного Креста. В ноябре 1897 г. уполномоченным по сбору пожертвований в пользу Общества Красного Креста был назначен Константин Соболевский, который являлся доверенным торгового дома «Поклевского-Козелл наследники»[1255].

9 апреля 1904 г. министр внутренних дел обратился к Могилевскому архиепископу с просьбой организовать в католических церквях сбор пожертвований в помощь раненым и больным воинам на Дальнем Востоке. Собранные средства необходимо было отослать в кассу главного управления Общества Красного Креста[1256]. В Тобольске в 1909–1914 гг. членом Благотворительного Общества Красного Креста являлся врач Ольгерд Гжегоржевский, а делопроизводителем – его брат Болеслав[1257].

В 1915 г. в Кургане работал комитет Российского Общества Красного Креста, председателем которого состоял Курганский воинский начальник полковник И. В. Галицкий. В 1912 г. его жена Александра Владиславовна являлась председателем общества вспомоществования ученицам женской гимназии, а в 1915 г. – казначеем дамского попечительного общества в Кургане[1258].

По мере развития промышленности, загрязняющей окружающую среду, возрастала необходимость озеленения городов. В городах Сибири обустраивались городские и общественные сады[1259]. В 1913 г. в Омске работало общество любителей садоводства и древонасаждений, в составе которого находилась супруга известного предпринимателя С. Яздовского Ванда Яздовская[1260].

Сам Яздовский проявил себя не только как предприниматель, но и активный общественный деятель. 30 апреля 1906 г. в Омске прошло организационное собрание партии кадетов, Яздовский вошел в состав руководящего комитета партии[1261]. В 1909 г. Яздовский в связи с подготовкой Омским отделом Московского общества сельского хозяйства 1-й Западно-Сибирской выставки вступил в члены общества и был избран в ревизионную комиссию выставки. В 1910 г. городская дума Омска делегировала Яздовского в Акмолинское областное присутствие по налогу с недвижимых имуществ и комиссию об открытии в Омске сельскохозяйственного института. В декабре 1911 г. городская дума направила Яздовского в комиссию, созданную Омским биржевым комитетом, по выработке директив сибирскому делегату в Российской экспортной палате на переговорах о пересмотре торговых договоров с Германией[1262].

Статский советник Иосиф Маврикиевич Петржкевич в 1913 г. являлся товарищем председателя общества попечения о нуждах переселенцев. В 1916 г. входил в состав поверочной комиссии Омского центрального комитета по сбору пожертвований на сооружение воздушного флота[1263]. В 1904 г. в городе Ишим заведующей-попечительницей швейной мастерской и попечительницей общества для бедных являлась Тереза Фелициановна Короткевич[1264]. В 1900 г. в Тобольске существовало общество взаимного страхования от огня имущества. Членами ревизионной комиссии общества являлись мещанин Тобольска Болеслав Глушкевич и дворянин Иосиф Слаута[1265].

В XIX в. в городах Сибири появились общественные собрания – культурно-досуговые объединения клубного типа. Членами этих объединений являлись купцы, чиновники и лица свободных профессий. Членство в городских собраниях было почетно и престижно. Представители польской диаспоры играли большую роль в работе Тобольского общественного собрания. Так, обязанности казначея Тобольского общественного собрания в 1908 г. исполнял надворный советник Сильвестр-Викентий Бордзиловский, а в 1910–1914 гг. – Клементий Норгяллович, членом ревизионной комиссии являлся чиновник Тобольского отделения государственного банка Бронислав Соколовский. В 1914 г. Норгяллович числился членом общества вспомоществования бедным учащимся в Тобольской мужской гимназии[1266], а Соколовский – казначеем Тобольского отдела общества пострадавшим на войне солдатам и их семьям[1267].

В Томске существовало вольное пожарное общество, начальником водоснабжения в нем в 1900–1901 гг. являлся предприниматель Казимир Зеленевский[1268]. В Барнауле с 29 ноября 1909 г. действовало общество попечения о покинутых в Барнауле детях, где товарищем председателя был Я. И. Носович, а казначеем – архитектор И. Ф. Носович[1269]. В 1909–1910 гг. членом ревизионной комиссии благотворительного общества в Барнауле являлся действительный статский советник Иосиф Биль[1270].

Досуг жителей сибирских городов Е. А. Дегальцева разделяет на организованный (работа в художественных, просветительных и спортивных организациях) и традиционный (народные праздники, прогулки, балы, маскарады)[1271]. Распространенной забавой горожан были конские бега и катания на лошадях. Сибиряки были большими любителями и ценителями лошадей, так как сибирские просторы требовали переездов на большие расстояния[1272]. Некоторые из предпринимателей вкладывали деньги в разведение лошадей. Так, в 1899–1908 гг. Якса-Квятковский владел в Томске конным заводом[1273].

Польский изоляционизм нашел выражение в создании построенных по национальному признаку общественных объединений и политических организаций[1274]. Важную роль играли общественные объединения, которые создавались поляками на территории Западной Сибири. Деятельность данных объединений была направлена на сохранение национальной идентичности польского населения. В 1893 г. в Томске недоучившимся студентом университета Мечиславом Верцинским была организована тайная польская библиотека. Долгие годы она хранилась в семье Зеленевских, родственников Верцинского, а старшие дочери Зеленевского София и Эрнестина выдавали читателям литературу[1275].

Верцинский организовал в Томске кружок самообразования и нелегальную школу, целью которой было развитие национального самосознания. В состав кружка вошел сам Верцинский, сыновья и дочери предпринимателя Зеленевского, Ромуальд Гадомский, Ольгерд Гжегоржевский, Александр и Адольф Мацеша, Владислав и Бронислав Оржешко. Чуть позже к кружку присоединились провизор Свидерский и преподаватель гимназии Юзеф Быстржицкий[1276]. Подобные организации являлись хранителями польской культуры и возбудителями национальных переживаний, связанных с потерей государственной независимости [1277]. Верцинский принимал активное участие в жизни католической общины Томска, в 1895 г. входил в состав действительных членов римско-католического благотворительного общества[1278].

Связующую роль между двумя библиотеками играли братья Александр и Адольф Мацеша, которые работали в приходе в качестве библиотекарей. Тайной польской библиотекой пользовались около 70 чел. После отъезда Верцинского из Томска руководителем польского просветительского кружка стал О. Гжегоржевский[1279].

В целом польская интеллигенция являлась политически индифферентной и лояльной к царизму. На этом фоне студенческая молодежь выделялась своим интересом к национальной культуре. Учащаяся польская молодежь Томска взяла на себя заботу о библиотеке. Когда стало опасно содержать библиотеку в семье Зеленевских, она была перенесена в квартиру Мацулевича. В приюте для малолетних детей при римско-католическом благотворительном обществе в Томске были устроены библиотека и кабинет для чтения, которыми заведовало попечительство приюта[1280]. В 1911 г. в библиотеке, которая располагалась в приюте римско-католического благотворительного общества, насчитывалось 350 томов. Редакция журнала «Przyjaciel Dzieci» прислала подписку на свое издание[1281].

Кроме публичных библиотек, получили распространение частные книгохранилища. В сентябре 1905 г. томский губернатор разрешил открыть в городе две новые публичные платные библиотеки. Одна из них принадлежала жене дворянина М. Станишевской, другая – мещанке Т. Хвалевик. В библиотеке Станишевской имелись книги и газеты на русском, немецком, французском, польском и литовском языках, в библиотеке Хвалевик – книги и газеты на польском языке[1282].

Библиотеки пробуждали в обществе интерес к образованию. Среди читателей томских библиотек в начале XX в. было значительное число поляков. По данным отчета народной бесплатной библиотеки за 1902–1903 гг., среди читателей католиков было 164 чел. (5,5 %). Среди читателей Пушкинской бесплатной народной библиотеки католиков было 33 чел. (3,7 %)[1283]. Среди наиболее читаемых в Томске авторов можно назвать польских писателей Юзефа Крашевского, Хенрика Сенкевича (в народной бесплатной библиотеке находился на 14-м месте из 30) и Элизу Оржешко[1284]. Директором Барнаульской городской общественной библиотеки в 1902 г. являлся ссыльный поляк К. Вильконский, сын отставного солдата. А. Веронский возглавлял библиотеку с 1904 по 1910 гг.[1285]

В начале XX в. книги на польском языке и по варшавским ценам предлагал в Томске магазин П. И. Макушина. Издания на польском языке можно было выписать из Петербурга, Москвы, Варшавы, Львова, Вильно и других городов, где они выходили в свет[1286]. Поскольку книги стоили дорого, то настоятельной стала необходимость открытия в Томске польской публичной библиотеки. На 1911 г. в Томске насчитывалось всего 17 библиотек. Как считает И. В. Никиенко, польская публичная библиотека была открыта в Томске в 1905 г. и по архивным ведомостям проходила как библиотека Павлины Владиславовны Молоховской[1287]. В 1908–1913 гг. библиотека Молоховской находилась по адресу ул. Офицерская, 22. По другим данным, библиотека по этому адресу принадлежала Польскому обществу[1288]. В 1912 г. польская библиотека в Томске насчитывала около 4 тыс. томов, и численность ее читателей составляла 120 чел. Содержалась она на абонементную плату. На книги, газеты и журналы в 1911 г. было израсходовано 500 руб.[1289]Кроме книг на польском языке, библиотека располагала литературой на русском, немецком и французском, выписывала примерно 20 наименований газет и журналов[1290].

В фонде отдела редких книг Томской областной научной библиотеки сегодня находится 59 книг из польской библиотеки начала XX в. Самый большой инвентарный номер на печати среди дошедших до настоящего времени польских книг – 4743, то есть к концу существования польская библиотека в Томске насчитывала около 5000 томов. В состав польской библиотеки входили книги, которые издавались в Варшаве, Париже, Томске, Санкт-Петербурге на польском, русском, французском и немецком языках. По мнению П. В. Никиенко, одной из основ формирования фонда библиотеки было пополнение коллекции за счет подписных изданий на польском языке – серий «Książki dla wszystkich» и «Biblioteka Dzieł Wyborowych»[1291]. После революции 1917 г. польская библиотека в Томске получила возможность работать легально и была перемещена в народный дом[1292]. В 1918 г. была предпринята попытка объединения разрозненной коллекции в библиотеке Польского народного дома, но приход к власти большевиков и «национализация» положили конец существованию польской коллекции как единого целого[1293].

Значительную роль в общественной жизни Сибири и польской диаспоры играли политические ссыльные. Оказавшись в Сибири, ссыльные поляки объединяли усилия со своими русскими товарищами: создавали артели, совместные мастерские. Ряд таких предприятий, организованных ссыльными, существовал в селе Колпашево Нарымского края. В годы «реакции» польские ссыльные организовали здесь булочную, кузню и столярную мастерскую, которые, по словам ссыльной Э. Тенненбаум, «находят отклик среди крестьян. Таким образом, политические ссыльные волей-неволей насаждают культуру»[1294]. О работе Союза ссыльных в Нарыме вспоминал ссыльный, член ППС В. Гавронский. Ссыльные сдавали ежемесячно в общую кассу 25 коп. и могли содержать столовую, пекарню, библиотеку, школу и театр[1295].

Большую помощь ссыльным оказывал Краковский союз помощи политическим заключенным, основанный в 1910 г. Союз издавал журнал на польском языке «Więzień polityczny». В разделе хроники журнал публиковал текущую информацию из жизни политических заключенных и ссыльных со всех концов России. Материал, необходимый для такой всесторонней информации, редакция получала от политических ссыльных и заключенных, отбывших свои сроки, бежавших из ссылки, семей каторжан и ссыльных, польских и русских организаций Красного Креста, а также от политических партий, которые сотрудничали с Краковским союзом[1296].

Кроме значительной финансовой помощи, в ссылку переправлялись тысячи книг (преимущественно беллетристика), журналы на русском и польском языках. Как отмечал польский исследователь X. Добровольский: «Польская книга была связующим звеном между Польшей и Сибирью»[1297]. Ссыльный В. Студницкий, проживавший в Тобольске, получил из Варшавы подборку прокламаций по случаю столетней годовщины восстания Килинского, которая, по его словам, «пробудила чувство национального самосознания» среди местных поляков[1298].

Важным фактором адаптации поляков в Западной Сибири являлась периодическая печать. Печать позволяла в условиях иноэтнического общества сохранять свою национальную культуру. Пресса вместе с католическими приходами, школой и общественными организациями стала механизмом институализации польской диаспоры[1299]. Журналистская деятельность поляков в Сибири не была масштабной. В июле 1916 г. Хенрик Булынко – владелец типографии, книжного магазина и склада бумаги в Новониколаевске – организовал еженедельник «Głos Syberii». Газета выходила на польском языке с 8 июля 1916 г. по воскресеньям и продавалась в киосках Новониколаевска[1300]. Цель, которую преследовала редакция еженедельника, – организационно сплотить польскую общественность в Сибири. Редакция провозглашала свою беспартийность и тесную связь с костелом. Еженедельник выражал интересы мелких торговцев и ремесленников. Что касается ситуации в Польше, то еженедельник выступал за ее независимость. Цензура в Сибири не носила такого жесткого характера, как в центре России, и еженедельник мог сообщать о политической ситуации в Царстве Польском и проблеме независимости Польши. Редактор вел в газете обзоры польской и российской прессы, местную хронику и рубрику «С войны»[1301].

Газета «Алтайское дело» в номере от 28 сентября 1916 г. сообщала, что губернской администрацией было разрешено редактору польской газеты Г. Ю. Булынко издавать в Новониколаевске с октября 1916 г. три раза в неделю газету на русском языке «Новониколаевский листок». Цель издания – знакомить русскую публику с польскими вопросами и обслуживать общественные нужды поляков[1302]. Однако решением губернатора в октябре 1916 г. издание еженедельника «Głos Syberii» на 15-м номере было приостановлено, поскольку газета угрожала государственному порядку и безопасности. Редакция еженедельника стремилась создать новую газету «Polak Syberyjski». В результате Булынко был оштрафован на 3 тыс. руб. и сослан в Нарым[1303].

Революция 1917 г. повлияла на огромный рост значения политической прессы, являвшейся важным источником формирования общественного мнения. Для прессы этого периода было характерно политическое и тематическое разнообразие. Возобновленный 19 марта 1917 г. «G os Syberii» не продержался долго и уже в начале июля 1917 г. перестал выходить. Автор большинства статей Г. Булынко предлагал заняться формированием совместной организации поляков, которая должна создавать условия для развития рынков сбыта польским товарам. К сожалению, еженедельник не пользовался поддержкой ни одной местной польской организации[1304]. Тем не менее, он проникал в самые глухие польские деревни, к примеру, в село Вязьма Томской губернии.

Одной из первых форм организации польского населения в Сибири являлись римско-католические благотворительные общества. Такие общества образовались в губернских городах Западной Сибири: Томске, Тобольске и Омске. В городах, где поляки проживали компактно, создавались благоприятные условия для объединения польских переселенцев, их тесного взаимодействия. Римско-католические благотворительные общества возникали с целью оказания помощи бедным и нуждающимся католикам. Однако вскоре в сферу их деятельности стала входить не только помощь бедным, но и поддержание польских национальных традиций[1305]. Римско-католические благотворительные общества в Сибири, которых к началу XX в. насчитывалось четыре, входили в систему Министерства внутренних дел[1306].

В Сибири постепенно формируются польские общины. В рамках общин эффективно функционировали торговые и финансовые структуры. Только семья, клан, община могли обеспечить какой-то уровень социальной стабильности через благотворительность. Общины поддерживали вдов, сирот, могли обучать за свой счет несостоятельных. В. И. Дятлов обращает внимание, что «формировался человек, причудливо сочетавший в себе индивидуализм с приверженностью общине, традиции, заветам предков, религиозным ценностям»[1307].

На единство и взаимопомощь поляков, сосланных на Урал и в Сибирь в первой половине XIX в., обратил внимание еще А. И. Герцен. Он говорил о том, что богатые поляки, которые проживали в Перми, Вятке и Тобольске, «делились братски с бедными»[1308]. Для поляков, оказавшихся в Сибири, решающее значение имело стремление добиться лучших условий существования и коллективное приспособление к жизни за Уралом. В Сибири сформировался жизненный уклад, ориентированный на поддержание религиозных и национальных традиций, взаимопомощь в быту. Все вышеперечисленное предполагало сознательное обособление поляков, тем не менее ширились контакты и с местным населением[1309]. Осевшие в Сибири польские повстанцы оказывали поддержку полякам, которые ссылались в Сибирь на рубеже XIX–XX вв. за участие в социалистическом движении. По словам Феликса Кона, часть повстанцев покинула Сибирь по амнистии, из оставшихся часть разбогатела и прослыла «на всю Сибирь своим эксплуататорством», другие пошли на службу в полицию, иные превратились в уголовных[1310]. Некоторые из бывших повстанцев, став в Сибири влиятельными людьми, зачастую покровительствовали политическим ссыльным. Кон считал, что поддерживать ссыльных «их обязывало просто звание бывших повстанцев». «Они тоже когда-то числились ссыльными, – писал он в своих мемуарах, – как же не относиться сочувственно к тем, которых постигла та же участь?»[1311]

На первых порах римско-католические благотворительные общества свою задачу видели в оказании помощи нуждающимся католикам. Поскольку до 1905 г. в Сибири была запрещена деятельность светских культурно-просветительных обществ, то религиозные благотворительные общества оставались хранителями национальных традиций и обычаев[1312]. Одной из первых общественных организаций поляков в Сибири в рассматриваемый нами период являлось созданное в 1893 г. польское благотворительное общество в Томске. В октябре 1892 г. комитет для управления хозяйственными делами Томской римско-католической церкви сообщал, что в приходе давно чувствуется недостаток в учреждении, куда могли бы обратиться нуждающиеся за неотложной помощью. Комитет отмечал, что последние события в Томске, в том числе эпидемия, которая унесла немало жизней и оставила после себя много сирот, еще глубже заставили почувствовать необходимость организации системы помощи для бедных и сирот. Прихожане заявили, что они желают организовать в своей среде благотворительное общество по примеру общества, существовавшего при римско-католической церкви Святой Екатерины в Санкт-Петербурге. 8 октября 1892 г. комитет для управления хозяйственными делами томской церкви выработал проект устава благотворительного общества[1313]. По уставу римско-католическое благотворительное общество создавалось с целью помочь нуждающимся лицам римско-католического вероисповедания, которые получали единовременно или периодически продовольствие, дрова и одежду. Общество осуществляло поиск работы, стариков помещало в «убежища», обучало на средства общества молодежь, помещало сирот в детские дома[1314]. 22 мая 1891 г. и 29 ноября 1892 г. состоялись спектакль и концерт, данные в пользу фонда для бедных и сирот римско-католического прихода.

Католическое благотворительное общество в Томске создавалось по инициативе ксендза Громадского, который организовал в городе польскую библиотеку[1315]. Большую помощь вновь созданному обществу оказывали княгиня Быстроновская, княгиня П. Чапская, княгиня В. Грохольская, С. Пиасковская, княгиня А. Потоцкая, Здзеховская. С этими людьми ксендз Громадский состоял в переписке, встречался во время путешествия в Рим в 1891 г.[1316]

В январе 1895 г. поляки получили официальное разрешение на создание общества и выбрали первый состав правления во главе с инженером Станиславом Жбиковским[1317].

Управление обществом осуществляли правление и общее собрание. В помощь правлению на собрании избирались попечители и попечительницы, которые были обязаны знакомиться с действительным положением просителей, проверять их личность и степень нужды[1318]. Ежегодно происходили выборы председателя правления, товарища председателя, казначея, секретаря, членов ревизионной комиссии, членов правления и кандидатов к ним[1319].

К сожалению, два первых заседания собрания учредителей по выборам состава правления оказались неудачными ввиду недоразумений на почве личных отношений[1320]. И только третье собрание, состоявшееся 29 января 1895 г., стало результативным. Членами и кандидатами правления польского благотворительного общества были избраны 9 чел., и 3 чел. были избраны в ревизионную комиссию. В состав правления общества вошли известные в Томске общественные деятели: педагог Ю. А. Быстржицкий, инженер С. А. Жбиковский, врач В. С. Пирусский, предприниматель К. Я. Зеленевский, чиновники В. К. Плятер-Плохоцкий, А. М. Войцеховский, Б. Ф. Островский[1321].

Члены общества были обязаны вносить в кассу организации денежный взнос. Все члены общества делились на почетных, действительных и «соревнователей». Почетными членами являлись те, кто внес единовременно в кассу 100 руб. Действительным членом общества можно было стать по решению общего собрания. Действительные члены общества были обязаны вносить в кассу общества не менее 5 руб., а члены-соревнователи – не менее 3 руб.[1322] Кандидаты в члены общества или члены-соревнователи, которые не могли внести оговоренную сумму пожертвований в год, вносили столько, сколько могли[1323].

За особые услуги, оказанные при организации общества и значительные пожертвования в его пользу, звание почетных членов было предложено томскому губернатору Г. А. Тобизену, настоятелю костела В. Громадскому, врачу Ф. Ф. Оржешко, провизору К. А. Свидерскому, содержателю ссудной кассы И. Я. Мизгеру и супруге польского предпринимателя А. Поклевской-Козелл, которая внесла в кассу общества 3 тыс. руб.[1324]

На 1 января 1896 г. в состав Томского римско-католического общества входили 108 действительных членов. Среди них находились: предприниматели И. И. Андроновский с супругой, К. Я. Зеленевский с супругой, И. М. Красимович с супругой, К. М. Шилкевич, Ф. О. Будзько и И. Тросколянский; преподаватели гимназий Ю. А. Быстржицкий, Б. А. Быстржицкий и В. И. Зданович; врачи Ф. Ф. Оржешко и В. С. Пирусский; ксендзы М. Олехнович и К. Скибневский; архитектор К. А. Заранек, полицмейстер М. И. Соколовский, лесничий В. И. Родзевич, заведующий ветеринарной частью Томской губернии Э. Д. Жуковский, начальник телеграфной службы Средне-Сибирской железной дороги А. Богдановский и контролер службы контроля по постройке той же дороги Б. К. Сильвестрович, чиновники горного ведомства, ученые-геологи Л. Ячевский и П. Яворовский, фотограф С. А. Петкевич[1325].

Священник Михаил Олехнович с 1882 г. состоял викарным священником томского костела, а с 1899 по 1901 г. исполнял обязанности настоятеля. В качестве действительного члена римско-католического благотворительного общества Олехнович завещал обществу 1050 руб.[1326]

Казимир Скибневский являлся действительным членом Томского римско-католического общества с 1896 по 1914 гг. В 1903 г. Скибневский вернулся на родину, в Варшаву, но связи с Сибирью он не прервал[1327]. В число действительных членов общества вошла группа инженеров и чиновников, занятых на строительстве Обь-Енисейского канала, в том числе А. М. Войцеховский[1328].

8 марта 1895 г. правление Томского римско-католического благотворительного общества обратилось с просьбой к томскому губернатору о разрешении 14 членам общества вести книжки для сбора пожертвований в пользу общества[1329].

В Томском римско-католическом благотворительном обществе состояли поляки, проживавшие на территории Томской, Енисейской и Иркутской губерний. Так, пожертвования в пользу общества в 1895 г. собирали в Томске Н. О. Бартниковский, Л. М. Ковальский и М. Карачевская-Волк, в Барнауле – Л. Мартини, в Кузнецке – Б. А. Быстржицкий, в Иркутске – управляющий строительной и дорожной частями при иркутском генерал-губернаторе Томулевич. Кроме того, члены общества вели работу в селах Судженка и Ишимское Томского округа и селе Мазаловское Ишимской волости. В селе Тулун Канского округа Енисейской губернии членом общества являлся состоявший под негласным надзором полиции Александр Грабовский[1330]. Действительным членом общества в 1895 г. являлся податной инспектор города Кузнецк Виктор Маньковский. Позже в своих воспоминаниях он отмечал, что в состав общества входили поляки «со всей Томской губернии»[1331].

Состав действительных членов общества постоянно менялся. Так, купцы Антон Лапицкий и Казимир Любецкий не входили в его состав в 1895 г., но на следующий год были там представлены. В 1896 г. в состав общества входили лесничий Иван Подгурский, инженер Станислав Хомич, член Томского окружного суда Владислав Сальмонович[1332], группа мещан-домовладельцев Томска: К. Вельмунский, С. Томчак, К. Родзевич, Л. Оржешко, Б. Вендер[1333]. В состав Томского римско-католического благотворительного общества в 1895–1896 гг. входили и поляки, сосланные в Сибирь за участие в восстании 1863 года, Войцех Лянге и Казимир Маевский[1334].

Как видно на примере Томского римско-католического благотворительного общества, в состав данных организаций в Сибири входили представители разных социальных слоев: предприниматели и ремесленники, домовладельцы, врачи и учителя, инженеры и служащие, работники железной дороги были представлены в составе руководства благотворительных организаций. Особую роль в работе римско-католических благотворительных организаций играли педагоги. Так как приходские школы содержались за счет благотворительных организаций, а учителя были вовлечены в их работу, то заседания обществ в Новониколаевске, Омске, Тобольске и Томске чаще всего проводились в помещении школ[1335].

Настоятель томского костела В. Громадский выражал надежду, что в работе общества примут участие все, независимо от вероисповедания и национальности. Громадский отмечал: «Я за неимением средств чаще отказывал своим единоверцам, чем иноверцам, чтобы не вселять в душу последних чувство, что я отказываю в силу религиозных предубеждений» [1336].

В отчете о работе правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1895 г. говорилось о 18 проведенных заседаниях. За год денежные пособия получили 32 чел., и на эти цели было израсходовано 203 руб. Вдовой предпринимателя А. Поклевской-Козелл было пожертвовано 3 тыс. руб. на устройство дома призрения для бедных. В течение 1896 г. материальная помощь была оказана 84 лицам, и на эти цели был истрачен 371 руб.[1337] Некоторые члены общества не жалели усилий, собирая пожертвования для его нужд. Лев Раковский собирал небольшие пожертвования (от 5 коп.) и сдал в кассу общества 329 руб. 50 коп.[1338]

На благотворительность средства поступали как от прихожан, так и от людей, проживавших в Польше. Людовик Хелмицкий из Царства Польского и жители Томска Станислав Карпинский и Людовик Смаковский помогли вернуться на родину группе бывших повстанцев 1863 г., отбывавшим ссылку в Томске[1339]. Для отправки на родину 13 престарелых участников восстания была выделена часть средств римско-католического благотворительного общества[1340].

Кроме постоянных взносов, средства общества складывались из доходов от представлений, лотерей, концертов, публичных чтений, балов, народных гуляний, базаров, выставок, выручек от продажи цветов[1341]. Польское общество организовывало концерты, вечера, а доходы от этих мероприятий шли на благотворительные цели. Общедоступные концерты и спектакли в пользу детей проходили в бесплатной народной библиотеке. 22 мая 1891 г. и 29 ноября 1892 г. в пользу фонда для бедных состоялись спектакль и концерт. В результате проведения спектаклей и концертов в фонд для бедных поступило 190 руб.[1342]

В проведении таких концертов большую роль сыграла жена профессора Залесского Ядвига и ее ученицы Родзевич и Ячевская[1343]. Особенно памятным для польской колонии Томска был вечер, который состоялся в декабре 1893 г. В 1897 г. на праздник Пасхи власти разрешили проведение в Томске платного спектакля на польском языке[1344].

В 1898 г. в Томске Антони Контский, возвращавшийся из мирового турне, дал четыре концерта. В 1899 г. состоялся вечер памяти Т. Мицкевича с участием польского актера Мауриция Кисельницкого[1345]. Кисельницкий в 1897 г. ушел из театра и выступал в качестве чтеца. На своих вечерах он читал произведения Мицкевича и Сенкевича. Эти выступления носили патриотический характер, что послужило поводом к их запрету на территории Царства Польского. Тогда Кисельницкий стал выступать со своими номерами на территории России и в ходе гастролей посещал самые отдаленные уголки империи, выступая перед местным польским населением. Артист посетил в том числе Кавказ и Сибирь[1346]. Вошло в обычай, что польская колония ежегодно устраивала польский бал, в котором принимали участие представители администрации и русской интеллигенции. Польские танцевальные вечера и спектакли на польском языке проходили в общественном собрании города, а также в бесплатной библиотеке, например, польский бал состоялся 12 января 1908 г. 21 февраля 1908 г. в бесплатной библиотеке состоялся спектакль на польском языке. Сбор с данных мероприятий поступал в пользу Томского католического благотворительного общества[1347].

В 1895–1897 гг. председателем польского благотворительного общества в Томске являлась жена инженера Эрнеста Бобеньского Эмилия. Именно она вместе с мужем организовала строительство польского приюта для сирот и школы при нем. Бобеньская развернула работу по сбору средств на строительство приюта для польских детей, организовывала танцевальные вечера, выставки и продажу картин польских художников. Бобеньский, являвшийся инженером на строительстве канала Обь-Енисей, оказывал супруге всяческую поддержку. В августе 1897 г. Бобеньская обратилась к властям с просьбой разрешить Польскому благотворительному обществу проведение лотереи, чтобы собрать недостающие средства на постройку приюта для бедных детей[1348]. Средства на строительство собирали члены благотворительного общества. Наибольший взнос на строительство приюта для детей в размере 6 тыс. руб. внесла А. Поклевская-Козелл[1349]. Эти средства легли в основу личного фонда отца Громадского. Когда этот фонд составил 20 000 руб., началось строительство приюта. По замыслу Громадского, кроме приюта для детей в строящемся приходском доме должны были расположиться апартаменты епископа и приходская библиотека[1350]. Кроме семьи Поклевских, помощь приюту оказывали семьи польской аристократии: Потоцкие, Грохольские, Тарновские. Поддержку приюту оказывали предприятия Варшавы[1351]. Всего на строительство приюта к апрелю 1898 г. было собрано 10 755 руб. Кроме того, на его постройку было пожертвовано 150 бревен, 1 тыс. пудов известки и 100 пудов кровельного железа[1352].

К 1898 г. число членов римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы достигло 162 чел., в том числе 6 почетных и 156 действительных[1353].

В 1899 г. сироты еще не могли жить в приюте, и благотворительное общество помогало им деньгами либо посылало детей в католические приюты других городов[1354]. По сообщению томского полицмейстера, убежище для бедных детей при римско-католическом благотворительном обществе начало свою работу 12 ноября 1900 г., в нем были размещены 7 детей [1355].

Приют помещался в доме, построенном на участке земли, принадлежавшем томской католической церкви, уступленной под постройку указом Могилевской римско-католической духовной консистории 3 февраля 1898 г. Приют состоял из двух отделов: для мальчиков и для девочек. Кроме того, каждое из них делилось на два отделения: младшее – для детей от 4 до 8 лет, и старшее – для детей старше 8 лет. Приютом для детей заведовало попечительство, состоявшее из трех попечителей и врача[1356]. Летом дети и воспитатели убежища отдыхали на даче, которая называлась «Ксензовка»[1357].

Большое внимание попечители приюта уделяли обучению детей. В старшем отделении дети обучались Закону Божиему, который преподавался священником-настоятелем. Дети, находившиеся в приюте, могли обучаться рисованию, черчению, гимнастике, рукоделию и знакомились с ремеслами. По достижении 14 лет детей отдавали фабрикантам или ремесленникам для обучения мастерству или определяли на работу. Дети выдающихся способностей помещались в школы: гимназии и технические училища. При выходе питомцев из приюта попечительство снабжало их одеждой и всем необходимым для первоначального существования[1358].

В 1903 г. благотворительное общество в Томске насчитывало 107 действительных членов, а в приюте содержалось 13 детей. Одни из них учились в городской школе, а другие – в приюте. Для детей устраивались елки, праздники и экскурсии[1359]. В 1908 г. в приюте содержалось 20 детей, которые проживали там постоянно и обучались в школе. К 1911 г. количество детей в приюте выросло незначительно, до 23[1360]. Приют для сирот под патронатом католического благотворительного общества существовал в Томске до Первой мировой войны[1361].

Житель Томска Войцех Яворский завещал польскому обществу свой деревянный дом. Польскому благотворительному обществу помогали не только поляки, а и многие русские. Так, томские купцы И. К. Якимов, И. М. Некрасов, Е. X. Некрасова, А. Ф. Громов и некоторые торговые фирмы делали процентные скидки на свои товары для общества[1362]. Супруги Бобеньские различными путями старались помочь политическим ссыльным и их детям[1363]. В 1899–1900 гг. председателем правления Томского римско-католического благотворительного общества являлась Люция Оржешко. К этому времени был принят устав общества, по которому управление делами общества возлагалось на правление, состоявшее из шести членов, избираемых общим собранием. В помощь правлению из членов общества выбирались попечители[1364]. В 1908 г. должность председателя правления римско-католического благотворительного общества при томском костеле исполнял Михаил Ковальский, секретарем являлся Карчевский, казначеем – А. Н. Валда. В убежище для детей работали заведующий Л. Д. Оржешко и врачи В. Ф. Оржешко и B. С. Пирусский[1365].

В каждом городе находились люди пожилого возраста, которые не могли обойтись без материальной поддержки. Для них организовывались приюты. Особенно важной эта проблема была в Сибири, где проживало довольно много бывших участников восстания 1863 г. В Иркутске, Томске, Тобольске, Омске были организованы приюты для этих людей. В Томске для стариков, среди которых было много бывших ссыльных, в 1908 г. было построено «убежище для старцев». В. Маньковский отмечает, что большую помощь для «убежища» оказывала семья Жуковских, они обычно проводили в «убежище» рождественский ужин, в котором сами принимали участие. Материальную помощь получали нуждающиеся студенты. Так, 17 февраля 1907 г. в Томском общественном собрании состоялся танцевальный вечер, сбор с которого шел на нужды польских студентов и приюта для бедных детей[1366].

В 1903 г. на устройство приюта для старцев 23 руб. пожертвовал священник Казимир Скибневский. Для «убежища» была закуплена мебель, одежда и продукты. В 1908 г. в «убежище для старцев» проживало 18 стариков[1367]. В 1911 г. число стариков, проживавших в богадельне, выросло до 25[1368]. В 1916 г. «общество вспомоществования бедным семьям поляков, участвующих в войне, и бедствующему польскому населению, пострадавшему от военных действий» решило воспользоваться данным приютом для помещения туда пожилых беженцев. В июле-сентябре 1916 г. в приюте проживали 8 пожилых беженцев[1369].

В 1908 г. римско-католическое общество располагало тремя домами[1370], в 1913 г. – недвижимостью в Томске из пяти домов[1371]. Общество добывало средства, сдавая внаем принадлежавшие приходу квартиры, но доход был небольшим[1372].

В 1910–1915 гг. председателем римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы являлся ксендз И. М. Демикис. Членами правления общества в 1910–1913 гг. являлись С. Карчевский, М. Верум-Ковальский, А. Малевский, А. Эйник, а в 1914 г. – С. Карчевский,О. Рыпиньский,

C. Квятковский, В. Пончковский, С. Карпович. В 1915 г. в составе руководства общества произошли небольшие изменения. По-прежнему численность правления составляла пять человек, только вместо С. Карповича в состав правления вошел И. С. Калиновский[1373]. Заведующим убежищем для бедных детей при римско-католическом благотворительном обществе был в 1910–1913 гг. М. Верум-Ковальский, а в 1914–1915 гг. – О. Ф. Рыпиньский[1374]. Общество не прекратило свою деятельность в годы Гражданской войны. Правление благотворительного общества сообщало в газете «Сибирская жизнь» от 13 апреля 1919 г. о предстоящем собрании 13 апреля в здании польской школы. Повестка дня собрания: 1) утверждение нового устава; 2) финансовый отчет; 3) выборы нового правления; 4) разное[1375].

Устав благотворительного общества в Новониколаевске был утвержден 1 апреля 1916 г. Общество получило разрешение на устройство народных читален, библиотек, открытие школы, интерната, столовой, чайной, дешевых квартир, ночлежек, детских приютов, больниц и амбулаторий[1376]. 16 октября 1916 г. состоялось учредительное собрание Новониколаевского польского благотворительного общества. Председателем общества была избрана Е. Жуковская, ее товарищами – К. Барановский и ксендз Ю. Юркевич, кассирами – И. Довгелевич и В. Панганский, секретарями – Г. Булынко и М. Куровский. В число членов правления вошел ксендз Ю. Юркун[1377]. Новое общество ставило перед собой задачу оказания материальной и нравственной помощи нуждающимся римско-католического вероисповедания без различия возраста, звания и состояния. Помощь предполагалось оказывать путем снабжения одеждой, пищей, приютом, выдачей денежного пособия, содействием приисканию занятий, определением престарелых в богадельни, малолетних в сиротские дома, приюты и учебные заведения. Предполагалось распространять в народе книги общеобразовательного и нравственного содержания. На учредительном собрании была собрана некоторая сумма денег, которую предполагалось использовать на приобретение фисгармонии, на нужды польского училища и организацию вечеров[1378].

В 1897 г. в Тобольске ксендз Викентий Пшесмыцкий, который с 1891 по 1913 гг. являлся куратом тобольской церкви, создал католическое благотворительное общество. По другим данным, Тобольское общество пособия бедным римско-католического исповедания было открыто в 1899 г.[1379] Римско-католическое благотворительное общество в Тобольске просуществовало до 1917 г., а Пшесмыцкий долгие годы являлся его бессменным председателем. В 1900 г. Тобольское римско-католическое благотворительное общество обладало юридическим статусом[1380], в состав его руководства вошли: Пшесмыцкий, А. Яцевич, Ф. Зембицкий, С. Вилькошевский, Ф. Рожковский и И. Тумилович (секретарь организации)[1381].

В 1908–1909 гг. в состав общества пособия бедным римско-католического исповедания входили 1 почетный и 18 действительных членов. Кроме Пшесмыцкого, в 1909 г. в состав правления входили товарищ председателя А. И. Яцевич и казначей И. Тумилович[1382]. Всего в состав римско-католического общества в Тобольске в 1908 г. входили около 40 чел.[1383] Для сравнения наиболее многочисленной католической организацией в России было общество в Киеве, которое насчитывало 743 действительных члена[1384].

В 1911–1913 гг. в состав общества, кроме Пшесмыцкого, входили: товарищ председателя И. Сипович; члены правления А. Яцевич, О. Гжегоржевский, И. Шкультецкий; кандидаты в члены правления священник С. Кибиркштис и врач И. Биржишко; члены ревизионной комиссии С. Кевлич и А. Ф. Дроздович. Дворянин Минской губернии И. Тумилович исполнял обязанности казначея-секретаря общества[1385].

Почетным членом общества в 1911–1915 гг. являлась Мария Михайловна Поклевская-Козелл, супруга В. Поклевского, распорядителя торгового дома «А. Ф. Поклевский-Козелл наследники». В 1913 г. вторым почетным членом общества стал ксендз Пшесмыцкий[1386]. В 1914 г. пост председателя Тобольского римско-католического благотворительного общества являлся вакантным, товарищем председателя был И. Сипович, а членами руководства – А. И. Яцевич и О. Гжегоржевский. В 1915 г. Тобольское римско-католическое благотворительное общество возглавлял ксендз И. Булло, товарищем председателя являлся И. И. Сипович, а казначеем – Б. В. Гжегоржевский. В состав руководства обществом также входили О. В. Гжегоржевский и К. И. Печокас[1387]. Польская колония Тобольска и окрестностей заботилась и оказывала всяческую помощь политическим заключенным, о чем вспоминает сосланный на каторгу в 1907 г. С. Мартыновский. Так, в Тобольской каторжной тюрьме существовала небольшая библиотека польских книг[1388].

Омский приход еще в июле 1895 г. принял решение о создании римско-католического благотворительного общества, римско-католическое благотворительное общество в Омске образовалось не позднее октября 1897 г.: 4 октября 1897 г. омский полицмейстер обратился к курату католической церкви с просьбой прислать экземпляр устава общества[1389].

Активную работу Омское общество вспомоществования при римско-католической церкви начало в 1898 г. Целью его являлось улучшение материального и нравственного состояния бедных римско-католического вероисповедания. Помощь общества выражалась: в снабжении одеждой, пищей, приютом неимущих; содействии в трудоустройстве; врачебной помощи; определении престарелых в богадельни, а детей в сиротские дома, приюты, ремесленные и учебные заведения; распространении книг «общеобразовательных и нравственного содержания»; выделении неимущим средств для возвращения на родину[1390]. В 1909 г. в состав руководства Омского римско-католического благотворительного общества, созданного при католической церкви, входили: председатель Ярослав Корвин-Круковский, товарищ председателя ксендз Иоанн Булло, казначей Сигизмунд Яздовский, секретарь Владислав Турский. Кроме того, в состав правления входили: Ванда Яздовская, Изабелла Корвин-Круковская, Александра Турская, Карл Оржеповский, Сигизмунд Лютынский и Михаил Станиславский. На 1 января 1909 г. в состав Омского римско-католического благотворительного общества входили 137 человек. В течение 1908 г. правление провело 10 заседаний, в кассу общества поступило 2315 руб., в том числе членских взносов 616 руб., а чистой прибыли с танцевальных вечеров – 817 руб. Общество организовало убежище для детей[1391].

С 1911 по 1915 гг. председателем римско-католического благотворительного общества в Омске являлся предприниматель С. Яздовский[1392]. О заседаниях правления общества сообщала газета «Омский вестник», и все желающие могли принять участие в работе общества[1393]. В правление общества в 1911 г. входили 17 чел., в том числе в качестве члена общества заведующая начальным училищем Омского римско-католического благотворительного общества В. Яздовская. Среди действительных членов благотворительного общества находились инженер М. Станиславский и предприниматель А. Печокас[1394]. При обществе работала богадельня, которой заведовала А. Ю. Гурская. В течение 1908 г. на содержание богадельни римско-католическим благотворительным обществом было истрачено 525 руб. 43 коп. К 1 января 1909 г. число призреваемых в богадельне старцев составило 10 чел.[1395] В 1914 г. в богадельне находился 31 чел. В июне 1918 г. на нужды богадельни при Омском римско-католического благотворительном обществе поступило 232 руб. от общества взаимопомощи поляков «закордоновых». В 1912–1914 гг. товарищем председателя общества являлась Жозефина Щепановская, казначеем – Казимир Тарасевич и секретарем – Владислав Гурский[1396]. В 1913 г. председателем общества по-прежнему являлся Яздовский. Члены общества Казимир Тарасевич и Феликс Андрушкевич работали в омских мастерских Сибирской железной дороги. Тарасевич состоял в рядах общества до 1916 г., а Андрушкевич – до 1919 г., о чем можно судить по списку жертвователей римско-католического благотворительного общества в Омске. В состав общества входили в качестве членов Я. Янсон, А. Гурская, В. Буковский, М. Колосовская, И. Г. Яцковский. Кандидатами в члены общества состояли Л. И. Корвин-Круковский и К. В. Тарасевич[1397].

Католическое благотворительное общество в Омске располагало библиотекой, которая насчитывала 2 тыс. томов. В. Н. Волкова высказала мнение, что библиотеки, создаваемые при римско-католических благотворительных обществах, носили культурно-просветительный характер. Данные библиотеки располагали книгами для детей, беллетристикой, работами по истории, литературе и искусству. Библиотека открылась в 1909 г. при начальном училище Омского римско-католического благотворительного общества. Основную часть ее фонда составляла беллетристика. В 1910 г. библиотекой пользовались 60 взрослых и 20 детей из польской школы. Наибольшим спросом у читателей пользовались произведения Г. Сенкевича, Ю. Крашевского и Э. Оржешко[1398].

В 1917–1919 гг. председателем римско-католического благотворительного общества в Омске являлся настоятель церкви Хризогон Пшемоцкий. В это время Омское католическое благотворительное общество проводило разнообразную работу: оказывало помощь беднякам, организовывало рождественские и пасхальные праздники для детей, содержало школы, устраивало спектакли, музыкальные и костюмированные вечера и концерты[1399].

Целью данных мероприятий было сохранение и развитие национальной культуры и традиций поляков Омска. Так, 11 апреля 1911 г. состоялся костюмированный вечер в пользу благотворительного общества с концертным отделением. Устроительницей вечера, где танцевали мазурку и исполняли польские национальные романсы, являлась Ванда Яздовская[1400]. В Омске вечера, которые проводили поляки, пользовались признанием среди горожан, которые охотно принимали в них участие [1401].

Несколько вечеров было проведено в пользу Омского римско-католического благотворительного общества осенью и зимой 1916 г. В результате проведения вечеров в общественном собрании Омска 3 сентября и 29 декабря 1916 г. было собрано 815 руб. 12 февраля 1917 г. в коммерческом собрании Омска был устроен польский спектакль. В результате в пользу римско-католического благотворительного общества было собрано 107 руб. 21 ноября 1917 г. общество взаимопощи поляков «закордоновых» организовало танцевальный вечер. Половина чистого дохода, собранного в результате проведенного вечера, в размере 311 руб. была направлена на нужды римско-католического благотворительного общества. В государственной сберкассе Омска на книжке № 758 на 18 января 1914 г. вклад организации составлял 1969 руб.[1402]

Ежегодно Омское римско-католическое благотворительное общество устраивало праздничные мероприятия в школе в дни Рождества. В 1917 г. производился сбор средств на проведение «Рождественской детской забавы» в школе. В работе Омского римско-католического благотворительного общества в эти годы активное участие наряду с предпринимателями, чиновниками, представителями интеллигенции принимали рабочие. К примеру, среди жертвователей на нужды польской школы в 1917 г. находились предприниматель М. Волк, машинисты Викентий Дервоед и Казимир Цитко. В 1916–1918 гг. среди жертвователей на нужды общества находился фрезеровщик железнодорожных мастерских Омска Иосиф Цандер[1403].

В 1918 г. польская община организовала сбор средств на организацию рождественской елки для детей, обучавшихся в польской школе. Всего свои пожертвования на проведение праздника для детей внесли 47 чел. [1404] В 1918 г. члены благотворительного общества организовали лотерею, в ходе которой было продано 310 билетов. Для проведения лотереи в качестве выигрышей инженеры Брандт и Островский пожертвовали серебряные и золотые изделия, И. Корвин-Круковская – золотые серьги[1405]. В 1919 г. взамен пасхальных визитов ксендз Пшемоцкий внес в качестве пожертвований в пользу общества 50 руб. Наиболее крупный взнос в размере 432 руб. поступил в 1919 г. от Станислава Яцковского. Жертвователем в пользу общества являлся также домовладелец Омска М. Качинский[1406]. За 1920 г. на счет Омского римско-католического благотворительного общества поступило 42 взноса. К примеру, членские взносы Антони Мишевского составляли 50 руб., такую же сумму Мишевский внес в качестве пожертвований. Наибольшую сумму в размере 500 руб. внес в пользу общества в 1920 г. неизвестный жертвователь. На дрова для дома престарелых было собрано 1475 руб.[1407]

С приходом к власти большевиков римско-католические благотворительные общества не смогли продолжать свою работу по оказанию помощи нуждающимся людям. В Омске оказалось без надзора убежище для старцев, которое находилось на католическом кладбище. Польская секция РКП(б) обратилась в отдел социального обеспечения с просьбой обследовать убежище для старцев. Ввиду прекращения работы римско-католического благотворительного общества убежище для старцев было, по замечанию польских коммунистов, «оставлено на произвол судьбы»[1408].

В начале XX в. представители польской диаспоры активно работали в местных выборных органах власти: в городской думе Томска, Новониколаевска, Мариинска, Омска, городской управе Тобольска, Томска, Барнаула. К сожалению, данными, насколько активно они отстаивали интересы польского национального меньшинства, мы не располагаем. Перед поляками, проживавшими в Западной Сибири, стояла задача интеграции в общественную жизнь новой родины, которую они решали, принимая участие в работе филантропических, научно-просветительских и досуговых общественных организаций городов края. Представители польского меньшинства принимали активное участие в работе общественных организаций, которые в большом количестве стали возникать в городах Сибири в конце XIX – начале XX в. В качестве активных общественных деятелей проявили себя врач Ольгерд Гжегоржевский в Тобольске, архитектор Иван Носович в Барнауле, предприниматель Казимир Зеленевский в Томске.

Подводя итоги деятельности польских общественных организаций Западной Сибири в конце XIX – начале XX в., надо отметить, что работа данных организаций разворачивалась в основном среди городского, а не сельского населения. Польские общественные организации, с одной стороны, способствовали адаптации поляков к условиям Сибири, с другой стороны, помогали им сохранить свою идентичность. В больших городах, где формировались польские колонии, куда прибывала на учебу молодежь, где «тысячи нитей» связывали переселенцев с родиной, пробуждалось чувство сопричастности к ее проблемам[1409].

Ярким примером подобной организации являлся кружок самообразования и нелегальная школа в Томске, созданные польскими студентами в 1890-е годы. Важным фактором адаптации поляков в Западной Сибири являлась периодическая печать, позволявшая в условиях иноэтнического общества сохранять свою национальную культуру.

Римско-католические благотворительные общества, которые образовались в конце XIX в. в губернских городах Томске, Тобольске и Омске, являлись первой формой организации польского населения в Сибири. По численности членов наиболее крупными были общества в Томске и Омске: они насчитывали в своих рядах более ста человек. Римско-католические благотворительные общества возникали с целью оказания помощи бедным и нуждающимся католикам, но в сферу их деятельности стала входить не только помощь бедным, но и поддержание польских национальных традиций и культуры, развитие польского языка. В состав римско-католических благотворительных обществ в Томске, Тобольске, Омске и Новониколаевске входили священнослужители, предприниматели, чиновники, врачи и специалисты других профессий, которые представляли наиболее образованную и активную часть польского общества. Данная группа поляков обладала качествами, которые были присущи диаспоре. Важно отметить, что в деятельности римско-католических благотворительных обществ принимало участие большинство прихожан. В целом для общественной жизни польской диаспоры в Западной Сибири характерны высокая активность и разнообразие польских общественных организаций.

3.2. Деятельность польских общественных организаций по оказанию помощи беженцам и военнопленным Первой мировой войны

Первая мировая война способствовала резким переменам в жизни польского населения Германии, Австро-Венгрии и России. С началом войны изменился состав польского населения, прибывавшего в Сибирь. До минимума сократились аграрное и «промышленное» переселение в Сибирь, появились новые формы миграции: беженцы, выселенцы из прифронтовых районов, военнопленные.

Вследствие дезинтеграции крупных полиэтнических политических образований – распада Российской, Габсбургской и Оттоманской империй после Первой мировой войны возникли «диаспоры катаклизма». Р. Брубейкер противопоставляет «диаспоры катаклизма» и трудовые диаспоры. «Во-первых, трудовые диаспоры образуются вследствие перемещения людей через границы, а «диаспоры катаклизма» – движением самих границ. Во-вторых, трудовые диаспоры формируются постепенно, складываясь из жизненных траекторий бесчисленных мигрантов, тогда как «диаспоры катаклизма» рождаются мгновенно, вследствие резкой «перетряски» политического устройства, нередко травматической для ее участников. В-третьих, трудовые диаспоры создаются благодаря добровольным действиям мигрантов, а «диаспоры катаклизма», напротив, возникают без участия, а часто вопреки желанию вовлеченных в этот процесс людей. В-четвертых, первые из рассматриваемых диаспор имеют тенденцию быть рассеянными в пространстве и слабо укорененными в принимающих странах, вторые же более компактны, а члены этих сообществ теснее связаны с территорией проживания»[1410].

В силу распоряжений военных властей России сотни тысяч жителей Царства Польского были вынуждены в середине 1915 г. покинуть свои дома. Среди беженцев, которые передвигались от Бреста к Москве, преобладали крестьяне Люблинской и Холмской губерний[1411]. По данным В. Грабского, в Сибири польскими организациями было зарегистрировано около 11 тыс. беженцев. В. Тенгоборский и И. Блюм, опираясь на данные ЦГК, называют численность беженцев в Сибири в 65 697 чел., из них поляков – 7138. 2008 польских беженцев оказались в Акмолинской области, 842 – в Тобольской губернии, 1972 – в Томской губернии. Таким образом, большинство беженцев – 4822 чел. (67,5 %) – размещались на территории Западной Сибири и только 2316 оказались на Востоке Сибири[1412].

Летом 1915 г. военное командование распорядилось о массовом вывозе гражданского населения, жившего к востоку от Вислы, т. е. жителей Ломжинской, Плоцкой, Седлецкой, Сувалкской и Люблинской губерний[1413].

В Сибирь основная волна польских беженцев прибыла осенью 1915 и зимой 1915–1916 гг.[1414] Эвакуировались крупные промышленные предприятия вместе с инженерно-техническим персоналом, работники транспорта и связи. Таким образом, в годы войны численность поляков, проживавших в центральных и восточных губерниях России, в том числе в Сибири, резко возросло.

Польское население России в годы войны состояло из следующих категорий: переселенцы (300 тыс.), ссыльные (более 3 тыс.), беженцы (1,5 млн), военнослужащие (свыше 500 тыс.), военнопленные (100 тыс.). Всего, по данным А. Я. Манусевича, в России к 1917 г. проживало 2,5 млн поляков[1415]. В начале 1917 г. в списках польских организаций, ведавших помощью беженцам, значилось 664 тыс. беженцев[1416]. В июне 1916 г. комитет великой княжны Татьяны Николаевны зарегистрировал в Тобольской губернии 15 828 беженцев из Царства Польского. На территорию Сибири, по мнению некоторых польских авторов, в ходе войны переселились более 65 тыс. поляков[1417].

С июля по ноябрь 1915 г. в Сибирь через Челябинск и Екатеринбург проследовали около 200 тыс. беженцев. Из них поляки составляли 20–25 %, или 40–45 тыс. чел. Согласно польским исследованиям, имеются точные данные зарегистрированных беженцев, составленные польскими представителями ЦГК на местах. По этим данным общая численность зарегистрированных беженцев с польских территорий составила 743 тыс. чел. К этому числу добавлялись те, кто не имел связи с организациями помощи (рабочие, железнодорожники, чиновники, представители интеллигенции, солдаты). В Сибири, по данным польских исследователей, находились 10 955 польских беженцев. По профессиональному составу эта группа являлась смешанной[1418]. По данным из реестра переселенческого отдела в Челябинске, за период с 18 сентября по 30 ноября 1915 г. в Сибирь было направлено 1930 семей (8181 чел.). Большинство беженцев прибыли из Виленской, Ломжинской, Холмской и Люблинской губерний. Из них в Западную Сибирь было направлено: в Томскую губернию – 3160 чел., в Акмолинскую область – 764 и в Тобольскую губернию – 562[1419]. Императорским указом от 25 октября 1916 г. польским выселенцам и беженцам было запрещено возвращаться в Привислинский край до окончания войны[1420].

В Томскую губернию беженцы начали прибывать в конце июля 1915 г., основная их часть (72,3 %) осела в сельской местности. Без малого половина беженцев, избравших местом жительства село, выбрали Томский уезд с губернским центром в Томске, где находились организации по делам беженцев. В наиболее экономически развитых Томском, Барнаульском и Каинском уездах находилось более 80 % беженцев, осевших в сельской местности. Подавляющую часть беженцев, определившуюся на жительство в города, приняли Томск и Новониколаевск[1421].

По данным статистического отдела Татьянинского комитета, в районах водворения в конце 1916 г. национальный состав беженцев выглядел следующим образом: русские составляли 58,8 %, поляки – 15 %, латыши – 10 % и представители других национальностей – 16,2 %[1422]. По данным представителя ЦГК (центральный гражданский комитет губерний Царства Польского) в Томске П. Заленского, на территории губернии в конце 1915 г. находилось около двух тысяч польских беженцев[1423].

Численность беженцев постоянно возрастала, и на 1 сентября 1916 г. в Томской губернии находилось 3245 польских беженцев. Из них треть (1075 чел.) проживали в сельской местности. Из зарегистрированных в 56 волостях Томского, Мариинского и Каннского уездов беженцев все нуждались в одежде. Эвакуация из Царства Польского началась в июле 1915 г., и беженцы были обуты и одеты по-летнему[1424]. На начало 1917 г. численность польских беженцев в Томской губернии выросла до 3454 чел. (11,3 %)[1425]. Таким образом, наплыв в Западную Сибирь нескольких тысяч польских беженцев привел к росту численности польского населения в регионе.

Беженцы, нахлынувшие на территорию восточных губерний страны, не получали должной поддержки со стороны властей, проживали в неприспособленных помещениях. Высоким был показатель смертности, он достигал 16 %[1426]. Основная масса польских беженцев проживала на территории Мариинского, Томского, Каннского, Барнаульского и Кузнецкого уездов. Меньше всего польских беженцев оказалось на территории Бийского и Змеиногорского уездов. Так, в Змеиногорском уезде Томской губернии 12 января 1916 г. из польских беженцев на учете состояли 2 чел. Такое распределение польских беженцев по территории губернии не случайно. Больше всего их оседало на территории тех уездов, где уже находились значительные колонии польских переселенцев. Таким образом, наибольшее количество польских беженцев проживало на территории Мариинского уезда. В январе 1916 г. на данной территории проживало 15 семей (75 чел.) польских беженцев. В течение следующих месяцев это количество возросло: в феврале составило 300 чел., а на 11 марта 1916 г. достигло максимума – 100 семей (415 чел.). Поляки к тому времени составляли 27 % беженцев, прибывших в Мариинский уезд. После чего количество беженцев на территории Мариинского уезда стало сокращаться[1427]. На территории Томского уезда в январе 1916 г. находились 276 чел. беженцев польской национальности. Из них 85 % составляли женщины и дети, а 92 % беженцев-поляков, проживавших на территории Томского уезда, были признаны нетрудоспособными. В Кузнецком уезде на этот период разместились 204 беженца польской национальности. Из числа польских беженцев Кузнецкого уезда 82 % составляли женщины и дети. Надо отметить, что среди польских беженцев, размещенных на территории Томского, Мариинского и Кузнецкого уездов, в 1916 г. самую большую группу составляли дети[1428].

На территории Каинского уезда к 17 мая 1916 г. находился 201 чел. из числа польских беженцев. Из них большинство (146 чел.) составляли женщины и дети, более 70 % беженцев были признаны нетрудоспособными[1429].

В связи с передвижением по железной дороге значительного количества беженцев возникла необходимость их медицинского обслуживания. Администрация железной дороги была лишена возможности оказывать беженцам надлежащую больничную помощь. Управление Омской железной дороги 30 сентября 1915 г. обратилось к томскому губернатору с просьбой сделать распоряжение, чтобы заболевшим в поездах беженцам оказывалась медицинская помощь в местных городских и сельских больницах[1430].

В ноябре 1915 г. управляющий Могилевской архиепархией И. Цепляк докладывал в Департамент духовных дел иностранных исповеданий, что в Томске находились 1770 беженцев, из которых более 1300 чел. – поляки[1431]. В Томске в январе 1916 г. проживали 1426 польских беженцев, из них наибольшую группу – 596 чел. – составляли дети[1432].

На 1 июля 1916 г. в Томске из 3986 беженцев-поляков насчитывалось 1235 чел., и по численности они составляли вторую группу после русских. Так, по данным «общества вспомоществования бедным семьям поляков, участвующих в войне, и бедному населению, пострадавшему от военных действий», на 20 апреля 1916 г. число беженцев в городе возросло до 1588 чел., из них 76 % – женщины и дети. Комитет общества приютил в своих убежищах к 1 апреля 1916 г. 834 чел., а на снимаемых для беженцев частных квартирах проживали еще 693 чел.[1433]

К 1 сентября 1916 г. численность польских беженцев в городе немного сократилась – до 1183 чел., – а в течение октября – ноября 1916 г. опять возросла до 1344 чел. Продовольственный паек из них получали 865 чел., а квартирный – 1131. В приютах на этот период находились 30 детей беженцев[1434].

27 февраля 1916 г. Томский городской комитет по устройству беженцев издал список находящихся на его попечении и проживавших в общежитиях. Польские семьи, которые вошли в данный список, представляли шесть Привислинских губерний из девяти: Варшавскую, Калишскую Ломжинскую, Люблинскую, Петроковскую и Плоцкую[1435].

По данным губернского правления, к 1 мая 1916 г. в Томске насчитывалось 2015 чел. польских беженцев, в Новониколаевске – 300 чел., Каинске – 213, Боготоле – 186, Тайге – 110, Татарске – 3[1436]. В Тайге численность беженцев выросла по сравнению с

1915 г., когда их насчитывалось 76 чел. Как и в других городах Сибири, большинство беженцев составляли женщины и дети. Более половины беженцев (62 %) являлись неспособными к труду (больные, старики, инвалиды, малолетние дети). Среди беженцев, размещенных на жительство в Мариинске и Боготоле, доля нетрудоспособных была еще выше и составляла соответственно 68 и 86 %. В губернском центре сложилась обратная ситуация. Только 35 % польских беженцев, размещенных в Томске, в январе 1916 г. были признаны нетрудоспособными[1437].

В Мариинске беженцы польской национальности стояли на втором месте по численности. По информации Мариинского городского головы, на 15 января 1916 г. в городе размещались 12 польских семей (50 чел.), они составляли 17 % беженцев, размещенных в городе. По составу большинство польских беженцев в городе составляли женщины и дети. В январе 1916 г. их доля среди беженцев была 82 %. На основании постановления Мариинского городского комитета по устройству беженцев каждому из них выдавалось 75 коп. кормовых в неделю, одиноким старикам – 1 руб. Всем беженцам предоставлялось жилье и бесплатно выдавалась одежда. К декабрю 1916 г. численность польских беженцев в Мариинске резко сократилась и составила 5 семей (26 чел.)[1438]. К сожалению, не известны причины отъезда польских беженцев из города. Возможно, это связано с поиском работы и лучших условий для проживания. В городе Боготол Томской губернии на 8 декабря 1915 г. разместились 26 семей (186 чел.) польских беженцев. Из них 89 % составляли женщины и дети[1439].

По данным польского общества помощи жертвам войны, в Каинске на июнь 1916 г. были зарегистрированы 304 беженца, из них помощь получали 224 чел.[1440] По сведениям, которые подал председатель Каинского отдела Петроградского комитета ПОПЖВ А. Ярминский, на 1 июля 1916 г. в городе находилось 210 беженцев. Из них 65 чел. являлись беженцами из Царства Польского, из западных губерний России (Гродненской, Ковенской, Виленской, Витебской) – 122 чел., граждан Австро-Венгрии – 21 чел.[1441] Беженцы польской национальности проживали в городе на частных квартирах. Полиция не вела регистрации беженцев, поэтому, по словам Каинского уездного исправника, установить их точное количество было невозможно[1442].

К октябрю 1916 г. число польских беженцев в Каинске возросло до 354 чел., из них под опекой ПОПЖВ находился 301 чел. Из опекаемых обществом помощи жертвам войны беженцев 80 % составляли женщины, старики, дети и инвалиды. Для детей (52 чел.) работал приют. Беженцы обеспечивались санитарной и врачебной помощью[1443].

В Барнауле на 15 декабря 1915 г. находились 2780 беженцев. Чуть больше половины из них размещались в помещениях комитета по устройству беженцев, остальные – на частных квартирах. Из всего количества беженцев, которые прибыли в Барнаул, поляки составляли 45 семей (188 чел.) – примерно 7 %. В Барнауле доля польских беженцев была меньше, чем в других городах Томской губернии, но поляки среди беженцев по количеству занимали второе место после русских. В январе 1916 г. в Барнаул прибыло еще несколько семей. Большинство беженцев прибыли из Гродненской губернии, 74 чел. – из Ломжинской, остальные – из Варшавской, Седлецкой, Плоцкой, Калишской и Келецкой губерний[1444]. На 22 января 1916 г. численность польских беженцев в Барнауле достигла максимума и составила 53 семьи (220 чел.).

К концу зимы и весной 1916 г. численность польских беженцев в Барнауле стала сокращаться. 17 февраля 1916 г. их насчитывалось 211 чел., а к апрелю – 183, из которых 80 % составляли женщины и дети. Для 130 беженцев ежемесячно выделялся паек в размере 5 руб., а для 171 беженца выделялся квартирный паек[1445]. К 8 июня в городе под опекой польского комитета по устройству беженцев находились только 33 семьи (158 чел.)[1446].

Осенью 1916 г. численность польских беженцев в Барнауле снова выросла и составила к октябрю 194 чел. Продовольственный паек для них к осени 1916 г. был увеличен до 6 руб. в месяц[1447].

Часть польских беженцев была привлечена на сельскохозяйственные работы, где ощущался сильный недостаток рабочих рук, и Министерство внутренних дел признало необходимым привлечь на сельскохозяйственные работы беженцев. Опыт зимы 1916 г. показал, что беженцы не находили в городах подходящих заработков. В связи с этим Томский губернский комитет по устройству беженцев признал необходимым выселение беженцев-крестьян из городов в целях использования их труда на сельскохозяйственных работах[1448]. В Новониколаевске списки беженцев, подлежащих выселению из города, были переданы городским комитетом о беженцах полицмейстеру. Однако выселение беженцев на сельскохозяйственные работы тормозилось. 7 июня 1916 г. Новониколаевский комитет о беженцах сообщал: «Беженские пайки в городе в полтора раза более таковых вне городов, почти все продукты в сельской местности и дороже и труднее достаются»[1449]. В Новониколаевске власти приняли решение о приостановлении выдачи пайков, но в связи с протестами беженцев выдача пайков возобновилась. Проводившие работу в городе местные национальные организации не выдворяли своих подопечных на сельскохозяйственные работы. Новониколаевский городской комитет о беженцах отмечал, что польский и латышский комитеты выдавали пайки, а беженцы «православные» выдворялись из города. Польский и латышский комитеты действовали независимо от городского комитета, т. к. получали денежные средства из Петрограда от центральных национальных комитетов[1450].

Центральный обывательский комитет губерний Царства Польского стремился организовать беженцев из сельских жителей в большие партии. Организация больших партий была возможна лишь при наличии во главе группы беженцев старост (лавников) и инструкторов как посредников между партией и уполномоченными, поселяя партии в деревнях и организуя их в группы для организации труда в деревне[1451].

В Новониколаевске к августу 1916 г. находились 657 польских беженцев. Из них дети до 14 лет и старики составляли почти половину, а именно 44,5 %[1452]. В Новониколаевск первые польские беженцы прибыли из Ломжинской губернии в начале осени 1915 г., и на 17 октября численность их составила 54 чел. В большинстве своем это были женщины и дети. Беженцы проживали в бараках, к которым была пристроена кухня для организации питания. Здесь же находился приемный покой, медицинскую помощь оказывали врач и фельдшер. К 1 февраля 1916 г. в Новониколаевске размещались 580 польских беженцев, из них женщины, дети и старики составляли 78 %. К лету 1916 г. число польских беженцев возросло до 639 чел. Из них продовольственный паек в размере 4 руб. получали 552 чел. Квартирный паек получали 445 чел. Кроме того, в Новониколаевске работал приют для 30 детей польских беженцев[1453]. Как и в других городах губернии, в Новониколаевске беженцы польской национальности по численности занимали второе место после русских.

Массовый наплыв беженцев в Акмолинскую область начался в конце сентября 1915 г. Прибытие их вызвало к жизни польско-литовский комитет помощи беженцам. В это время приток беженцев достиг максимума, а в день прибывали до 4000 чел. Привлечь беженцев к труду в деревнях не удалось из-за отсутствия у них теплой одежды, поэтому им был назначен паек в 20 коп. В ведении отдела польского общества помощи жертвам войны находилось 764 чел.[1454] В конце ноября 1915 г. в Омске находились около 800 польских беженцев, в Акмолинской области – 1500, а к концу мая 1916 г. – около 1200 [1455].

По сообщению тобольской газеты «Сибирский листок», в августе 1915 г. в Тюменский уезд направлялись беженцы из Галиции. Беженцы «едут в Тюменский уезд к отцам и мужьям, находящимся в плену. На днях проехала группа женщин с детьми, бежавших из Львова»[1456]. Отделение ПОПЖВ в Кургане осуществляло опеку над 360 беженцами[1457]. В целом в Тобольской губернии в мае 1916 г. насчитывалось 483 польских беженца[1458]. Таким образом, в Тобольскую губернию прибыло гораздо меньше польских беженцев по сравнению с соседними территориями Западной Сибири. По данным И. В. Нам, в Тобольской губернии на 1 февраля 1917 г. находился 31 польский беженец[1459]. Среди беженцев были бывшие сотрудники государственного аппарата Царства Польского. Так, в Тобольске в 1915 г. в качестве беженца находился бургомистр города Вышеграда Плоцкой губернии Эдмунд Бонковский[1460].

В среде беженцев происходили процессы «национализации». С одной стороны, это было связано с естественным желанием держаться вместе с земляками в чужой среде, с другой стороны, власти организовывали учет беженцев по этническому признаку. Активисты беженского движения стремились использовать эту ситуацию для национальной мобилизации[1461]. В годы Первой мировой войны возникли польские общественные организации по оказанию помощи прибывающим в Сибирь беженцам из охваченных войной районов. Национальные польские организации не ограничивались только материальной помощью. Они удовлетворяли и духовные потребности беженцев, прежде всего, культивировали развитие национальных традиций[1462].

Беженцы находились в тяжелом материальном положении. К тому же почти половину беженцев, зарегистрированных в мае 1916 г. в Томской губернии, составляли дети. Так, по нашим подсчетам, из 1839 беженцев польской национальности дети составляли 43 %[1463]. Беженцам необходимо было предоставить приют, обеспечить продовольствием, одеждой, обувью и медицинской помощью. В связи с этим активизировали свою работу польские организации, возникшие ранее, и появился ряд новых польских общественных организаций в Сибири.

В октябре 1914 г. польская колония Томска собрала 300 руб. для пострадавших от военных действий поляков, пожертвования в пользу пострадавших от войны принимались у ксендза местного прихода[1464]. В октябре 1914 г. в Томске появилась первая группа польских военнопленных, которая состояла из 200 чел., бывших студентов теологии Львовского университета. Польская община Томска приняла решение разобрать молодых людей по домам[1465].

С началом войны приступили к работе Польское товарищество помощи жертвам войны и Центральный обывательский комитет губерний Царства Польского. С началом Первой мировой войны для оказания помощи населению Царства Польского под председательством помощника варшавского генерал-губернатора Д. Н. Любимова летом 1914 г. был учрежден Центральный обывательский (гражданский) комитет губерний Царства Польского (ЦГК). Организаторы комитета видели свою цель в обеспечении нормальной работы экономики, культурных, кооперативных и хозяйственных организаций, но центральной задачей была помощь населению, пострадавшему от войны[1466].

Перед ЦГК в Сибири стояли следующие задачи: оказание помощи беженцам в поисках жилья, обеспечение их продовольствием, одеждой, организация школ и удовлетворение духовных потребностей, а также помощь в поиске работы. Комитет до 1 октября 1916 г. сумел раздать одежду примерно 900 беженцам[1467]. ЦГК оказывал помощь следующим категориям людей польской национальности: беженцам, политическим ссыльным, сосланным в административном порядке, гражданским и военнопленным. Работа ЦГК по оказанию помощи беженцам сводилась к концентрации их в населенных пунктах, где комитет мог оказывать им систематическую помощь. Комитет стремился переправить беженцев из Сибири в Европейскую Россию, поближе к месту постоянного жительства[1468].

9 сентября 1915 г. отдел по устройству беженцев МВД сообщил о переносе своего местопребывания в Петроград. Комитет ставил перед собой задачу оказания помощи при передвижении, размещении и устройстве быта беженцев-сельчан из Царства Польского. Несмотря на отсутствие организационной структуры, в Сибири появились представители ЦГК, направленные сюда В. Грабским, в каждую губернию были назначены уполномоченные ЦГК. Эмиссары должны были выяснить численность польских беженцев и установить размеры необходимой помощи. В декабре 1915 г. свою работу в качестве уполномоченного для Томской губернии начал Паулин Заленский[1469]. Весной 1916 г. свою работу по оказанию помощи беженцам начали главы округов Мечислав Фальковский в Омске и Ян в Тобольской губернии[1470].

В отчете ЦГК за первый год деятельности в России с 15 августа 1915 по 1 октября 1916 г. говорилось, что под опекой комитета в Сибири находились 2539 беженцев, которые были организованы в 4 партии. Нуждами беженцев занимались 4 инструктора и 10 сотрудников аппарата управления. По мнению М. Коженевского, из 11 000 польских беженцев в Сибири, прибывших туда в 1915 г. и находившихся в крае до 1918 г., 3 тыс. оказались под опекой ЦГК. Семь отделов Польского товарищества помощи жертвам войны в Сибири зарегистрировали 2847 польских беженцев[1471].

В начале лета 1916 г. главное правление ЦГК приняло решение о реорганизации структур комитета в Сибири. К этому комитет был вынужден прибегнуть в связи с неудовлетворительными результатами работы по оказанию помощи беженцам и незначительным числом беженцев из Царства Польского. Суть реорганизации состояла в создании одного большого округа, который охватывал бы всю территорию Сибири.

Должности окружных уполномоченных были упразднены, а заведование всеми отделениями ЦГК в Сибири и должность представителя главного комитета с 1916 г. до 23 марта 1918 г. исполнял Ян Здзеницкий. После его отставки на эту должность был назначен Ян Палюх[1472].

Уполномоченный по Сибири должен был осуществлять руководство работой по оказанию помощи беженцам, а представители в регионах – отправлять ему отчеты о своей работе. Штаб-квартира нового руководства ЦГК в Сибири сначала располагалась в Красноярске, а позже в Омске. Свою деятельность ЦГК в Сибири проводил, опираясь на экспозитуры (отделы) и колонии, которых насчитывалось к сентябрю 1916 г. восемь. Бюро экспозитур работали в Тюмени, Омске (на Атаманском хуторе), Томске, Новониколаевске и Красноярске. Отделом ЦГК в Тюмени руководил Здислав Добек, в Омске – Чеслав Меляновский, в Томске – Тадеуш Дыбчинский, в Новониколаевске – Казимир Эйдымт, в Кокчетаве – Мечислав Фальковский[1473]. В середине 1917 г. ЦГК располагал в Сибири 12 экспозитурами. В Западной Сибири отделы ЦГК в это время работали в Томске, Новониколаевске, Омске, Кокчетаве, Тюмени, Петропавловске, Колывани и Тобольске. В 1916 г. в пределах Томской губернии духовные нужды беженцев-католиков удовлетворяли местные священнослужители: Бороковского прихода – М. Шварас, Боготольского – И. Янулис и Мариинского – И. Папалейгис. Ксендз Янулис регистрировал и оказывал помощь беженцам из Царства Польского по линии Боготол – Мариинск – Ачинск. Названные священники изъявили согласие на безвозмездное исполнение обязанностей инструкторов Центрального обывательского комитета[1474].

В ряду новых органов, созданных в ходе реформирования ЦГК, находился Временный окружной совет. Совет являлся совещательным органом, кроме того, он располагал материальными фондами для помощи беженцам и должен был контролировать деятельность функционеров ЦГК. В Сибири временный окружной совет был создан 13 февраля и просуществовал до 5 июня 1917 г. Председателем совета стал инженер С. Жбиковский, а членами – директор банка Михаил Моргулец, адвокат Виктор Новодворский, Виктор Фивегер и Фелиция Ромишевская. Кроме того, в Совет вошли представители ЦГК, в том числе Я. Здзеницкий[1475].

Представительства ЦГК в Сибири старались убедить беженцев в необходимости найти работу, организовывали рабочие места, оказывали помощь в заключении трудовых соглашений. Беженцев направляли на полевые работы, вырубку лесов, работу в мастерских, в качестве домашней прислуги[1476].

15 апреля 1916 г. отдел по устройству беженцев препроводил Томскому губернатору список агентов Центрального обы-вательского комитета губерний Царства Польского по Томской губернии. Уполномоченным являлся П. Заленский, а инструкторами по устройству беженцев – Казимир Эйдымт, Вацлав Суржицкий и Казимир Выгановский. В мае 1916 г. инструктором Томского отдела Центрального обывательского комитета губерний Царства Польского был назначен студент 4-го курса Томского университета Мечислав Карчевский[1477]. В сельской местности в обязанности инструктора входило: регистрация и группирование беженцев по деревням, подыскание работы и организация школ, юридическая, санитарная и материальная помощь. Центральный обывательский комитет оказывал помощь беженцам, принадлежащим к польской интеллигенции. Представители польской интеллигенции не имели права на жалованье, которое получали эвакуированные русские чиновники. Вдобавок многие из польских интеллигентов не знали русского языка и потому не могли найти работу[1478]. Томское отделение Центрального обывательского комитета губерний Царства Польского в апреле – июне 1916 г. оказывало помощь беженцам в виде продовольственных пайков и одежды.

Отделение Центрального обывательского комитета Царства Польского в Омске 20 апреля 1916 г. организовало представление, чистый доход от которого в размере 232 руб. 43 коп. пошел на нужды Омского римско-католического благотворительного общества[1479].

Сибирское представительство ЦГК устанавливало необходимые контакты с представителями политической власти в России. ЦГК получал от государства средства на проведение акций помощи, разрешения на открытие приютов и школ, ведение хозяйственной деятельности, постоянно обновляемого списка беженцев данной территории. После создания осенью 1916 г. губернских советов по делам беженцев при губернаторах представители ЦГК принимали участие в их работе, отстаивая интересы комитета[1480].

На территории Сибири ЦГК приходилось сотрудничать с различными польскими организациями по оказанию помощи – с римско-католическими благотворительными обществами и ПОПЖВ.

Чтобы не дублировать друг друга, ЦГК должен был работать в сельской местности, ПОПЖВ – в городах, а римско-католические благотворительные организации – в крупных католических общинах. Т. Г. Недзелюк обращает внимание на большую самостоятельность РКБО, т. к. ЦГК и ПОПЖВ являлись филиалами и полностью зависели от распоряжений центральных органов[1481].

О соблюдении принципа «разделения труда» между РКБО, ЦГК и ПОПЖВ свидетельствует соглашение председателя отделения ПОПЖВ в Омске Ю. Дембовского и уполномоченного ЦГК М. Фальковского. По этой договоренности помощь беженцам в Омске должно было оказывать отделение ПОПЖВ, а в сельской местности, включая Атаманский хутор, – ЦГК[1482]. В Омске сотрудничество двух организаций выражалось во взаимной финансовой поддержке акций по оказанию помощи беженцам. Председатель местной организации ПОПЖВ Круковский обратился[1483] к Здзеницкому с просьбой о помощи, т. к. ПОПЖВ не получило из Петрограда средств, необходимых для содержания школы, детского дома и оказания материальной помощи почти тысяче беженцев. Плодотворное в целом сотрудничество омрачалось недоразумениями и конфликтами. ПОПЖВ обвиняло ЦГК в том, что комитет не заботился о беженцах, находящихся за пределами Омска, что его руководители Антонович и Фальковский были недостаточно активны. ЦГК обвинялся в бюрократизме, в том, что его сотрудники формально следуют инструкциям. ЦГК обвинял ПОПЖВ в бойкоте в Омске совместного Польского совета беженцев и Комитета по организации возвращения на родину[1484]. Уполномоченные ЦГК должны были осуществлять опеку над беженцами, разбросанными по деревням Сибири, но создавали свои представительства в городах. Школы, детские сады и приюты, созданные ЦГК и ПОПЖВ, конкурировали между собой за подопечных. Так, в Омске представители ЦГК старались осуществить сбор средств, устраивая представления любительских театров. Однако достичь согласия с ПОПЖВ не удалось: его отделение в Омске располагало собственным театральным кружком[1485].

И. В. Нам оценивает ПОПЖВ как организацию более демократичную, чем ЦГК, поскольку ПОПЖВ стремилось оказывать помощь всем полякам, пострадавшим от войны, в том числе политическим ссыльным, подданным воюющих с Россией держав. С этой целью весной-летом 1916 г. была организована поездка в Нарымский и Туруханский край представителей польских организаций, чтобы оказать помощь польским ссыльным[1486]. Из всех польских организаций, созданных в годы Первой мировой войны на территории России, ПОПЖВ являлось наиболее крупным объединением. Название «Польское общество помощи жертвам войны» было неофициальным. Официальное название организации звучало следующим образом: «Общество вспомоществования бедным семействам поляков, участвующих в войне, и бедствующему польскому населению, пострадавшему от военных действий». ПОПЖВ было зарегистрировано градоначальником Петрограда 26 августа 1914 г[1487].

К концу 1916 г. в Сибири действовало 14 отделений ПОПЖВ, которые насчитывали 617 членов. Отделения ПОПЖВ в Сибири создавались при участии местных поляков: чиновников, врачей, инженеров и католических священников, крупнейшие отделения были созданы в Томске и Омске[1488].

С 1 декабря 1914 г. в Томске начал свою работу отдел Петроградского ПОПЖВ. В члены комитета Томского отдела вступили: священник Демикис, Мария Ясионовская, Стефания Жуковская, Ян Калиновский, Виктор Маньковский и Эдуард Морский[1489]. По воспоминаниям Виктора Маньковского, во главе общества в Томске встали Маньковский, Калиновский и Рыпиньский. В состав Томского отдела ПОПЖВ входили 150 чел., а председателем отдела в 1915 г. являлся инженер Ян Калиновский[1490]. Помощь оказывалась всем полякам независимо от гражданства. Кроме того, при обществе работала организация, состоявшая из полек Томска, во главе которой стояла пани Векерова. Для беженцев закупалась одежда, белье и другие товары. Для детей беженцев, оказавшихся сиротами, был организован приют[1491]. 10 января 1915 г. в приходском доме при Томской католической церкви состоялось собрание «Комитета общества вспомоществования бедным семействам поляков, участвующих в войне, и бедствующему польскому населению, пострадавшему от военных действий» для согласования действий возникшего общества с существующим обществом католического прихода. На собрании рассматривался вопрос об устройстве вместо традиционного польского вечера с танцами благотворительного концерта в пользу пострадавших от военных действий поляков. Польский комитет собрал около 700 руб., поступивших от устроенного вечера и частью собранных прихожанами костела[1492]. На собрании было принято решение в ближайшем будущем устроить ряд благотворительных спектаклей и лекций, чистый сбор с которых поступал в пользу польских благотворительных обществ. В первую очередь было решено поставить спектакль, далее намечалась лекция профессора С. Доборжинского «Польско-литовско-немецкие отношения» и постановка пьесы «Пруссаки»[1493]. 2 сентября 1915 г. состоялось собрание Томского отдела «Петроградского общества вспомоществования бедному польскому населению, пострадавшему от войны». На то время Томский отдел общества состоял из 129 членов и имел денежный остаток в сумме 1482 руб. Кроме того, из ранее поступивших сборов в Петроградское общество было переведено свыше 2 тыс. руб. На собрании было принято решение учредить комиссии: трудовую, правовую, медицинскую, школьно-приютскую, помощи и ревизионную. В медицинскую комиссию предполагалось пригласить врача и создать несколько врачебно-питательных пунктов. Для устройства беженцев на работу делались объявления в местной прессе[1494]. К середине октября 1915 г. для беженцев было снято 20 квартир для 400 чел. Кроме того, еще 600 чел. размещались по частным квартирам. Приближалась зима, и поскольку беженцы не имели теплой одежды и обуви, то общество покупало пимы, сапоги, пальто, шубы и фуфайки. Многие из беженцев заболели в пути, поэтому общество пригласило фельдшера для обхода их квартир. Число людей, участвовавших в помощи польским беженцам, составило 40 чел. Общество открыло бюро регистрации беженцев в помещении, предоставленном куратом костела Демикисом[1495].

Постановлением Томского отдела «Петроградского общества вспомоществования бедному польскому населению, пострадавшему от войны» в ноябре 1915 г. был открыт патронат в составе жителей Томска инженеров Эдуарда Векера, Ивана Калиновского, Цезария Любинского, профессора Станислава Доборжинского и австрийского подданного Иосифа Комоцкого. Патронат создавался для сбора сведений, которые были необходимы при раздаче пособий военнообязанным полякам, подданным стран, находившихся в состоянии войны с Россией. Патронат должен был регистрировать польских военнообязанных, которые являлись подданными Германии и Австрии и имели право на выплаты, поступавшие через консульство США[1496]. «Общество вспомоществования бедным семействам поляков, участвующим в войне, и бедному польскому населению» в Томске взяло под свое поручительство польских офицеров. Комитет общества принимал на себя ответственность за лояльность военнопленных по отношению к правительству России[1497]. В начале 1916 г. руководство Томского отделения ПОПЖВ состояло из председателя (Я. Калиновский), заместителя председателя (Эдвард Векер), секретаря (Ольгерд Рыпиньский) и казначея (Эдвард Морский)[1498].

В Томске беженцев разместили в приютах. 20 апреля 1916 г. председатель Томской организации ПОПЖВ Векер и казначей инженер Морский представили смету Томского отдела общества на апрель-июнь текущего года. Общество просило о выделении обуви для 1200 чел., в то время как для 500 чел. обувь была приобретена в апреле. Зимой беженцы получали валенки и теплую одежду. Заготовка одежды производилась в швальне общества самими беженцами. Медицинскую помощь беженцы получали бесплатно в городских больницах и больнице Комитета Ее Императорского Высочества Татьяны Николаевны. К весне 1916 г. при комитете общества была открыта амбулатория, где больных принимал фельдшер[1499].

Весной 1916 г. Томская организация ПОПЖВ обратилась к губернатору с просьбой помочь в организации мастерских: портняжной, сапожной и столярной. Цель, которую преследовало местное руководство ПОПЖВ, – это привлечь беженцев к труду. 1 мая 1916 г. беженцы приступили к работе[1500].

Большое внимание «Общество вспомощестования бедным семействам поляков, участвующим в войне, и бедному польскому населению, пострадавшему от военных действий» уделяло детям польских беженцев. К весне 1916 г. для детей имелось общежитие, где проживали 23 ребенка. Для учащихся выдавались стипендии и единовременные пособия. Для ослабленных детей была организована летняя колония в деревне Заварзино, где летом 1916 г. находилась на отдыхе группа детей польских беженцев[1501].

В течение июля – сентября 1916 г. число опекаемых обществом беженцев в Томске достигло 1037 чел. Все беженцы получали квартирный паек по 2 руб. ежемесячно, а 80 % из них – денежный паек. Большинство беженцев проживало в квартирах, которые обслуживались администрацией комитета общества. Центральный комитет ежемесячно присылал для беженцев газеты и книги на сумму 25 руб.[1502]

Отделения ПОПЖВ с середины 1916 г. получали денежные средства через главный комитет организации. Однако помощь поступала нерегулярно, и невыплата «продуктовых» привела к тому, что беженцы начали выезжать из города в поисках пропитания[1503]. Росло недовольство. В июле 1917 г. толпа женщин-беженок «учинила возмутительную расправу» над одним из членов польского комитета по оказанию помощи беженцам в Томске. Беженцы требовали выдачи пособия в размере 20 руб., тогда как комитет мог выплатить не более 7 руб. 50 коп. на человека[1504].

При польском комитете помощи жертвам войны был создан тюремный патронат, который возглавляла Бронислава Вышковская. Патронат основные усилия направлял на помощь полякам, оказавшимся в тюрьмах, но, как свидетельствуют письма ссыльных, направленные на имя Вышковской, патронат много делал и для помощи ссыльным в Сибири. Сосланные в Нарымский край в годы войны не имели одежды. Так, из села Колпашево 19 мая 1916 г. Мелания Ткаченко, сосланная из Волынской губернии, обратилась с просьбой выслать летнюю одежду. Балтаз Вильк, сосланный в село Тогур Нарымского края в 1914 г., все это время жил «без гроша»[1505]. Тюремный патронат предоставлял разовую материальную помощь полякам, которые оказались в ссылке в Сибири после начала Первой мировой войны. Так, сосланные в Нарымский край Бронислава Рембовская и Феликс Домбровский в марте – апреле 1916 г. получили от Тюремного патроната помощь в размере 25 руб.[1506] Польское общество помощи жертвам войны планировало в 1916 г. в Нарыме организовать силами польских ссыльных кооператив. На эти цели из Петрограда 6 сентября 1916 г. был получен кредит в размере 2500 руб. Однако руководитель местного отделения ПОПЖВ Векер в письме в Петроград сообщил, что с идеей создать кооператив пришлось расстаться, т. к. не удалось добавочно получить «несколько тысяч рублей». Кроме того, Векер сообщал, что на 2000 руб. будут закуплены товары «для Нарыма»[1507].

В начале 1919 г. председателем Польского общества помощи жертвам войны в Томске являлся Р. Горский[1508]. 28 января 1919 г. в газете «Сибирская жизнь» член правления Польского общества помощи жертвам войны Крассовский выражал благодарность всем, кто принял участие в благотворительной вечеринке, состоявшейся 31 декабря 1918 г. в городском клубе. Среди активных участниц вечера были названы: А. Дрейман, Т. Ляхман, Я. Ярмицкая, Е. Вронская, Н. Колесинская, П. Альдманович, С. Космульская, Литвинская, Эйдымт. Крассовский также выражал благодарность за помощь владельцам фирмы «Пюрковский и Босский» и Ч. Штейнборну (фирма «Жан»)[1509].

В связи с тем, что в Томской губернии оказалось большое число беженцев, военнопленных из Германии, Австро-Венгрии, то возникла необходимость в защите их интересов и оказании помощи. Для объединения поляков, проживавших до начала войны за границами России, в Томске в этот период начал свою работу «Кружок взаимопомощи поляков из-за границы».

Согласно отчету, заслушанному на общем собрании, состоявшемся в Омске 22 ноября 1914 г., в городе было создано отделение ПОПЖВ, председателем которого стал Ян Боровский[1510]. В начале XX в. Омск являлся важным административным центром Западной Сибири, столицей Акмолинской области, а также местом пребывания войскового атамана Сибирского казачьего войска и командующего войсками Омского военного округа. Центральное положение Омска в Западной Сибири благоприятствовало тому, что руководство отделения ПОПЖВ стремилось подчинить себе другие отделения ПОПЖВ на этой территории. В 1914–1916 гг. Омское отделение ПОПЖВ существовало как польско-литовская организация, объединяющая около 200 чел.[1511] Вице-председателем Польского общества помощи жертвам войны в Омске некоторое время являлся врач Владислав Меляновский. Активное участие в работе Омского отделения ПОПЖВ в качестве товарища председателя принимал управляющий предприятиями Поклевских-Козелл в Омске Я. Корвин-Круковский. Из женщин, представлявших местную польскую общину, активное участие в работе Омского отделения общества принимали М. Кучевская, И. Корвин-Круковская и Ж. Щепановская. В правлении также работал ксендз Ю. Козакевич в качестве кассира[1512]. В 1916 г. руководство Омской организации ПОПЖВ состояло из председателя (Юзеф Дембовский), секретаря (Стефан Дембовский) и кассира[1513].

В Омске польские беженцы объединялись в группы на железнодорожной станции, рядом с которой возник поселок, где строились бараки для беженцев. Здесь в пяти приютах проживали около 370 беженцев. Среди беженцев летом 1916 г. насчитывалось 99 детей. Из них 37 (24 мальчика и 13 девочек) находились в польском детском доме[1514]. 27 июня 1916 г. отдел ПОПЖВ в Омске прислал отчет в секцию статистики при Раде Съездов, в том числе были отправлены 330 регистрационных карт польских беженцев [1515].

В ноябре 1914 г. петроградский градоначальник сообщал, что «Общество вспомоществования бедным семьям поляков, участвующих в войне, и бедствующему польскому населению, пострадавшему от военных действий» предлагает открыть подобную организацию в Барнауле. В состав организации должны были войти: Ю. Залесский, И. Дзвонковская, Л. Дзвонковский, А. Яцевич, Л. Гордзялковский, К. Клярнер, Ю. Станевич, Т. Вилейко, Э. Новицкий и ксендз А. Жуковский. По уставу предполагалось оказывать материальную помощь, собирать средства для образования приютов для детей, родители которых были призваны на войну. Работа общества в Барнауле началась 14 декабря 1914 г. Председателем правления общества на общем собрании был избран Т. Вилейко, казначеем – Л. Гордзялковский, секретарем – ксендз Жуковский. Членами правления были избраны В. Станевич, И. Дзвонковская, а кандидатами в члены правления – К. Клярнер и Л. Дзвонковский. Я. Мизгер, Э. Новицкий и А. Яцевич стали членами ревизионной комиссии. Активное участие в работе Барнаульского отделения ПОПЖВ принимал ксендз Жуковский, в августе 1916 г. он исполнял обязанности председателя общества[1516].

Деятели ЦГК выступали с критикой деятельности католического духовенства, которое, на взгляд делегатов ЦГК, прилагало недостаточно усилий с целью оказать помощь беженцам. Генрик Высокинский предпринял на рубеже 1915–1916 гг. объезд польских благотворительных организаций в Западной Сибири. В своем отчете он писал, что священники в Кургане и Тюмени не оказывают никакой помощи беженцам, а благотворительное общество в Омске характеризовал как пассивное. Высокинский пассивность католического духовенства в решении «польских дел» объяснял тем, что большинство священников в Сибири составляли не поляки, а литовцы[1517]. К сожалению, достоверными данными о национальности римско-католических священников в Сибири мы не располагаем.

27 апреля 1916 г. Барнаульский отдел ПОПЖВ обращался в Петроград с просьбой прислать регистрационные карточки для польских беженцев. Отдел в Барнауле сообщал, что количество семей беженцев, которые готовы зарегистрироваться, составляло примерно 100[1518]. В работе местного отделения ПОПЖВ принимали участие учитель Ядвига Рожанская и чиновник в Алтайском управлении земель Кабинета Юлиан Залесский. Кроме того, в работе польского общества помощи жертвам войны в Барнауле принимал активное участие присяжный поверенный К. Клярнер. Несмотря на то, что в результате пожара 2 мая 1917 г. было уничтожено все движимое имущество Клярнера, он продолжал вносить пожертвования в пользу общества помощи жертвам войны[1519]. Польское общество в Барнауле проводило и крупные культурные мероприятия. Так, 17 июня 1917 г. польская организация Барнаула устроила в народном доме литературно-музыкальный вечер на польском языке в честь А. Мицкевича с исполнением фрагментов из его произведения «Дзяды»[1520]. Утверждение устава и избрание нового состава правления намечалось провести на общем собрании членов общества 10 сентября 1917 г. [1521]

20 ноября 1915 г. при костеле Новониколаевска состоялось открытие Новониколаевского отдела Петроградского ПОПЖВ. В состав правления отдела были избраны: председатель – ксендз Юстин Юркун, товарищ председателя – Вильгельм Жуковский, кассир – Антон Протассович и секретарь – Казимир Барановский. Размещалась Новониколаевская организация ПОПЖВ в плебании[1522]. К сожалению, финансовую помощь со стороны ПОПЖВ беженцы получали нерегулярно. После открытия летом 1916 г. бюро ЦГК в Новониколаевске туда стали приходить беженцы с просьбами о помощи, поскольку отделение ПОПЖВ не выплачивало им денег на питание и наем жилья. Жалобы от беженцев поступали в том числе и на председателя ПОПЖВ в Новониколаевске священника Юркуна, который не уделял должного внимания проблемам опеки над беженцами, а деньги направил на строительство плебании. Наиболее нуждающимся беженцам, не получившим помощи от ПОПЖВ, материальную помощь оказал инструктор ЦГК Казимир Эйдымт. Эйдымт 2 августа 1916 г. выплатил «продуктовые» деньги 24 семьям[1523]. 27 августа 1916 г. председатель Петроградского польского общества помощи жертвам войны в Новониколаевске ксендз Юркун сообщал в Томский губернский комитет о беженцах, что священник Ю. Юркевич, командированный в Томскую губернию для исполнения духовных треб беженцев-католиков, проживает в Новониколаевске. В письме Юркуна говорилось, что Новониколаевск является удобным пунктом для сообщения с беженцами[1524]. Газета «Сибирская жизнь» от 28 августа 1916 г. сообщала, что на попечении ПОПЖВ находятся 657 чел.[1525]

В Каинске отделение ПОПЖВ было создано 4 декабря 1914 г. На первых порах отделение ПОПЖВ в Каинске являлось филиалом отделения в Омске. Развитие деятельности польского общества помощи жертвам войны в Каинске относится к февралю-августу 1916 г., в состав его правления вошел ксендз Юлиан Пелецкий[1526]. 19 января 1916 г. Петроградский комитет Польского общества вспомоществования жертвам войны выступил с заявлением об открытии в Каинске отдела общества. В состав отдела, открытого 6 февраля 1916 г., вошли 10 чел., председателем правления стал ветеринарный врач Антон Ярминский, вице-председателями – Петр Плюро и ксендз Пелецкий, казначеем – Константин Вронский, вице-казначеем – Игнатий Азаревич, секретарем являлся «гражданин города Радома» Вацлав Поржичковский.

В начале июня 1916 г. в состав руководства ПОПЖВ в Каинске были избраны: председатель А. Ярминский, вице-председатель С. К. Азаревич, второй вице-председатель, отвечавший за прием беженцев, приезжавших на станцию Каинск, А. В. Карвацкий, казначей В. М. Сычевский, секретарь ксендз Ю. Пелецкий, заместитель казначея С. С. Ярминская, заместитель секретаря И. М. Вышинский, представитель от школы С. С. Азаревич и от приюта А. X. Кимеклис[1527]. К сожалению, летом 1916 г. среди руководства Каинского отдела возникли серьезные разногласия. Вице-председатель общества Плюро и другие члены правления выступили с заявлением, где указывали, что председатель общества Ярминский расходует финановые средства не по назначению. Ярминский, по их словам, израсходовал 95 руб. на поездки по своим делам в Томск и Омск. Кроме того, Ярминский выдавал пособия лицам, которые ничего общего не имели с беженцами. По сведениям каинского уездного исправника, председатель Каинского отдела польского общества, получив аванс, израсходовал его на собственные нужды. Проверка в сентябре 1916 г. списка беженцев, сданного Ярминским, показала, что в список занесли много таких беженцев, которые не проживали ни в Каинске, ни в уезде, в списке значились административно-ссыльные, состоявшие под негласным наблюдением [1528].

К лету 1916 г. состав Каинского отдела расширился до 41 чел., туда в основном входили работники железной дороги и члены их семей[1529]. Деятельность этого отдела выразилась в раздаче денежной помощи польским беженцам. Кроме того, были созданы приют для особо нуждающихся детей, школа и столярные мастерские[1530]. На 15 июня 1916 г. было назначено собрание железнодорожников станции Каинск с целью перевыборов Ярминского с поста председателя Каинского отдела Петроградского комитета Польского общества вспомоществования жертвам войны. На собрании на пост председателя отдела был избран П. Плюро, вице-председателя – ксендз Пелецкий, а членом ревизионной комиссии – И. Черенкевич. Находящиеся в Каинске школа, ясли и помещение для беженцев вместе с беженцами передавались под надзор ксендза Пелецкого и И. Азаревича, которые должны были раз в месяц приезжать в поселок при станции за получением денег для содержания беженцев, школы и яслей. Конфликты и разногласия в составе Каинского отдела Петроградского комитета Польского общества вспомоществования жертвам войны, вероятно, послужили одной из причин его закрытия в августе 1916 г.[1531]

Комитет для сбора пожертвований в пользу польского населения, пострадавшего от военных действий, в январе 1915 г. был образован в Татарске. 3 января 1915 г. в здании Татарского коммерческого клуба собралась инициативная группа для обсуждения вопроса об организации в Татарске комитета по сбору пожертвований среди населения в пользу поляков Западного края. Собранные средства предполагалось направлять в распоряжение Петроградского польского комитета. Средства комитета составлялись из членских взносов, добровольных пожертвований, устройства в пользу комитета концертов, спектаклей, вечеров и лотереи аллегри. В состав комитета по сбору пожертвований в пользу польского населения Западного края вошли 13 чел. 4 января 1915 г. к Томскому губернатору с просьбой утвердить протокол собрания членов комитета обратился распорядитель организации Здислав Корзун[1532].

На собрании комитета в Татарске 11 марта 1915 г. было принято решение об избрании Корзуна председателем общества, А. Сосновского – казначеем и Л. Густовского – секретарем. Собрание постановило, что из полученных взносов и пожертвований 75 % будут ежемесячно переводиться в Санкт-Петербург, а оставшиеся 25 % – оставаться в кассе комитета для оказания в нужных случаях помощи прибывшим в район Татарска пострадавшим полякам[1533].

23 апреля 1916 г. центральное руководство ПОПЖВ обратилось с письмом к руководству филиала в Татарске с просьбой указать количество беженцев в городе. Кроме того, центральное руководство просило сообщить, проводилась ли регистрация беженцев, функционируют ли школы для польских детей и каково общее количество польских детей в городе [1534].

В абсолютном большинстве организации ПОПЖВ являлись малочисленными. Лишь отделения в Томске и Омске насчитывали по нескольку десятков сотрудников[1535]. Связь центрального руководства ПОПЖВ с местными организациями не была прочной. Так, 14 июня 1916 г. в Омск поступило письмо из Петрограда с замечанием, что филиал в Омске до сих пор не отправил ни одного месячного отчета о своей работе. В письме от 27 августа 1916 г. руководство ПОПЖВ в Петрограде просило работников филиала в Омске выслать адрес филиала в Татарске и сообщить, «в чем проявляется его деятельность», т. к. письма, отправленные на имя Здислава Корзуна, остались без ответа[1536].

Эти организации снимали для пострадавших от военных действий жилье, организовывали оказание медицинской помощи, обеспечивали беженцев одеждой и обувью. В городах Сибири устраивались благотворительные мероприятия. В Томске в феврале 1917 г. в комедии «Легкомысленная сестра» принимал участие драматический артист из Варшавы В. Ярчевский[1537]. Для удовлетворения нужд приютов благотворительные учреждения польского общества в Томске зимой 1918 г. устроили в Общественном собрании костюмированный вечер[1538].

В Тюмени местная организация ЦГК смогла обеспечить беженцев жильем путем найма частных квартир[1539]. В городе в 1916 г. работала местная организация ПОПЖВ, созданная по инициативе священника Ф. Будриса[1540]. В апреле 1916 г. из Тюмени в Петроград поступили регистрационные карточки польских беженцев[1541].

В Кургане в 1915 г. было организовано отделение комитета общества вспомоществования бедным семействам поляков, участвующих в войне, и бедствующему польскому населению, пострадавшему от военных действий. Председателем отделения являлся лесной ревизор Владислав Ячиниц[1542], заместителем председателя – директор отделения Сибирского банка Юзеф Еллинек. В работе отделения принимали участие агроном Владислав Сокульский, жена вице-председателя София Еллинек, Мечислав Свентковский, который выполнял обязанности секретаря, Николай Мощанский (казначей общества) и ксендз Юзеф Пужицкий[1543]. В 1916 г. в руководстве Курганской организации ПОПЖВ произошли перемены, во главе организации стал Ю. Еллинек. Организация располагала своим текущим счетом в Курганском отделении Сибирского торгового банка[1544]. Чтобы разместить 243 беженца, отделение ПОПЖВ сняло под приюты несколько помещений и 5 квартир. Здоровье беженцев было плохим, и правление ПОПЖВ в Кургане пригласило студента-медика, который наблюдал за здоровьем взрослых и детей, медицинскую помощь беженцам оказывал врач-военнопленный. В сентябре 1915 г. открылся детский сад для детей беженцев. Количество детей в нем росло, вначале их было 16, а потом выросло до 100. Дети находились на полном содержании, т. е. получали четырехразовое, а дети старшего возраста – трехразовое питание[1545].

С началом Первой мировой войны с территории Царства Польского и Западного края России в Сибирь в административном порядке стали поступать ссыльные, которых высылали на время военных действий. Губернаторы западных прифронтовых губерний, руководствуясь п. 17 ст. 19 «Правил о местностях, состоящих на военном положении», подвергли высылке в Сибирь на время военного положения тысячи людей. Военный генерал-губернатор Варшавы на основании данного документа принимал решение о высылке в Сибирь лиц, которые отличались «вредной для общественного порядка и спокойствия» деятельностью[1546]. В основном среди данной группы находились уголовные и полууголовные элементы. В отношении высылаемых за «порочное поведение» власти не устанавливали надзора в лице особых надзирателей, которые нанимались для наблюдения за политическими.

22 декабря 1914 г. варшавский полицмейстер, согласно резолюции начальника Двинского военного округа и на основании ст. 19 «Правил о местностях, объявленных на военном положении», постановил выслать на время действия военного положения в Томскую губернию под надзор полиции группу лиц из 40 чел. В состав данной группы входили уголовники, осужденные в разные годы за кражи[1547]. Главный начальник Киевского военного округа в феврале 1915 г. приказал выслать в Заволжские губернии всех проституток, а также всех продающих спиртные напитки. Жительница города Ровно Юзефа Марчук, сосланная в административном порядке в Нарымский край, жаловалась, что была наказана за найденные у нее бутылки вишневой настойки[1548].

В Сибирь в ссылку с началом войны прибывают военнообязанные поляки, которые являлись гражданами Германии и Австро-Венгрии. Во второй половине 1914 г. российские власти депортировали из Царства Польского около 25 тыс. поляков, которые были подданными Австро-Венгрии и Германии, в качестве гражданских пленных[1549]. Значительное количество военнообязанных поляков, граждан Германии и Австро-Венгрии, оказалось в ссылке в Тобольске, Тюмени и Кургане, где они находились под надзором полиции. В 1915 г., ссылаясь на циркуляр Министерства внутренних дел, по которому военнообязанным славянам разрешалось повсеместное пребывание на территории России, польские ссыльные обращаются с прошениями о разрешении на переезд из места ссылки в губернии Европейской России. Как правило, военнообязанные просили разрешения на переезд к родственникам или для поисков работы, которую не могли найти по месту ссылки[1550].

В Тобольской губернии бюро уполномоченного ЦГК губерний Царства Польского оказывало поддержку сосланным в Сибирь военнообязанным полякам, гражданам воюющих с Россией стран. ЦГК превратился в посредника между ссыльными и местными властями. На комитет была возложена задача по подтверждению польского происхождения заявителя.

Семьи военнообязанных оказывались среди беженцев, расселенных на территории Европейской России. Так, проживавшие в Тюмени австрийские подданные, военнообязанные Франц и Войцех Гумула занимались поденной работой. Братья Гумула в феврале 1916 г. обратились с прошением о разрешении выехать им в Калужскую губернию, где проживали их семьи, бежавшие из Люблинской губернии и находившиеся в бедственном положении. Поскольку Калужская губерния находилась «на театре военных действий и поселение в ней неприятельских подданных не допускается», то Министерство внутренних дел не разрешило выдать проходное свидетельство братьям Гумула на выезд из Тюмени[1551].

Многие поляки были высланы в Томскую губернию как заподозренные в военном шпионаже. В результате отступления русской армии в 1915 г. на территории Царства Польского и Галиции было арестовано и сослано в Сибирь большое количество людей, заподозренных в шпионаже или в негативном отношении к России[1552]. В Варшаве перед отступлением русских войск производились массовые аресты молодежи. По некоторым данным, было арестовано до 3 тыс. чел. по обвинению в шпионаже и проавстрийско-прогерманских симпатиях[1553]. По распоряжению главного начальника Киевского военного округа в Томскую губернию был выслан В. И. Суржицкий. Стефан Кляве был выслан в Томскую губернию по постановлению главнокомандующего Юго-Западного фронта как заподозренный в занятии военным шпионажем[1554].

Часть высланных на время военных действий оказалась в ссылке в Нарымском крае. Так, Елизавета Барановская была выслана из Екатеринославской губернии в Нарымский край с тремя маленькими детьми. Находившаяся в ссылке в 1916 г. в селе Колпашево семья Барановской оказалась в бедственном положении, т. к. данная категория ссыльных не получала казенного пособия[1555].

С середины 1916 г., по предложению исполнительного отдела Совета съездов, уполномоченный главного правления ЦГК по Сибири Ян Здзеницкий принял на себя обязанности по осуществлению опеки над поляками, сосланными в Сибирь в административном порядке[1556]. В августе 1916 г. Здзеницкий прибыл в Новониколаевск. Цель визита заключалась в выяснении положения по оказанию помощи и организации возвращения на родину поляков, административно высланных из Польши на время войны. В Новониколаевск Здзеницкий прибыл из Нарымского края, где знакомился с экономическим положением ссыльных[1557]. По его инициативе в городе было учреждено особое бюро, в задачу которого входила выработка условий и плана возвращения на родину высланных поляков.

Многочисленные военнопленные и интернированные поляки находились в Омске и его окрестностях. Для поддержки гражданских пленных отделения ПОПЖВ получали денежные средства. Так, в 1915 г. из Варшавского отделения в Омск на имя председателя Дембовского было выслано 500 руб., в Курган – 2000, в Томск – 200. На гражданских пленных накладывались различные правовые и административные ограничения. Они не могли селиться в городах, вести переписку на родном языке, не могли свободно передвигаться по территории губернии, их неохотно принимали на работу, что было связано с полицейскими предписаниями и негативным отношением к ним местного населения[1558].

После свержения царизма Временное правительство отменило ссылку как вид репрессивной политики, а 26 апреля 1917 г. была объявлена политическая амнистия. В результате в 1917 г. ссыльные попали под опеку комитетов по амнистии. В Тобольске во главе комитета по амнистии стояли польские деятели Писажевский, Рендель и Киселевич[1559]. Ссыльные Тобольска получили от комитета бесплатные обеды, одежду, обувь, жилье и медицинскую помощь. В число других льгот входили льготный проезд на транспорте и 50 %-ная скидка на товары[1560].

В ходе войны около 50 тыс. поляков, воевавших на стороне Германии и ее союзников, оказались в лагерях военнопленных на территории России[1561]. С начала сентября 1914 г. в Сибирь стали прибывать военнопленные. На 14 января 1916 г. только в Томске состояли на учете 20 177 военнопленных. К февралю 1916 г. на учете Томского уездного воинского начальника состояли 464 военнопленных нижних чинов поляков из армии Австро-Венгрии. На 15 марта 1916 г. в Томске насчитывалось 525 солдат австро-венгерской армии польской национальности. Пленных поляков из армии Германии было гораздо меньше, в городе в плену находился 41 подданный Германии славянской национальности[1562].

По сообщению помощника начальника Тобольского губернского жандармского управления, на 14 января 1915 г. в Тюкалинске и Тюкалинском уезде насчитывалось 5964 военнопленных, в Ишиме и Ишимском уезде – 3285, в Кургане и уезде – 8616[1563].

По данным французских источников, которые приводит Я. Висьневский, в конце 1917 г. в Сибири находились 22 329 военнопленных-поляков, которые пребывали в лагерях для военнопленных в Тюмени, Омске, Новониколаевске, Красноярске, Никольске-Уссурийском и Спасске[1564].

Русское командование в начале Первой мировой войны приняло решения, направленные на облегчение участи военнопленных славян, эльзасцев, румын и итальянцев. Томский уездный воинский начальник в приказе от 26 октября 1914 г. разрешил смягчить режим их содержания. Нижним чинам разрешались отлучки в город без конвоя. Пленных славян разрешалось освобождать от принудительных работ, они получали право наниматься на казенные, общественные и частные работы по соглашению с работодателями. Пленным офицерам разрешалось ходить без конвоя до 21 ч. При отпуске пленных славян на работы им не разрешалось проживание у нанимателей, а требовалось проживание в казармах.

В марте 1915 г. в Тобольск поступила депеша министра внутренних дел, в ней говорилось, что военнообязанным славянам, подданным воюющих с Россией держав, предоставлялось облегчение участи. Лицам славянской национальности разрешалось повсеместное жительство, за исключением местностей, включенных в театр военных действий и находящихся на военном положении[1565].

Для распределения пленных на работы в Томской губернии 4 февраля 1916 г. вышло приказание, по которому всех пленных нижних чинов было необходимо разделить по национальностям и установить среди них количество трудоспособных и нетрудоспособных[1566]. В результате некоторые военнопленные смогли получить работу по своей специальности. Те из военнопленных, которые попадали на работу к зажиточным крестьянам, оказывались в благоприятных материальных условиях[1567]. Если военнопленный имел образование или владел каким-либо ремеслом – это облегчало поиск работы. Пленный офицер австрийской армии И. Неувельд на основании предписания начальника Омской местной бригады от 12 июля 1916 г. был передан на работу в 1-ю Томскую городскую аптеку в качестве фармацевта. Военнопленный Эдвард Свенцицкий в марте 1916 г. работал в редакции газеты «Сибирская жизнь». Поляки, проживавшие в Сибири и являвшиеся владельцами крупных и мелких предприятий, стремились оказать помощь и поддержку своим соотечественникам, оказавшимся в плену. В частности, помогали с устройством на работу. В начале XX в. в Томске существовала строительная фирма инженеров Ц. Любинского и Э. Бекера. В годы Первой мировой войны на данном предприятии работал военнопленный А. Полянский.

В июне 1917 г. центральный комитет по делам военнопленных при главном управлении Российского Общества Красного Креста принял решение о клеймении краской одежды пленных нижних чинов (буквы «ВП»). Это требование объяснялось тем, что в Австро-Венгрии и Германии на одежде русских военнопленных ставили особые знаки краской или прикрепляли нашивки[1568]. Находясь в городе, пленный должен был иметь нарукавную повязку с литерами «ВП», он был лишен права посещать публичные заведения: театры, библиотеки, клубы, кофейни, кондитерские, кинематограф[1569].

По приказу Томского уездного воинского начальника от 12 июня 1915 г. военнопленные славяне увольнялись в церкви и костелы, но обязательно в составе команд, и после богослужения команды должны были возвратиться обратно в казармы. По приказу от 21 сентября 1915 г. военнопленных разрешалось увольнять в церкви и костелы по воскресеньям и праздничным дням с 8 до 10 ч утра[1570].

Военнопленные имели право на получение писем, посылок и денежных переводов от знакомых и родственников. Гуманитарную помощь пленным оказывал Красный Крест. Так, в марте 1916 г. пленным в концентрационных лагерях Томской губернии было выдано около 11 вагонов вещей. На основании приказания штаба Омского военного округа из представителей военнопленных создавались комитеты, которые принимали участие в работе делегата Северо-Американского филантропического общества Дональда Лаури, посетившего места расквартирования пленных 25 и 26 августа 1916 г. Лаури представлял Всемирный союз христианской молодежи, имевший религиозную, музыкальную, образовательную секции и секцию общей помощи[1571].

В октябре 1915 г. Генштаб России выдал удостоверение дворянке Ядвиге Дзюбинской в том, что она имела право посещать пункты водворения военнопленных с целью оказания пленным полякам благотворительной помощи. Осенью 1916 г. Дзюбинская прибыла в Сибирь с целью оказания помощи военнопленным. Инженер Э. Векер обратился к властям с просьбой разрешить его жене М. Векер сопровождать Дзюбинскую по местам квартирования пленных в Томске. Польское благотворительное общество в Томске оказывало военнопленным помощь. В июле 1917 г. Томский уездный воинский начальник выдал Матильде Векер удостоверение на право посещения военнопленных поляков, расквартированных в Томске, для оказания им благотворительной помощи[1572].

Положение пленных коренным образом изменилось только после победы Февральской революции в России. С одной стороны, улучшилось материальное положение военнопленных, которое было непростым в связи со злоупотреблениями местных чиновников. По воспоминаниям одного из пленных, находившегося в лагере неподалеку от Верхнеудинска, «средства, предназначенные для пленных, исчезали без следа»[1573]. Тяжелые испытания, выпавшие на долю военнопленных, приводили к высокому уровню смертности среди них. По данным Т. Г. Недзелюк, в военном госпитале Омска в течение 1914–1916 гг. от болезней и ранений умерли 1058 военнопленных католического вероисповедания[1574]. В большинстве случаев смерть наступала в результате воспаления легких, туберкулеза, брюшного и сыпного тифа. В Томске в 1915–1919 гг. от ранений и болезней умерли 466 военнопленных католического вероисповедания[1575]. Причинами высокой смертности среди военнопленных являлись суровые климатические условия, недостаточное обеспечение обмундированием. Ввиду нежелательности оглашения за границей сведений о смертности военнопленных от брюшного и сыпного тифа, Главное управление Генерального штаба в феврале 1916 г. передало указание начальникам внутренних военных округов, чтобы высылаемые Центральным справочным бюро и МИДом свидетельства о смерти приводили причины смерти без указания на тиф[1576].

Как уже отмечалось выше, в более выгодном материальном положении находились пленные, которые владели ремеслом, а именно: плотники, кузнецы, сапожники и портные. Именно люди, владевшие данными профессиями, скорее находили дополнительный заработок, и их не случайно называли «капиталистами». В июне 1917 г. польская организация в Барнауле обратилась в городское народное собрание с просьбой об оставлении в Барнауле военнопленных офицеров-поляков, изъявивших желание оказать помощь в постройке жилых домов. Исполнительный комитет городского народного собрания постановил просить уездного воинского начальника об оставлении пленных польских офицеров в Барнауле[1577]. В Барнауле находилась группа поляков-инвалидов численностью 36 чел., которые были интернированы. В мае 1917 г. 25 пленных инвалидов получили материальную помощь от польских организаций[1578].

Труд военнопленных использовался в народном хозяйстве. 28 февраля 1915 г. Николай II утвердил правила об отпуске военнопленных на сельскохозяйственные работы, а 22 апреля 1915 г. правительством было утверждено положение о направлении их на лесные, гидротехнические, мелиоративные и иные работы[1579]. К 15 ноября 1915 г. численность военнопленных-славян из австро-венгерской армии, занятых в сельском хозяйстве, составила 4075 чел., на Надеждинском заводе – 1450, на Кузнецких каменноугольных копях – 546, в Ведомстве землеустройства Томской и Енисейской губерний – 566[1580].

После революции возникли Советы как орган власти, и пленных солдат стали направлять на работы на основании постановлений Совета военнопленных депутатов, созданного при Совете рабочих и солдатских депутатов. В Тобольской губернии группа военнопленных в 1917 г. была направлена в Лыбаевскую волость Ялуторовского уезда, где они находились на работах у местного населения[1581]. В 1918 г., когда в Тарском уезде сложилось тяжелое положение с продовольствием, военнопленным было разрешено работать у частных лиц на селе. В селе Екатерининском поляки работали на скипидарном заводе, в Таре – сторожами в учреждениях города или санитарами в больнице[1582].

30 июня 1917 г. военный министр Временного правительства утвердил «Правила, устанавливающие особые льготы для военнопленных чехов, словаков и поляков». Военнопленным разрешались обмен письмами между лагерями и переписка с национальными общественными организациями. Офицерам, «лицам интеллигентных профессий», инвалидам, а также «по особо уважительным случаям» предоставлялось право проживания на частных квартирах и право «заниматься всяким трудом, соответствующим их профессии и подготовке». Военнопленные славянского происхождения при условии их лояльности и взятии на поруки получили возможность вступать в брак с гражданками России. В местах содержания пленных медицинский надзор должен был обеспечиваться медицинскими специалистами. Пленным было предоставлено право получения книг, газет и журналов на польском языке. Польские пленные получили право беспрепятственно посещать богослужения, разрешался допуск духовных лиц в лагеря. Пленные получили право на создание касс взаимопомощи. С согласия командующего войсками округа военнопленным разрешалось перемещаться с одного места на другое. Представителям польских организаций с целью ознакомления с условиями быта и оказания пленным материальной и духовной помощи выдавались удостоверения на право посещения мест, где находились военнопленные[1583].

Тем не менее, от военнопленных поступали жалобы на тяжелые условия жизни. Из Тары было получено письмо от пленных лагеря, где находились офицеры (94 пленных-инвалида польской национальности). К сожалению, точно не установлена его дата, предположительно осень 1917 г. В письме говорилось, что «помимо тяжелых условий жизни вообще» в последнее время прибавились притеснения «со стороны Совета». Пленным не разрешалось покупать продовольствие, в том числе «все лето нельзя было покупать молоко». Все прошения и жалобы пленных военному начальнику уничтожались без рассмотрения[1584].

По приказу командующего Омского военного округа № 381 военнопленным-полякам было предоставлено право на проживание на частных квартирах и на занятие всяким трудом соответственно подготовке и профессии. Данные права получали те из военнопленных, которые предоставляли ручательство центрального отдела Совета польских организаций. В каждом случае было необходимо разрешение Главного управления Генерального штаба и согласие командующего войсками. В данном случае возникала возможность открытых контактов с местным населением. Имели место случаи вступления в брак военнопленных с местными жительницами. Так, в Томске военнопленный Михаил Домброва, вступивший в брак с Натальей Громовой, в январе 1918 г. подал прошение о вступлении в русское подданство[1585].

В течение 1915–1916 гг. частыми были побеги военнопленных из концентрационных лагерей. В марте 1916 г. двое военнопленных, совершивших побег из Томска, вероятно, имели план добраться до родины через Дальний Восток, потому что задержать их удалось только в Монголии[1586]. В 1917 г. побеги военнопленных стали массовым явлением. Побеги пленные совершали как из пунктов постоянного водворения, так и с места работы. 23 июня 1917 г. начальник Омской местной бригады на основании данных Генерального штаба сообщал, что военнопленные, совершая побег с места водворения, направлялись в Москву в польский комитет, который удостоверял состояние совершившего побег как военнообязанного. Польский комитет выдавал пленным удостоверения, снабжал их деньгами и направлял в немецкие колонии Самарской губернии, которые являлись одним из мест укрывательства беглецов[1587].

Польская общественность в Сибири стремилась оказать помощь военнопленным. Для помощи нуждающимся в связи с войной в Кургане было создано «Дамское попечительное общество», в котором должность казначея исполняла жена курганского воинского начальника А. Галицкая. Общество занималось пошивкой белья для армии. В Кургане было организовано отделение «Всероссийского комитета для военнопленных славян», распорядителем которого в 1915 г. являлся Ю. Еллинек. В создании отделения патроната для пленных славян содействие Еллинеку оказала супруга, военнопленные славяне получали от комитета пособия[1588]. Комитет в Кургане осуществлял сбор средств, устройство для пленных квартир, продовольственную помощь, раздачу белья и обуви, оказание кредита, устройство прачечной и мастерских, обучение русскому языку. Служащие Сибирского банка, где Еллинек являлся управляющим, на процентные отчисления отправляли теплые вещи для армии[1589].

С прибытием в Сибирь военнопленных здесь создавались общественные организации для оказания им помощи. В Тобольске было создано отделение Всероссийского попечительства о пленных славянах, председателем которого являлся врач О. Гжегоржевский[1590]. Координацией деятельности всех польских общественных организаций, оказывающих помощь полякам, подданным Германии и Австро-Венгрии, занимался Совет съездов польских организаций помощи жертвам войны (ССПОПЖВ), возглавлял Совет Александр Ледницкий. При помощи Центрального справочного бюро о военнопленных при Российском обществе Красного Креста определялось местонахождение пленных. Через посольство США правительства Германии и Австро-Венгрии оказывали материальную помощь пленным. Другой важной формой оказания помощи полякам из других стран стали поездки делегатов отделений в те регионы, где положение гражданских пленных становилось критическим.

22 октября 1915 г. Совет съездов польских организаций обратился к Тобольскому губернатору с просьбой не чинить препятствий местному польскому комитету в организации поездок следующих через Курган поляков.

4 января 1916 г. председатель ССПОПЖВ Ледницкий обратился с просьбой к Томскому губернатору оказать содействие уполномоченному совета Георгию Шишиловичу в поездке из Томска в Нарым с целью оказания помощи находившимся там полякам[1591].

Таким образом, с началом Первой мировой войны изменился состав польского населения, прибывавшего в Сибирь, сократилось аграрное и «промышленное» переселение в Сибирь, появились новые формы миграции: беженцы, выселенцы из прифронтовых районов и военнопленные. С одной стороны, политическая ссылка в Сибирь практически прекратилась, с другой стороны, в Сибирь начали прибывать ссыльные уголовники, которых отправляли из местностей, находишихся на военном положении. Также в Сибирь начали прибывать люди, сосланные из Западных губерний за шпионаж в пользу Германии и ее союзников. В связи с этим перед польскими общественными организациями встали новые задачи, поскольку в Сибирь прибывали беженцы из Западных губерний России, не получавшие должной поддержки со стороны властей. Центральный обывательский комитет губерний Царства Польского, ПОПЖВ и другие организации сыграли важную роль в оказании беженцам материальной поддержки. Польские общественные организации соблюдали принцип «разделения труда»: РКБО сосредоточились на оказании помощи прихожанам, ПОПЖВ – городским жителям, – беженцам, ЦГК проживавшим в сельской местности. Национальные польские организации не ограничивались только материальной помощью беженцам. Надо обратить внимание также на то, что данные организации проявили себя в работе, направленной на удовлетворение духовных потребностей беженцев и вовлечение их в общественную жизнь. С прибытием в Сибирь военнопленных, среди которых было много славян, в том числе поляков, главный вопрос, который стоял перед местной властью и общественностью, – это материальное положение пленных и удовлетворение их материальных и духовных нужд. Польская общественность стремилась оказать военнопленным посильную помощь. С этой целью создавались общественные организации для оказания помощи военнопленным.

3.3. Польские общественные организации и военные формирования в Западной Сибири в годы революции 1917 г. и Гражданской войны

Февральская революция вызвала резкий рост политической активности на западных окраинах и создавала внутрироссийские предпосылки для восстановления независимости Польши. После падения царизма регионализм приобрел невиданный размах. Формы его проявления – от требования предоставить официальный статус культурно-национальной автономиии ряду народов России до открытого сепаратизма[1592]. Революция вызвала размежевание в среде поляков, находившихся в России. В Москве, Петрограде, Красноярске и других городах возникли секции СДКПиЛ, являвшиеся в то же время организациями партии большевиков.

После Февральской революции 1917 г. стало возможным возникновение польских общественных организаций в большом количестве. Революция, как отмечал один из польских современников тех событий, несла освобождение народам, реабилитировала польский язык и национальность. Лояльные царизму «католики», чиновники, купцы, судьи превратились в поляков[1593]. Полузабытая национальная традиция стала реальной силой. В 1917–1918 гг. «русские люди могли превращаться и в украинцев, и в поляков с быстротой и легкостью необыкновенной»[1594].

П. П. Вибе, говоря о периоде 1917–1919 гг., обратил внимание на повышение уровня этнической консолидации немцев в Сибири[1595]. Повышение уровня этнической консолидации в данный период времени было характерно и для других национальных групп, в том числе для поляков. Ю. И. Семенов на примере истории США показал, что диаспоры в США «представляют собой явления не столько этнические, сколько политические». В США существовало множество различных организаций диаспор, в том числе культурных и политических. В стране происходила постоянная политическая мобилизация диаспор и превращение их в политическую силу[1596]. Подобные процессы разворачивались среди национальных диаспор в Сибири после Февральской революции 1917 г. Политическая мобилизация диаспор в Сибири, в том числе польской, происходила благодаря активизации деятельности национальных политических партий, общественных организаций.

В диаспорных общинах постоянно происходили контакты между элитами и активистами низового уровня, охватывающие различные стороны жизни диаспоры (социальную, культурную, экономическую и политическую). Подобные контакты – основа всей согласованной деятельности группы. Одна из целей консолидированных усилий сформировавшейся диаспоры – поддерживать постоянный интерес своих членов к жизни родины, готовность и способность участвовать в ней. Самый существенный момент – способность диаспор мобилизовать своих членов для продвижения или защиты собственных интересов либо интересов их родины имеет своим результатом формирование системы трех– или четырехсторонних отношений между диаспорой, государством исхода, страной пребывания, а также другими привлеченными акторами[1597].

Несмотря на то, что поляки, проживавшие в крупных городских центрах Сибири, отличались высоким уровнем образования и часто занимали важные позиции в местной администрации, к 1917 г. в Сибири не были созданы крупные польские общественные и политические организации, объединявшие значительную часть местных поляков. Все это, по мнению членов ПВК, являлось следствием отрыва поляков от родины и того, что состоятельные поляки были поглощены материальными интересами[1598].

Р. Дыбосский отметил активную работу офицеров-поляков из австрийской армии, которые в «предбольшевистский» период получили свободу благодаря поручительству польских комитетов. Именно офицеры организовывали товарищества и «Дома польские», школы, вели различные курсы, проводили лекции и концерты[1599].

В марте 1917 г. состоялись собрания польских колоний в Томске, Новониколаевске, на которых выражалась солидарность с действиями нового правительства. На собрании в Новониколаевске было принято решение об издании газеты на польском языке[1600]. 13 апреля 1917 г. состоялось собрание польской колонии Новониколаевска под председательством С. Соколовского. Собрание, приняв во внимание, что партии РСДРП и ПСР всегда защищали интересы польского народа и высказывались определенно за независимость Польши, сочло необходимым призвать поляков при выборах в городское народное собрание голосовать за кандидатов этих партий[1601]. В мае 1919 г. польские организации Новониколаевска обсуждали вопрос об устройстве народного дома. Для обсуждения этой темы члены Польско-литовского союза и Польского благотворительного общества собирались в польской школе[1602].

Польский союз «Огниско Польское» в Новониколаевске создается 25 июня 1917 г. Г. Булынко, стоявший во главе союза, характеризовал его как тесный союз польского пролетариата. Задачи союза, по мнению его руководителя, – это воспитание поляков в демократическом духе, открытие школы, библиотеки, бюро труда и оказание помощи беженцам-крестьянам[1603]. 12 сентября 1917 г. газета «Głos Syberii» сообщала, что союз имеет бюро труда, прачечную, библиотеку, открыт польский Красный Крест. В планах союза было открытие двухклассного училища, приюта для детей и престарелых, польского народного банка, кооперативной лавки и столовой[1604]. Польская столовая была открыта в Новониколаевске в 1918 г.

В Новониколаевске продолжали работу несколько польских организаций, которые занимались благотворительностью: общество вспомоществования жертвам войны, католическое благотворительное общество, союз военнослужащих поляков и Польско-Литовский союз. Их деятельность координировал созданный из представителей этих обществ Совет соединенных польских организаций[1605].

Решению спорных вопросов должен был способствовать третейский суд, который намечалось учредить на собрании четырех польских организаций Новониколаевска и представителей ППС 7 сентября 1917 г.[1606] Третьего мая 1917 г. Совет соединенных польских организаций – ПОПЖВ, РКБО, Союза военнослужащих поляков, Польско-Литовского союза – объявил о праздновании 126-й годовщины польской Конституции. Состоялись торжественная месса и литературно-музыкальный вечер в польской школе Новониколаевска[1607].

23 августа 1917 г. состоялось общее собрание Новониколаевского отдела ПОПЖВ, где были произведены перевыборы правления. В новый состав правления вошли: председатель В. Жуковский, секретари Г. Домбровский и А. Старкевич. Кроме того, в состав правления вошел казначей и четверо членов правления, была избрана ревизионная комиссия в составе трех человек[1608].

Летом 1917 г. в городах Сибири стали возникать отделения товарищества взаимной помощи польских работников. В Новониколаевске организация находилась по адресу редакции газеты «Głos Syberii». Организатором отдела в одних источниках называется Станислав Соколовский, в других его имя зачеркнуто. В декабре 1916 – январе 1917 г. в Омске возникла польская культурно-просветительная организация «Огниско». По одному адресу с ней находилось Омское отделение товарищества взаимной помощи польских работников, организатором которого являлся Ян Боровский. В Томске организация находилась в бюро инженера Калиновского, который был организатором отдела[1609].

11 апреля 1918 г. президиум Омского совета постановил закрыть «буржуазный» польский клуб «Огниско». Имущество и помещение клуба были национализированы, а детский сад и школа, организованные культурно-просветительным обществом, присоединены к общегородским организациям. 13 июля 1918 г., благодаря вмешательству родительского комитета «Огниско», которому удалось убедить представителей советских властей, что общество является культурно-просветительной организацией, оно было открыто вновь. Власти приняли постановление о подыскании помещения для польской школы и детского сада. При обществе начали работать буфет-столовая, библиотека-читальня и курсы польского языка для детей[1610]. В 1919 г. организована выдача полякам паспортных книжек, к июню 1919 г. «Огниско» зарегистрировало более тысячи человек[1611].

В конце июня 1918 г. в Омске образовался Временный объединенный совет польских организаций, который должен был выполнять представительские функции, действуя от имени польского государства[1612]. Выполняя консульские функции, Совет, действовавший в Омске с лета 1919 до января 1920 г., ставил поляков на учет и выдавал документы, удостоверяющие польское гражданство[1613].

В 1918 г. в Омске работало управление Сибирского района ЦГК Царства Польского, уполномоченным которого являлся Э. Палюх[1614]. Польское общество помощи беженцам в январе 1918 г. содержало три убежища, две школы и один приют, но к этому времени Центральный комитет помощи беженцам перестал высылать деньги, и данные учреждения оказались в тяжелом положении[1615].

В марте 1918 г. в Омске было организовано собрание представителей польских общественных организаций и местной польской колонии с целью создания «Комитета возвращения на родину». Совещание состоялось по инициативе Сибирского районного совета ЦГК, на нем присутствовало около 100 чел., но не прибыли представители ПОПЖВ и местной секции СДКПиЛ. Таким образом, создать Польский совет беженцев в Омске не удалось[1616].

28 мая 1917 г. в Томске был открыт Польский народный дом как культурно-просветительная организация, целью которого являлось объединение соотечественников. В 1917–1919 гг. Польский народный дом проводил культурно-просветительную работу и стремился объединить всю польскую колонию в Томске и его окрестностях. Членом народного дома мог состоять каждый поляк без различия пола, вероисповедания и политических убеждений. «Народная газета» 8 декабря 1918 г. сообщала, что Польский народный дом начал переживать кризис и, чтобы спасти организацию, все поляки, «кому дороги интересы польской демократии», приглашались на его общее собрание[1617].

Польский народный дом проводил «семейные вечеринки», на которых проводились театральные представления, танцы, игры, лотереи «колесо счастья», можно было играть в шахматы и преферанс, играл оркестр, работал буфет. Заканчивались вечеринки танцами до 3 часов ночи. На вечеринке 15 марта были представлены сценка из произведения «Дом за деревней» и водевиль «О хлебе и воде»[1618]. 3 мая 1919 г. Польский народный дом проводил праздник, посвященный Конституции. После праздника должны были состояться гуляния и выступление военного оркестра[1619]. 8 мая 1919 г. в Польском народном доме состоялся спектакль «Жених и невеста» (комедия в двух актах Коженевского)[1620].

Для более близкого знакомства членов Польского народного дома в Томске правление организации проводило собрания членов общества в помещении Дома польского по вторникам, четвергам и субботам[1621]. В Томске в этот период существовал «Кружок польской молодежи» при Доме польском[1622].

В Доме польском в 1919 г. находилась канцелярия уполномоченного ПНК в Томском округе Р. Горского. В канцелярию поляки должны были подавать прошения о переходе в польское гражданство и выдаче удостоверений поляка[1623].

Поляки Томска, стоявшие на либеральных позициях, весной 1917 г. развернули активную деятельность по организации Польского демократического клуба, который был создан в апреле 1917 г.[1624] Собрания клуба происходили в помещении Польского народного дома, там же происходили собрания союза польских военных в Томске[1625].

Кроме того, в Томске существовали польская студенческая корпорация «Огниско» и общество помощи польской армии[1626]. Активное участие в жизни польской колонии в

Томске принимал преподаватель геодезии Ян Пиотровский, который стоял во главе Польского национального комитета[1627]. В Сибири было создано несколько объединенных польско-литовских организаций. Так, в Тобольске в апреле 1917 г. состоялось открытие польско-литовского клуба, а в марте 1917 г. польско-литовский союз возник в Новониколаевске[1628].

В Барнауле проводил работу Польский дом[1629]. В связи с образованием Польского государства 19 марта 1919 г. в Барнаульском костеле состоялось богослужение по случаю провозглашения Польской Республики. В тот же день в Польском доме был устроен танцевальный вечер[1630]. 24 июня 1919 г. в Польском доме состоялось собрание польского общества. Председатель Казимир Вяковский выступил с докладом о создаваемом в Барнауле народном фонде, который предполагалось увеличить за счет сборов за выдачу документов членам общества польским военным комитетом и за счет взносов. Собрание выразило доверие Вяковскому как председателю ПВК[1631]. Следующее собрание польского общества состоялось 26 октября 1919 г., на нем был заслушан отчет о деятельности правления и избран его новый состав из 12 членов и 3 кандидатов[1632].

Председатель общества Вяковский предложил собранию оказать материальную помощь польским семьям, которые изъявят желание вернуться в Польшу единственным возможным в условиях Гражданской войны в России восточным путем. С этой целью предполагалось обложить податью всех членов общества[1633].

Приход к власти большевиков приветствовали СДКПиЛ и часть ППС-левицы, а представители других польских группировок отнеслись к большевистскому перевороту отрицательно. Большевистский переворот в 1917 г. заставил польские общественные организации изменить тактику и определить свою политику в отношении новых властей. 20 февраля 1918 г. районный совет ЦГК принял резолюцию, которая была направлена в Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в Омске, в которой информировал о деятельности комитета. Большевики отказались финансировать деятельность ЦГК, преследовали его представителей. Сибирский районный совет ЦГК в постановлении от 23 марта 1918 г. выступил против попыток ликвидации комитета. В постановлении говорилось, что все вопросы, касающиеся судеб беженцев, должны решаться самими беженцами, объединенными в собственную польскую организацию, т. е. в ЦГК. В результате данного заявления структуры ЦГК в 1918 г. были ликвидированы. Прекращение работы комитета в Сибири после 15 апреля 1918 г. было следствием враждебного отношения большевиков к национальным организациям, оказывающим помощь беженцам, а также негативного отношения ЦГК к идее работы в рамках Всероссийского союза беженцев по оказанию помощи всем независимо от национальности[1634].

Большинство польских организаций, кроме левых, заняли позицию невмешательства в политические события в России. 27 октября 1917 г. в Петрограде состоялось совещание либеральных польских политических партий, ППС-фракции, Начполя. Участники совещания объявили о создании Польского совета безопасности и образовании Исполнительного комитета во главе с А. Ледницким. Исполнительный комитет ставил своей задачей защиту жизни и имущества граждан Польши. Участники совещания призвали к невмешательству в политическую борьбу в России[1635].

В Омске Совет безопасности был образован 19 декабря 1917 г. на заседании представителей всех польских организаций: Союза военных поляков, Союза независимой Польши, ППС, «Огниско», «Кола велькополян», Сибирского района ЦГК. На заседании было объявлено, что поляки Омска будут соблюдать нейтралитет по отношению к событиям в России. При формировании советов безопасности польское население рассматривалось как имеющее польское гражданство, оформление которого было возложено на Ликвидационную комиссию. Выдача удостоверений о польском гражданстве имела особое значение, т. к. комиссия считалась русским правительственным органом, документы которого имели официальное значение. На местах эту функцию взяли на себя советы безопасности или другие организации, претендовавшие на представительство интересов польского населения. В Омске «удостоверения о принадлежности к польскому народу» выдавал Совет безопасности, а в Новониколаевске – исполком польских организаций и политических партий [1636].

В годы Гражданской войны в Сибири работали благотворительные комиссии и общества помощи армии. Они создавали продовольственные пункты, столовые, приюты для беженцев, оказывали помощь в поисках работы. В их число входили Польская спасательная комиссия при ПВК в Новониколаевске, комитет помощи польским воинам в Томске. В Томске в 1919 г. проводился сбор средств для оказания помощи голодающим в Польше.

Польские политические организации в Сибири стремились участвовать в общественной и политической жизни края. Например, в Томске поляки послали своих представителей во Временный комитет общественного порядка и безопасности. Польские представители приняли участие в 1-м Сибирском областном съезде, который состоялся в октябре 1917 г. в Томске. Поляки стремились выдвигать своих кандидатов в местные органы власти. Например, в Томске в 1917 г. польские социалисты входили в состав Коалиционного комитета социалистических организаций Томска по выборам в городскую думу[1637]. Однако численность польских политических партий в Сибири была незначительной. В начале 1918 г. председатель польских общественных организаций Иркутска И. Собещанский сообщал Сибирскому областному совету, что избрание депутатов от местных польских партий невозможно ввиду ничтожной численности членов партийных секций[1638].

В годы Первой мировой войны роль политических ссыльных в общественно-политической жизни Сибири стала более существенной. К февралю 1917 г. в Сибири, по разным данным, насчитывалось от 6,4 тыс. до 8,4 тыс. ссыльных[1639].

После падения самодержавия в 1917 г. большая часть польских ссыльных из мест, где они отбывали наказание, перебралась в города Сибири. Февральская революция дала ссыльным свободу и способствовала оживлению деятельности социалистических партий. В Барнауле, Омске, Тюмени, Красноярске и Иркутске польские политические ссыльные развернули бурную деятельность по созданию местных филиалов польских политических партий и приняли участие в формировании новой власти. Ссыльный С. Паркот-Вуйт, бывший член польского Национального союза рабочих, находившийся в 1917 г. в Канске, вместе с товарищем по ссылке Марианом Туреком вступили в ряды революционной милиции. Именно они разоружили местную полицию и жандармов[1640]. В Томске в 1917 г. создается Томский временный комитет общественного порядка и безопасности, от поляков в его состав вошли А. Ю. Шетлих и Т. Ф. Дыбчинский [1641].

Большинству польского населения Сибири революционные идеи, с которыми выступали социал-демокрыты и эсеры, были чужды. Тем не менее, часть рабочих и интеллигенции находилась под влиянием революционных партий. Размежевание в среде польских политических партий в Сибири происходило по двум направлениям: «либерально-демократическому», к которому примыкали группы ППС-фракции, и «социал-демократическому», которое составляли сторонники большевиков (члены СДКПиЛ и ППС-левицы)[1642].

28 апреля 1917 г. в костеле Новониколаевска состоялось собрание польских социалистов, на которое были приглашены представители местной социал-демократической организации Н. И. Тетерин и партии «Бунд» М. Л. Фабрикант[1643]. Из польских политических партий большую активность проявляла ППС-фракция. Деятели данной партии в Сибири стремились объединить вокруг себя всех поляков. Они призывали к созданию отдельной польской армии в России, от существования которой, как считалось, зависело достижение независимости Польши. ППС-фракция стремилась объединить вокруг себя другие польские социалистические организации. Тенденции к объединению получили широкое распространение среди польских социалистов в Сибири. Весной-летом 1917 г. здесь сложились польские социалистические объединения, в которые вошли как польские социал-демократы, так и представители ППС-фракции[1644].

На территории Сибири польские социал-демократы после Февральской революции развернули активную деятельность по созданию польских секций при местных организациях РСДРП. Я. Эмисарский отмечает, что после революции 1917 г. рушится единство польской колонии в Сибири: «Давние эмигранты и ссыльные увидели, как разошлись пути, по которым пошла Польша и их судьба». Политические ссыльные, как заметил автор, стали во главе новой власти[1645]. В марте 1917 г. в Томске состоялось собрание представителей польских социалистических партий, на котором был выбран исполнительный коалиционный комитет для совместной работы со всеми революции-онными силами страны[1646].

Постепенно происходило «полевение» в рядах польских социалистов Сибири. В Иркутске, Красноярске, Томске, Новониколаевске существовали группы ППС-левицы. В социалистической организации в Томске произошло размежевание. На собрании польских социалистов 24 февраля 1918 г. было принято решение о ликвидации объединенной организации и поддержке платформы большевиков. Собрание решило поддержать Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а для борьбы с контрреволюционерами вступить в ряды Красной Гвардии. В это же время в Томске произошло оформление группы ППС-левицы[1647].

Станислав Мартыновский, член ППС, был арестован в июне 1906 г. и приговорен к 20 годам каторги, которую отбывал в Тобольске. После Февральской революции он вступил в партию эсеров и принял участие в создании народной милиции[1648]. В октябре 1917 г. Мартыновский по договоренности с местной организацией эсеров основал рабочий клуб ППС, где проходили лекции, работали читальня и школа для польских детей[1649].

Сосланные в 1912 г. в Сургут Тобольской губернии польские социалисты А. Борут-то, Н. Зелезинский и С. Дружбинский после прихода к власти большевиков в 1917 г. проводили работу по организации в городе первого совета. Председателем совета был избран Борутто[1650]. В апреле 1917 г. состоялись выборы польского социалистического комитета в Новониколаевске, где в состав «Обской группы РСДРП» вошли сыновья участника восстания 1863 г. Борис и Дмитрий Блюм. Б. Блюм в 1917 г. принимал участие в создании социал-демократической газеты в Камне-на-Оби[1651]. 22 апреля 1918 г. в Новониколаевске состоялся интернациональный митинг, где представитель польских революционеров Стефанович призывал «встать под знамя Интернационала»[1652].

К началу 1918 г. польские секции при местных организациях РСДРП существовали в Красноярске, Омске, Иркутске, Барнауле, Судженске и Тюмени[1653]. В Омске, Иркутске и Красноярске, где с 1917 г. существовали организации СДКПиЛ, среди поляков были организованы военные отряды для борьбы с контрреволюцией. Петр Миклашов в 1917 г. входил в состав иркутской губернской милиции, а с декабря 1919 г. – в состав 1-й Интернациональной дивизии. В начале 1920-х годов Миклашов являлся одним из активных работников польской секции РКП(б) в Омске. Ян Здзехович – слесарь из Варшавы – в 1921 г. являлся представителем ЦК РКП(б) в Союзе металлистов[1654].

В Омске польская секция при местной организации РСДРП состояла из 180 чел. 27 декабря 1917 г. в городе было организовано собрание военнопленных поляков, на нем присутствовали солдаты польского легиона и представители СДКПиЛ. Собрание обсуждало два вопроса: отношение к русской революции и отношение к демократизации в армии. На собрании прозвучал призыв к польским солдатам объединиться с русским пролетариатом в борьбе с буржуазией. В выступлениях польских офицеров, наоборот, говорилось о том, что польским рабочим и крестьянам незачем объединяться с русскими рабочими и задача польского легиона – выезд на родину, а к событиям в России нужно относиться нейтрально. Большинством голосов (50 против 40 при 7 воздержавшихся) на собрании была принята резолюция, выдвинутая партией СДКПиЛ, о присоединении к революционной борьбе русского пролетариата, в этой борьбе виделась возможность достижения социалистической Польши[1655]. Однако польские коммунистические отряды в Сибири очень быстро вошли в состав Красной Армии и не играли самостоятельной роли. Так, в Омске группа СДКПиЛ в составе 450 чел. вступила в Красную Армию[1656].

После Февральской революции началось объединение поляков, находившихся на военной службе. Важное место в это время занял вопрос о формировании в России польской армии. 24 марта 1917 г. в Петрограде был образован Союз военных поляков. В Декларации Союза говорилось, что организация стремится к объединению всех поляков, проходивших службу в Российской армии. Объединение военных поляков проходило под лозунгом национальной независимости польских земель. Союз заявлял, что всю работу он будет проводить в тесной координации с общественностью в Польше, эмиграции и всеми военными поляками в России[1657]. После этого в России возникли союзы и объединения польских военных. В апреле-мае 1917 г. были созданы такие союзы и в сибирских городах (Омске, Новониколаевске, Томске, Иркутске)[1658]. В Томске был создан польский комитет помощи военнопленным. В его состав вошли военнопленные Я. Я. Фридлевич и Э. Г. Свентицкий, которые получили разрешение от военных властей на составление списков военнопленных поляков, нуждающихся в помощи[1659].

Собрание союза военнослужащих-поляков в Новониколаевске состоялось 30 апреля 1917 г. в помещении польской школы. Главным вопросом его повестки дня было отношение союза к проблеме войны и мира[1660]. В Красноярске на общем собрании польской секции РСДРП была принята резолюция, в которой выражался протест против образования «отдельной польской армии». 4 мая 1917 г. в здании железнодорожной школы Красноярска состоялся митинг, где присутствовали 200 чел. В резолюции митинга говорилось, что поскольку русская армия является крупнейшим фактором революционного движения в Европе, то выделение национальных групп ослабит ее революционную мощь. Далее подчеркивалось, что по окончании войны организаторы польской армии, «народовцы», вступят в Варшаву и воспользуются польской армией для подавления революционного движения в Польше. Польская секция Красноярской организации РСДРП высказала протест против выделения из русской армии национальных единиц и призывала поляков не покидать ее ряды[1661].

13 апреля 1917 г. Союз военных поляков Томского гарнизона принял декларацию об одобрении решений Общероссийского съезда делегатов польских военных в Петрограде. На I съезде военнослужащих поляков в Петрограде в мае-июне 1917 г. был создан Главный польский военный комитет – Начполь[1662]. Организации польских военных на местах налаживали связи с Начполем. Военные поляки Томского гарнизона признавали Начполь единственным представителем всех военных поляков, а его директивы считали для себя обязательными. Декларацию подписал председатель Союза военных поляков Томского гарнизона и члены правления[1663]. Летом 1917 г. возникла крупнейшая польская политическая организация. Польские буржуазные организации на съезде в Москве в августе 1917 г. создали Польский совет межпартийного объединения, на основе полномочий которого 15 августа Р. Дмовский и его сторонники образовали в Лозанне Польский национальный комитет. В сентябре французское правительство признало комитет в качестве правительства будущего Польского государства, вскоре комитет признали Англия, Италия и США[1664]. Штаб-квартира ПНК была перенесена в Париж.

4 июня 1917 г. было объявлено о формировании польской армии во Франции. Командование армией взял на себя генерал Юзеф Галлер, а политическую власть для этих формирований составлял ПНК.

Союзы военных поляков явились основой формирования в Сибири польских военных частей. Союзы военных поляков, созданные в сибирских гарнизонах весной 1917 г., выступали за войну с Германией до победного конца. Строились планы возрождения Польши после разгрома Германии и ее союзников. Проходила отправка на фронт польских солдат и офицеров. Так, в Новониколаевске по поводу предполагавшейся 2 августа 1917 г. отправки польских солдат в формирующиеся польские корпуса намечалось отслужить молебен, организовать манифестацию по городу и устроить прощальный вечер[1665].

Активную деятельность развернул Омский союз военных поляков, установивший тесную связь с Начполем[1666]. 25 июля 1917 г. Омский союз военных поляков выступил с декларацией, в которой было заявлено об одобрении решений Общероссийского съезда делегатов польских военных в Петрограде. Союз военных поляков в Омске признавал единственным представителем всех военных поляков Начполь, а его директивы военные поляки Омска считали для себя обязательными. Декларацию подписали председатель Союза военных поляков в Омске В. Лютык и члены правления Б. Смардзевский и С. Козловский. Начполь 26 июля 1917 г. направил в Омск телеграмму об утверждении в качестве комиссара при командовании военного округа поручика Лютыка, а в качестве его заместителя – прапорщика Козловского[1667].

Омский союз организовал из польских солдат отряд стрелков, командиром отряда Союз военных поляков назначил поручика Лютыка. К этому времени военный стаж Лютыка насчитывал три года, он проходил службу в одном из местных запасных полков сначала в качестве командира роты, а затем батальона, одновременно выполняя функции представителя Начполя при штабе Омского военного округа. К августу 1917 г. в Омске польский отряд стрелков состоял из двух рот численностью около 300 чел. Хорунжий Козловский 21 августа 1917 г. сообщал в Начполь, что отряд будет готов к выступлению через несколько недель. Польских офицеров в Омск прибыло около 50 чел. Козловский предлагал 40 офицеров направить в польские корпуса либо в запасные полки. «Омский легион» являлся первым польским военным формированием в Сибири. В рапорте Козловского говорилось о существовании к этому времени трех Союзов военных поляков: в Омске, Томске и Новониколаевске. В остальных гарнизонах Союзы военных поляков не были созданы[1668].

Ввиду того, что в округе насчитывалось 1500 польских солдат и имелись деревни с польским населением, заместитель командира отряда польских стрелков Козловский предлагал сформировать в Омске запасной отряд из одного батальона. Запасной отряд, по его мнению, мог стать центром подготовки для всех поляков, которые изъявят желание проходить службу в польских корпусах на территории Западной и Восточной Сибири. Козловский сообщал, что о желании служить в польских военных формированиях заявляли многие из гражданских и военных пленных[1669].

Группы СДКПиЛ выступили против формирования польских национальных частей. Секция СДКПиЛ 26 декабря 1917 г. организовала собрание военнопленных поляков, на котором была принята резолюция против организации «польской буржуазией» в Омске польских войск. 27 декабря 1917 г. было созвано новое собрание польских военнослужащих. На нем представители местной группы СДКПиЛ призывали солдат отказаться от нейтралитета и выступить вместе с русским пролетариатом против буржуазии. Офицеры польского легиона, напротив, выступали за нейтралитет по отношению к революционным событиям в России. Большинством голосов (50 против 40 при 7 воздержавшихся) была принята резолюция СДКПиЛ[1670].

23 марта 1918 г. Омский польский отряд дал подписку Омскому военно-окружному комитету в том, что он обязуется в сфере караульной службы добросовестно выполнять его приказы и приказы гарнизонного комитета. Солдаты и офицеры польского отряда взяли на себя обязательство не выступать против советской власти. В заключение общее собрание отряда польских стрелков заявило о своем нейтралитете[1671].

В апреле 1918 г. комиссариат по польским делам в Омске принял решение о расформировании польского отряда. Солдатам, которые являлись сторонниками советской власти, было предложено вступить в ряды Красной Армии[1672]. Часть польского легиона присоединилась к казакам под командованием одного из местных атаманов, создав под Омском укрепленный лагерь[1673].

После чехословацкого мятежа польский военный отряд в Омске сумел быстро восстановиться, в 1918 г. эмиссары Польского совета межпартийного объединения организовали в городе Революционный союз поляков для борьбы за независимость под руководством Томаша Жебровского, секретарем организации стал Тадеуш Ольшанец-кий. В конце июня 1918 г. союз установил контакт с формирующимся при помощи чехословаков польским легионом. 30 июня состоялось заседание руководителей союза и принятых в его члены офицеров легиона, где был избран Временный польский военный комитет во главе с исполнительным отделом[1674].

После заключения Брестского мира, который перечеркивал надежды поляков на возрождение своего государства, польские военные активизировали подпольную работу. Существование польских военных отрядов, выступавших на стороне Антанты, не хотели допустить ни большевики, ни Германия и ее союзники. Таким образом, польские корпуса оказались во враждебном окружении[1675].

На совещании группы польских офицеров в Киеве в мае 1918 г. было предложено три варианта дальнейших действий. Первый – проводить подпольную работу на Украине и в Польше; второй – присоединиться к армии генерала Алексеева на юге

России; третий – организовать польские отряды в Мурманске, который находился в руках Антанты. На конференции в Москве летом 1918 г. главнокомандующим польскими войсками в России стал генерал Ю. Галлер. Польский мобилизационный отдел в Москве, вследствие преследований польских солдат и офицеров большевиками и невозможности их сбора в Мурманске, куда дорога для поляков оказалась закрытой, в середине июля 1918 г. принимает решение о переносе всей акции по организации польского войска в Сибирь.

Для руководства организацией польских военных отрядов генерал Галлер направил в Сибирь военную миссию, которая состояла из майора Валериана Чумы, майора Скоробогатого-Якубовского, капитана Ромуальда Воликовского и поручика Эдварда Доян-Мишевского[1676]. Воликовский и Доян-Мишевский привезли в Сибирь мобилизационный приказ генерала Галлера от 10 июля 1918 г. о мобилизации всех поляков, пригодных к военной службе. Кроме того, в Сибирь прибыла политическая миссия Польского совета межпартийного объединения, который представляли Ян Скорупский и Станислав Стшелецкий.

Мятеж чехословацкого корпуса в мае 1918 г. ускорил организацию польских военных отрядов в крупных городах Поволжья и Сибири. В составе чехословацких войск было несколько поляков, среди них литератор Е. Бандровский, офицер австро-венгерской армии Р. Климонда и 3. Садовский. В этой группе созрело решение создать польское войско в Сибири при поддержке чехословацких формирований[1677]. В июне 1918 г. в Самаре усилиями Садовского, Бандровского и Климонды был организован «Польский революционный комитет борьбы за свободу и объединение Польши». Бандровский и Климонда были заняты вербовкой в польские военные формирования, а Садовский отвечал за политическую работу среди местной польской колонии[1678].

В начале июля в Самаре формируется 1-я польская рота, которая вскоре была отправлена в Уфу, где в дальнейшем развивал свою деятельность Польский революционный комитет. В Челябинске работу по вербовке в польские военные формирования проводил Г. Сухенек. Польские эмиссары с Волги и Урала через Курган и Петропавловск перешли в Омск, где после захвата города чехословаками возникла польская военная организация. В Челябинске состоялась встреча Бандровского и Садовского, представителей польского комитета из Самары, с Михциньским и Серафином из польского комитета Омска. Там же состоялись переговоры представителя Чешского национального совета в России Б. Павлу, капитана Сырового и польской делегации. Чехословаки заверили польскую делегацию в том, что они готовы поддержать создание польских военных формирований[1679].

В Кургане и Петропавловске летом 1918 г. действовали пункты по вербовке в польские отряды. В начале июля 1918 г. в Омске состоялись переговоры, в результате которых объединились польские комитеты Самары и Омска, был создан «Польский военный комитет в России и Сибири» (ПВК). ПВК выступал в качестве общего политического центра для всех польских военных формирований в Сибири. Во главе ПВК стоял исполнительный отдел, председателем которого являлся доктор права Т. Ольша-нецкий, а вице-председателями – 3. Садовский, Я. Михциньский и Е. Бандровский.

Задачей ПВК было создание польского войска и политическое руководство им, а также защита прав и интересов польского населения[1680].

В августе 1918 г. состав ПВК был расширен. В него вошли: М. Вейгель, представитель Польской военной лиги активной борьбы из Иркутска, и Ян Палюх, делегат ППС-фракции из Омска. Решением политических вопросов, которые возникали в связи с формированием польской армии, занимался Сухенек, установивший контакты с поляками из Уфы, Самары, Омска и других городов к востоку от Урала [1681].

23 июля 1918 г. в Омске ПВК, который не располагал материальными средствами, заключил соглашение с филиалом Чехословацкой национальной рады. По этому соглашению формировались польские вооруженные отряды для борьбы с Германией и ее союзниками вплоть до образования независимого польского государства. По данному договору польские отряды входили в состав чехословацкой армии, а взамен получали все необходимое: вооружение, обмундирование, продовольствие, финансовые средства. Чехословацкая сторона обещала также нести расходы по агитации, набору солдат и организации польских частей. Таким образом, ПВК становился посредником между польской армией и русским отделением Чехословацкого национального совета (ЧСНС)[1682]. После этого соглашения ПВК создал в Поволжье, на Урале и в Сибири делегатуры и пункты сбора для солдат. Передача вопросов набора в польскую армию в распоряжение ПВК была связана с тем, что организация имела развитую организационную структуру и территориальные органы: делегатуры, бюро, сборные пункты, количество которых к весне 1919 г. составило 100[1683].

ПВК создал свои отделения в Поволжье и Западной Сибири, его власть признало большинство польских военных формирований[1684]. С другой стороны, ПНК 25 декабря 1918 г. обратился к правительству Колчака с предложением о признании военнопленных поляков военнообязанными формирующегося Польского государства[1685].

4 августа 1918 г. в Челябинске состоялось заседание представителей исполнительного отдела ПВК и прибывших на Урал миссий. В ходе заседания было принято постановление о передаче майору Валериану Чуме командования над польскими частями на востоке России и в Сибири, начальником штаба стал капитан Ромуальд Воликовский. На заседании в Челябинске была достигнута договоренность об организации сети сборных пунктов для набора добровольцев в польские формирования[1686]. На основе данного соглашения Чума 17 августа 1918 г. взял на себя командование разбросанными по разным городам польскими войсками и приступил к их концентрации в городе Бугуруслан, где к концу сентября 1918 г. сосредоточилось большинство польских частей из Поволжья, Урала и Сибири. Здесь удалось сформировать 1-й полк стрелков им. Тадеуша Костюшко, эскадрон кавалерии, артиллерийскую батарею и учебный батальон[1687].

Приняв командование, Чума утвердил введенное по указанию ПВК разделение территории Сибири на округа. Во всех крупных городах Сибири были назначены эмиссары. Кроме формирования действующих и запасных частей, в важнейших гарнизонах создавались сборные пункты польских войск. Пункты сбора польских войск были созданы в 21 городе Поволжья, Урала и Сибири[1688].

Минусинская газета «Труд» 9 ноября 1918 г. информировала о том, что «по приказу Польского военного комитета в России все поляки без различия подданства в возрасте от 17 до 45 лет подлежали регистрации под страхом ответственности по законам военного времени в случае неявки» [1689].

По требованию генерала Войцеховского для борьбы с большевиками польское командование было вынуждено выделить 1-й полк польских стрелков, 1-й эскадрон польских улан и артиллерийскую батарею. Командиром этой группы был подполковник Румша. Численность направленной на фронт группы составила 104 офицера и 1728 нижних чинов[1690].

Для эффективной работы по вербовке добровольцев в польскую армию ПВК всю территорию Сибири разделил на три округа: Забайкальский, Западно-Сибирский и Приуральский. После занятия большевиками Казани, Симбирска и Самары польские отряды в октябре 1918 г. отступили к Уфе, а в качестве штаб-квартиры для польских частей был назначен Новониколаевск. 10 октября 1918 г. Чума отдал приказ об эвакуации польских отрядов, насчитывавших до 6 тыс. чел., в Новониколаевск[1691].

Весной 1918 г. исполнительный комитет польских организаций в Новониколаевске занимался подготовкой I съезда поляков Сибири. В Новониколаевск прибыли делегаты из разных городов Сибри, на заседаниях шло обсуждение наиболее важных организационных и политических вопросов. На заседании 18 апреля 1918 г. присутствовали делегаты из Барнаула (Браковский) и от исполнительного комитета (А. Вагнер и В. Врублевский)[1692].

Исполнительный комитет польских организаций в Новониколаевске 20 июля 1918 г. обратился с воззванием к полякам, в котором говорилось, что в мировой войне наступил переломный момент и в этой ситуации поляки должны выступить за независимость Польши. В обращении говорилось, что русские солдаты не будут отстаивать «польские интересы» и поляки могут рассчитывать только на свои силы. «Только польский солдат может изгнать врага, можно рассчитывать на антинемецкую коалицию тогда, когда мы сильны». Далее говорилось о необходимости создания польской армии. В качестве недостатка указывалось, что эта работа не ведется планово, поэтому необходимо создать межпартийную организацию, которая будет представлять всех живущих в Сибири поляков. Данная организация выделит Центральное правление, решения которого должны выполняться[1693]. С этой целью Новониколаевский исполнительный комитет польских организаций приглашал польские организации на I Всесибирский съезд поляков – представительство по 2 делегата от города или 1 делегат от 100 членов партии. Каждому делегату съезда предлагалось представить свои предложения по следующим вопросам: выборы Центрального правления или Рады; местонахождение Центрального правления; источники его финансирования; статистика поляков, проживающих в регионе; взаимодействие Центрального правления с местной властью; установление тесных контактов Центрального правления с Междупартийной Радой в Москве; политика Временного правительства по отношею к польским военнопленным, подданным центральных держав; вопрос о создании польских легионов и отношение поляков Сибири к созданию легиона в Омске; вопрос о принудительной мобилизации поляков с целью создания польской армии и рабочих отрядов; вопрос о признании правительством Сибири паспортов, выдаваемых полякам местными польскими организациями[1694].

Третье заседание исполнительного комитета польских организаций в Новониколаевске состоялось во второй половине августа 1918 г. На нем присутствовали: делегат из Омска А. Гуральский, а также С. Жуберт, С. Трелла, Вагнер и Врублевский. На заседании говорилось о начавшейся регистрации поляков в Сибири. Гуральский обратил внимание на то, что многие города и организации не были информированы о необходимости направить своих делегатов на бюро организации съезда, и предлагал возложить ответственность за предупреждение польских организаций Тобольска, Кургана, Ишима, Тюмени, Каинска на представителей Омска[1695].

На четвертом заседании 22 августа 1918 г., где присутствовал делегат от Томска Т. Куркевич, говорилось о том, что исполнительный комитет польских организаций в Новониколаевске должен установить контакты с межпартийной Радой в Москве, предлагалось отправить делегатов «на Запад», на территории, подконтрольные комитету в Омске. 23 августа в центре обсуждения находился вопрос о политике Сибирского правительства в отношении польских военнопленных. Речь шла о том, чтобы местные организации имели право выдавать польские паспорта всем военнопленным полякам, которые пожелают такой паспорт получить[1696].

27 августа Куркевич на очередном заседании исполнительного комитета представил обращение Союза железнодорожников Томска, который обратился к исполнительному комитету с просьбой обратить внимание на работу по организации Центрального союза польских железнодорожников Сибири. На 9-м заседании 28 августа обсуждался вопрос о выборах делегатов на съезд поляков Сибири, которые должны были пройти 1 октября. Все делегаты из других городов должны были прислать в оргбюро в Новониколаевске списки населенных пунктов с польским населением и адреса, «по которым можно обратиться»[1697].

30 августа 1918 г. состоялось чрезвычайное заседание исполнительного комитета, на котором присутствовали представители польских организаций из Новониколаевска, Петропавловска, Семипалатинска и Томска. Они принимали участие в работе бюро по организации съезда поляков. Иногородние делегаты выразили признательность исполнительному комитету польских организаций в Новониколаевске за работу по объединению поляков Сибири[1698].

26 сентября 1918 г. был созван съезд поляков в Харбине, где присутствовали делегаты польских организаций Восточной Сибири и Дальнего Востока, а также представители польских войск в Западной Сибири. На съезде был создан Польский национальный комитет для Сибири и России (ПНК)[1699], начавший свою активную работу с октября 1918 г., лидером организации стал Ежи Р. Собещанский [1700].

Съезд определил, что главной задачей должно стать «достижение польским народом независимости польского государства», а поляки Сибири должны везде осуществлять «принцип принадлежности к независимому польскому народу»[1701]. Результатом съезда стало формирование органов культурно-национальной автономии поляков Сибири. Польские национальные советы, как и советы других национальных меньшинств, представляли собой независимые от государства публично-правовые органы, правомочные представлять и защищать интересы членов польских союзов, создаваемых на добровольной основе[1702].

В период революции и Гражданской войны на практике испытывались концепции автономизма, федерализма и унитаризма. Рост центробежных тенденций в условиях системного кризиса империи привел к провозглашению национально-территориальных автономий[1703]. В Сибири появились самоуправляющиеся польские гмины в Чите, Нижнеудинске, Каинске, Челябинске, Иркутске, Ачинске. Польские коммунисты считали, что идея организации польских гмин в Сибири принадлежала ППС-фракции, а «главными инициаторами создания гмин явились разочаровавшиеся «фраки» из военных комитетов, представлявшие левое крыло партии, и перебежчики, вышедшие из коммунистической партии». По словам Рыковского, одного из участников большевистского подполья, сопротивления гминам ими не оказывалось «из-за нехватки времени»[1704].

Временное Сибирское правительство в июле 1918 г. приняло «Основные положения о границах культурной автономии национальностей Сибири» и выразило готовность предоставить народам Сибири национально-культурную автономию. Под этим подразумевались ограниченные права на открытие учебных заведений и местных судов на родном языке. Национальные органы власти правительство признавало лишь как представительные по вопросам культурной автономии и местного самоуправления[1705].

В марте 1918 г. прошли выборы в члены правления польских гмин в Бийске, в июне-июле польские гмины образовались в Каинске, Новониколаевске и Тюмени. К началу 1920 г. все польские гмины были объединены, и в Иркутске была образована Центральная рада гмин польских. Гмины вели культурно-просветительную работу и оказывали помощь беженцам[1706]. Польская гмина в Каинске ставила целью объединение всех поляков, проживающих в городе и окрестностях, заботу об их просвещении и защиту прав. В Ачинске и Иркутске в 1919 г. гмины выдавали удостоверения о польском гражданстве[1707].

1 сентября 1918 г. исполнительный комитет польских организаций в Новониколаевске и организационное бюро I съезда выступили с воззванием. В нем отмечалось, что комиссия, созданная исполнительным комитетом, учредила организационное бюро съезда. Указывалось на необходимость провести перепись польского населения и выборы делегатов 1 октября. Каждая польская организация имела право направить делегата на съезд, если ее численность составляла не менее 50 членов. Причем организации, насчитывавшие 50-100 членов, направляли 1 делегата, 150–200 членов – 2 делегатов, 250–300 – 3 делегатов и т. д. Каждая организация имела право, кроме делегатов, направить на съезд одного «заслуженного» поляка как «действительного члена» съезда. Открытие съезда намечалось в Новониколаевске на 9 октября. Было подобрано здание, для делегатов приготовлено жилье, отмечалось, что в Новониколаевске нет дефицита продовольствия[1708].

I Всесибирский съезд поляков состоялся в Новониколаевске с 11 по 21 октября 1918 г. В нем участвовали около 300 делегатов из почти всех городов Сибири. Присутствовали председатель чехословацкого национального совета Глос и представитель эстонских организаций Кукк. В организации съезда активное участие принимал представитель поляков Енисейской губернии Карл Рипа. На съезде были оглашены приветствия от французского и английского консулов, Чехословацкого национального совета, Всесибирского комитета эстонских колоний и командующего польскими войсками в России[1709]. Свою главную цель делегаты съезда видели в том, чтобы содействовать организации мощной польской армии в России. Под этим углом зрения обсуждались взаимоотношения поляков с Временным сибирским правительством, приветствовалось признание принципа экстерриториальности поляков Сибирским правительством и державами Антанты[1710].

В приветствии «Всероссийскому правительству» и «Русской армии» делегаты съезда выражали надежду, что русская армия «по примеру своих предков героически встанет на защиту свободы всех славянских народностей»[1711]. Председатель ПВК Ольшанецкий провозгласил на съезде, что поляки не будут вмешиваться во внутренние дела России. Правда, была сделана оговорка, что это не означает нейтралитета в отношении большевиков. Война с большевиками рассматривалась как борьба с австронемецким империализмом[1712]. Последние два дня съезда делегаты работали в комиссиях: организационно-политической, военной, финансовой, культурно-просветительской, по делам эмиграции и реэмиграции, по делам военнопленных, юридической и информационно-прессовой[1713].

На съезде польских организаций в Иркутске в середине ноября 1918 г. представительство Франции сохранило за собой только вопросы общей организации польских войск. ПНК и ПВК создавались для опеки над польским населением и набора солдат в польские военные формированиия. ПВК должен был заняться набором добровольцев, которые находились в рядах русской армии и лагерях военнопленных. В то время как ПНК должен был заняться опекой над гражданским населением, переписью и воинским набором среди поляков, которые постоянно проживали в Сибири. Оба комитета 14 ноября 1918 г. были признаны французской миссией в качестве своих представителей[1714].

ПВК выполнял не только военные функции. Комитет, опираясь на поддержку союзников, создал на территории Сибири разветвленную сеть своих учреждений и многочисленный аппарат. Таким образом, ПВК взял на себя консульскую опеку над поляками, которые добивались польского гражданства, выполнял политико-государственные функции. После восстановления в 1918 г. Польского государства начали поступать заявления от граждан России о выходе из русского и переходе в польское гражданство. Заявители получали удостоверения личности польских граждан. Вопрос о выходе поляков из российского подданства на территории, подведомственной правительству Колчака, обострился в связи с объявленной 4 марта 1919 г. мобилизацией в ряды колчаковских войск.

20 марта 1919 г. правительство адмирала Колчака в Омске объявило о праве поляков принять польское подданство. Речь шла, прежде всего, о тех поляках, которым грозил призыв в армию. Совет министров в Омске несколько раз возвращался к вопросу о призыве граждан польской национальности на военную службу. Советом министров 20 марта, 3 апреля и 17 июня 1919 г. были приняты постановления об освобождении поляков от призыва в случае выхода из русского подданства. Данные постановления были утверждены Верховным правителем России А. В. Колчаком. Из текста постановлений следует, что гражданами Польши могли быть только желавшие вступить в польские военные отряды. Женщины и дети должны были оставаться в российском подданстве. Состоялось подписание соглашения между командующим войсками союзных держав, начальником штаба Верховного главнокомандующего и военным министром Всероссийского правительства о переходе поляков из русской армии в польские войска. Делегатуры ПВК в городах Сибири начали принимать заявления о выходе из российского подданства, поступавшие от лиц, которым грозила мобилизация[1715].

27 марта 1919 г. делегат ПВК Томского округа Тшнадель выступил с обращением в газете «Сибирская жизнь». В обращении говорилось, что на основании постановления Совета министров от 20 марта поляки будут освобождены от мобилизации, если в течение пяти дней, с 27 по 31 марта, зарегистрируются в делегатуре ПВК и одновременно подадут заявление на имя министра внутренних дел о переходе из русского в польское подданство. Делегатура принимала заявления и тех поляков, которые не призывались на службу, но желали перейти в польское подданство. К заявлению нужно было приложить документы, которые бы подтверждали польское происхождение заявителя, а в случае их отсутствия – рекомендацию одной из местных польских организаций или двух поляков. Далее нотариально заверенные заявления проверяла делегатура ПВК и отправляла в Министерство внутренних дел[1716].

Письменное заявление о выходе из русского подданства нужно было подать в недельный срок. Но по просьбе поляков постановлением Омского правительства от 3 апреля 1919 г. срок подачи заявлений был увеличен до трех недель[1717].

Данная категория людей регистрировалась в делегатурах ПВК как граждане Польской Республики у комендантов польских сборных пунктов, и каждый из них получал легитимационное свидетельство. Вначале окружные делегатуры ПВК выдавали удостоверения, которые служили временным видом на жительство до замены его легитимационным свидетельством. Легитимационное свидетельство удостоверяло принадлежность предъявителя к гражданам Польской Республики и то, что он пользуется всеми правами на основании международных законов[1718]. Легитимационные свидетельства печатались в типографиях ПВК в Новониколаевске и Иркутске[1719], получали их не только этнические поляки, но и все, кто считал себя гражданином Польши[1720].

Воспользовавшись постановлением Омского правительства от 3 апреля 1919 г., ПВК распространил его действие не только на поляков, подлежащих призыву, но и на тех, кто желал принять польское гражданство[1721]. Подобные свидетельства получали в Сибири поляки, проживавшие как в городах, так и в сельских населенных пунктах. Легитимационные свидетельства ПВК получили жители хутора Икса и села Болотное Томского уезда, поселков Селезневский, Боровской и Сарачевский Новониколаевского уезда. Таких документов было выдано несколько тысяч. Так, в октябре 1919 г. жителю Иркутска С. А. Левинскому было выдано свидетельство № 10776[1722].

Таким образом, к осени 1919 г. более 10 тыс. легитимационных свидетельств ПВК было выдано полякам, желавшим получить гражданство Польши. Факт освобождения от российского подданства на основании подаваемых заявлений подтверждало Министерство внутренних дел Белого правительства Сибири телеграммами, которые отправлялись на места. Что касается порядка выхода поляков из российского подданства, то здесь были важны три условия: 1) выходить из российского подданства могли только «российские подданные»; 2) было необходимо установить принадлежность к польской национальности, что могли сделать уполномоченные польского правительства (представители дипломатии, консулы); 3) подача заявления на имя министра внутренних дел[1723].

В Томске делегатура ПВК приступила к выдаче польских легитимационных удостоверений в июне 1919 г. Однако, как отмечает П. Смолик, эти паспорта, выдаваемые ПВК, не признавала никакая власть в Сибири[1724]. Чтобы подтвердить свое польское гражданство, поляки иногда обращались за помощью к Красному Кресту. Так, проживавший в 1919 г. в Омске Владислав Ринкевич получил легитимационное свидетельство ПВК в августе 1919 г., которое было зарегистрировано в Голландском Красном Кресте[1725].

Представитель ПНК в Томске Р. Горский 28 мая 1919 г. в газете «Сибирская жизнь» выступил с информацией о выдаче полякам в канцелярии ПНК «удостоверения польскости». Там же проводилась регистрация желающих принять польское гражданство и принимались заявления на имя министра внутренних дел от поляков, желающих перейти в польское гражданство. В своем обращении Горский охарактеризовал «тенденциозные слухи о том, что «удостоверения польскости», выдаваемые ПНК, не являются правомочными, как непатриотичное поведение»[1726]. Регистрация польских граждан проходила не только на территории городов, но и в сельской местности. Так, «удостоверения польскости» получили в 1919 г. жители деревни Николаевка Межевской волости Енисейской губернии. Выдача ПНК паспортов польских граждан производилась, по нашим данным, до января 1920 г.[1727]

Кроме ПНК и ПВК, документы о польском гражданстве выдавал и ряд других польских «советов» и «комитетов». В Новониколаевске регистрацию поляков проводил исполком польских организаций[1728]. Документы о том, что тот или иной человек польской национальности является гражданином Польши и пользуется всеми правами международных законов, выдавали Центральный совет польских гмин в России и Польский совет безопасности[1729].

Регистрацию польских граждан проводил в 1919 г. сборный пункт польских войск в г. Красноярске. На 6 октября 1919 г. комендантом сборного пункта польских войск было взято на учет 2124 чел. [1730] Регистрация польских граждан на сборных пунктах польских войск проводилась по месту их проживания. Сборные пункты, находившиеся в губернских городах, регистрировали всех проживавших в соседних городах и других населенных пунктах. В Томске в августе 1919 г. комендант сборного пункта польских войск регистрировал поляков в возрасте от 17 до 40 лет в Польском народном доме[1731].

Обращает на себя внимание тот факт, что принятие на учет польских граждан комендантом сборного пункта в Томске проводилось в декабре 1919 г., в то время, когда уже полным ходом шла эвакуация польских формирований из Сибири[1732].

ПВК и ПНК занимались также подготовкой возвращения поляков на родину. ПНК создавался людьми, которые давно проживали в Сибири, были связаны с нею экономическими и другими интересами, поэтому считал необходимым участвовать в борьбе с большевиками. Как вспоминал Р. Дыбосский, члены ПНК были давно оторваны от Польши и тесно связаны с администрацией А. В. Колчака. С другой стороны, ПВК опирался на поддержку чехословаков и представлял военнопленных, среди которых было достаточное количество авантюристов. Функционеры ПВК зачастую использовали служебные командировки для переброски в Россию дешевых товаров с территории КВЖД[1733]. В руководстве ПВК состояли люди, принадлежавшие к ППС, выступавшие за вывод польских формирований из Сибири и сохранение нейтралитета по отношению к внутриполитическим событиям в России[1734].

Руководители ПВК утверждали, что это не означает нейтральности в отношении большевиков. Борьбу с большевиками ПВК трактовал как борьбу с непосредственным врагом – австро-немецким империализмом.

Свержение Директории и приход к власти А. В. Колчака 18 ноября 1918 г. круто изменили политическую ситуацию в Сибири. Однако правительство Колчака, пришедшее на смену Сибирскому правительству, воспринимало притязания национальных меньшинств как ограничение державного суверенитета, тем самым оно осложнило отношения с национальными движениями[1735]. Политический переворот, который совершил адмирал Колчак, был поддержан британским, японским и польским руководством. Среди польских организаций по этому вопросу сохранялись разногласия. Так, ПНК встал на сторону Колчака, ПВК сохранял нейтралитет. Большинство членов ПВК считали, что к власти пришли антидемократические силы, стремящиеся возродить Российскую империю. Переворот поддержала значительная часть польских офицеров, вышедших из рядов царской армии. С этого времени польско-чехословацкие отношения стали ухудшаться, причиной чего были отношения польских офицеров из рядов русской армии, сплотившихся вокруг подполковника Румши, и чехословацкого командования. У Румши и его сторонников сложилось мнение, что поляки так долго находились на фронте и направлялись на самые трудные участки по вине чехословаков. Жесткая позиция Румши получила поддержку не только со стороны русского командования, но и Жанена[1736].

В конце декабря 1918 г. французская миссия в значительной степени ограничила прерогативы ПНК по руководству польской армией. Президиум комитета не согласился с таким решением и на этой почве вступил в конфликт с военным руководством. Генерал Жанен стремился расширить свои полномочия и распространить их на решение вопросов польской политики. ПВК был лишен финансовых средств на проведение агитационной работы, а опека над семьями солдат и инвалидами была возложена на военное руководство. В результате и ПВК, и ПНК потеряли авторитет и лишились финансовой поддержки[1737].

22 февраля 1919 г. в газете «Сибирская жизнь» было опубликовано обращение к польскому населению уполномоченного ПНК в Томском округе Горского. В нем говорилось, что в прессе Екатеринбурга появилась заметка, в которой подвергался сомнению факт вручения ПНК в Париже официальной опеки над поляками в Сибири ПНК для Сибири и России. Горский отмечал, что осуществление именем ПНК в Париже опеки поручено ему телеграммой, которая была передана консулу Франции в Иркутске для вручения Собещанскому. Данная телеграмма уведомила комитет, что высшее польское командование в Сибири подчинено военным властям и ведает военными, а не гражданскими делами. ПНК был признан польскими государственными органами своим официальным представителем в отношении польских граждан в Сибири. Горский указывал, что «всякие объявления, распоряжения» к полякам по делам невоенным всех других польских учреждений не получают признания польской государственной власти[1738].

Между созданными польскими комитетами стали нарастать противоречия. ПВК и ПНК попытались разделить полномочия. «Сибирская жизнь» 13 апреля 1919 г. опубликовала обращение руководителей ПВК и ПНК, среди которых были: К. Дзевалтовский-Гинтовт, Б. Хартунг, В. Хотан. В обращении говорилось, что ПВК организует польское войско в Сибири, а ПНК по поручению Национального комитета в Париже берет под защиту польское гражданское население[1739].

21 апреля 1919 г. в Томск прибыли члены ПНК Сыпер, С. Вилькошевский и С. Романовский. Сыпер и Вилькошевский 23 апреля выехали в Новониколаевск, чтобы окончательно распределить функции между ПВК и ПНК, а Романовский остался в Томске с целью ознакомить поляков с деятельностью ПНК. 27 апреля в «Новом театре» он выступил на собрании польской колонии с информацией «об освободительном движении в Сибири и о деятельности ПНК»[1740].

Среди поляков в Сибири бытовало мнение, что существование двух польских комитетов вредит интересам польской колонии и необходимо передать власть одному из них. За это, в частности, высказалось собрание поляков в Барнауле 21 июня 1919 г. Член правления польской организации в Барнауле Г. Домбровский предлагал передать представительство польских организаций одному ПВК, что и было поддержано собранием [1741].

По воспоминаниям генерала Жанена, между двумя комитетами (ПНК и ПВК) шла упорная борьба[1742]. Противоречия между ПВК и ПНК рассматривались на съездах в Харбине, Новониколаевске и Иркутске. 23 и 24 июля 1919 г. в Омске прошло собрание организационного комитета польского съезда. В данном собрании принимали участие представители из Омска, Новониколаевска, Иркутска, Красноярска, Челябинска и представитель ПВК. Собрание пришло к выводу о необходимости Всесибирского польского съезда 10 августа в Иркутске. Право выбора на съезд принадлежало всем полякам Сибири и Урала, достигшим 20 лет и состоящим в местной польской организации, а норма представительства – 1 делегат от 50-350 человек[1743]. Средства, необходимые для созыва и работы съезда, предполагалось собрать посредством раскладки на местные польские организации и путем пожертвований. Одновременно со съездом в качестве секций планировалась работа торгово-промышленного съезда и съезда представителей школьного и внешкольного обучения[1744]. Выборы делегатов на съезд в Томске проходили 7 августа, и накануне их проведения выборная комиссия, состоявшая из представителей всех польских организаций города, обращалась к полякам с призывом принять в них активное участие[1745].

На третьем съезде поляков в Иркутске 10 августа 1919 г. была предпринята попытка ликвидировать разногласия между ПВК и ПНК. На заседаниях обсуждались три основных вопроса: отчеты польских комитетов о деятельности в Европейской России и Сибири по работе с польскими эмигрантами; положение польских организаций в Сибири в будущем, в связи с возвращением беженцев на родину; организация торгово-промышленных отношений между Польшей и Сибирью[1746].

Программа съезда предусматривала рассмотрение вопросов о положении Польши, экономические, культурно-просветительские и общественные задачи польского общества. В качестве секций планировалась работа представителей промышленности и торговли, школьного и внешкольного образования. ПНК отказался от участия в работе съезда, а проходивший одновременно Всесибирский съезд польских купцов, промышленников и техников высказался в поддержку ПНК в противовес ПВК[1747].

Авторитет польских комитетов среди населения был подорван. Уполномоченные ПНК в Сибири проводили регистрацию граждан Польского государства в губерниях

Сибири в течение 1919 – марта 1920 г. Члены комитета разъясняли условия и порядок перехода в польское гражданство. Однако среди поляков-старожилов Сибири деятельность польских комитетов не всегда получала поддержку. Так, на собрании в томском «Новом театре» 27 апреля 1919 г., проводимом ПНК, почти полностью отсутствовали поляки-старожилы[1748].

На ненадежность ПВК указывала и колчаковская контрразведка. По ее сведениям, ПНК объединял «лучшие польские элементы на территории Временного правительства и советской России». ПВК характеризовался как самочинная организация, которая стояла на позицих Польской социалистической партии и объединяла «крайне левые элементы до большевиков включительно»[1749]. Разногласия между ПВК и ПНК во многом объясняются разнородностью польского населения в Сибири. Разногласия между «старыми» и «новыми» эмигрантами существовали, прежде всего, по вопросу о методах достижения независимости Польши[1750].

Неустойчивость положения польских организаций в Сибири в годы Гражданской войны проявлялась в кадровой чехарде, руководство местных организаций ПВК часто менялось. В Томском округе за 1919 г., по нашим данным, сменилось 5 руководителей комитета. Центральное бюро ПНК находилось в Харбине. В Омске для контактов с правительством находилось два уполномоченных ПНК – С. Вилькошевский и С. Романовский. Уполномоченными ПНК являлись: по Томскому округу – Р. Горский, по Новониколаевскому округу – Грушевский, по Алтайской губернии – М. Уклея[1751].

Зачастую члены польских организаций не проявляли должной активности. Так, в Барнауле на собрании польского общества 20 июля 1919 г. происходили выборы делегата на Всесибирский съезд польских организаций в Иркутске. Правление польской организации предложило в качестве делегата Г. Домбровского, но на собрании из 168 членов польской организации присутствовали только 40 чел. [1752] С другой стороны, необходимо отметить активность, которую проявляли оставшиеся в живых ветераны польского национально-освободительного движения. Так, 74-летний Иосиф Котеловский из села Молчаново Томского уезда, сосланный в Сибирь за участие в восстании 1863 г., в 1919 г. зарегистрировался в ПВК как гражданин Польской Республики[1753].

ПНК в Томске удалось провести ряд крупных мероприятий. В 1918–1919 гг. среди польской общины проводился сбор взносов «национального налога», сборщиком которых являлся К. Бояжинец[1754]. 23 февраля 1919 г. ПНК приглашал поляков Томска принять участие в праздновании 53-й годовщины восстания 1863 г. В обращении ПНК говорилось, что «это праздник не скорби, это праздник подъема патриотических чувств». В празднике принимали участие «последние могикане – активные участники восстания»[1755].

Газета «Сибирская жизнь» 30 апреля 1919 г. сообщала, что в Польше ухудшается ситуация в связи с голодом и жители страны обращаются с просьбой о помощи. В связи с этим в Томске в годовщину Конституции 3 мая предполагался сбор пожертвований «на хлеб для Польши», который проводил комитет помощи Польше. Председателем комитета являлся уполномоченный ПНК Горский, вице-председателем – М. Протассович. В состав комитета в качестве его членов вошли: К. Векерова, Э. Босский, делегат ПВК В. Тшнадель, К. Недзельский, А. Андроновский, Э. Романовская и доктор Орловский. В обращении к полякам от 3 мая 1919 г. содержалась просьба о перечислении однодневного заработка в пользу голодающей Польши. Сбор средств на эти цели в польских фирмах были уполномочены вести К. Векерова, М. Любинская и М. Протассович[1756].

На 8 мая в городском клубе Томска намечался вечер, посвященный годовщине Конституции 3 мая. С лекцией должен был выступить С. Крошчинский. В программе были также декламация и концерт. Весь сбор должен был пойти «на хлеб для Польши». Польским комитетом в Томске было собрано к 24 мая 1919 г. 24 155 руб. с целью оказания помощи Польше, деньги намечалось препроводить в Польский национальный комитет в Сибири в Харбине[1757]. На 29 мая 1919 г. в Томске намечался митинг польской колонии, где ПНК должен был представить отчет о проделанной работе. С отчетом комитета должен был выступать Ян Пиотровский, с отчетом о финансовой работе – Ольгерд Рыпиньский. Третий пункт повестки дня – доклад Тадеуша Куркевича «Влияние общественно-политической ситуации современного периода на жизнь поляков и позиция ПНК»[1758].

С прибытием в декабре 1918 г. миссии представителя Антанты генерала М. Жанена чехословаки теряют влияние на войска иных национальностей. 16 января 1919 г. подписано соглашение о вступлении представителя Высшего межсоюзного командования Жанена в исполнение обязанностей главнокомандующего войсками союзных государств на востоке России и в Западной Сибири. Целью соглашения являлась подготовка и координация военных усилий белогвардейцев и их союзников в Сибири. В январе 1919 г. польские отряды перешли в подчинение к французам. До этого польские формирования формально подчинялись командованию чехословацких войск. Единственным источником вооружения, обмундирования и обеспечения продовольствием являлось чехословацкое интендантство. Французы предоставили польским войскам кредит в размере 19 млн руб., выплатив сразу 4,5 млн руб. Но жалованье у польских военных было невысоким, к примеру, польский генерал получал столько же, сколько сержант французской армии[1759]. Каждый из польских военнослужащих имел свой личный счет в казне дивизии. Данную сумму можно было получить в случае демобилизации, после возвращения в Польшу или в случае тяжелого заболевания[1760]. Я. Висьневский отмечает, что польские солдаты по сравнению с аналогичными русскими социальными слоями получали высокое жалованье. Разница стала заметной с весны 1919 г., когда поляки, помимо повышения жалованья, начали получать деньги франками вместо теряющих свою ценность рублей[1761].

В Новониколаевске началось формирование новых польских частей, которые должны были войти в состав пехотной дивизии. Благодаря помощи русских властей и чехословацкого командования, поляки располагали в Новониколаевске большими казармами и плацем, а также могли использовать военный лагерь, который располагался неподалеку от города на берегу Оби[1762].

С января до весны 1919 г. польские части охраняли железную дорогу, связывавшую Уфу и Челябинск. Начальник штаба польских войск в Восточной России и Сибири капитан Воликовский в докладе Галлеру 19 января 1919 г. оценивал численность польских войск в 8 тыс. чел.[1763] Воликовский одновременно являлся начальником штаба 5-й польской дивизии, должности в командовании польских войск и в штабе дивизии совмещались[1764].

В конце апреля 1919 г. 1-й полк стрелков, 1-я батарея и 1-й эскадрон улан были переправлены в Новониколаевск, где командующему Чуме удалось соединить их в единую 5-ю дивизию польских стрелков. Командующим дивизией В. Чума назначил подполковника Румшу, начальником штаба являлся майор Хлусевич[1765], начальником мобилизационного отдела польских войск в Сибири в январе 1919 г. – капитан Чапло, в мае 1919 г. – капитан Гжибчик[1766].

В состав 5-й дивизии входили 1-й, 2-й, 3-й и 4-й полки польских стрелков. 1-м польским стрелковым полком командовал полковник Людвик Болдок. 2-й польский стрелковый полк начал формироваться с 10 ноября 1918 г., с января 1919 г. полк возглавил полковник Людвик Кадлец. 3-м стрелковым полком командовал полковник Ромуальд Когутницкий. В середине января 1919 г. в 5-й польской стрелковой дивизии начал формироваться 4-й стрелковый полк. В отличие от других частей дивизии, солдаты 4-го стрелкового полка в основном являлись бывшими пленными армий центральных держав, многие из них вступили в его ряды под принуждением[1767].

Каждый из стрелковых полков должен был состоять из трех батальонов пехоты, пулеметного батальона, разведроты, роты связи, технического взвода, полкового оркестра, санчасти и обоза. В Новониколаевске началось формирование 5-го полка легкой артиллерии под командованием подполковника Кароля Скиргелло-Яцевича[1768]. В декабре 1918 г. под командованием К. Пекарского началось формирование 1-го польского уланского полка[1769].

В состав 5-й дивизии входил инженерный батальон, состоявший из саперной, дорожной и технической рот. Командиром батальона являлся капитан Игнатий Сверчевский[1770]. 28 января 1919 г. газета «Сибирская жизнь» поместила обращение Начальника штаба Польских войск капитана Воликовского и начальника мобилизационного отдела капитана Чапло. В обращении говорилось, что инженерный батальон нуждается в специалистах-железнодорожниках: специалистах службы пути, движения, электромонтерах, машинистах, радиотелеграфистах, шоферах и кладовщиках. Желающих просили обращаться в канцелярию инженерного батальона, которая находилась в Новониколаевске в районе вокзала[1771]. Наиболее важным заданием инженерного батальона являлось строительство бронепоездов «Варшава», «Краков» и «Познань», которое было завершено в октябре 1919 г.[1772]

В феврале 1919 г. подполковник Чума приказал создать штурмовой батальон, который был предназначен для выполнения особо важных и опасных заданий. Поэтому в его состав входили наиболее подготовленные и хорошо вооруженные солдаты, командовал батальоном капитан Доян-Мишевский [1773]. Во время формирования польской дивизии он руководил офицерской школой, где проходили подготовку офицеры, поступавшие на службу в польские части[1774].

В Новониколаевске было организовано три контрразведки: русская, чехословацкая и польская. В полевой жандармерии польских войск в 1919 г. служило 5 офицеров, 40 унтер-офицеров и 50 солдат[1775]. Злоупотребления со стороны польской жандармерии вызывали жалобы жителей Новониколаевска. Так, управление Новониколаевской городской милиции в 1919 г. сообщало о незаконных обысках, которые проводили в городе польские военные. 23 марта 1919 г. польские военные, находясь в нетрезвом состоянии и не предъявляя ордеров, произвели обыск на квартире жителя Новониколаевска К. Я. Злобина. В результате незаконного обыска у Злобина было конфисковано имущество[1776].

В апреле 1919 г. в состав 5-й дивизии входили: 705 офицеров, 33 врача, 36 чиновников и 9998 солдат[1777]. В мае 1919 г., когда польское командование издало приказ об окончании формирования 5-й дивизии, количественный состав польских подразделений состоял из 11 282 чел. Из них офицеров было 724 чел., врачей – 80, унтер-офицеров – 1469, солдат – 8872[1778]. К концу 1919 г. численность личного состава дивизии составила 12 700 чел.[1779]

Вести о формировании в Сибири польской дивизии доходили до самых глухих уголков. В дивизию из разных мест Сибири стали прибывать потомки польских повстанцев. В рядах дивизии служили сыновья польских предпринимателей: сын повстанца 1863 г. Альбин Красимович, сын Ипполита Андроновского Максимилиан, сын предпринимателя и издателя польской газеты Генрих Генрихович Булынко[1780]. В польской дивизии оказались и дети чиновников. Сын статского советника А. И. Яцевича Роман служил старшим унтер-офицером при штабе 2-го дивизиона 5-го полка польской легкой артиллерии[1781]. В Минусинском уезде в состав легиона записался 89-летний ветеран, участник революции 1848 г. и польского восстания 1863 г. Николай Ковалевский, хотя одним из условий принятия в польскую армию являлся призывной возраст (не моложе 17 лет и не старше 40)[1782]. Г. Сухенек-Сухецкий вспоминает случай, когда в Челябинске на сборный пункт явился 80-летний ветеран, а в ответ на шутки по поводу его возраста стал демонстрировать приемы обращения с карабином[1783].

К лету 1919 г. польская дивизия была обеспечена обмундированием и вооружена японскими карабинами, французскими орудиями и пулеметами «Максим» и «Кольт»[1784]. Дивизия не располагала однотипным обмундированием, часто солдаты и офицеры сами шили себе одежду, головные уборы, используя в качестве образца семейные фотографии[1785]. Главным интендантом дивизии являлся капитан Кухажевский. Кроме сборных пунктов, польские формирования от Омска до Владивостока развернули сеть интендантских баз и госпиталей[1786]. Благодаря усилиям Кухажевского дивизия была обеспечена парадными мундирами и в достаточном количестве продовольствием. Современники вспоминают, что солдаты польской дивизии «были хорошо одеты, неплохо кормились», обеспечивались табаком. Так, ежемесячно каждый солдат получал 500 американских папирос[1787]. Начальником медицинской службы польских войск в Сибири являлся доктор Бронислав Беренс[1788].

Комендант польского сборного пункта в Томске подпоручик Маковский в «Народной газете» 31 декабря 1918 г. сообщал о том, что польскому войску требуются врачи: три старших полковых врача, врач санитарного поезда, врач-бактериолог, младшие медицинские сотрудники, фельдшеры[1789].

28 января 1919 г. Беренс и делегат ПВК в Томском округе Тшнадель в газете «Сибирская жизнь» опубликовали обращение к врачам польской национальности о том, что польским военным формированиям требовались медицинские работники. Причем должности младших медицинских работников могли занять студенты-медики IV и V курса. Оплата труда врачей предусматривалась для студентов, выполнявших обязанности младших медицинских работников, 495 руб., а для дипломированных специалистов – 525 руб. Старшие медицинские работники получали зарплату 675 руб. и вдобавок 150 руб. квартирных[1790].

В конце апреля 1919 г. из товарных и санитарных вагонов, обнаруженных в Новониколаевске и Красноярске, был сформирован польский санитарный поезд. По соглашению со штабом адмирала Колчака поляки должны были обеспечить медицинско-санитарное обслуживание белых войск. В свою очередь, правительство Колчака дало согласие на формирование польского санитарного поезда[1791].

В 5-й дивизии служила группа фельдшеров и сестер милосердия, в том числе Ядвига Коллонтай и Нина Морштын[1792]. Врачом 5-й дивизии и старшим ординатором военного госпиталя был Юлий Винклер, а заведующим лазаретом дивизии – Вацлав Чайковский[1793].

Попытки вести культурно-просветительную работу среди польских солдат предпринимались еще до создания 5-й дивизии. Так, в Томске летом 1917 г. Союз военных поляков производил запись в польскую школу и состав хора[1794]. В дивизии при командовании была создана культурно-просветительская комиссия под руководством В. Бинкевича. По прибытии в дивизию Р. Дыбосского в июле 1919 г. ему было поручено возглавить деятельность культурно-просветительской комиссии[1795]. На 15 сентября 1919 г. комиссия насчитывала в своем составе 14 чел., из них 2 офицера, 4 унтер-офицера и 8 рядовых[1796]. В подразделениях дивизии вели работу инструкторы по просветительской работе, а еженедельно по вторникам проводилось совещание, на котором инструкторы отчитывались о проделанной за неделю работе. Инструкторами по просветительской работе являлись, как правило, учителя школ и гимназий из Галиции. Большую помощь для культурно-просветительской комиссии извне оказывал Христианский молодежный союз (YMCA)[1797]. По поручению YMCA в польской дивизии работал американец Л. Конвиз, с его помощью организовывались избы-читальни для солдат дивизии[1798].

В дивизии организовывались курсы по изучению кооперации, агрономии, языков, фельдшерского дела. Для офицеров читались лекции по истории, литературе и философии профессорами Ягеллонского университета Дыбосским и Войцеховским. Лекции Дыбосского проходили каждую среду в офицерском казино[1799]. До войны он получил степень доктора наук и в 1908 г. начал преподавание на первой в Польше кафедре английской филологии в Ягеллонском университете[1800].

Капелланы по согласованию с культурно-просветительной комиссией проводили религиозно-этические лекции. Осуществлялась работа по ликвидации неграмотности среди личного состава[1801]. Довольно успешно функционировал «Польский солдатский театр» под руководством Чеслава Кадена. Каден попал в Сибирь в качестве военнопленного австро-венгерской армии. В Сибири он выступал в передвижных польских театрах, в июне 1918 г. вступил в ряды польских формирований и создал в Новониколаевске «Польский солдатский театр».

В 509-ю годовщину Грюнвальдской битвы 15 июля в Новониколаевске был отслужен молебен, на который приглашались представители союзных и дружественных государств, местных властей, польских организаций, прошел парад польских, литовских, чешских и русских войск, состоялась постановка спектакля по роману Г. Сенкевича «Крестоносцы»[1802].

В работе данного театра активно участвовал Артур Соха, который впоследствии был известен как артист Варшавского театра. Репертуар солдатского театра был довольно разнообразным, в числе пьес, которые игрались на его сцене, были произведения Ю. Словацкого, А. Фредро, Л. Ридля, М. Балуцкого, ставили «Мазепу», произведения Пшибышевского и студенческий спектакль «Тетка Кароля»[1803].

Большим событием в истории дивизии было заседание, посвященное 70-й годовщине смерти Фредерика Шопена[1804]. В годовщину смерти Мицкевича перед солдатами дивизии с призывом к единству обратился Дыбосский[1805]. Особую популярность среди военнослужащих завоевал «дзядек», который в шутливой форме предлагал как можно быстрее вернуть солдат в Польшу[1806].

В каждом полку дивизии имелся оркестр. В 2-м полку польских стрелков капельмейстром являлся Стефан Полотыньский, который попал в плен в 1915 г. и вместе с группой легионеров был направлен из Киева в Омск. В 1916 г. Полотыньский получил разрешение на создание оркестра из военнопленных, в состав которого вошли 44 пленных славян (поляки, чехи и сербы). 6 декабря 1916 г. оркестр с успехом выступил с концертом в зале городского театра Омска. 14 января 1919 г. Полотыньский был утвержден офицером оркестра 5-й польской дивизии[1807].

В годы Гражданской войны в Сибири выходили польские периодические издания, в основном в виде бюллетеней и однодневных изданий. Большинство подобных изданий выходили в свет при польских военных формированиях, а также при различных польских общественных организациях[1808]. Наибольшее число изданий появилось в Сибири в районах действия 5-й польской дивизии. С начала 1919 г. и до осени того же года в Новониколаевске, где находилась штаб-квартира польского командования, выходило 3 журнала: «Głos Polski», «Żołnierz Polski w Wschodniej Rosji» и «Harcerz Polski na Syberii». «Głos Polski» являлся главным органом ПВК и выходил под редакцией Рудольфа Кавчака[1809]. «Głos Polski», «Żołnierz Polski w Wschodniej Rosji» и «Harcerz Polski na Syberii» распространялись среди поляков по всей Сибири и Дальнему Востоку. К примеру, все три издания приходили из Новониколаевска во Владивосток[1810]. Первый номер журнала «Harcerz Polski na Syberii», редактором которого являлся К. Залесский, вышел в мае 1919 г. В нем с заявлением к польской молодежи обратились харцеры из Томска[1811]. Журнал являлся органом главной команды харцеров в Новониколаевске и выходил с мая по сентябрь 1919 г.[1812]

«Głos Polski» выступал за быстрое возвращение поляков на родину, критиковал штаб 5-й дивизии за решение вести борьбу с большевиками и таким образом находился в оппозиции к штабу польской дивизии. В ответ на критику, которая высказывалась на страницах «Głos Polski», штаб польских войск стал издавать с апреля 1919 г. под редакцией капитана А. Стрончака еженедельник «Żołniez Polski w Wschodniej Rosji». Как отмечает Я. Эмисарский, «праздничными» для поляков, оторванных от родины, были дни, когда еженедельник публиковал подборку из польских газет[1813].

Еженедельник, издаваемый штабом польских войск, не мог конкурировать с журналом «Głos Polski», который не подвергался военной цензуре. В 1919 г. «Głos Polski» можно было приобрести в Томске по цене 1 руб. за номер[1814].

Адвокат и меценат Казимир Гоньский из Буффало организовал доставку в 5-ю дивизию польских газет из Америки. Некоторые материалы из этих газет перепечатывались польскими газетами в Сибири[1815]. Журнал «Głos Polski» имели возможность читать жители не только крупных городов, но и провинции. Так, П. Смолик, находясь на Алтае, получил информацию о 5-й польской дивизии именно из этого издания[1816]. В штабе дивизии большинство было за сторонниками «колчаковской» концепции: сражаться с большевиками до конца. Точку зрения штаба дивизии как раз и выражал «Żołnierz Polski w Wschodniej Rosji». Информация из Польши, которую получали поляки в Сибири, была скупой, поскольку она поступала только из американских, французских и японских газет. Статьи из них перепечатывали польские издания[1817]. Редакция газеты «Głos Polski» прекратила выпуск издания летом 1919 г. и 1 августа выбыла в Иркутск[1818].

Необходимо отметить, что польскоязычная пресса в Сибири представляла собой уникальное явление в жизни местной диаспоры, являлась школой родного языка для молодого поколения.

Состав польской дивизии не отличался единством. В 1918 г. польские отряды состояли из добровольцев. В основном они прибыли из I корпуса генерала Довбор-Мусницкого, II бригады легионов генерала Галлера и добровольцев из Сибири[1819]. Вначале польские военнопленные вступали в национальные части с целью вернуться на родину и бороться там с врагом. После разгрома Австро-Венгрии и Германии многие польские военные уже не считали нужным оставаться в Сибири и вступать в польские отряды, сократился приток добровольцев. Сказалась и усталость основной массы военнопленных от войны. Тогда 21 декабря 1918 г. польские военные власти, в связи с незначительным наплывом добровольцев, приняли решение провести мобилизацию среди военнопленных. По данным чехословаков, в результате проведенной мобилизации в ряды польских войск к середине января 1919 г. поступили 6388 военнопленных. Мобилизация дала положительный результат, но моральное состояние солдат в частях ухудшилось[1820]. ПВК осуществлял набор добровольцев, находившихся на службе в армии Колчака и в лагерях беженцев[1821].

Сибирское временное правительство неохотно соглашалось на переход офицеров и солдат в польскую армию. 31 августа 1918 г. оно выпустило распоряжение, которое разрешало полякам, гражданам России, вступать в польские части. На практике русские гражданские и военные власти рассматривали поляков как других русских граждан и не допускали их перехода из своих частей в польскую армию. Несмотря на помощь чехословацкого руководства, приток добровольцев в ряды польской армии был небольшим. Невелико было и количество добровольцев из поляков, которые проживали в Сибири. Настроения в кругах польского общества в Сибири были очень противоречивыми. Здесь существовали комитеты помощи жертвам войны и организации польских военных. Сибирские поляки проявляли большой интерес к положению в Польше. Но когда раздались призывы о вступлении в польскую дивизию, то одни заговорили о том, что их сдерживает присяга, данная ранее, другие не хотели вмешательства во внутренние дела России.

Правда, польское командование высоко ценило молодежь, поступившую в войска, за ее дисциплинированность и патриотические чувства. По данным чехословацкой стороны, к середине 1919 г. из «польских колонистов» поступило на военную службу 1950 чел.[1822]

В Томске деятельность союза военных поляков поддержало студенческое общество «Огниско», а в сентябре 1918 г. в городе был создан комитет помощи польским воинам[1823]. По воспоминаниям В. Маньковского, польская колония Томска поддержала создание 5-й польской дивизии материально, и молодежь в большом количестве становилась в ее ряды[1824].

После революции 1917 г. в Сибири создавались организации польских женщин, которые выступали под лозунгами борьбы за независимость Польши. В Томске было организовано «Общество помощи польской армии», во главе которого стояли Векер и Прошковская[1825]. 12 ноября 1918 г. обществом был организован благотворительный бал-опера. 26 февраля 1919 г. делегатура ПВК провела вечер в пользу солдат польской армии[1826].

«Общество помощи польской армии» и благотворительное общество 16 марта 1919 г. в газете «Сибирская жизнь» выражали благодарность группе жительниц Томска за сбор фантов и организацию «лотореи фантов» 1 и 2 марта. Благодарность выражалась Сибирско-польскому торговому банку, фирмам «Бронислав», «Доротеум» и «Пюрковский и Босский» за финансовую поддержку мероприятий[1827].

«Общество помощи польской армии» проводило общее собрание членов в Народном польском доме 23 марта 1919 г. Повестка дня: отчет о проделанной работе, утверждение устава, выборы правления и ревизионной комиссии. После собрания планировалось провести розыгрыш ценных призов, в том числе альбома Яна Матейко. Секретариат общества размещался в отеле «Европа», где производилась запись желающих вступить в его ряды[1828]. В газете «Сибирская жизнь» 9 апреля 1919 г. было опубликовано обращение к польскому обществу делегата ПВК в связи с приближающимся праздником Пасхи. В обращении говорилось, что впервые праздник поляки будут отмечать как свободные граждане Польского государства. Делегатура ПВК обращалась с просьбой о подготовке подарков и денежных пожертвований на нужды польских войск и солдат-инвалидов[1829]. 21 января 1919 г. «Сибирская жизнь» поместила обращение делегата ПВК в Томском округе В. Тшнаделя, адресованное польской общественности Томска. В обращении говорилось, что из Новониколаевска поступило сообщение о большой потребности в белье для польских солдат-инвалидов, и содержался призыв к полякам Томска до 26 января сдавать белье для нуждающихся солдат в отель «Европа»[1830].

В Сибири после революции 1917 г. возникли польские молодежные организации. В России первые дружины харцеров возникли в 1913 г. в Киеве, откуда польское молодежное движение распространилось на другие регионы страны, в том числе в Сибирь, но до Февральской революции польское молодежное движение было под запретом. После признания Временным правительством права Польши на самоопределение дружины харцеров вышли из подполья.

После того как стали формироваться польские войска в Сибири, при штабе военного командования был создан Главный штаб харцеров в Сибири. Во главе штаба находился Кароль Залесский, который в годы Первой мировой войны воевал в рядах 1-й бригады легионов и в 1914 г. оказался в плену в России[1831].

В ЦГК в Москве поступила телеграмма из Омска от Мечислава Фальковского, в ней говорилось о намерении организовать дружину скаутов, поэтому он просил о присылке устава и подробных инструкций[1832]. Осенью 1917 г. Эбелли-Эбялов, приехавший из Петрограда в Омск, заложил основы харцерской организации. В сентябре 1918 г. она насчитывала две мужских дружины и одну женскую (около 200 чел.)[1833].

Одним из центров польского молодежного движения в Сибири стал Новониколаевск. Здесь находилась большая группа старших по возрасту и имевших солидный опыт работы в рядах харцеров молодых людей, которые служили в составе польской дивизии[1834]. В ноябре 1918 г. были организованы мужская и женская дружины численностью около 80 чел. После эвакуации в город польских войск была создана секция польского харцерства при ПВК, в апреле 1919 г. она была реорганизована в главную команду польского харцерства в Сибири[1835]. Центральный орган управления харцерами в Новониколаевске включал 6 чел. Главная команда польского харцерства в Сибири состояла из председателя, секретаря, казначея, референта и членов команды. К. Залесский обратился с воззванием к польской общине города, в котором просил оказать харцерам моральную и материальную поддержку. В обращении говорилось о выходе в свет изданий «Польский харцер в Сибири» и «Польский харцер в Азии»[1836]. В рамках польских организаций молодежь могла изучать родной язык, историю и литературу.

Комитет стремился развивать связи с молодежными организациями в других городах Сибири. Дружина харцеров в Новониколаевске тесно сотрудничала с культурно-просветительной комиссией при 5-й польской дивизии. Возглавляла дружину дочь полковника Скиргелло-Яцевича[1837]. Главная команда польского харцерства в Сибири свои инструкции распространяла через структуры ПВК, а штаб польских войск помогал с публикацией журналов и воззваний[1838].

Во всех городах, где существовали отделы ПВК, создавались дружины харцеров. К маю 1919 г. польские молодежные организации существовали в Тюмени, Томске, Каинске, Барнауле, Бийске, Новониколаевске, Красноярске, Иркутске и Чите. Поддержку польскому молодежному движению оказывали ветераны национально-освободительного движения. Так, в доме проживавшего в Томской губернии участника восстания 1863 г. Яна Войткевича организовалась одна из первых в Сибири харцерских организаций[1839]. В Барнауле на собрании польского общества, которое прошло 21 июня 1919 г., была избрана комиссия из пяти человек для наблюдения за польской молодежной организацией «Скаут»[1840].

Общая численность польских молодежных организаций в Сибири насчитывала примерно 900 чел. Остро ощущался недостаток руководителей и литературы. Так, на всю сибирскую организацию приходилось только 2 экземпляра книги «Школа харцера». В июле 1919 г. в Новониколаевске был организован сбор инструкторов-харцеров, в котором участвовали 28 чел. из 11 городов, в том числе из Челябинска, Омска, Томска, Иркутска, Барнаула, Красноярска, Петропавловска и Кургана[1841]. Лагерь харцеров находился на берегу Оби в 10 км от города. Занятия продолжались полтора месяца и сыграли большую роль в жизни польского молодежного движения в Сибири. Все расходы по организации лагеря харцеров взяла на себя польская дивизия [1842]. Неподалеку располагалась 7-я рота 1-го полка стрелков, командир которой капитан Жураковский обеспечивал безопасность лагеря[1843].

Во время занятий курсанты изучали историю, польскую литературу, географию, получали практическую подготовку в области техники, гигиены и правил оказания первой помощи, топографии. С 1 по 3 августа 1919 г. в Новониколаевске состоялся съезд делегатов Средней и Западной Сибири. На съезде было выбрано новое руководство «Главной команды польского харцерства в Сибири». В его состав вошли К. Залесский, Ф. Кравчикевич и Ю. Козловский[1844].

Деятельность организации харцеров при польской дивизии была прервана осенью 1919 г. в связи с активизацией военных действий[1845]. Большинство харцеров после победы большевиков оказались в плену. Часть из них вместе с остатками штурмового батальона прорывались в сторону Иркутска и Монголии, некоторые поодиночке через всю Россию пытались пробраться в Польшу[1846].

Как следует из рапорта капитана Воликовского генералу Галлеру, в рядах польских войск в Сибири преобладали бывшие военнопленные австро-венгерской армии[1847]. По данным Я. Роговского, около 90 % солдат и 70 % офицеров дивизии были бывшими военнопленными из германской и австро-венгерской армий, а остальные военнослужащие – из русской армии и добровольцы[1848].

Данные, которыми мы располагаем, не подтверждают эту версию. Так, из польских пленных, солдат и офицеров, которые в 1921 г. отправлялись на родину с 5-м эшелоном, 63 % являлись гражданами Германии и Австро-Венгрии, а 37 % – гражданами России. Из 805 пленных 5-го эшелона 64 чел. (8 %) имели в Сибири близких родственников – жену или малолетних детей[1849]. По воспоминаниям одного из участников большевистского подполья, «значительное большинство солдат состояло из русских подданных поляков, которые ввиду мобилизации их годов белыми властями предпочитали идти в польскую армию». По его данным, польские военнопленные по численности занимали второе место, они вступали в польские военные формирования ввиду тяжелых условий жизни в лагерях для военнопленных, «спасаясь буквально от смерти, шли «добровольцами» в польскую армию». Третью группу среди польских солдат составляли люди, которые «принимали активое участие в революции, дрались в рядах Красной гвардии», а после разгрома советских отрядов, спасаясь от расстрелов под другими фамилиями или в других городах, где их не знали, вступали в польскую армию. По мнению автора воспоминаний, от 5 до 10 % состава польской армии «в той или иной мере принимали участие в революции на стороне большевиков»[1850]. С. Богданович подтверждает в своих воспоминаниях, что таких, кто вступал в польские войска из Красной гвардии, было немало. Встречались в рядах дивизии и люди с криминальным прошлым, дезертиры из армии Колчака, которые покидали части, идущие на фронт[1851].

Сознательных добровольцев, которые пошли в польские отряды «ради борьбы за независимую Польшу», было, по мнению мемуариста, тоже не больше 5-10 %. Большинство солдат составляли люди, смотревшие «на эту армию как на возможность скрыться от фронта или скорейший путь к возвращению на родину»[1852]. По мнению барона Будберга, польские войска создавались «за спиной» белых, а поляки укрывались в рядах польской дивизии «от всяких мобилизаций и военных неприятностей»[1853].

Неоднородность личного состава дивизии являлась причиной разногласий относительно плана участия дивизии в военных действиях. Польские историки обратили внимание на факторы, которые способствовали созданию польских военных формирований в Сибири. С одной стороны, это результат патриотического настроя и действий наиболее сознательной части польского населения, тех, кто хотел включиться в борьбу за независимость Польши и быстрее вернуться на родину. С другой стороны, отмечается, что фактором создания польских военных частей было благосклонное отношение к ним союзников – чехословаков и русских[1854]. Как отмечает в своих мемуарах Р. Дыбосский, среди пленных и ссыльных поляков сильным было стремление вернуться на родину. Они считали, что организация польского войска является лучшим путем возвращения на родину[1855]. Высказывалось и такое мнение, что после заключения перемирия между Антантой и Германией на условиях гарантий независимости Польши создание польского войска в Сибири было бессмысленной авантюрой. Существовали опасения, что польские войска будут использованы враждебными Польше силами в своих интересах. Обе точки зрения сформулированы польскими исследователями в 1920-е-1930-е годы. Известны данные о том, что в ходе формирования польской дивизии в Сибири на солдат и офицеров, не желавших вступать в нее, оказывался нажим со стороны вербовщиков, белогвардейцев и чехословаков[1856]. По воспоминаниям одного из польских коммунистов, «польские «офицеры-коменданты» вызывали полураздетых военнопленных из бараков, строили в ряды. Держали длинные агитационные речи. После получаса-часа на трескучем сибирском морозе значительная часть людей возвращалась с отмороженными руками и ногами». В результате часть пленных решала идти «добровольцами» в польские формирования. Такая процедура, по словам подпольщика, повторялась до тех пор, пока в лагере оставались люди, способные носить оружие[1857].

Таким образом, среди факторов, которые способствовали созданию польских военных формирований в Сибири, с одной стороны, называется стремление патриотической части поляков вернуться на родину, с другой стороны, имели место факты давления на солдат с целью привлечь их в ряды польских военных формирований. По нашему мнению, большинство солдат и офицеров вступали в ряды польских частей с надеждой вырваться на родину из охваченной Гражданской войной Сибири.

Против сотрудничества польских военных отрядов с белыми выступали некоторые представители церкви. Так, священник Францишек Грабовский в 1918 г. был выслан из Уфы в Нарымский край Томской губернии за публичные выступления против такого союза[1858].

Бывшие военнопленные мечтали о возвращении в Польшу и не желали активно участвовать в военных действиях на территории Сибири. Польское войско для этих людей служило гарантией возвращения на родину с оружием в руках, что давало шансы для борьбы за независимость Польши на своей территории. В отличие от них, военнослужащие из русской армии выступали за свержение советского правительства и были не прочь приложить к этому свои усилия[1859]. После падения царизма главным врагом Польши поляки считали Германию и ее союзников. Так как большевики заключили с Германией мир, то необходимо было вести борьбу с большевиками. Так понимали свой долг польские военные[1860].

Эти разногласия давали о себе знать и среди командиров дивизии. По мнению Я. Нейя, конфликтную ситуацию подогревало наличие двух штабов. В связи с планами расширения рядов польских войск до размеров корпуса был создан отдельный штаб для 5-й польской дивизии. Командование дивизии подчинялось командованию польских войск в Восточной России и Сибири. Это ослабляло единство польских частей, поскольку каждый из штабов имел свою идеологию и проводил свою политическую линию[1861]. Полковник В. Чума – бывший офицер польских легионов – разделял стремление солдат вернуться в Польшу, поддерживал своих бывших однополчан, которых в Сибири было 74 человека, в том числе 25 офицеров. По мнению большинства офицеров штаба польских войск, им не следовало вмешиваться во внутренние дела России и нужно было как можно быстрее выводить войска из Сибири на родину. Один из польских коммунистов называл эту группу «австрийской офицерской группой», которая, по его мнению, преобладала в офицерском корпусе и в штабе. Офицеры из бывшей армии Австро-Венгрии располагали поддержкой ПВК, где, по мнению автора воспоминаний, преобладали «австрийские демократы»[1862].

В связи с конфликтом между ПВК и ПНК Чума в январе 1919 г. ограничил компетенцию ПВК решением военно-политических вопросов, связанных с пребыванием польских войск в Сибири, набором в войска, обеспечением семей военных и инвалидов[1863]. В состав ПВК вошли три представителя армии. В январе 1919 г. в Новониколаевске состоялась конференция представителей ПВК и командования польских войск, где был избран состав комитета во главе с генералом Жуковским. В декларации, подписанной членами ПВК и командующим польскими войсками В. Чумой, говорилось, что до прибытия в Сибирь уполномоченного от правительства Польши ПВК является единственным руководителем польской армии в Восточной России и Сибири[1864].

По мнению одного из очевидцев, когда руководству ПВК стало ясно, что «армия все больше эмансипируется от него, дабы придать себе авторитета», руководители ПВК кооптировали в свой состав и избрали председателем генерала Жуковского[1865]. Автор воспоминаний говорит даже о «дворцовом перевороте», который готовила «австрийская группа» и некоторые члены ПВК. Целью переворота было «произвести изменения в штабе и закрепить его за собой». Однако «русская группа» офицеров дивизии предотвратила «переворот» [1866].

По мере затягивания Гражданской войны и вытеснения белых из Европейской России в Сибирь и по мере роста самой польской армии положение изменилось. Как считает автор воспоминаний, вместе с ростом польской армии «в нее массами стали вливаться офицеры русской службы», которые несли с собой «атмосферу зверской ненависти к большевикам и русской революции». Многие из них забыли польский язык, «мечты о Польше считали бредом», а польскую армию рассматривали «как переходный эпизод, пока не победит опять в матушке России закон и порядок»[1867]. Одним из бывших русских офицеров являлся полковник Румша, который предлагал драться против большевиков совместно с белыми. Офицеры, окружавшие Румшу, ранее проходили службу в русской армии и, хотя их было не много, они занимали высокие должности в 5-й дивизии[1868].

Конфликты внутри польского военного и политического руководства в Сибири так и не были урегулированы. Проблему могла решить облеченная полномочиями делегация из Польши. С целью установить контакты с Польшей из дивизии было отправлено несколько делегатов. Так, в феврале 1919 г. руководство дивизии отправило В. Пшедпелского с информацией для ПНК в Париж и для правительства в Варшаву. Связному удалось благополучно добраться до Ливерпуля[1869]. В мае и июле 1919 г. из Сибири в Варшаву по поручению Чумы выехал полковник Воликовский, а по поручению ПВК – генерал Жуковский. В ходе обмена мнениями с представителями правительства в Варшаве Воликовский и Жуковский убеждали, что необходимо выступить с обращением к солдатам, где сибирская дивизия признавалась бы частью польской армии. Эмиссары требовали как можно более скорого вывода польских войск из Сибири[1870].

В начале февраля 1919 г. в Сибирь прибыла польская военная миссия, направленная генералом Галлером с целью установления контакта с польскими войсками в Сибири, а также для организации помощи со стороны Антанты при создании польских частей. Миссию возглавлял майор Ярослав Окулич-Козарин. Члены миссии поддержали Жанена в его стремлении взять в руки командование национальными частями и вступили в борьбу с ПВК[1871].

Глава польской военной миссии руководствовался инструкциями генерала Галлера, предусматривавшими разрешение политических противоречий между польским политическим руководством и представителями коалиции, стремился к примирению сторон. С этой целью 23 марта 1919 г. был созван съезд ПВК и ПНК во Владивостоке, где ПВК сохранил за собой вопросы политического руководства войсками, а ПНК – вопросы работы с населением. Съезд высказался за назначение польским правительством своего представителя в Сибири – «высокого комиссара»[1872]. Поскольку позиции ПВК среди военных ослабли, то комитет решил сосредоточиться на деятельности среди гражданского населения. В Омске в марте 1919 г. по инициативе ПВК был создан Польский железнодорожный эмиграционный союз, регистрировавший желающих выехать в Польшу железнодорожников[1873].

ПВК занялся подготовкой к эвакуации из Сибири инвалидов, а также польских беженцев. Было принято решение организовать отправку семей беженцев и военных, вдов, детей и инвалидов морским путем. С этой целью при комитете был создан гражданский отдел. 28 января 1919 г. делегат ПВК Тшнадель выступил с заявлением о начале регистрации в Томске польских беженцев, а также тех поляков, которые желали вернуться в Польшу. Регистрация должна была проходить в отеле «Европа» с 29 января по 6 февраля 1919 г. ПВК обратился к союзникам с просьбой предоставить вагоны для эвакуации 50 тыс. беженцев партиями через Дальний Восток[1874].

Хотя ПВК сыграл большую роль в формировании 5-й польской дивизии, отношения между ПВК и военными ухудшились. После завершения формирования 5-й дивизии в 1919 г. военные потребовали роспуска комитета и вступления его сотрудников в ряды дивизии, в то время как представители ПВК выступали за скорый вывод польских войск из Сибири, против привлечения польских воинских частей к охране железной дороги. Командование польских войск обвиняло ПВК во вторжении в сферу деятельности военных. По приказу Чумы от 27 мая 1919 г. комитет был лишен полномочий для решения политических вопросов. Данное решение ухудшило отношения между польскими и чехословацкими военными, поскольку благодаря стараниям ПВК эти отношения были вполне доброжелательными[1875].

Весной 1919 г., когда армии Колчака перешли в наступление, русское командование стало добиваться отправки на фронт 5-й польской дивизии. Колчак обращался по этому вопросу к полковнику Чуме и майору Окуличу-Козарину, но получил отрицательный ответ: оба офицера считали, что не могут принять такое решение по причине отсутствия приказов военных властей в Польше. Руководство ПВК также настаивало на сохранении нейтралитета и скорейшем выводе войск в Польшу[1876].

В начале августа 1919 г. разгорелся новый конфликт между правительством Колчака и польскими организациями. По указу Верховного правителя от 9 августа 1919 г. подлежало призыву мужское городское население от 18 до 43 лет. Поляки, подлежащие призыву, в отличие от других категорий польского населения, не имели возможности переменить гражданство, что представляло собой отступление от законодательной практики по вопросу о праве поляков на освобождение от призыва.

Польская военная миссия в связи с появлением указа от 9 августа 1919 г., в котором содержался пункт о призыве поляков, не вышедших из русского подданства, обратилась в МИД с заявлением о желательности издания закона, регулирующего выход поляков из русского подданства. Начальник миссии майор Я. Окулич-Козарин в своем письме указывал на несогласованность указа от 9 августа с постановлением Совета министров 20 марта 1919 г. Польская сторона опасалась, что правительство Колчака отступило «от благожелательного отношения к принципу независимости Польши и освобождения поляков от чужого подданства»[1877].

Польская военная миссия в Сибири разработала проект закона, который предусматривал право выхода из русского подданства всех поляков, вне зависимости от призыва, при условии подачи ими на имя министра внутренних дел заявления. Подлежащие призыву поляки имели право на освобождение от него при условии подачи ими в месячный срок заявления на имя министра внутренних дел. Отдельным пунктом предусматривалась возможность перехода из русского подданства в польское полякам, которые уже находились на военной службе, при условии подачи ими рапорта на имя военного начальника о желании перейти в польские войска[1878].

По мнению Дыбосского, среди улан и артиллеристов, где большой процент составляли бывшие солдаты русской армии, сильным было влияние большевистских агитаторов. Наиболее революционно настроенным в 5-й дивизии являлся литовский батальон. Во время несения охраны железной дороги в 1919 г. солдаты батальона перебили офицеров и перешли на сторону красных[1879]. По свидетельству Дыбосского, в Новониколаевске на «Сухарном заводе» несколько раз расстреливали солдат за участие в тайных большевистских организациях[1880]. Расстрелы польских солдат у «Сухарных складов» подтверждали и подпольщики Новониколаевска. Бердникова приводит данные о том, что за отказ подчиниться приказу о выступлении против крестьян было расстреляно свыше 60 солдат[1881].

Подпольщики смогли связаться с лагерем военнопленных, где еще находилась «значительная группа не желавших вступать в армию». Через солдат, которые находились в лагере, подпольщики связались с солдатами 4-го пехотного полка. Таким образом, по данным автора воспоминаний, к марту 1919 г. в польской дивизии сложилось несколько подпольных групп, наиболее крупная группа из 20 чел. возникла в железнодорожном батальоне. Кроме того, 10–14 чел. составляли подпольщики из гражданских лиц, не имевших отношения к польской дивизии[1882]. В марте у подпольщиков появились сведения, что один из батальонов 4-го полка должен выступить на фронт, среди солдат началось брожение. Подпольщики решили подлить масла в огонь, была издана листовка, 100 экземпляров которой было разбросано в казармах дивизии. В листовке упор был сделан на лживости заверений о том, что польские войска не будут участвовать в «братоубийственной борьбе». После этих событий подпольщики потеряли связь с солдатами, т. к. казармы стали охранять жандармы[1883].

14-15 марта в 4-м полку стрелков вспыхнуло восстание, солдаты требовали от польского командования прекращения мобилизации, невмешательства во внутренние дела России и освобождения поляков, которые были арестованы по политическим делам, а также отправки всех солдат на родину[1884].

Командование дивизии отказалось от переговоров с бунтовщиками, восставший полк был окружен, и с помощью остальных частей восстание было подавлено. 20 марта 1919 г. 4-й полк польских стрелков был расформирован[1885], солдаты, участвовавшие в восстании, осуждены, а организаторы восстания расстреляны[1886].

Многие поляки, судьба которых давно была связана с Сибирью, поддерживали А. В. Колчака и воевали на стороне белых. В рядах армии Колчака проходили службу многие поляки, представлявшие польскую общину Томска. Так, сын повстанца 1863 г. штабс-капитан 54-го Сибирского стрелкового полка Эдвард Казимирович Зеленевский храбро воевал в Первую мировую войну и был награжден орденом Святого Георгия. Зеленевский дослужился до чина полковника, был награжден золотым оружием и погиб в боях за Пермь в районе города Оханск 19 января 1919 г. Зеленевский был похоронен в Томске на католическом кладбище, мать и сестра Зеленевского 15 марта 1919 г. организовали в Польском народном доме вечер его памяти[1887].

Антон Викентьевич Бордзиловский родился в семье чиновника в Тобольске, получил военное образование. В 1919 г. Бордзиловский являлся командующим отдельной Тобольской группой, за участие в боях был награжден орденом Святого Георгия[1888]. 11 марта 1919 г. в бою погиб полковник Евгений Иосифович Урбанковский, в 23 года он командовал 1-й Сибирской штурмовой бригадой. Урбанковский образование получил в Томской гимназии, в 1914 г. поступил в Томский технологический институт, но после начала Первой мировой войны перешел в Московское Александровское военное училище. С фронтов мировой войны Урбанковский вернулся в чине штабс-капитана, за отличие в боях с противником был награжден орденами Святого Станислава 2-й и 3-й степени, Святой Анны 3-й и 4-й степени, Святого Владимира 4-й степени, был представлен к Георгиевскому золотому оружию[1889].

Типичной для военных того времени является судьба офицера русской армии Владислава Квятковского. Квятковский родился в Варшаве в 1883 г., в 1907 г. окончил Алексеевское военное училище, а в 1917 г. – офицерскую артиллерийскую школу при XII армии с отметкой «отлично». За отличия в боях на Северо-Западном фронте награждался в 1915–1916 гг. орденами Святой Анны 2-й, 3-й и 4-й степеней с надписью «За храбрость», орденами Святого Станислава 2-й и 3-й степеней. Затем Квятковский был командирован в офицерскую артиллерийскую школу, после окончания которой произведен в подполковники. Как бывший офицер был призван Временным Сибирским правительством в июне 1918 г. и назначен на должность командующего Омского отделения Конзапаса[1890].

Немало поляков служило на стороне белых в качестве гражданских чиновников. При формировании правительства Колчака некоторые из поляков заняли в нем высокие посты. Ян Хроновский в правительстве Колчака являлся товарищем министра финансов. Фердинанд-Антоний Оссендовский – известный писатель и журналист – в течение 1918–1919 гг. являлся техническим советником в армии Верховного правителя России[1891]. Оссендовский скрывался от преследований большевиков в Томске, где вошел в окружение Г. Н. Потанина. Переехав в Омск, Оссендовский работал чиновником Министерства финансов, промышленности и торговли Временного Сибирского правительства[1892].

В мае 1919 г. на базе издательских, информационных и разведывательных служб в штабе Верховного главнокомандующего был создан центральный военный пропагандистский орган – Осведомительный отдел (Осведверх). Одной из задач, поставленных перед ним колчаковским руководством, было противодействие большевистской агитации. С этой целью Осведверху было предписано развернуть широкую издательскую работу, основная тяжесть которой была перенесена на фронтовые, корпусные, армейские, полковые звенья системы. Их печатно-издательскую деятельность контролировал подотдел печати Осведверха, начальником которого был профессор Оссендовский[1893]. Оссендовский совмещал профессорскую должность в двух вузах Омска со службой в Министерстве финансов, его очерки, статьи и рассказы направлялись Осведверхом в редакции фронтовых газет[1894].

В то время как поляки стремились сохранять нейтралитет и не вмешиваться во внутрироссийский конфликт, положение армий А. В. Колчака на фронте ухудшалось. В ходе Уфимской операции в мае – июне 1919 г. Туркестанская армия нанесла поражение Западной армии белых и заняла Уфу. 21 июня советские войска Восточного фронта перешли в наступление с целью полной ликвидации колчаковской армии и освобождения Урала и Сибири. Командование белых, стремясь сдержать наступление противника, направляло на фронт практически все находившиеся в его распоряжении части. В связи с создавшимся положением на фронтах командование белых стало требовать от генерала Жанена, чтобы союзники приняли на себя заботу по охране железной дороги Омск-Владивосток. Весной 1919 г. распоряжением Жанена полякам поручалась охрана дороги на участках Новониколаевск-Татарская, Татарская-Славгород и Новониколаевск-Барнаул. 5-я польская дивизия должна была также контролировать линию реки Обь вверх по течению. Данное поручение было на руку польскому командованию, поскольку позволяло получить доступ к ресурсам железной дороги и тем самым подготовить эвакуацию своих частей.

Летом и осенью 1919 г. в Сибири развернулось массовое партизанское движение. В Западной Сибири территория Алтайской губернии не контролировалась правительством Колчака. Сибирские партизаны стремились вывести железные дороги из строя, чтобы отрезать колчаковцам и их союзникам путь к отступлению. С целью нейтрализации партизан польская дивизия провела против них три военные операции в районе Барабинска и Кулундинской степи. В мае 1919 г. отряд майора Вернера направляют на север от города Барабинск в район рек Тара и Тартас с целью разбить партизан, угрожавших железной дороге с севера[1895].

Вооруженные стычки партизан с польскими отрядами, наступавшими со стороны Каинска и Татарки, произошли под Кыштовкой и Минино. Польский отряд, наступавший со стороны Каинска, по данным партизан, насчитывал 800 чел. Со стороны Татарки наступал польский отряд численностью в 400 чел. Партизаны в ходе боев потерпели поражение, потеряв 1600 чел.[1896]

По сообщению штаба Верховного главнокомандующего белых, в начале июля в районе северного железнодорожного участка Каинск-Татарская был организован отряд большевиков, который ставил целью прервать железнодорожное сообщение. Для подавления восстания польское командование 26 июля 1919 г. направило два полка пехоты, дивизион улан, взвод штурмового батальона с пулеметами и артиллерией[1897]. Под Барабинском в июле-августе 1919 г. в боях с большевиками принимали участие части 2-го и 3-го польских полков. По сведениям польских военных, данная операция завершилась для них успешно[1898]. Об успешных действиях поляков на северном участке в августе 1919 г. сообщали газеты «Наша заря» и «Русская речь». Польские отряды прошли по болотистым местам более 200 верст, встречая сильное сопротивление партизан. Русские газеты писали об умелом руководстве командного состава и отличных боевых качествах польских солдат[1899].

Пока польские отряды были заняты ликвидацией повстанцев на севере, командование получило известие, что на юге от магистрали готовится новое восстание. Еще весной 1919 г. начались волнения крестьян в Карасукской волости. В село Краснозерское прибыл польский отряд. Польские легионеры заявляли, что они не пошли бы усмирять село, «если бы Шпинев, Лапин и другие купцы не дали бы им за это 40 тыс. руб.». Карательный отряд сжег 43 двора в деревне Гербаево и расстрелял 6 местных жителей[1900].

Большевики решили главные силы бросить на захват алтайской и кулундинской дорог[1901]. С занятием этих дорог перед ними открывалась возможность распространить восстание на все территории к югу от железной дороги. В июле 1919 г. вспыхнуло восстание крестьян на территории Бийского, Барнаульского, Татарского и Славгородского уездов. Данный план партизанских действий угрожал интересам чехословацких и польских войск. Поляки стремились не допустить того, чтобы дорога к эвакуации была отрезана. Главной целью повстанцев было взятие Новониколаевска и, когда их отдельные отряды стали появляться в непосредственной близости от города, необходимость военной интервенции стала ясной для польского командования. На юг от Новониколаевска, в район города Камень-на-Оби, был отправлен экспедиционный корпус, в который входили 3-й батальон 1-го стрелкового полка и первая пулеметная рота под командованием Ю. Веробея. По воспоминаниям И. В. Громова, во время боя в Камне-на-Оби в ночь с 28 на 29 июля «колчаковцы потеряли 300 чел., в том числе убит командир польского легиона»[1902].

3-й батальон 1-го полка стрелков выступил из Новониколаевска 10 августа. 12 августа со станции Тальменская выступил 1-й батальон и эскадрон кавалерии, а через несколько дней из села Черепаново двинулся отряд под командованием капитана Ф. Дойяна-Сурувки, который состоял из 1-й роты штурмового батальона, 6-й роты 1-го стрелкового полка, двух пулеметных взводов и 2-й артиллерийской батареи. Перед польскими подразделениями была поставлена задача – ликвидация партизанских отрядов в районе Камня-на-Оби[1903]. Решить задачу по ликвидации отряда Громова польское командование стремилось путем маневра с запада и востока. Поляки стремились занять и использовать Камень-на-Оби как оперативную базу для связи с отрядами белых на правом берегу Оби[1904].

Со стороны Барнаула на партизан наступали колчаковские и чешские войска. Повстанцев стремились окружить, что частично удалось после нескольких сражений, из которых наиболее крупное было за Камень-на-Оби[1905]. По воспоминаниям А. Л. Суслова, партизанский отряд Громова 5 августа 1919 г. совершил набег на Камень-на-Оби, но вынужден был оставить город. После партизанского набега часть жителей, в основном зажиточных, покинула город. По воспоминаниям партизан, поляки, покидая город, убили 49 заключенных местной тюрьмы и 26 чел. расстреляли на берегу Оби. Поляки в боях за Камень-на-Оби также понесли тяжелые потери, погиб командир 8-й роты поручик Бялас[1906].

19 августа партизаны под командованием Громова вторично совершили набег на Камень-на-Оби и захватили город, но на поддержку полякам выступил отряд белых из Новониколаевска, и партизаны опять вынуждены были отступить. Подразделение капитана Веробея в результате упорных боев 23 августа вошло в Камень-на-Оби, город стал базой польских отрядов для последующих операций против партизан в верхнем течении Оби и в Кулундинской степи[1907].

Однако разбить основные силы партизан не удалось, часть повстанцев прорвалась на восток от Оби, где разгоралось новое восстание под руководством Мамонтова и Громова[1908]. Военные действия сопровождались репрессиями против крестьян. Так, управа Новониколаевской уездной милиции 16 июля 1919 г. сообщала о расстреле отрядом польской полевой жандармерии 50 чел. под предлогом бунта, неподчинения и попытки к бегству[1909]. В Новониколаевске, по воспоминаниям участников большевистского подполья, свирепствовала польская контрразведка. По словам одного из подпольщиков, «самая жестокая – это польская жандармерия, белополяки зверски расправлялись с рабочими, забирали рабочих на улице, в столовых зачастую только по признаку одежды»[1910].

Осенью 1919 г., когда поражение войск А. В. Колчака стало очевидным, партизаны перехватили инициативу и стремились перерезать железнодорожную линию Славгород-Татарская. Колчаковское правительство, видя серьезную угрозу, 22 сентября 1919 г. издало приказ о введении военного положения в 18 уездах Западной Сибири, на территорию которых направлялись крупные вооруженные силы. По воспоминаниям партизанского лидера И. В. Громова, Колчак направил против партизан Кулундинской степи 9 тыс. солдат[1911]. Тогда поляки предприняли свое третье наступление против партизан, но на этот раз безуспешно. Против партизан выступили три польских отряда.

Сначала 3-й полк польских стрелков предпринял довольно успешное наступление на восток от дороги Славгород-Татарская. Затем для подавления партизанского восстания были выделены еще более крупные силы, состоявшие из 4 батальонов, 2 эскадронов кавалерии, 2 артиллерийских батарей под общим командованием полковника Скоробогатого-Якубовского[1912]. Данная операционная группа была создана 26 сентября 1919 г. для нейтрализации отрядов Мамонтова. Наступающие польские войска были разделены на две группы, которые одновременно 2 октября начали наступление. Из Камня-на-Оби вглубь степи двигался легион под командованием полковника Болдока, который состоял из 8 рот пехоты, штурмового отряда и кавалерийского эскадрона[1913].

Из Славгорода в направлении Леньков в качестве правой колонны двигался отряд под командованием подполковника Когутницкого, который состоял из 2-го батальона 3-го стрелкового полка, 1-го эскадрона и 1-й артиллерийской батареи. Главная колонна под командованием майора Вернера, в которую входили 2-й батальон 2-го полка, пулеметная рота, разведрота, 3 рота 1-го стрелкового полка, 3-й эскадрон и 2-я батарея, продвигалась вдоль линии Камень-на-Оби-Ярки-Нижне-Чаманское. Левая колонна, которая состояла из 2-го батальона 1-го стрелкового полка и разведроты под командованием Диндорф-Анковича, должна была двигаться от Камня к Кулундинскому бору[1914].

Отрядам белых удалось объединиться с поляками в селе Завьялово и повести наступление на село Сидоровское. 10 октября командующий операцией Скоробогатый-Якубовский решил продолжить наступление. К этому времени завершилось объединение партизанских отрядов. Из 8 полков было сформировано 2 партизанские дивизии. Наиболее крупный бой партизан Мамонтова и Громова с поляками произошел у Сидоровского 12 октября. По данным польской стороны, партизаны атаковали центральную группу польских формирований. Конница партизан вышла в тыл польских отрядов, создав угрозу их окружения[1915]. В бою погиб командир 2-го батальона капитан Конечный, подполковник Скоробогатый-Якубовский, капитан Анкович и другие офицеры были ранены[1916]. По сведениям партизан, польский отряд насчитывал 1500–2000 чел. Слабовооруженные крестьяне использовали в рукопашном бою пики. По данным И. В. Громова, в этом бою поляки и казаки потеряли сотни людей[1917].

Польское командование отдавало себе отчет в том, что борьба с партизанами настраивала против поляков местное население, т. к. имели место факты мародерства и грабежей со стороны польских солдат. Такие случаи участились осенью 1919 г., когда на территориях, подчиненных правительству А. В. Колчака, усилились хаос и замешательство. С подобными преступлениями боролась польская жандармерия и военные суды, однако виновные зачастую избегали наказания с помощью защиты со стороны своих непосредственных командиров[1918]. Более того, командир 3-го полка польской пехоты полковник Когутницкий говорил своим подчиненным при занятии сибирских селений: «Ребята, все, что видят ваши глаза, принадлежит вам»[1919]. Барон А. Будберг в своем дневнике 6 сентября 1919 г. отмечал, что много жалоб поступало «на безобразия и насилия, чинимые польскими войсками в районе Новониколаевска», которые выражались в грабежах, насильственной фуражировке. Поляки рассчитывались с населением по ничтожным ценам, захватывали эшелоны и баржи с грузами[1920].

По воспоминаниям И. И. Гоподаренко, в алтайском селе Орлеан поляки грабили имущество крестьян, забирали одежду, обувь, белье, чугуны, ведра, швейные машины, в Орлеане погибло 38 крестьян. Польские каратели забрали всех лошадей, брички, уничтожили всю птицу и свиней [1921]. Старосты сел Шарчинское и Карасевское Алтайской губернии в сентябре 1919 г. составили список имущества, захваченного у жителей польскими солдатами. В этом списке находились самовары, предметы одежды и обуви, различные суммы денег, продовольствие, драгоценности. По требованию командира польского отряда жители с. Карасевского отправили полякам овес, муку, мед, топленое масло, 5 коров, 31 свинью – всего на сумму более чем 70 тыс. руб.[1922] 11 сентября 1919 г. крестьяне деревень Артамоново, Ершово и Битковское подали заявление начальнику новониколаевского гарнизона о том, что поляки отобрали у них лошадей, телеги, домашнюю утварь, в том числе самовары и швейные машины. В районе Сузуна Томской губернии польский отряд ограбил кассу Каменского союза кооперативов, а при занятии Камня-на-Оби был ограблен банк[1923].

Дыбосский вспоминает о выставке 180 самоваров, привезенных в качестве трофеев, и ограблении поезда американского Красного Креста[1924]. Другой мемуарист П. Смолик несколько раз наблюдал триумфальное возвращение польских батальонов, которые гнали стада скота и лошадей и везли обозы с добычей[1925].

По воспоминаниям Денисова, поляки несли охрану Новониколаевска и выезжали в ближайшие деревни на подавление крестьянских восстаний. Из похода они приводили коров, свиней, а также привозили перины, подушки, полушубки, самовары, одежду, которые распродавали на базаре[1926].

По мнению Гайды, добровольцы из польского легиона «за небольшим исключением видели в службе способ обеспечить свое существование и удобный случай для ведения торговли»[1927]. Однако упреки Гайды по поводу того, что польские части избегали сражений во время отступления союзников, а после поражения Колчака «все перешли к большевикам», несостоятельны.

По воспоминаниям польских солдат, вначале мужчины из сибирских сел скрывались в лесах, оставляя женщин и детей охранять нажитое. Женщин польские солдаты подвергали унижениям и пыткам. Оставшиеся в селениях женщины по приказу поляков избивали друг друга розгами. С другой стороны, если поляк попадал в руки крестьян, то он подвергался жестоким пыткам: пленному выкалывали глаза, отрезали язык[1928]. По показаниям жителей села Зубковское Славгородского уезда, 14 октября 1919 г. польские солдаты разграбили крестьян и торговца Тарханова. Женщин за то, что их мужья отсутствовали, драли плетьми[1929]. Однако были случаи, когда крестьяне обращались за помощью к польским солдатам. К примеру, крестьяне деревни Орлово

Каннского уезда на сходе 27 июля 1919 г. приняли постановление об обращении к польским легионерам с просьбой о защите от набегов красногвардейцев[1930].

Моральное разложение в польских частях нашло выражение в пьянстве, особенно среди офицеров штурмового батальона. Другой проблемой являлись многочисленные браки солдат и офицеров с местными женщинами. Данные браки стали столь частыми, что командование вынуждено было их запретить специальным приказом. О нездоровой моральной атмосфере в польских частях свидетельствуют воспоминания польского ветерана 5-й польской дивизии Богдановича, на которых Я. Висьневский основывает свои выводы о распространении такого явления, как «военные жены»[1931]. Во время эвакуации зимой 1919–1920 гг. вместе с польскими военнослужащими выезжали и их семьи, что затрудняло передислокацию и снижало дисциплину. Порой солдаты и офицеры отказывались выполнять приказ, оставаясь с членами семьи[1932].

Многие из поляков считали экспедиции против партизан ненужным вмешательством во внутренние дела России. Последовательным противником репрессий и преследований местного населения являлся командующий польскими войсками Чума, который издал несколько приказов с осуждением преследований. Однако эти приказы игнорировали польские командиры, их не исполнял даже сам командующий польской дивизией подполковник Румша[1933].

Осенью 1919 г. поражения колчаковских войск дают новый толчок подъему партизанского движения. В связи с безнадежной ситуацией, которая складывалась для белых на фронтах, единственным спасением для польской дивизии была эвакуация из Сибири. Приказ об эвакуации польской дивизии Жанен отдал в конце ноября 1919 г. К моменту эвакуации, а последние польские отряды покинули Новониколаевск 7 декабря 1919 г., по разным данным, польская дивизия имела от 3600 до 5000 вагонов[1934].

По сведениям генерала Жанена, к моменту эвакуации дивизия располагала 57 эшелонами, численность личного состава: 1050 офицеров и 11200 солдат. Вместе с дивизией эвакуировались 3000 членов семей военнослужащих, 284 инвалида, а также лошади в количестве 2071. Дивизия располагала запасами продовольствия и фуража на четырехмесячный срок. Румша приказал доставить вагоны с углем, которого должно было хватить на проезд дивизии до Ачинска[1935]. Для защиты отступающих эшелонов инженерный батальон построил три бронепоезда, дивизия располагала двумя санитарными поездами. По приказу Жанена поляки составляли арьегард отступающих войск союзников. Польским частям поручалась охрана железной дороги от Новониколаевска до Тайги, а также они должны были обеспечить работу угольных шахт в Судженске и Анжерке[1936].

В отличие от чехословацких войск, которые дистанцировались от политики Колчака, польские формирования втянулись в борьбу с партизанами, которую вели до декабря 1919 г. Такие действия польской дивизии затруднили ее эвакуацию на восток, т. к. она подверглась атакам со стороны партизан[1937].

Полковник Чума понимал, что отношение чехословаков к польским частям решает судьбу поляков, и пытался улучшить с ними отношения. Однако чехословаки были готовы к соглашению с Чумой лишь при условии, что польская сторона не будет впредь выступать в качестве сторонников правительства Колчака. Чехословаки настаивали на устранении с руководящих должностей в штабе польских войск офицеров, которые поддерживали белых.

Только в сентябре 1919 г. командование польских войск в Восточной России получило депеши от генерала Галлера и Пилсудского, которые подтверждали поддержку польского правительства и обещали эвакуацию на родину через Дальний Восток. К этому времени произошли важные события в Польше. Весной 1919 г. на родину вернулась армия Галлера, которому подчинялась 5-я дивизия. 6 сентября 1919 г. Пилсудский отправил Чуме депешу, где говорилось, что он принимает 5-ю дивизию под свое командование[1938].

В ноябре 1919 г. из Варшавы выехала миссия во главе с генералом Барановским и комиссаром Тарговским. Однако в тот момент, когда власти в Варшаве решились на шаги для поддержки польских войск в Сибири, польская дивизия под напором красных войск начала свой «ледовый поход» на Восток[1939]. Эвакуация польских войск проходила в очень сложных условиях. Она началась в конце ноября 1919 г., когда войска большевиков были в районе Барабинска. Польская дивизия уходила на восток последней после чехословацких и латышских частей.

К этому времени польские войска были разбросаны на огромной территории. 2-й полк польских стрелков охранял дорогу между Омском и Новониколаевском, 3-й полк стрелков и батарея артиллерии контролировали территорию от Славгорода до железнодорожной линии Омск-Новониколаевск, а 1-й полк стрелков, батарея артиллерии, эскадрон уланов и Литовский батальон отвечали за безопасность железной дороги Новониколаевск-Барнаул. Остальные польские части находились в Новониколаевске. Наступающие с запада и юга войска красных могли отрезать полякам путь к отступлению на восток. В этой ситуации польское командование начало стягивать все свои части в Новониколаевск, и 3 декабря 1919 г. началось отступление польских отрядов в сторону Красноярска[1940]. Польские части, находившиеся на западе от Новониколаевска, оказались отрезанными от главных сил, поэтому отставшие войска часть пути вынуждены были проходить в пешем строю. Барнаул находился в руках партизан, в Новониколаевске произошло восстание солдат Барабинского полка, которое польскому командованию удалось подавить, закончив подготовку к эвакуации. По воспоминаниям подпольщика Денисова, восстание Барабинского полка подавляли в основном поляки и несколько десятков юнкеров. Отступающие польские части разгромили и расхитили склады и холодильники с мясом и другими продуктами на железной дороге[1941].

Транссибирская магистраль была забита эшелонами отступающих белогвардейцев и их союзников. Чехословаки, в руках которых находилась вся железная дорога к востоку от Новониколаевска, продвигались на восток со скоростью 20 км в сутки, в то время как большевики наступали со скоростью 35–40 км. Из-за конфликта между польским и чехословацким командованием эффективное сотрудничество между сторонами

стало невозможным. Чехословаки перестали оказывать польской дивизии какую-либо помощь и не пропускали вперед польские эшелоны[1942]. 9 января 1920 г. польское командование попросило генерала Сырового о пропуске на восток 5 из 56 эшелонов. В данных эшелонах, по словам командования польских войск, находились женщины, дети, раненые и больные. К тому же командование 5-й польской дивизии допустило ряд просчетов при подготовке эвакуации. Во-первых, не были приняты меры для своевременной эвакуации семей военнослужащих, и вагоны оказались полны женщин и детей. По воспоминаниям комиссара 27-й дивизии 5-й армии А. П. Кучкина, поляки везли с собой массу награбленного: золото, ковры и хрусталь[1943]. Во-вторых, при огромном количестве эшелонов (60) недоставало специалистов-железнодорожников. Солдаты учились самостоятельно обслуживать паровозы, ощущался дефицит топлива и воды для локомотивов[1944]. Началась эпидемия тифа, в марте 1920 г. в Тайге, Новониколаевске тысячи трупов лежали вдоль железнодорожных путей[1945].

Наступающие отряды красных использовали для передвижения сани, которые были более практичным видом транспорта в условиях суровой сибирской зимы и хаоса на железной дороге. В этой ситуации вступление в бой отступающих польских частей с наступающими частями 5-й армии красных являлось только вопросом времени. Польские части 20 декабря вступили в бой с красными на станции Болотная, затем арьегардный отряд майора Веробея продолжил сражения за станции Тутальская, Литвиново и Тайга[1946]. В боях, которые шли непрерывно на всем пути от Тутальской до Тайги, поляки потеряли 40 чел. Наиболее тяжелый бой произошел на станции Тайга, где поляки потеряли 60 чел. убитыми, и 13 были ранены[1947]. Как утверждает С. Витольдова-Лютык, в Тайге находился 1-й польский полк, 3-й батальон 2-го полка, штурмовой батальон и бронепоезд «Краков», но частям красных удалось окружить станцию[1948].

По воспоминаниям А. П. Кучкина, на станции Тайга «белополяки, действуя с тремя бронепоездами, стойко обороняли позиции»[1949]. Войска большевиков смогли окружить польскую дивизию, вывели из строя бронепоезд «Познань» и захватили 18 орудий. Бой начался 22 декабря вечером и продолжался в течение суток. Красные стремились перерезать польской дивизии путь отступлению на восток. Однако польские части, благодаря умелым действиям коменданта станции Э. Вернера, сумели прорваться к Анжерке[1950]. По данным польской стороны, в бою пали несколько сотен бойцов красных войск. По воспоминаниям Кучкина, в бою под Тайгой польская дивизия была разбита наголову[1951].

24 декабря 1919 г. на станции Боготол командующий польскими войсками В. Чума выступил с воззванием, в котором заявил о нейтралитете и невмешательстве во внутренние дела России, а действия польских войск против большевиков назвал самообороной[1952]. Данным воззванием польское военное командование стремилось отмежеваться от своих бывших союзников по антибольшевистскому движению. 4 января 1920 г.

большинство эшелонов польской дивизии находилось в Красноярске. Стало ясно, что дальше пути нет, т. к. вся дорога была забита чехословацкими эшелонами, которые из-за недостатка топлива и неисправности локомотивов не могли двигаться дальше. Большевики требовали, чтобы поляки соблюдали нейтралитет и выдали всех русских офицеров, ехавших в польских эшелонах[1953].

Большая часть польской дивизии смогла покинуть Красноярск, и 7 января 1920 г. передовые польские части достигли станции Клюквенная (120 верст на восток от Красноярска), где находилось 17 чехословацких эшелонов. По словам Ф. Диндорф-Анковича, выход был в том, чтобы оторваться от противника используя сани, но высланные на разведку солдаты 1-го полка не нашли в соседних деревнях ни продовольствия, ни фуража, ни саней [1954].

Полковник Чума, полковник Румша и представитель Жанена полковник Любеняк 9 января обратились с депешей к командующему чехословацкого корпуса, где просили пропустить польские эшелоны, но получили отрицательный ответ. Поляки встали перед альтернативой: продолжать борьбу с красными или капитулировать. Большевики проводили агитацию среди солдат дивизии, в результате часть солдат перешла на сторону Красноярского совета.

По данным Жанена, восставшие польские солдаты арестовывали своих офицеров, и только нескольким из них, в том числе и офицерам-иностранцам, удалось бежать[1955]. Как вспоминает ветеран польской дивизии Ян Миколайский, несколько высших офицеров покинуло свои части и уехало с чехословаками. В ответ на это солдаты попытались арестовать командира дивизии[1956].

Когда 10 января военный комиссар 5-й армии предложил полякам сложить оружие, то Чума после военного совета с высшими офицерами дивизии принял это предложение[1957]. По условиям капитуляции польские военнослужащие сдавали оружие, амуницию и провиант, а взамен им гарантировалась личная безопасность и неприкосновенность имущества. По словам С. Витольдовой-Лютык, полякам была обещана отправка на запад на польскую границу[1958].

На момент капитуляции в рядах польской дивизии насчитывалось около 11 тыс. солдат. Часть из них не согласилась с капитуляцией и уже в ночь с 10 на 11 января с оружием в руках стала пробиваться на восток. Примерно тысяча человек под командованием Румши прорвались в Иркутск, а оттуда добрались до Владивостока[1959]. Румша назначил пункт сбора в Харбине, куда стали прибывать бежавшие поляки. Из окружения смогли пробиться майор Ф. Диндорф-Анкович с группой солдат 1-го полка стрелков, капитан Ю. Веробей с группой артиллеристов, майоры Л. Юркевич и Езерский с группой кавалеристов[1960].

В Харбине из уцелевших солдат был сформирован батальон пехоты и офицерский легион[1961]. В феврале 1920 г. за ними отправилась польская миссия во главе с генералом

Барановским. 15 апреля 1920 г. «Отдельный батальон 1-го полка стрелков», группа офицеров, ссыльные с семьями отплыли из Японии на родину[1962]. 1 июля 1920 г. на корабле «Ярославль» в Гданьск прибыли 120 офицеров и 800 солдат из бывшей 5-й дивизии[1963].

Получив пополнение, данная часть стала называться Сибирской бригадой и была направлена на фронт Советско-польской войны. В 1920 г. с Дальнего Востока отправилось еще два транспорта с польскими солдатами из Сибири. В июне 1920 г. в Польшу отправилось судно «Воронеж», а в августе – «Бранденбург». Всего на трех кораблях в Польшу вернулось около 1500 солдат и офицеров[1964].

События революции 1917 г. в России способствовали повышению уровня этнической консолидации национальных групп, в том числе для поляков, что нашло проявление в формировании многочисленных национальных организаций и союзов, повышении интереса к национальным языку, обычаям и традициям.

В Сибири происходила политическая мобилизация диаспор, в том числе и польской, благодаря активизации деятельности национальных политических партий, общественных организаций. В условиях нарастания политического кризиса в России в 1917 г. большинство польских организаций, кроме левых, заняли позицию невмешательства в политические события в стране.

С другой стороны, польские политические организации в Сибири стремились активно участвовать в общественной и политической жизни края. К примеру, в Томске поляки послали своих представителей во Временный комитет общественного порядка и безопасности, польские представители приняли участие в 1-м Сибирском областном съезде. Часть польских рабочих и интеллигенции находилась под влиянием революционных партий. Польские социал-демократы после Февральской революции развернули активную деятельность по созданию польских секций при местных организациях РСДРП.

После февраля 1917 г. в России возникли союзы и объединения польских военных, создаваемые и в сибирских городах. Союзы военных поляков стали основой формирования польских военных частей на территории России. Весной 1919 г. польские части в Новониколаевске соединились в единую 5-ю дивизию польских стрелков. Распоряжением Жанена полякам поручалась охрана железной дороги на участках Новониколаевск-Татарская, Татарская-Славгород и Новониколаевск-Барнаул. В результате польские части были вовлечены в борьбу с партизанским движением, принимали участие в репрессиях против повстанцев. В ходе эвакуации войск Колчака на восток 5-я польская дивизия вынуждена была капитулировать. Из плена большинство солдат и офицеров дивизии освободилось после подписания в марте 1921 г. мирного договора между Советской Россией и Польшей.

История польских вооруженных формирований в Сибири позволяет сделать вывод, что события Первой мировой войны, революции в России, образования независимой Польши, с одной стороны, способствовали подъему патриотических чувств поляков Сибири, а с другой стороны, среди поляков, как и в русском обществе в целом, углубились социальные и политические противоречия и конфликты.

Польские ссыльные принимали участие в рабочем движении в Сибири, а после свержения царизма – в политической борьбе в составе социалистических партий. После прихода к власти большевиков среди польских социалистов произошел раскол на тех, кто поддержал новую власть, пошел к ней на службу, и тех, кто был в рядах ее противников и выступал за возвращение бывших политических ссыльных в Польшу.

Многочисленные польские общественные организации возникли после Февральской революции 1917 г. Наряду с благотворительными организациями появились союзы военных, политические объединения. В годы Гражданской войны в Сибири главную роль среди польских организаций играли Польский национальный комитет для Сибири и России и Польский военный комитет в России. Деятельность всех польских организаций приобрела новое направление после образования в ноябре 1918 г. независимой Польши. ПНК и ПВК занимались опекой над польским населением, набором солдат в польские военные формирования, подготовкой возвращения поляков на родину. После победы революции в России лидеры национальных организаций, в том числе польских, стояли перед выбором между большевиками, обещавшими национальную свободу в рамках политической несвободы, и лидерами белого движения, обещавшими уравнение в гражданских правах, но без удовлетворения притязаний на национальную государственность[1965].

Польские общественные организации, созданные в Сибири в начале XX в., в том числе в годы революции 1917 г. и Гражданской войны, просуществовали до начала 1920 г. Часть сотрудников польских организаций покинули Сибирь вместе с польскими военнопленными из 5-й дивизии. Так, в 1921 г. вместе с пленными 5-го эшелона в Польшу возвращались: члены ПВК Л. Доткевич, М. Круль, В. Цецерский; эмиссары ПВК 3. Добек и А. Язвинский[1966]. Закрытие польских общественных организаций в Сибири в первой половине 1920-х годов явилось одной из важных причин того, что сибирская полония прекратила свое существование как общественная группа, т. к. между поляками в этот период не осталось никаких общественных связей, кроме семейных и родственных контактов.

3.4. Общественная жизнь польской диаспоры после окончания Гражданской войны. Репатриация беженцев, оптантов и военнопленных в Польшу

В годы Гражданской войны большая часть поляков, принимавших участие в политической борьбе, в том числе служивших в польских военных формированиях на территории Сибири, поддержала национально-освободительные лозунги. На наш взгляд, национальные меньшинства, в том числе и поляки, являлись потенциальными союзниками белого движения, но последнее не использовало все шансы для привлечения национальных меньшинств на свою сторону. Гораздо меньшая часть политически активного польского общества поддержала большевиков и другие левые партии. После окончания Гражданской войны в Сибири ситуация коренным образом изменилась. Во-первых, были ликвидированы многочисленные польские общественные организации, возникшие после Февральской революции. К примеру, в январе 1920 г. польские коммунисты Омска «ликвидировали все права» совета объединенных польских организаций в Омске. Такие действия советской власти вызвали протесты местной польской колонии[1967]. 26 января 1920 г. его деятельность как «реакционной» организации рассматривала на своем заседании Польская секция РКП(б)[1968]. Во-вторых, на первый план вышли немногочисленные сторонники партии большевиков среди польского населения Сибири. Речь идет, прежде всего, о бывших политических ссыльных, членах СДКПиЛ.

После разгрома основных сил белых были сформированы политические органы новой власти. В сентябре 1919 г. приступил к работе Сибревком. Для осуществления национальной политики в Сибири в октябре-ноябре 1920 г. при Сибревкоме, а также в губерниях и уездах создавались национальные отделы. До лета 1918 г. в России действовали различные польские революционные организации, после того как большевики стали проводить курс на утверждение однопартийной системы польские революционные организации стали на коммунистические позиции. В конце 1918 – начале 1919 г. в советской России произошло объединение польских социал-демократических групп и секций ППС-левицы в единую партию, организационно она принадлежала как к Коммунистической партии Польши, так и к РКП(б)[1969].

Среди социальных сдвигов, вызванных Октябрьской революцией 1917 г., одним из наиболее заметных стал приток в города, прежде всего в государственный аппарат, представителей национальных меньшинств. Данному явлению способствовали следующие факторы: интернационализм большевиков и их нацеленность на мировую революцию, недостаточно активная поддержка новой власти со стороны русской интеллигенции. После прихода большевиков к власти поляки, как и другие национальные группы, постепенно начали приспосабливаться к новому социально-экономическому и политическому строю. После революции 1917 г. поляки, поддержавшие советскую власть, вошли в состав руководящих и карательных структур. Латыши, поляки и евреи были широко представлены в аппарате ВЧК. Евреи составляли наиболее образованную прослойку ОГПУ, а поляки – наиболее надежную в партийном отношении[1970]. В 1924 г. в центральном чекистском аппарате работали 90 поляков (3,7 %), среди членов центрального аппарата ОГПУ они находились на четвертом месте после русских, латышей и евреев[1971].

Так, в июне-сентябре 1921 г. среди членов РКП(б) 2-го райкома Омска поляков было 18 чел. Треть из них работала в органах ВЧК и милиции. В составе Омской губернской партийной организации на 1 апреля 1924 г. насчитывалось 511 ответственных работников, а поляков среди них было 9 чел. [1972] Поляки были представлены в органах советской власти, в первой половине 1920-х годов в городских советах Сибири заседали 94 поляка[1973]. Доля поляков-коммунистов превышала их долю в населении России. Так, по переписи 1920 г. поляки в населении России составили 0,4 %, а по данным партийной переписи 1922 г. их доля в РКП(б) достигала 1,5 %. В начале 1920-х годов среди членов РКП(б) поляки занимали 7-е место, а по численности среди народов СССР находились на 14-м[1974].

В целях установления в восточных регионах России единых принципов коммунистической политики создается Сиббюро ЦК РКП(б), состав которого был утвержден 8 апреля 1920 г. на Пленуме ЦК РКП(б). Аппарат Сиббюро включал в себя несколько отделов, в том числе отдел национальных меньшинств. При Сиббюро ЦК, губернских и уездных комитетах партии создавались национальные секции. С весны 1920 г. существовала польская секция при Сиббюро[1975]. В мае 1920 г. на конференции коммунистов-поляков, проходившей в России, говорилось, что регионами, где в первую очередь необходимо проводить работу, являются Украина и Сибирь. Отмечалась необходимость направить на работу в Сибирь надежные кадры, в том числе «наиболее важные литературные силы». Поскольку большинство поляков в Сибири были заняты на транспорте и в промышленности, то и работа среди этих социальных групп имела для коммунистов общегосударственное значение[1976].

В Сибири одной из первых была создана польская секция РКП(б) в Омске. С ноября 1919 по июнь 1921 г. Омск являлся резиденцией Сибревкома и Сиббюро ЦК. Организационное собрание инициативной группы из пяти человек состоялось в Омске 15 декабря 1919 г., а 24 декабря Польская секция была утверждена Губернским бюро РКП(б). Польская секция состояла из 48 чел., но до лета 1920 г. фактически не вела работу из-за отсутствия штатных работников. Поскольку польские коммунисты «были заняты в советских и профсоюзных организациях», то, по их собственному признанию, они не могли развернуть работу среди польских масс. Ответственным секретарем польской секции при Омском губернском комитете РКП(б) в декабре 1920 г. являлся Иван Ростоцкий[1977].

В результате Гражданской войны в России царила разруха, население страдало от голода и болезней. В 1919–1920 гг. на Сибирь обрушились массовые эпидемии[1978]. В связи с этим представляет интерес вопрос об участии польской общины Омска в борьбе с эпидемией тифа. 18 января 1920 г. собралось общее собрание Польского совета объединенных организаций Омска под председательством С. Покладского, в нем приняли участие 12 чел. Собрание почтило память умершего от тифа председателя Польского общества взаимопомощи Михаила Красницкого, а затем рассмотрело вопрос «Участие поляков как иностранцев в борьбе с эпидемией тифа». Председатель-ствущий познакомил присутствующих с воззванием голландского Красного Креста, который призвал всех иностранцев сплотиться для борьбы с тифом[1979]. Польский совет объединенных организаций Омска, познакомившись с воззванием голландского Красного Креста, «приветствовал его начинания» и считал своим долгом принять участие в борьбе с эпидемией тифа. В постановлении собрания говорилось, что работа может быть успешной только при сплочении всего польского населения для борьбы с тифом, «исключая совершенно разрозненную деятельность и выступления отдельных групп». Далее в постановлении подчеркивались «многочисленность польской колонии», что «многие поляки, кроме родного, не знают других языков», «все поляки здесь принадлежат к трудовому классу, который может посвятить на борьбу с тифом лишь свои послеобеденные часы». Для мобилизации местной польской колонии на борьбу с тифом было принято решение организовать при совете Польский отдел по борьбе с тифом, которому давались полномочия на привлечение к труду «всех польских граждан, а в первую очередь всех членов Совета»[1980].

Перед Польским отделом ставились задачи по организации польского отделения в Иностранном госпитале, швейной мастерской для шитья белья; предлагалось произвести учет швейных машин, находящихся у польских граждан, и организацию шитья на дому, организацию дезинфекционной камеры при Красном Кресте, сборов пожертвований бельем, одеждой, обувью и деньгами, столярной мастерской для выделки дешевых гробов; рытье могил по праздничным и воскресным дням [1981].

Польскому отделу поручалось немедленно приступить к разъяснению польской колонии путем воззваний, лекций и рефератов необходимости стать в ряды борцов с эпидемией. Польский совет объединенных организаций Омска требовал предоставить Польскому отделу по борьбе с тифом свободу действий «в среде польских граждан», материалы для пошива белья, изготовления обуви, гробов. Выдвигалась также просьба о предоставлении права пользоваться помещением, где находились канцелярия совета, польская школа и приют. Предлагалось через прессу оповестить всех поляков, что по вопросам борьбы с тифом они должны обращаться в свой отдел. Руководство польским отделом вверялось коллегии из трех членов совета. Коллегия должна была проводить решения совета среди поляков, проживавших на Атаманском хуторе[1982]. 18 января 1920 г. состоялось общее собрание польских подданных, проживавших на Атаманском хуторе и прилегающих к нему поселках, где присутствовали 50 чел. Заслушав доклад о деятельности голландского Красного Креста по борьбе с тифом, было принято постановление о принятии активного участия в борьбе с тифом «путем взноса пожертвований и другой работой»[1983].

К концу декабря 1920 г. был организован Сибирский национальный отдел (Сибнац). При нем работали подотделы, в том числе и польский. В феврале 1921 г. в Омске состоялось совещание, населявших Сибирь нерусских народов, на котором присутствовал делегат от поляков[1984]. Для усиления работы среди нерусских народов одновременно с образованием Сибнаца на местах создавались национальные отделы при губисполкомах и уездных исполнительных комитетах. К организации данных отделов большевики приступили в ноябре – декабре 1920 г., сразу после разгрома Колчака. Польские национальные подотделы были созданы, в этот период в Алтайской и Енисейской губерниях[1985].

Одной из актуальных задач, стоявших перед большевиками в тот период, являлась «советизация» польского населения, т. е. превращение поляков наряду с другими народами СССР в послушный объект эксперимента по строительству социалистического общества. В августе 1920 г. в Сибири был организован Агитпропотдел Сиббюро ЦК РКП(б). В агитационно-пропагандистской работе в 1920-е годы одним из главных направлений являлась антирелигиозная пропаганда. Для идеологической работы среди польского населения по решению VII съезда партии были созданы польские коммунистические секции (польсекции), входившие в состав единой РКП(б)[1986]. Из отделов

Польбюро, в условиях войны с Польшей, самым важным являлся отдел агитации и пропаганды. Роль издательства Польбюро играл Польиздат, издававший расходившийся большим тиражом бюллетень «Młot»[1987].

К ноябрю 1920 г. в Сибири завершилось организационное становление национальных коммунистических секций. Польские секции РКП(б) в Сибири к этому времени существовали в Тюмени, Омске, Томске, Новониколаевске, Барнауле, Бийске, Красноярске, Ачинске и Иркутске. С целью ускорить организацию новых секций и бюро Центральное бюро направило в поездку по России инструкторов Форнальского и Лещинского, которые объехали ряд регионов страны, в том числе Сибирь[1988]. По данным Сиббюро, в 1921 г. в Сибири находилось 350–400 коммунистов-поляков, из них 90 % проживали в городах[1989]. На 13 июля 1921 г., по данным секретаря Сиббюро Ростоцкого, в Сибири количество поляков-членов РКП(б) составило 200 чел. В Польбюро РКП(б) в октябре 1921 г. работало 10 чел., которые распространяли литературу и проводили митинги[1990].

В Сибири за годы революции и Гражданской войны образовалось большое количество национальных культурно-просветительных обществ, вокруг которых объединялась значительная часть населения. Теперь перед национальными коммунистическими секциями встала задача – изменить направление деятельности национальных культурно-просветительных обществ и превратить их в центры политико-воспитательной работы[1991].

После установления советской власти в Томске 22 декабря 1919 г. состоялось собрание польских коммунистов. При местной организации РКП(б) была создана польская секция во главе с В. Квятковским. В результате действий польских коммунистов все польские организации в Томске были распущены в январе 1920 г. При польской секции был образован рабочий клуб, и с 6 марта 1920 г. стал издаваться сатирический журнал «ОСА». Однако общее собрание членов томской организации РКП(б) 3 апреля 1920 г. исключило из партии за издание журнала В. Квятковского и редактора «Осы» 3. Грабовского[1992]. 14 апреля 1920 г. в Томске состоялось собрание коммунистов-поляков. В нем принимали участие 8 коммунистов и 32 кандидата. С отчетом об успехах агитпропагандистской работы среди пленных выступил Копчевский. Кроме того, речь шла о создании читальни, клуба и кружка просвещения[1993].

В июле 1920 г. состоялся 2-й конгресс III Интернационала. 8 августа в Томске в здании Польского рабочего клуба прошел митинг польских беженцев. Здание клуба не смогло разместить всех желавших принять участие. На митинге прозвучали доклады о текущем моменте, положении революционного пролетариата и реэвакуации беженцев, положении Красной Армии на Западном фронте. В заключение митинг принял резолюцию, подготовленную польской секцией РКП(б), где говорилось о поддержке 2-го конгресса III Интернационала. Участники митинга постановили направить на материальную поддержку Красной Армии свой однодневный заработок в сумме 17 531 руб.[1994]

После Гражданской войны среди поляков, проживавших на территории Сибири, сторонников новой власти было немного. Не зря коммунисты-поляки считали польское население реакционным[1995]. К тому же польские коммунистические секции сталкивались с нехваткой кадров. В Томске секретарем польской секции являлся Мярковский, но после поездки в Омск он «бесследно исчез». Летом 1920 г. секретарем польской секции РКП(б) Томского губкома стал Казимир Булянда. В своем письме губкому РКП(б) он указал на негативное отношение к советской власти «некоторой» части поляков Сибири и их стремление уехать в Польшу. Булянда говорил о неверных представлениях польских беженцев и рабочих о советской власти и о ситуации в Польше. Губком РКП(б) создал «Агитлетучку» для проведения лекций, митингов, концертов и «революционных представлений». Задачей летучки являлась агитация среди скопившихся на узловых станциях беженцев[1996].

В качестве агитаторов были назначены члены Томской организации РКП(б) Лосевич, Квятковский и Журавский. В состав «Агитлетучки» предполагалось включить существовавший в Томске польский рабочий театр из 15 артистов и группу лекторов из 5 чел. Заведующим «Агитлетучки» в пределах Сибири назначался Франц Рудзский. Сиббюро обратилось с просьбой к Польбюро в Москве выслать литературу в качестве помощи «Агитлетучке»[1997]. В отчете о проделанной за год работе 12 июня 1921 г. Булянда отмечал, что за это время удалось посетить «все города, железнодорожные станции и много деревень». «Агитлетучка» польских коммунистов работала на территории Западной Сибири, но Булянда предлагал распространить сферу ее деятельности на Урал и Туркестан[1998].

После прихода большевиков к власти в польских библиотеках Томска началась чистка. По данным В. Маньковского, из польской библиотеки убрали книги лучших писателей[1999]. Можно предположить, что из библиотек убирали книги тех авторов, которых большевики считали своими идеологическими противниками. По данным польбюро агитпропаганды при Сиббюро РКП(б), на ноябрь 1920 г. в Томске имелась польская библиотека, насчитывавшая 3600 томов[2000]. Томский исполком 15 мая 1922 г. сообщал, что имевшаяся в Томске библиотека Польского общества в 1920 г. с приходом советских войск была национализирована и передана Польскому рабочему клубу. После ликвидации Польского рабочего клуба зимой 1921 г. библиотека перешла в ведение Губполитпросвета. 1 марта 1922 г. в Томске возобновилась деятельность Польского благотворительного общества, и Губполитпросвет возвратил ему библиотеку[2001]. 25 декабря 1922 г. из Москвы в Томск было направлено письмо за подписью референта отдела агитации и пропаганды. В письме говорилось о том, что получена информация о нахождении в Томске «довольно богатой польской библиотеки», и высказывалась просьба сообщить данные о содержащихся в данной библиотеке книгах «с научным содержанием», которые следовало бы переправить в Москву[2002].

Большое значение в воспитании интернациональной солидарности придавалось митингам с участием представителей всех национальностей. По мнению В. Маньковского, в Томске в 1920 г. сторонники большевиков среди поляков были представлены в основном теми, кто прибыл в Сибирь в годы войны. Они начали настраивать низшие слои польского общества против материально обеспеченных людей и против интеллигенции[2003].

В центре внимания национальных секций РКП(б) в 1920–1921 гг. был вопрос о реэвакуации национальных меньшинств на родину. По сведениям Сиббюро, агитационная работа велась среди отъезжающих поляков посредством митингов, которых было проведено около ста[2004]. В записке ответственного секретаря Польбюро при Новониколаевском губкоме от 5 октября 1921 г., которая была адресована Сиббюро, ставились задачи перед польскими коммунистами. По его мнению, польские коммунисты должны быть «подготовлены к ведению агитации в Польше и занятию постов в будущей советской Польше», а «каждый рабочий и батрак, уезжающий из России», должен быть политически грамотным. Секретарь польской секции в Томске Булянда, который выражал желание вести в Польше подпольную работу, был уверен, что партия большевиков сможет произвести в Польше революционный переворот. На собрании членов секции польских коммунистов при Тюменском губкоме 26 марта 1920 г. Гаврилюк призывал к привлечению в ряды партии беспартийных с тем, чтобы после возвращения на родину ускорить падение капитализма в Европе[2005].

На VIII съезде РКП(б) было принято решение об упразднении секций национальных меньшинств и организации бюро агитпропаганды. Поэтому вместо польских секций в местностях, где было значительное число постоянного и временного польского населения, создавались польбюро. Центральному бюро подчинялись местные при республиканских, окружных, губернских, уездных и городских комитетах РКП(б). Польские коммунисты еще в конце ноября – начале декабря 1918 г. в Москве создали Польское бюро ЦК РКП(б), которое играло руководящую и координирующую роль.

В Сибири ранее всего, в 1920 г., начали свою работу польбюро в Иркутске, Томске и Новониколаевске. Во главе каждого из территориальных бюро находились секретарь и секретариат. К марту 1921 г. в стране были созданы окружные бюро, окружная организация польбюро в Сибири находилась в Новониколаевске, которой подчинялись губернские отделения[2006]. Всего в Сибири работало 8 польских бюро РКП(б): в Сиббюро ЦК, в Омске, Новониколаевске, Барнауле, Семипалатинске, Красноярске, Иркутске и Чите[2007].

Работа польбюро проводилась по следующим направлениям: организационное, культурно-просветительное, агитационно-пропагандистское и партийное. 9 марта 1921 г. секретарем польбюро в Новониколаевске был избран Мариан Тазберг, а инструктором польбюро для работы в Новониколаевском уезде – Иосиф Лемпицкий[2008].

На заседании членов польбюро, состоявшемся в Омске 7 февраля 1921 г., при участии Я. Ростоцкого, Рошковского и Я. Здзеховича, были поставлены задачи по работе среди польского населения Сибири. Основные усилия решено было направить на работу в школах и воспитание детей «в революционном духе». В просветительной работе решающая роль отводилась польскому клубу. Одной из главных задач признавалась работа среди военнопленных «бывшей дивизии легионов», было принято решение не менее трех раз в год объезжать места, где в Сибири компактно проживало польское население. Что касается членов польбюро, то Ростоцкий исполнял обязанности секретаря польбюро на территории Сибири и Омской губернии. Рошковский отвечал за агитпропагандистскую и клубную работу, а Здзехович – за просветительную работу, в том числе за школы[2009].

Как свидетельствуют данные 1-го райкома РКП(б) Омска, в районе числились 15 коммунистов-поляков. Подавляющее большинство из них по своему социальному положению являлись рабочими в возрасте от 18 до 47 лет, а время вступления их в партию – 1917–1921 гг. Это были партийные новобранцы, не имевшие серьезного политического опыта. Тем не менее, некоторые из них смогли войти в структуры новой власти. Выпускник реального училища 29-летний Витольд Урбанович в 1921 г. занимал пост управляющего делами Омского губкома РКП(б)[2010]. Игнатий Сушинский, столяр-модельщик, работал на заводе Оммеханлит, в 1920 г. был назначен Союзом металлистов заместителем заведующего заводом, а с 1923 г. получил назначение в Калачинский уком РКП(б)[2011].

7 февраля 1921 г. на заседании польбюро в Омске была определена задача «поставить на соответствующий уровень библиотеку и читальню при клубе». Польский рабочий клуб имени Каспшака был организован в апреле 1920 г., в состав членов клуба входили 60 чел. На клуб возлагались задачи по политическому и культурному воспитанию масс, он считался важным институтом распространения просвещения[2012]. В 1920 г. в Омске находилось 4 польские библиотеки с 8050 томами книг. Кроме библиотеки, на железной дороге в Омске существовала библиотека католического благотворительного общества, которая насчитывала 2 тыс. томов. 14 марта 1922 г. Омский губернский отдел НКВД сообщал, что библиотека Польского благотворительного общества была передана Польской секцией Омгубкома РКП(б) в Губнаробраз[2013].

В Омске также находилась библиотека Совета объединенных польских организаций из 50 томов. Четвертая польская библиотека, состоявшая из 4 тыс. томов, была привезена в Омск из Новониколаевска.

Польские коммунисты Омска приняли решение объединить библиотеки в одну в Польском рабочем клубе, где находилась изба-читальня и велась политическая работа. На собрании польской секции РКП(б) 28 июня 1920 г. в целях скорейшего открытия библиотеки в рабочем клубе была выбрана библиотечная комиссия из трех человек. Комиссия должна была обследовать состояние библиотеки на Атаманском хуторе и перевести ее в рабочий клуб. Получив в свои руки библиотечные фонды, польские коммунисты начали чистку библиотек от «вредных» изданий. На заседании польской секции библиотечная комиссия получила задание просмотреть все книги в рабочем клубе и «все книги, не отвечающие теперешнему моменту, изъять из библиотеки». Библиотека в Польском рабочем клубе начала функционировать с 1 июля 1920 г., но, как отмечалось в отчете польбюро, «успеха не имела за недостатком работников» и враждебного отношения польского общества ко всему, что делали коммунисты. К работе в библиотеке были привлечены польские военнопленные, но из-за «чемоданного настроения» среди них и отсутствия отопления к зиме 1920 г. библиотека прекратила свою работу[2014].

Польбюро в Омске в 1921 г. рассматривало библиотеку как один из инструментов идеологической пропаганды среди польского населения [2015]. 5 декабря 1921 г. секретарь польбюро в Омске Ростоцкий в связи с репатриацией польского населения на родину отмечал, что культурно-просветительная работа, которую вели местные польские коммунисты, теряет свое значение. В связи с этим Ростоцкий предложил изъять из польской библиотеки «важные научные книги» и отправить их в Москву, где они, по его словам, «пригодятся больше, а здесь они покрываются пылью». В письме в Москву 29 марта Ростоцкий отмечал, что жизнь польской колонии Омска «поддерживают военнопленные, когда они выедут, то жизнь польского общества замрет», и обещал «исторические и научные» книги через месяц выслать в Москву[2016].

По данным Сибревкома, в 1920 г. в Сибири работало два польских клуба, три библиотеки и одна театральная труппа[2017]. При польском клубе в Омске, кроме библиотеки, были организованы театральная и музыкальная секции, хор. В апреле 1921 г. в польском рабочем клубе на чтение «живой газеты» собиралось до 200 чел.[2018] Польбюро считало, что польский клуб «должен вовлечь в себя все польское революционное население города Омска»[2019]. Лектором польского рабочего клуба являлся Застовский, но в начале 1921 г. он был вызван в Москву, где наблюдался «недостаток лекторских сил»[2020]. К октябрю 1921 г. польский клуб в Омске прекратил работу, а в его помещение была переведена библиотека.

Польский клуб в 1920-е годы существовал в Новониколаевске, он располагался в здании польской школы. При клубе работал драматический кружок, ставились «пьесы революционного содержания»[2021]. В Тюмени польский клуб к весне 1921 г. так и не был создан. Польские коммунисты из местного польбюро в письме в Москву в апреле 1921 г. жаловались на неуступчивость местных властей[2022].

29 декабря 1920 г. в Томске состоялось объединенное заседание Подотдела национальных меньшинств губкома РКП(б) и отдела Губнаца, где было принято решение «к скорейшему открытию интернациональной читальни и интернациональных клубов в помещении польского и украинского клубов»[2023].

Мощным средством советской пропаганды являлась печать. Революция 1917 г. повлияла на рост значения политической прессы, в том числе и прессы на польском языке. Пресса была важным источником формирования общественного мнения.

T. С. Иларионова на примере печати российских немцев показала, что судьба немецкой печати отразила курс тогдашнего руководства страны в области межнациональных связей. Сразу после Октябрьской революции он базировался на принципе равноправного развития наций, их права на самоопределение. Позже начался процесс унификации проявлений национальной жизни в соответствии с тезисом Сталина, что искусство должно быть социалистическим по содержанию и национальным по форме[2024].

Для усиления агитационной работы среди польского населения в июне 1920 г. в России был создан Польский издательский отдел (Польиздат)[2025]. В 1920 г. в Сибири издавалось более 40 газет на 15 языках, в том числе газеты на польском языке[2026]. С другой стороны, окончание Гражданской войны замыкает историю польской прессы в Сибири. После репатриации количество польского населения в Сибири уменьшилась, и потребности в печатном слове на родном языке могли удовлетворить газеты Москвы, Киева и Минска[2027]. Кроме того, все оппозиционные издания прекратили свое существование. В 1923 г. были созданы два польских издательства: «Трибуна» в Киеве и «Западное издательство» в Москве. Большинство выходивших книг – это пропагандистская литература и учебники, классика издавалась очень редко. Единственным источником финансирования прессы стал бюджет, что делало печать полностью подконтрольной органам власти[2028].

Польские коммунисты в Омской губернии получали достаточное количество периодики и агитационных материалов. Собственную литературу польские коммунисты Омска, Тюмени не издавали, а получали из Москвы, Минска, Вильно, Киева, Харькова, Иркутска, Красноярска и Новониколаевска. С 1920 по 1921 гг. они получили из центра 12 000 экз. газет и брошюр, а с января по 29 мая 1921 г. – 6445 экз., которые распределялись по предприятиям Омска и населенным пунктам Омской, Иркутской и Красноярской губерний[2029]. Из Омска литература поступала в Тюкалинск, Тару, Славгород, Павлодар, деревни Корниловка, Давыдовка, Лукьяновка. В октябре 1920 г. из Омска были разосланы пакеты с литературой в Минусинск, Красноярск, Ачинск, Новониколаевск, Томск, Барнаул, Бийск, Усть-Каменогорск, Павлодар, Славгород и Тобольск[2030].

В отчете польбюро Омска за 1920 г. высказывалась просьба о присылке в Омск прочитанных газет, которые польские коммунисты других городов получали из «буржуазной Польши». Газеты из Польши были необходимы польским коммунистам «для точной ориентации о событиях в Польше». Среди периодических изданий, поступавших в Омск в сентябре-ноябре 1920 г., были «Sztandar Kommunistyczny» (1948 экз.), «Żołnierz Rewolucji» (315), «Wiadomości Komunistyczne» (350), «Pochodnia» (200), «Jednodniówka 3 lata dyktatury proletariata» (300), «Głos Kommunisty» (108), «Trybuna Kommunistyczna», «Młot». Среди брошюр назывались «Советская конституция», «Церковь и социализм» и «Земельный вопрос в Польше». Всего за 1920 г. среди поляков Омска и Омской губернии было распространено 1785 брошюр и 7045 газет[2031]. В отчете польбюро Омска за период с мая 1920 по ноябрь 1921 г. отмечалось, что за данный период польские коммунисты получили: «Trybuna Kommunistyczna» – 5549 экз., «Głos Kommunisty» – 725, «Młot» -1825, «Towarzysz» – 769[2032].

Работа польских коммунистов среди населения Омска и других городов в основном сводилась к распространению газет и брошюр. За ноябрь 1920 г. польбюро в Омске распространило 386 экз. газет[2033]. В ноябре 1920 г. в Новониколаевске польские коммунисты получали литературу из Смоленска, Киева и Москвы, которая раздавалась среди населения. В мае 1921 г. польбюро приняло решение получаемые газеты расклеивать около костела и польской школы, а «остальные рассылать по уезду»[2034].

За 1920 г. Сибирский областной отдел государственного издательства выпустил ряд изданий, среди них воззвание «Всем трудящимся на борьбу с польской буржуазией» (1000 экз.). Иркутское губернское государственное издательство выпустило листовки «Польский фронт и наши задачи» (3000 экз.), «Призыв добровольцев на Западный фронт» (5000 экз.). Были выпущены и плакаты «Долой польских панов» 5 тыс. экз. [2035] Однако воззвания большевиков грешили односторонностью: при преобладании лозунгов пролетарского интернационализма они не давали ответа на вопрос о будущем польского государства[2036].

Отдел агитации и пропаганды Польбюро ЦК РКП(б) составил инструкцию по распространению среди населения воззваний, журналов и брошюр на польском языке. Ставилась задача, чтобы издания на польском языке присутствовали во всех клубах, библиотеках и читальнях. На 15 апреля 1921 г. на территории Сибири действовало 6 польских клубов, 10 культурно-просветительных организаций и 3 драматические труппы[2037].

Газеты, журналы и другие издания должны были доставляться на фабрики, в школы, детские дома и интернаты, где были поляки, умеющие читать. Перед польбюро ставилась задача по распространению литературы в уездах, на станциях. В следующей инструкции ЦК РКП(б) перечислялись вопросы, которые следовало освещать в корреспонденциях в газету «Trybuna kommunistyczna». В газету нужно было отправлять информацию о партийной работе, в том числе о недостатках работы местных партийных и государственных органов с польским населением, о состоянии лагерей, клубов, библиотек, участии беспартийных в субботниках. Главная задача информаторов состояла в выявлении «агитации польской буржуазии и ее наймитов, священников и социал-патриотов». На польбюро ставилась задача организации сети корреспондентов, которые ежемесячно будут сообщать информацию по названным проблемам[2038].

Польские коммунисты в Сибири располагали крайне малыми силами. В июне 1921 г. в польбюро и его региональных отделениях насчитывалось 3058 коммунистов-поляков, из них более 2300 работали в Центральной России. В Сибири не было ни одного города, где бы численность польских коммунистов достигла или превысила 100 чел. К примеру, на 18 июня 1920 г. в польской секции в Омске состояли около 60 коммунистов[2039]. По данным К. Зелиньского, на июнь 1921 г. в городах Восточной Сибири были зарегистрированы 73 польских коммуниста: в Красноярске – 46, в Иркутске – 27. В городах Западной Сибири насчитывалось 165 коммунистов-поляков (в Тюмени – 25, в Барнауле – 29, в Омске – 92, в Новониколаевске – 19)[2040]. В 1920 г. в Омске состоялось объединенное заседание губернского бюро партии большевиков и иностранной секции. К тому времени в Омской губернии находилось примерно 4–5 тыс. военнопленных славян. В то время как на заседании присутствовали 12 коммунистов и 30 сочувствующих. Малочисленность собрания коммунисты объясняли тем, что «при Колчаке славяне были угнетены» и «недоверчиво относятся к организации»[2041].

14 февраля 1921 г. в Томске состоялось собрание членов и кандидатов РКП(б) в связи с прибытием члена Польбюро Форнальского. На собрании присутствовали 9 чел., обсуждались вопросы о работе среди польских масс в Томске, выборы Польского бюро при губкоме РКП(б). С докладом о революционном движении в Польше выступил Форнальский. В резолюции собрания польбюро рекомендовалось обратить внимание на клубную работу, а всем коммунистам – записаться в члены клуба. Выборы в бюро были отложены из-за отсутствия кворума, т. к. из 45 членов партии присутствовали 8. Всего в Томске работали 57 коммунистов, а в губернии – ни одного[2042].

23 июня 1921 г. польские коммунисты сообщали из Омска, что вести работу в городе некому, т. к. в польской секции оказался один человек, а польский клуб не работал[2043]. В этот же день 23 июня 1921 г. Сиббюро было переведено в Новониколаевск, а Польбюро на то время оставалось в Омске. До отъезда Сиббюро в Новониколаевск в составе польбюро в Омске находилось два сотрудника: ответственный секретарь Ян Ростоцкий и технический секретарь Петр Миклашов. Кроме того, Миклашов был утвержден в качестве губернского инструктора по работе среди поляков при подотделе национальных меньшинств. На собрании польских коммунистов 24 сентября 1921 г. Ростоцкий был избран ответственным секретарем Польбюро Омского губкома[2044]. С переездом Сиббюро в Новониколаевск туда для организации польской секции прибыл из Омска Ростоцкий. Были разосланы телеграммы в Томск, Иркутск и Красноярск с требованием выслать анкеты на «видных коммунистов-поляков», чтобы вызвать их в Новониколаевск для формирования бюро секции[2045].

После заключения мира между Польшей и Советской Россией польские коммунисты находились в некоторой растерянности. Коммунисты Томска жаловались, что Губисполком не сообщает о том, какие инструкции поступают из центра относительно поляков. Губком, по словам польских коммунистов Томска, пренебрегал «польской агитационно-пропагандистской работой»[2046].

Польская секция Новониколаевского губкома не проводила активной работы среди польского населения. В октябре 1921 г. в Новониколаевске в польской секции насчитывалось 75 членов партии и 12 кандидатов, а активное участие в партийной работе принимали только 4 чел.[2047]

В Алтайской губернии в Польбюро работали три человека. В польской секции РКП(б) в августе 1921 г. состояли 29 членов и 2 кандидата партии, из них 19 чел. – в Барнауле, 7 – в Бийске и 5 – в Камне-на-Оби. В Барнауле в 1921 г. действовал польский клуб[2048]. По данным Польбюро агитпропаганды при Сиббюро РКП(б), на ноябрь 1920 г. в Барнауле имелась польская библиотека, насчитывавшая 1000 томов[2049].

По сообщению секретаря польбюро в Барнауле Пызовского от 22 октября 1921 г., польская библиотека была реквизирована в 1917 г. уместного католического священника. Однако часть книг религиозного содержания священник смог спрятать[2050]. Весной 1922 г. библиотека польской секции Губкома была отправлена в распоряжение Польбюро агитотдела Сиббюро РКП(б)[2051]. Всего в польских библиотеках Сибири, по данным советских властей, к ноябрю 1920 г. насчитывалось 26 600 томов книг. По данным Сибнаробраза, на 15 апреля 1921 г. в Сибири насчитывалось 6 польских библиотек и 10 изб-читален[2052].

28 июня 1921 г. состоялось заседание президиума польбюро в Барнауле. На заседании присутствовали 6 членов польбюро. В центре внимания стояли вопросы школьной и клубной работы[2053]. 7 июля 1921 г. секретарь польбюро в Барнауле Юзеф Пызовский сообщал о проведении регистрации поляков, в ходе которой проходило изъятие паспортов, выданных ПНК. Для регистрации поляков в Бийске и Горном Алтае из Барнаула был командирован представитель польбюро Квапинский[2054]. 1 августа 1921 г. в Барнауле состоялось заседание польской секции, где присутствовали 6 чел. На заседании обсуждался вопрос об отъезде польских пленных в Польшу, по этому поводу на вокзале был организован митинг-концерт[2055]. Однако из-за болезни и смерти Квапинского в 1921 г. работа польских коммунистов в г. Барнауле, по мнению Казимира Булянды, «почти стала»[2056].

В Омской губернии, по данным польбюро, в мае 1921 г. проживали 30 тыс. поляков, а численность коммунистов в Омске составляла 50 чел. и 15 кандидатов в члены партии. В Польбюро работало два человека: Ростоцкий и Миклашов[2057]. На 21 июля 1921 г. в Омской губернии, по данным польбюро, проживали 35 тыс. поляков, а в коммунистической секции состояли 92 чел.[2058]

В апреле 1921 г. в Омске были проведены два общих собрания. Первое прошло в лагере военнопленных 3 апреля на тему подписания мира с Польшей, второе – на тему реэвакуации – прошло в Польском рабочем клубе 17 апреля. Кроме того, состоялся «спектакль из жизни польского народа» и юмористический вечер. Польские коммунисты планировали собрания беспартийных в Омске не реже одного раза в две недели. Однако работу среди населения коммунистам не удавалось наладить ввиду недостатка партийных функционеров. Польбюро в Омске возлагало надежды на приезд коммунистов, которые прибыли из Польши взамен польских заложников. Недостаток кадров ощущался и в других городах Сибири. Партийный функционер Миклашов, отправленный в командировку из Омска в Ачинск, сообщал, что там не существовало польской секции «за неимением партийных товарищей поляков»[2059].

На собрании польских коммунистов Омска 24 сентября 1921 г. неудовлетворительная работа польбюро объяснялась «отсутствием работников» и «отсутствием поддержки Губкома». К сентябрю 1921 г. в Омске было 82 коммуниста. На то время польбюро не было утвержено губернским комитетом РКП(б). Однако, как отмечали коммунисты на собрании, народные массы уезжали в Польшу, что требовало устной агитации и проведения беспартийных собраний[2060]. В своем выступлении на собрании Ростоцкий говорил об упадке «работы в школах, клубе и библиотеке». Причина недостатков в культурной работе, по мнению выступающего, состояла в отсутствии работника, который бы занимался «просвещением» среди населения Омска. На собрании секретарем польбюро при Омском губкоме был избран Ростоцкий, а членами бюро стали Полган и Перковский. Ростоцкий во время визита в Москву просил о высылке нескольких польских коммунистов в Сибирь, но в столице также ощущался недостаток кадров, и просьба Ростоцкого не была удовлетворена[2061].

На одном из собраний коммунистов-поляков в Омске говорилось о том, что в Сибири недостаток активных работников объясняется тем, что «поляки предпочитают работать в русских организациях»[2062]. В своем докладе «О положении агитации среди польского населения» К. Булянда говорил о том, что «из всех национальных отделов коммунисты-поляки наименьшее обращают внимание на свои польские дела», т. к. отдают все силы «общереволюционному делу»[2063].

С особым «кадровым голодом» советские власти столкнулись на направлении культурной работы. Связано это было с неприятием польской интеллигенцией революции в России и с отъездом поляков на родину. К 29 октября 1921 г., когда проходило очередное собрание польских коммунистов Омска, в Польбюро работал один человек. Недостатки в культурно-просветительной работе польские коммунисты также объясняли нехваткой работников в губернском отделе народного просвещения[2064]. Чтобы усилить местные кадры, Наркомпрос обратился к Губнаробразу Омска: ввиду предстоящей демобилизации польских культурных работников армии, сообщить в центр, сколько необходимо людей, с целью составления списков местных культурных работников-поляков, которых предполагалось «мобилизовать для работы»[2065].

В Тюмени польская секция при местном губкоме РКП(б) была организована коммунистом Гаврилюком 20 декабря 1919 г. Польские коммунисты Тюмени проводили собрания один раз в неделю, а по воскресеньям проводились митинги и собрания для польского населения. 12 марта 1920 г. состоялось партийное собрание польской секции РКП(б) в Тюмени, где были рассмотрены следующие вопросы: история свержения самодержавия; устройство технических курсов; организация детских колоний. Курсы технического рисования планировал организовать отдел внешкольного образования. Курсы рисования и общеобразовательных наук были открыты в Тюмени для всех желающих. Собрание постановило: направить в Отдел народного образования своего представителя, который должен был ходатайствовать о получении разрешения на устройство детских колоний для польских детей. Польская секция РКП(б) планировала проведение 14 марта общего собрания поляков с повесткой дня: организация рабочего клуба и детских колоний[2066].

Перед выборами в местный Совет на заседании предлагалось созвать общее собрание поляков, а членам партии поручалось «развить агитацию, чтобы не допустить к выборам контрреволюционный и «шкурнический элемент»[2067]. На одном из собраний польских коммунистов в Тюмени членов польской секции обязали собрать материал о «людях, принимавших активное участие в контрреволюции и сделавших зло рабочим, и в трехдневный срок подать заявление». Все это было необходимо для взятия «пособников буржуазии под рабочую опеку»[2068].

Общее собрание «польско-литовских граждан», проживавших в Тюмени, состоялось 18 апреля 1920 г. под председательством Гаврилюка. Коммунисты ознакомили участников собрания с планами проведения «Дня народного просвещения». Представитель польской коммунистической секции Хмелевский заявил: «При монархии беднякам доступ к просвещению был закрыт и учились представители буржуазии, генеральские и помещичьи сынки. Советская власть поставила задачу дать широкое образование путем всеобщего и бесплатного обучения». Собравшиеся были ознакомлены с программой рабочего клуба, польские коммунисты говорили о «предательской» политике «буржуазных «прихвостней», меньшевиков и эсеров», а на предстоящих выборах в горсовет призывали голосовать за коммунистов[2069].

На заседании 20 мая 1920 г. председатель польской секции Хромяк раздавал трудовые книжки, т. к. все члены партии были обязаны принимать участие в субботниках. Каждые три месяца содержание книжки должно было контролироваться, а уклоняющиеся от участия в субботниках подлежали исключению из партии. Летом 1920 г., во время войны с Польшей, коммунисты должны были являться на субботники каждый день и обязаны были привлекать на субботники беспартийных. Как отмечало в своем отчете польбюро, в субботнике 16 апреля 1921 г. приняли участие около 500 чел., было выгружено 35 вагонов с лесом[2070].

В Тюмени 2 декабря 1920 г. польские коммунисты организовали драматический кружок, в котором участвовали 18 чел. Кружок некоторое время бездействовал, т. к. не имел в своем распоряжении сценических произведений на польском языке, поэтому членам кружка приходилось довольствоваться переводами текстов с русского языка. В апреле 1921 г. артисты драматического кружка выступили с пьесой «Мститель» о событиях из истории Парижской коммуны. Польские коммунисты в своем отчете за январь 1921 г. жаловались на отсутствие помещения для клуба и библиотеки. Обещание местных властей выделить на эти цели помещения было дано в 1920 г., но в течение года так и не было выполнено.

На собрании польской секции при Тюменском губкоме РКП(б) 28 мая 1920 г. отмечалось, что, кроме библиотеки, при костеле в Тюмени «много польских книг и литературы осталось после бегства польских панов…» Книги и другое имущество «польских панов» были реквизированы. На собрании прозвучало предложение об избрании комиссии для конфискации библиотеки при костеле, о ходатайстве перед соответствующими органами о возвращении польской коммунистической секции «книг, брошюр, произведений исскуства и вообще вещей культурно-просветительного характера». В январе 1921 г. Польбюро при Тюменском губкоме РКП(б) в отчете указывало на отсутствие помещения для библиотеки[2071].

Помещение библиотека получила осенью 1921 г., о чем 21 сентября польбюро Тюмени информировало Польбюро ЦК РКП(б)[2072]. 2 ноября 1921 г. секретарь польбюро Цыз сообщал в Москву о работе в Тюмени библиотеки-читальни, которая получала литературу из «центра», в том числе газеты «Trybuna kommunistyczna» и «Młot»[2073].

Как отмечал секретарь польской секции Марчак, после начала Советско-польской войны на фронт были командированы «лучшие товарищи». Чтобы заменить тех, кто ушел на фронт, на партийные курсы из Тюмени были отправлены 5 чел., но после прохождения учебы они не вернулись в Тюмень, а были отправлены на «продовольственные и другие работы». Восемь человек из польской коммунистической секции в Тюмени были исключены из партии как «шкурники». По словам Марчака, в польской партийной организации к декабрю 1920 г. осталось 7 чел., которые были «политически малограмотны». Польская секция обратилась в губком с просьбой привлечь в ряды секции коммунистов, владеющих польским языком, таких в Тюмени насчитывалось 36 чел., и прислать инструктора «для поднятия секции»[2074]. Секретарь польбюро в Тюмени Цыз 27 сентября 1921 г., обращаясь с просьбой о присылке инструктора, говорил, что на польских коммунистов «смотрят как на националистов, а не как на интернационалистов»[2075].

Численность польской коммунистической секции в Тюмени к февралю 1921 г. по сравнению с весной 1920 г. сократилась на 10 чел. и составила 25 чел.[2076] Инструктор Центрального бюро А. Форнальский, посетивший Тюмень в январе 1921 г., отмечал, что в связи с мобилизацией польских коммунистов на железную дорогу и на «продовольственный фронт» в работе польской организации наступил перерыв. Польское население Тюмени, которое насчитывало тогда, по оценке Форнальского, примерно 500 чел., характеризовалось в его письме как «безнадежное мещанство»[2077].

В апреле 1921 г. из Тюмени поступило письмо от местных коммунистов, в котором говорилось, что работа польбюро после подписания мирного договора с Польшей пошла на спад, а численность организации уменьшается. Польские коммунисты Тюмени данную ситуацию объясняли стремлением поляков уехать на родину. В письме говорилось, что «о проведении агитационной работы не может идти речи, т. к. здесь проживает одно мещанство, которое одной ногой уже в Польше». Коммунисты надеялись, что оживление в их работе наступит с прибытием в Тюмень эшелонов военнопленных и беженцев, а проведение беспартийной конференции считалось возможным только после отъезда всех желающих в Польшу[2078].

В Тобольск в июне 1920 г. прибыл инструктор Тюменского польбюро РКП(б) Хромяк с целью создать польский культурно-просветительный кружок. 13 июня в городе состоялось общее собрание поляков, где рассматривались вопросы о положении в Польше и об организации культурно-просветительного кружка. По вопросу о положении в Польше выступил инструктор Хромяк. Основная идея выступления: «Как польская буржуазия смогла обмануть пролетариат». Правители Польши, по мнению докладчика, являются преемниками тех, кто в 1772 г. «продали польских рабочих и крестьян, а в настоящее время толкнули в войну с Советской Россией»[2079].

В выступлении содержался перечень задач, которые должен был решать культурно-просветительный кружок: распространение польской революционной литературы, устройство курсов грамоты для взрослых и организация школы для детей на польском языке. Собрание постановило обратиться с требованием в Отдел народного образования об открытии школы для польских детей и культурно-просветительного кружка. В постановлении содержались просьбы: выделить помещение для школы и кружка и создать Тобпартком[2080]. Собрание было немногочисленным, большинство поляков, проживавших в Тобольске, на него не явились. В польской колонии господствовало убеждение, что «под прикрытием кружка идет втягивание в РКП», и те, кто вошел в состав кружка, вскоре перестали участвовать в его работе[2081]. Среди «текущих дел» на собрании обсуждался вопрос об организации в городе читальни-библиотеки. В результате было принято постановление: библиотеку, которая находилась в католическом приходе, передать в распоряжение комиссии культурно-просветительного кружка[2082].

На заседании президиума польского просветительного кружка 29 ноября 1920 г. был заслушан «доклад» библиотекаря Яна Бозовского, который сообщил: «Число абонентов от начала существования библиотеки было минимальным, и в настоящее время библиотека почти не посещается по случаю несочувственного отношения поляков Тобольска к польскому культпросвету…» Президиум польского кружка оказался в безвыходном положении в связи с невозможностью отапливать и содержать библиотеку. Было принято решение об обращении по этому вопросу в отдел национальных меньшинств Наробраза о том, «возможно ли дальнейшее существование библиотеки». В результате из-за отсутствия читателей библиотека-читальня была присоединена к школе[2083].

1 августа 1920 г. в Тобольске состоялось второе общее собрание поляков, на котором повторно обсуждались вопросы об открытии культурно-просветительного кружка и читальни-библиотеки. Председатель собрания Бозовский познакомил участников собрания с уставом кружка. В выступлении затрагивался вопрос о польской школе, говорилось, что «советская власть предоставляет полную свободу всем нациям». В том числе можно открывать школы с изучением предметов на родном языке, а содержание школы берет на себя государство. В заключение докладчик призвал «посылать детей в школу и предлагал записываться в члены культурно-просветительного кружка». Однако большинство польской колонии к призывам представителей новой власти относилось с недоверием. На 18 августа было назначено новое общее собрание, о чем сообщала местная пресса, распространялись объявления на улицах на русском и польском языках. Однако проведение собрания было сорвано, в нем приняли участие только 4 чел. В декабре 1920 г. председатель культурно-просветительного кружка Бозовский в отчете в Губернский отдел национальных меньшинств вынужден был признать всю бесполезность затеи с кружком[2084].

Польские коммунисты должны были сыграть важную роль в войне советской России с Польшей. В случае победы в войне с Польшей появлялась возможность создания Польской Республики Советов, в которой они бы занимали руководящее положение[2085]. Поляки 25 апреля начали наступление на Украине и заняли Киев, что означало начало Советско-польской войны. В условиях войны Оргбюро ЦК РКП(б) приняло решение о создании бюро ЦК для руководства партийной работой на территории Польши.

21 июля 1920 г. этот орган получил официальное название «Польское бюро ЦК РКП». После завершения работы II конгресса Коминтерна (июль-август 1920 г.) 10 августа Политбюро РКП(б) наметило перспективы мобилизации сил Коминтерна для осуществления плана «советизации» Польши[2086].

Ленин рассчитывал с помощью польского рабочего класса двинуть вперед дело европейской и мировой революции. Польшу вождь мирового пролетариата рассматривал как плацдарм для наступления на Версальскую систему[2087]. Ленин строил планы продвижения революции в Германию, и Польша здесь была препятствием: «Из Польши Версальский мир создал государство-буфер, который должен оградить Германию от столкновения с советским коммунизмом и который Антанта рассматривает как оружие против большевиков»[2088].

Польские коммунисты организовали кампанию по поддержке Советской России в этой войне. В Омске и Барнауле были приняты резолюции, где говорилось о помощи польских трудящихся «в борьбе русского пролетариата против наемников иностранного капитала…»[2089] Однако начало Советско-польской войны весной 1920 г. вызвало, по словам польских коммунистов, «неясное положение польского населения и возбудило общественную апатию». В отчете польских коммунистов Омска за 1920 г. говорилось, что поначалу они «имели успех среди масс пролетариата до начала наступления польских войск на Киев». В отчете отмечалось, что «непонятная атмосфера в отношении польских обывателей» привела к апатии «ко всем политическим вопросам», чем воспользовались «польские шовинисты», сеявшие среди народа страх[2090]. После начала Советско-польской войны в Сибири начались аресты поляков. По нескольку недель и даже месяцев находились в тюрьмах арестованные в Омске, селе Баженово, в Таре, Новониколаевске и Барнауле. Польские коммунисты пытались хлопотать об освобождении арестованных, но сделать этого не удалось[2091].

С другой стороны, члены польских коммунистических секций были готовы принять активное участие в борьбе против «буржуазной Польши» и выражали готовность выступить на фронт. К примеру, об этом говорилось на собрании польской секции коммунистов при Тюменском губкоме РКП(б) 7 мая 1920 г. Руководящие органы предпринимали меры, чтобы мобилизовать на советско-польский фронт добровольцев. Предпочтение отдавалось тем, кто имел боевой опыт, исповедовал коммунистические убеждения и владел польским языком. Боец Красной Армии на территории Польши был обязан приступить к революционной агитации среди местного населения. Уполномоченный Всероссийского ЦК профсоюзов Сибири Белинский 28 мая 1920 г. в телеграмме к трудящимся Омской, Томской, Семипалатинской, Енисейской, Иркутской и Красноярской губерний обратился с призывом принять участие в неделе вербовки добровольцев на польский фронт[2092]. Больше всего добровольцев оказалось в 5-м районе Щегловского уезда, где в ряды Западного и Юго-Западного фронтов записались 245 чел.[2093]

На конференции коммунистов-поляков в России 3–5 мая 1920 г. в связи с Советско-польской войной была создана мобилизационная комиссия. Мобилизации на фронт подлежали все поляки-члены РКП(б). Особые надежды в вопросе мобилизации конференция возлагала на польских коммунистов из Сибири[2094].26 мая 1920 г. в Омске состоялся интернациональный митинг, участники которого единодушно решили выступить на борьбу с «белопанской Польшей». Основное содержание политико-просветительской работы было нацелено на предотвращение массового отъезда поляков на родину. Данная работа строилась на основании тезиса В. И. Ленина о том, что в условиях капитализма пролетарии не имеют отечества. Польские коммунисты в Омске после перехода Красной Армии на польском фронте в наступление обратились с письмом к польбюро в Москве. В своем обращении они высказывали намерение отправить из Омска группу товарищей для агитации на занятых Красной Армией территориях. К отправке на фронт готовилась группа польских коммунистов из 10 чел. во главе с Я. Здзеховичем. Однако против отъезда польских коммунистов из Омска выступал местный партийный комитет[2095]. Мобилизации на фронт еще больше усугубили «кадровый голод» в польских коммунистических секциях Сибири. Недостаточную активность в агитационной работе среди поляков деятели Польбюро объясняли тем, что в связи с «мобилизацией поляков-коммунистов на Западный фронт польские секции в Сибири поредели»[2096].

В отчете польбюро Омска за 1920 г. отмечалось, что работа партии большевиков среди поляков имела мало успеха. Данное обстоятельство объяснялось стремлением «польских масс» Омска к отъезду на родину и «объективными условиями в связи с польской войной». По данным Польбюро, из 12 тыс. поляков, проживавших в Омске, половину составляли «обывательские элементы», не принимавшие участия в общественной жизни. Остальную часть польской диаспоры Омска составляли беженцы, военнопленные, рабочие и интеллигенция. В отчете говорилось, что рабочие-поляки были заняты на металлургических предприятиях, в железнодорожных мастерских и службе движения железной дороги. В отношении «социальной революции» польские рабочие Омска «держались пассивно». Польская интеллигенция Омска состояла из инженеров, техников, учителей, студенческой молодежи. Данная группа, по мнению польских коммунистов, – это «бывшие легионеры пилсудчики»[2097]. Польские коммунисты оправдывали свои неудачи в работе местными условиями, удаленностью населенных пунктов друг от друга, а неудачи в агитационной работе – недостатком сил. По их словам, те немногие работники, которые могли вести работу среди польских масс, выполняли другую работу: «…Наши товарищи, которые могли использоваться на фронте для работы с пленными, а здесь используются как рабочая сила на фабриках и заводах». Окружной комитет партии вопреки инструкциям ЦК не отпускал коммунистов-поляков из Сибири[2098].

Польбюро Омска объясняло низкую результативность своей работы среди населения тем, что после Гражданской войны польские коммунисты были заняты работой «по строительству советской власти», а когда возникла возможность работы среди польских масс, началась война «польских лакеев французских банкиров» с Советской Россией, и многие члены польской коммунистической организации ушли на фронт. В результате к 1921 г. «мирные массы не думают о политике, поскольку им надо вернуться на родину»[2099].

На собрании польской секции при Тюменском губкоме РКП(б) 29 августа 1920 г. отмечалось, что в Ишиме «за неимением партийных работников» польские коммунисты не смогли создать «даже культурно-просветительский кружок». В Ишим был направлен член польской секции при губкоме Хмелевский, но поскольку там проживали «только контрреволюционеры», деятельность кружка пришлось прекратить. Инструкторы польбюро были направлены в Туринск и окрестные села, но создать там ячейку РКП(б) не удалось [2100].

Неудачи партии большевиков в работе с населением Сибири объяснялись также коррумпированностью власти. Так, на собрании польских коммунистов в Новониколаевске 5 января 1921 г. говорилось об исключении из партии Щегельского за дачу взятки. Другого члена Польского отдела РКП(б) в Новониколаевске обвиняли в торговле на местном рынке «золотыми вещами»[2101]. На собрании польских коммунистов в Омске 24 сентября 1921 г. в одном из выступлений говорилось о «сильных преступлениях и взяточничестве в Губэваке». Для устранения недостатков, ронявших авторитет советской власти, предлагалось подыскать хороших работников из коммунистов-поляков и направить их в Губэвак[2102].

Помимо малочисленности польских коммунистических организаций в Сибири и злоупотреблений, существовала и другая проблема – недостаточная активность коммунистов. Ввиду неявки некоторых членов партийной организации на собрание секции польских коммунистов при Тюменском губкоме РКП(б) 16 апреля 1920 г., лидер секции Гаврилюк предлагал в случае неявки их на следующее собрание в качестве наказания исключить из рядов партии. 7 мая члены польской секции Сас, Олещук и Пепш, отказавшиеся заполнить регистрационные карточки, были объявлены «шкурниками и примазавшимися» и исключены из партии[2103].

24 сентября 1921 г. в Омске состоялось общее собрание коммунистов-поляков, организованное польбюро. На нем присутствовало из зарегистрированных 92 только 17 коммунистов. Собрание отметило, что каждый коммунист должен зарегистрироваться в польбюро, а тех, кто от регистрации уклоняется, следует направить на судебную комиссию по чистке партии. Внутри руководства польбюро в Сибири существовали серьезные конфликты. К. Булянда обвинял некоторых польских коммунистов в «шкурничестве». Польская секция при Сиббюро не вела никакой работы, и Булянда видел в этом вину Ростоцкого, который уехал в Омск, «потому что у него там хозяйство»[2104].

29 октября 1921 г. в Омске состоялось собрание коммунистов. Как и на предыдущих, явка была низкой, присутствовали 17 чел. На собрании был заслушан отчет польбюро, проводились выборы на конференцию польских коммунистов России, обсуждался вопрос о работе отдела политпросвещения. Польских коммунистов Омска беспокоил вопрос об утверждении польбюро, что, по их мнению, «являлось препятствием в агитработе». Поскольку польбюро не было утверждено Губкомом, то сами польские коммунисты говорили о нем как о «фактически не существующем». Собрание выдвинуло требование об утверждении польбюро при Омском губернском комитете партии. В противном случае польские коммунисты грозили обращением с жалобой в Москву[2105].

Результаты работы польских коммунистов среди населения были крайне неудовлетворительны для них. Так, секретарь польбюро Томского губкома РКП(б) Журавский отмечал в мае 1921 г., что результаты деятельности коммунистов среди населения Томска ничтожны, и причину он видел в «мелкобуржуазном характере польского населения в городе». По мнению Журавского, «в деревнях и селах губернии среди беженцев и военнопленных поляков преобладает голытьба», и поэтому предлагалось перенести центр тяжести на работу в деревне[2106].

К 1921 г. в «польских деревнях не было комячеек»[2107]. В письме Томского губисполкома в Томский губотдел РКП(б) говорилось о необходимости командировать в Ново-Александровскую волость коммуниста-поляка для ведения агитационной работы. В письме указывалось, что польское население крайне религиозно и большой авторитет среди поляков имеют ксендзы[2108]. «Партагитатор» Булянда в 1921 г. отмечал «болезненный патриотизм» и «религиозный фанатизм» поляков Сибири[2109]. В начале существования советской власти коммунисты пропагандировали среди польских крестьян идеи национального возрождения. Как справедливо замечено С. В. Леончиком, большевики делали ставку на то, что на смену решающей роли костела в польских селах придет национальная школа[2110].

В первой половине 1920-х годов органы ОГПУ продолжали политику репрессий против поляков, принимавших активное участие в общественной жизни до революции. Так, в Томске инженер Эдуард Векер и его жена Матильда были обвинены в контрреволюционной деятельности, организации польских легионов и агитации против советской власти в период Гражданской войны[2111]. В 1925 г. в Тобольске была арестована группа поляков из 15 чел., взятых в качестве заложников[2112].

Репрессии привели к еще большему обострению отношений между населением и представителями советской власти. В докладной записке секретаря польского бюро Томского губкома РКП(б) о работе среди сельского населения указывалось, что взаимоотношения между польским населением и коммунистическими ячейками крайне испорчены. Население возлагало на комячейки вину за репрессии и проведение продразверстки, поэтому отдельные комитеты в деревне существовали обособленно. В некоторых селах Томской губернии в связи с враждебным отношением коммунисты вынуждены были вооружаться[2113].

Летом 1921 г. в центре внимания польских коммунистических организаций находился вопрос о репатриации поляков, польбюро Новониколаевска и местный Агитпроп 9 июня 1921 г. обратились в польбюро ЦК РКП(б) с просьбой о присылке инструкций для местного Райэвака. Документы были необходимы для работы среди беженцев и «рабочих-эмигрантов»[2114]. 17 июля 1921 г. в Новониколаевске состоялось беспартийное собрание поляков, созванное Губпольбюро РКП(б), где обсуждался текущий момент, политические группировки в Польше и репатриация. Медленное возвращение поляков на родину объяснялось их большой численностью в Сибири[2115].

Подготовка к возвращению беженцев на родину началась еще в ходе Первой мировой войны и была связана с организацией перевозки подопечных ЦГК из Сибири на территорию Европейской России, ближе к границам Царства Польского, что должно было облегчить беженцам возвращение в Польшу. Процесс реэвакуации беженцев из Сибири, организованный ЦГК, начался осенью 1915 г., когда в Вологду прибыли беженцы из Красноярска и Омска. Однако осенью 1916 г. переселение из Сибири в Европейскую Россию прекратилось. Беженцы были недовольны ухудшением бытовых условий на новых местах пребывания. Против переселения беженцев из Сибири на территорию Европейской России выступали и царские власти, рассматривавшие данную акцию как нелегальную [2116].

После Февральской революции 1917 г. на родину вернулась часть польских беженцев, но вспыхнувшая Гражданская война стала препятствием на пути возвращавшихся. С прибытием в сентябре 1921 г. польской делегации в Сибирь началась оптация польского гражданства, беженцы и ссыльные вновь получили возможность вернуться на родину, некоторые из них отправлялись из Сибири за свой счет. Часть беженцев выехала в Польшу в 1918–1919 гг. В данном случае репатриация происходила стихийно и не поддавалась учету[2117].

С приходом к власти большевиков положение беженцев в Сибири ухудшилось. Весной 1918 г. беженцы не получили обещанных советским правительством прибавок из-за роста цен. 21 февраля 1918 г. районный совет ЦГК в Омске принял решение о начале работы по реэвакуации и организации в Омске Сибирского комитета возвращения на родину.

27 февраля 1918 г. было выпущено воззвание к польской общественности Омска с предложением к другим польским организациям о рассмотрении предложений ЦГК. Сибирский районный совет поручил Я. Палюху представлять интересы комитета в переговорах с членами местных организаций по вопросу создания «комитета по возвращению». 10 марта 1918 г. представители польских общественных организаций, политических, профессиональных и благотворительных, за исключением местной организации СДКПиЛ и местного отделения ПОПЖВ, приняли резолюцию о возвращении поляков из Сибири. Представителями польских общественных организаций был создан Комитет возвращения на родину, но он так и не начал работу, поскольку был ликвидирован по решению ЦГК Сибирский округ, а затем наступила ликвидация ЦГК в России[2118].

После подписания мирного договора между Польшей и Советской Россией получили возможность возвратиться на родину политические ссыльные. Значительная часть бывших политических ссыльных, в особенности членов СДКПиЛ, поддержали новую власть. Многие из польских социал-демократов заняли важные посты в структурах новой власти, но члены ППС, других польских организаций не разделяли позиций большевиков и стремились уехать в Польшу. В декабре 1921 – феврале 1922 г. 24 заявления поступило от жителей села Жигалово Верхоленского уезда Иркутской губернии. Из них 8 заявлений подали бывшие политические ссыльные, желавшие принять гражданство Польши[2119].

Проводилась эвакуация польских ссыльных на Алтае. 31 октября 1921 г. российско-украинская делегация обратила внимание начальника Барнаульского губэвака на то, что в некоторых уездах Алтайской губернии, главным образом в Горно-Алтайском, находится значительное количество польских политических ссыльных, которые не были зарегистрированы уездными органами по эвакуации[2120].

Значительную помощь польским властям, которые занимались репатриацией, оказал японский Красный Крест. В тяжелое положение попали польские дети в Сибири, число которых составляло примерно 5 тыс. Первая группа детей из 877 чел. отправилась через Японию и в июле 1920 г. прибыла в Польшу[2121]. В Тобольской губернии летом 1920 г. началась эвакуация инвалидов – поляков и подданных Германии и Австрии. Для отправки на родину польские пленные отправлялись из Тобольска в Тюмень[2122].

12 октября 1920 г. был подписан договор о перемирии между РСФСР и УССР с одной стороны и Польшей с другой, а в феврале следующего года были подписаны протокол о продлении перемирия и соглашение о репатриации. Массовая репатриация поляков на родину происходила в 1921–1924 гг., а вопросами эвакуации на территории Сибири ведал Сибэвак, его полномочия распространялись на Омскую, Томскую, Семипалатинскую, Алтайскую, Енисейскую и Иркутскую губернии. В Омске была предпринята попытка образования польского общества содействия эвакуации, но представители советской власти заявили, что образование такого общества недопустимо, т. к. может «внести путаницу и усложнить работу местных органов Центрэвака»[2123].

Соглашение о репатриации между советскими республиками и Польшей было подписано в Риге 24 февраля 1921 г. После подписания обе стороны обязались приступить к репатриации всех заложников, гражданских пленных, интернированных, военнопленных, беженцев и эмигрантов. Репатриация являлась добровольной[2124]. Для соблюдения соглашения было утверждено две смешанные комиссии: одна в Москве и вторая в Варшаве. Каждая смешанная комиссия состояла из двух делегаций: председателя, двух заместителей и трех членов делегаций. В компетенцию комиссии входило выявление лиц, подлежащих репатриации, наблюдение за их регистрацией, оказание материальной помощи. Смешанные комиссии должны были предъявлять в соответствующие центральные учреждения списки лиц, подлежащих репатриации. Соглашение предусматривало, что в числе первых транспортов должны были возвращаться гражданские пленные, интернированные и заложники[2125].

21 мая 1921 г. была издана инструкция смешанной комиссии по делам репатриации. По договору о репатриации право первоочередного возвращения имели старики и больные. Обмен гражданами должен был осуществляться в количестве 4 тыс. чел. еженедельно. К сожалению, многие из польских беженцев не имели документов, что затрудняло репатриацию[2126]. По данным польбюро, в Алтайской губернии в октябре 1921 г. находились 1500 «беспартийных» поляков, которые стремились попасть в списки граждан, уезжающих в Польшу, и «осаждали с утра до вечера губэвак»[2127].

После подписания 18 марта 1921 г. в Риге мирного договора между Советской Россией и Польшей все лица польской национальности, проживавшие на территории России, получали право оптировать гражданство Польши. Представительство Польши по делам оптации и репатриации было учреждено в Новониколаевске 27 мая 1921 г. На него возлагались задачи по осуществлению на территории Сибири статьи VI мирного договора между РСФСР и Польшей по вопросу оптации лиц, проживавших в губерниях Сибири, в гражданство Польши[2128]. 1 июня 1921 г. в газете «Известия» были опубликованы «Правила об оптации польского гражданства», а в сентябре 1921 г. в Сибирь прибыло польское представительство делегации по репатриации во главе с К. Гинтовт-Дзевалтовским. Первое время польская делегация размещалась в Омске. В состав польской делегации входили 12 чел. Заместителем К. Гинтовта являлся Ян Беганский, а начальником оптационного отдела – Станислав Покладский.

Подписание мирного договора, который предусматривал возможность оптации польского гражданства, вызвал среди поляков Сибири рост настроений за возвращение на родину. Представитель польбюро при губкоме РКП(б) в Томске Булянда в письме от 6 мая 1921 г. отмечал, что «почти вся сибирская полония желает возвращаться». Крестьяне-переселенцы «как один хотели вернуться в родные края». По сибирским селам разнеслась весть об аграрной реформе в Польше, и крестьяне не давали местным властям «ни минуты покоя». В письме отмечалось, что польская интеллигенция, «спекулянты» и «патриоты» также стремились покинуть Россию[2129].

16 февраля 1922 г. было объявлено о начале приема заявлений, который был прекращен 1 октября 1923 г. Правом на оптацию воспользовались почти 4 тыс. семей. Из 5,8 тыс. поляков Новониколаевской губернии (данные переписи 1920 г.) польское гражданство оптировали 992 чел. (17,1 %), из 17 тыс. в Томской губернии – 3128 чел. (18,4 %), из 12 тыс. в Омской – 640 (5,3 %). Всего из 56 162 поляков Сибири оптировали польское гражданство 6977 чел. (12,4 %). В основном этим правом воспользовались крестьяне (около 70 % из числа всех поляков, оптировавших польское гражданство)[2130]. Как видим, доля желавших оптировать польское гражданство наиболее высокой была в Томской губернии.

После прибытия польской делегации в Омск 14–17 сентября 1921 г. часть недостающего персонала была набрана из проживавших в Омске поляков. К примеру, С. Покладский проживал в Омске и работал служащим на Центральной городской электростанции. В состав членов польской делегации по делам репатриации вошел проживавший в Омске военнопленный Первой мировой войны Сигизмунд Раковский[2131]. Размещалась польская делегация в вагонах. Глава делегации Гинтовт 2 октября 1921 г. в письме в Москву сообщал, что отсутствие помещения не позволяет увеличить штат сотрудников[2132]. В октябре 1921 г. польская делегация выехала в Красноярск с целью отправки польских военнопленных. Глава польской делегации в депеше в Москву от 2 октября 1921 г. говорил, что в Красноярск необходимо отправить три вагона с продовольствием: мукой, салом, консервами, молоком, а также бельем и обувью[2133].

В Новониколаевске польская делегация проживала на станции в вагоне № 214, а в январе 1922 г. ей дополнительно был предоставлен еще один «салон». Польскому представительству было отведено «костельное помещение», но оно требовало ремонта, на проведение которого у Сибревкома средств не было. Председатель Сибревкома С. Е. Цуцкаев и уполномоченный ВЦИК и СТО Ф. Э. Дзержинский обратились с просьбой к наркому внутренних дел об оплате из средств уполномоченного ВЦИК и СТО Ф. Дзержинского[2134].

По распоряжению НКИД польское представительство на первых порах могло только принимать заявления об оптации, но не могло «производить оптацию или рассматривать оптационные дела на месте». Самостоятельная оптация была разрешена телеграммой из Москвы, поступившей от заместителя НКВД[2135]. Вопрос о децентрализации оптации окончательно был решен к 16 февраля 1922 г., и с этого времени началась оптация, которая проводилась иностранным отделением вместе с польским представительством. О порядке проведения оптационных работ на местах уполномоченный по приему заявлений об оптации К. Гинтовт и начальник оптационного отдела С. Покладский обратились с информацией к польским оптантам, а Сибревком направил циркуляр всем губисполкомам Сибири за № 825[2136]. Представительство Польши по делам оптации на территории Сибири работало до начала февраля 1924 г., когда продолжался прием в польское гражданство.

Сибревком предложил порядок организации оптационных работ на местах. Отделы управления губернских и уездных исполкомов и волостные исполкомы должны были «безоговорочно» принимать заявления и документы оптирующих польское гражданство, не входя в обсуждение вопроса о достаточности оснований для оптации. Принятые заявления в трехдневный срок препровождались в отдел управления Сибревкома в Новониколаевске[2137].

В своем обращении к оптантам от 16 февраля 1922 г. Гинтовт сообщал, что заявления об оптации должны подаваться не позднее 30 июля 1922 г., одновременно в оптационный отдел при Сибирском представительстве делегации Польши в смешанной комиссии по делам репатриации в Новониколаевске и в отдел управления местного исполкома[2138]. По данным советской стороны, до 1 октября 1923 г., когда прекратился прием заявлений об оптации польского гражданства, в иностранное отделение поступило 3964 заявления об оптации. Из них на то время было рассмотрено 1893[2139].

Право на выбор польского гражданства имели: бывшие граждане Российской империи, достигшие 18 лет, которые были записаны в книги постоянного народонаселения Царства Польского или записаны в местной гмине или деревне, которые в то время входили в состав Польши (на 30 апреля 1921 г.); лица, достигшие 18 лет, находящиеся на территории России или Украины, которые смогут доказать свое происхождение от участников борьбы за независимость Польши в 1830–1865 гг. или являются потомками лиц, которые не дальше как в третьем поколении проживали на территории бывшей Речи Посполитой в десяти Привислинских, Киевской, Волынской, Подольской, Курляндской, Виленской, Гродненской, Ковенской, Витебской губерниях[2140].

Необходимо было доказать, что человек, претендующий на гражданство Польши, состоял членом польского общества, обучался в польском учебном заведении, своей деятельностью, употреблением польского языка как разговорного и воспитанием своего потомства «засвидетельствует свою приверженность к польской нации»[2141].

В доказательство своей принадлежности к польской нации нужно было предоставить оптационному отделу, кроме документов, устанавливающих происхождение, также подписку трех свидетелей-поляков о том, что заявитель действительно удовлетворяет всем требованиям. От предоставления такой подписки освобождались лица, которые могли доказать свою активную деятельность в польских общественных организациях[2142]. В подобных ручательствах подчеркивалась благонадежность кандидата, и часто она подтверждалась непартийностью человека, указывалось на соблюдение кандидатом «польских обычаев»[2143]. Иногда удостоверения о принадлежности человека к польской национальности подписывал настоятель костела. Так поступали настоятели Новониколаевского, Иркутского и Томского костелов[2144].

В руководстве для Сибревкома о порядке производства оптации гражданства Польши отмечалось, что «бесспорными документами», дающими право на оптацию, считаются документы, выданные до революции 1917 г. Наоборот, «совершенно недостаточными для доказательства права оптации» считались документы, выданные после революции. Данное обстоятельство объяснялось тем, что до революции «не было возможности предполагать о возникновении на той или иной территории Российской империи отдельного государства». «Приверженность к польской нации» требовалось доказать документально. Среди документов, которые доказывали проживание на территории бывшей Речи Посполитой, могли быть сословные грамоты, паспорта, свидетельствовавшие о воинской повинности, свидетельства учебных заведений, торговые документы[2145].

Таким образом, после подписания Рижского договора и соглашения о репатриации начался сам процесс репатриации. Сибирское представительство польской репатриационной комиссии в Новониколаевске в течение 1921–1922 гг. зарегистрировало 58 329 чел., но из них право на репатриацию получили только 25 386 чел[2146]. Лицо, желающее оптировать польское гражданство, должно было подать заявление с приложением документов, доказывающих право на оптацию. Заявление о выборе польского гражданства должно было подаваться консулу Польши в течение года начиная с 30 апреля 1921 г., а для лиц, проживавших на Кавказе и в Азиатской части России, этот срок продлевался до 15 месяцев. Такое же заявление подавалось одновременно в отдел управления по месту проживания[2147].

Документами, доказывающими право на оптацию, являлись: паспорт, метрическая выпись о рождении, а в случае их отсутствия – свидетельство об отбывании воинской повинности, образовании, формулярный список. К заявлению оптанты должны были приложить анкету в двух экземплярах, составленную по определенной форме, две фотокарточки самого заявителя, членов семьи, в том числе детей старше 14 лет. Предоставить необходимые для оптации польского гражданства документы было непросто. К примеру, в Болотнинском уезде не было фотоателье, и оптирующие не могли предоставить фотокарточки вместе с другими документами. Не было фотоателье и в Бодайбинском промышленном районе[2148]. Документы, выданные полякам ПВК при Колчаке, советскими властями не признавались. Так, 17 августа 1922 г. в инструкции Иркутскому губернскому отделу управления говорилось, что «виды на жительство иностранцев выдаются полякам только Сибревкомом и Наркоматом внутренних дел». Постановлением Новониколаевского ревкома в 1920 г. у польских граждан были отобраны национальные паспорта, выданные ПВК в 1919 г. [2149] Документы желающих оптировать польское гражданство принимались местными органами власти, затем поступали в оптационный отдел польского представительства, которое выдавало удостоверения об оптации польского гражданства. Однако удостоверение польского представительства о признании того или иного человека гражданином Польши не означало окончания оптации до предъявления удостоверения НКВД.

В административном отделе Сибревкома дело оптанта рассматривалось заведующим отделом, который принимал окончательное решение о достаточности или недостаточности документов для признания за заявителем прав оптации польского гражданства. Затем заявление с документами в трехдневный срок поступало в отдел общих дел НКВД, который в месячный срок со дня поступления извещения польского представительства о принятии того или иного лица в польское гражданство обязан был рассмотреть заявление об оптации и уведомить НКИД о принятом решении[2150].

Затем документы поступали в отдел управления Сибревкома, который принимал окончательное решение по вопросу о выезде в Польшу того или иного лица, принятого в польское гражданство. Если советская сторона не возражала, то представитель польской делегации выдавал оптанту удостоверение отдела управления Сибревкома о получении польского гражданства, которое давало право на получение польского паспорта. В случае положительного решения гражданин был обязан в 6-месячный срок со дня выдачи оптационного удостоверения покинуть пределы РСФСР. В случае отрицательного решения документы оптанта возвращались в НКИД с заключением о причинах отказа[2151].

Многие из оптантов обращались за помощью к польской делегации, т. к. в течение двух недель, которые им давали на сборы местные власти, оптанты не могли ликвидировать свое имущество, и не имели средств на выезд из России[2152].

3 марта 1923 г. представитель Польши по делам оптации обратился к председателю Сибревкома с письмом. В целом ряде письменных и устных заявлений, поступающих в польское представительство из разных местностей Сибири, говорилось, что местными властями на основании решения НКВД от 23 декабря 1922 г. с польских репатриантов и оптантов берется подписка. Польские граждане данной подпиской брали на себя обязательство выехать из пределов РСФСР в течение 2 недель. В некоторых случаях полякам угрожали в случае невыезда принудительной высылкой с конфискацией имущества. Уполномоченный Польской республики выражал надежду, что Сибревком издаст разъяснения, которые предотвратят массовое разорение оптантов и репатриантов[2153].

25 мая 1923 г. представитель Польши по делам оптации в письме, направленном в отдел управления Сибревкома, указывал на необходимость установления точного срока, в течение которого Губисполкомы должны были выдавать визы оптантам, подавшим заявления о выезде. Польская сторона обращала внимание на то, что трехдневный срок для получения визы был бы желательным для оптантов, которые ликвидировали имущество и были заинтересованы в скорейшем выезде[2154]. Председатель Сибревкома в своем письме от 13 марта 1923 г. на имя уполномоченного Польской республики по делам оптации и репатриации сообщал, что распоряжениями власти не предусматривалось выселение репатриантов, а также конфискация имущества оптантов, которые в 6-месячный срок со дня выдачи оптационного удостоверения не покинут пределы РСФСР. По поводу оптантов, которые в указанный срок не смогли покинуть пределы РСФСР, говорилось, что они могут подавать заявления о переходе в подданство России или должны в течение 2 недель со дня истечения 6-месячного срока покинуть пределы РСФСР[2155].

Автором данной работы было изучено 4119 анкет, поступивших в оптационный отдел польского представительства в Новониколаевске в 1921–1922 гг. Среди польских оптантов жители села составляли 71,8 %, остальные – это жители городов и железнодорожных станций. Больше всего заявлений на оптацию польского гражданства поступило от сельских жителей Томской губернии (из 75 сельских населенных пунктов). В целом по Сибири заявления поступили из более чем 200 сельских населенных пунктов Западной и Восточной Сибири (табл. 23). В Новониколаевске центром регистрации для поляков, которые пожелали уехать в Польшу, стал католический храм. Поляки со всей Сибири направляли туда документы, а настоятель прихода Н. Михасенок представлял их интересы[2156].

В Тюменской губернии в апреле 1921 г. инструктор польбюро был направлен в По-низовскую волость, где провел собрание с местными крестьянами по вопросу организации школы для детей. Как отмечалось в отчете польбюро при губкоме РКП(б), школу открыть не удалось, т. к. крестьяне хотели как можно быстрее выехать в Польшу[2157].

Мотивы, по которым поляки стремились покинуть Сибирь, были разными. Много среди тех, кто хотел выехать в Польшу, было людей нуждающихся, к их числу относились, к примеру, пожилые люди или безработные. Заявления подобного рода поступали в Сибревком из Татарского уезда Омской губернии[2158]. Среди заявителей были женщины, имевшие малолетних детей и не располагавшие средствами на их воспитание. В тяжелом материальном положении находились поляки, проживавшие в глухих отдаленных местностях. Так, семья бывшего административно-ссыльного Яна Дуды проживала в Нарыме. Семья, в составе которой были малолетние дети, питалась вместо хлеба лебедой и не могла собрать денег для поездки в Томск[2159]. Свою роль сыграли репрессии против «контрреволюционеров». Имели место случаи волокиты со стороны местных властей. Житель села Тайшет Канского уезда Леон Бельверт в своем заявлении говорил, что Тайшетский волостной исполнительный комитет отказался принять его документы, адресованные делегации Польской республики, под разными предлогами, в том числе в связи с неимением средств на пересылку [2160].

Многие из оптантов имели в Польше родственников и располагали там собственностью. Некоторые польские семьи, представлявшие дворянское сословие, располагали на территориях, отходивших к Польше, родовыми имениями, что служило дополнительным мотивом для возвращения на родину. В связи с этим следует обратить внимание на состав оптантов по роду занятий. Из 4119 авторов анкет наибольшую группу составляли хлебопашцы, их насчитывалось 2639 чел., или 64 %. Вторую по численности социальную группу составляли домохозяйки, которые в своем большинстве тоже принадлежали к крестьянским семьям. Чуть больше 5 % составляла доля служащих, которые работали как на государственных, так и на частных предприятиях. Доля рабочих среди оптантов составляла более 4 %, а ремесленников была немного меньше. Большой интерес представляют данные о предпринимателях, среди которых были торговцы, лесопромышленники, владельцы небольших мастерских, владельцы мельниц, строительные подрядчики, промышленники. Доля остальных профессиональных групп среди польских оптантов была незначительной. Оптанты, являвшиеся студентами и учащимися, проживали в основном в городах Сибири. Так, из 33 студентов большинство проживали в Томске – 11 чел., Иркутске – 9 и Омске – 8.

Установить национальность оптантов не всегда удается, т. к. зачастую в графе «национальность» указывалась та или иная конфессиональная группа. Например, группа жителей деревни Ваганово Каинского уезда писали: «евангелист-баптист»[2161]. В числе желающих оптировать польское гражданство были не только поляки, но и белорусы, украинцы, немцы и чехи, в основном крестьяне, переселившиеся в Сибирь в конце XIX – начале XX в. Доля поляков среди оптантов достигала почти 70 %. По численности на втором и третьем местах находились русские и белорусы. Доля русских составляла чуть больше 6 %, белорусов – почти достигала этого показателя, украинцев среди оптантов было 3 %[2162].

Численность оптантов-евреев и немцев находилась на уровне 1,5 %. Среди евреев, оптирующих польское гражданство, значительным было количество тех, кто высылался в Сибирь в связи с началом Первой мировой войны. Численность представителей других национальностей среди оптантов не превышала 1 %. Так, среди чехов, проживавших в Сибири и желавших оптировать польское гражданство, подавляющее большинство составляли крестьяне-переселенцы. Группа чешских крестьян, выразивших желание выехать в Польшу, проживала в селе Мельтюш Новониколаевского уезда, куда они переселились из Волынской губернии в течение периода с 1907 по 1912 гг. Вероятно, большинство крестьян чешской национальности не получили права покинуть Сибирь. Польская делегация по делам репатриации в случае необходимости обращалась к польским властям с запросами по поводу таких лиц. Если выяснялось, что они покинули западные губернии России в поисках лучшей доли и ликвидировали свое хозяйство, то права на репатриацию не получали[2163].

В ходе процесса оптации польского гражданства серьезные препятствия возникали у молодых людей призывного возраста. В 1920 г. в Сибири прошла мобилизация военнообязанных 1899–1901 гг. рождения[2164]. Так, Иосиф Турский, являвшийся внуком повстанца 1863 г., подал заявление на оптацию польского гражданства, но как родившийся в 1901 г. он подлежал призыву в Красную Армию. Турскому не помог даже документ, выданный в 1920 г., где говорилось о том, что он является польским подданным[2165]. На основании приказа Революционного военного совета Республики (РВСР) и Народного комиссариата внутренних дел от 13 ноября 1921 г. уроженцы мест, отошедших по Рижскому договору к Польше, желавшие выехать на родину, должны быть уволены от военной службы в порядке оптации по представлению необходимых документов[2166].

Ст. IV «Соглашения о репатриации» предусматривала, что лица, предназначенные к отправке на родину, освобождались от службы. На практике данное право репатриантов часто нарушалось. Сложная ситуация складывалась на железной дороге. Из Томска, Мариинска и других городов Сибири весной 1921 г. поступили запросы от начальников участков с просьбой об указаниях, т. к. к ним стали обращаться латыши, литовцы и поляки с просьбой уволить их со службы и отправить на родину. Управление Томской железной дороги в телеграмме от 23 июня 1921 г., направленной начальникам и комиссарам служб, Енисейскому, Алтайскому, Семипалатинскому, Иркутскому и Томскому губэвакам не разрешало увольнение с железной дороги лиц польской национальности до указаний из центра[2167].

5 октября 1921 г. из Новониколаевска в Москву поступила телеграмма от представителей польской делегации. В телеграмме шла речь о том, что «Сибопс и Сибмилиция на многочисленные заявления польских репатриантов об увольнении от службы отвечают отказом, нарушая статью IV соглашения о репатриации»[2168]. Особоуполномоченный Центрэвака по Сибири 8 ноября 1921 г. сообщал, что в Красноярске между Гинтовтом и Замылко произошел конфликт. Гинтовт настаивал на освобождении от службы железнодорожников и красноармейцев. Особоуполномоченный отправил телеграмму с просьбой «не задерживать увольнение рядовых железнодорожников». Ситуация осложнялась конфликтом между Сибэваком, который переехал в Новониколаевск, и Сибопсом, оставшимся в Омске[2169].

В соглашении о репатриации, которое было подписано 24 февраля 1921 г. между Россией и Украиной с одной стороны и Польшей с другой, говорилось о приостановлении судебного, административного, дисциплинарного преследования гражданских пленных, интернированных, заложников, беженцев, эмигрантов и военнопленных[2170].

Среди польских оптантов были представлены потомки и члены семей повстанцев 1863 г. Зачастую им, чтобы доказать свое польское происхождение, приходилось обращаться в суд. Примером может служить дело семьи жительницы города Колывань

Анастасии Тэйван, которое рассматривалось в суде 4-го участка Новониколаевска в июне 1922 г. и было решено в пользу истца[2171]. Польская делегация 27 июля обратилась в смешанную комиссию по делам репатриации с предложением о немедленной отправке в Москву, а затем в Польшу группы ветеранов восстания 1863 г., проживавших на территории Иркутской, Томской и Тюменской губерний. Ветеранов и их ближайших родственников представительство Польши планировало отправить на родину в июле-августе 1921 г[2172]. В данную группу повстанцев 1863 г. входили 76 ветеранов из Кургана, Челябинска, Петропавловска, Тюмени, Омска, Новониколаевска, Томска, Бийска, Красноярска, Канска, Иркутска и Иркутской губернии.

С июля 1921 г. Томское губернское управление по эвакуации, его уездные и районные органы открыли регистрацию беженцев из западных губерний, отходящих к Польше. Регистрация была открыта: 1) для беженцев, желающих эвакуироваться на родину; 2) граждан, происходящих из Варшавской, Калишской, Келецкой, Люблинской, Ломжинской, Плоцкой, Петроковской, Радомской, Седлецкой, Холмской, Сувалкской (Сувалкский и Августовский уезды), Гродненской (кроме города Гродно и Гродненского уезда), Минской (Пинский и Новогрудский уезды), Волынской (Владимиро-Волынский, Ковельский, Дубенский, Ровненский, Кременецкий, Луцкий и Острожский уезды); 3) граждан, имеющих документальные доказательства того, что они до 1 августа 1914 г. постоянно проживали в одной из перечисленных в п. 2 местностей и во время Первой мировой, Гражданской и Советско-польской войн сами покинули названные территории или были выселены распоряжением гражданских или военных властей. К беженцам приравнивались и бывшие военнопленные Первой мировой войны[2173].

Глава Польского представительства делегации по репатриации Гинтовт в октябре 1921 г. сообщал, что «количество репатриантов в нашем районе превышает 200 тыс., в одной Омской губернии зарегистрировано уже до 40 тыс.»[2174], а начальник административного отдела Центрэвака Ястребов в письме в Варшаву 26 октября 1921 г. говорил, что общее количество польских беженцев в Сибири составляет около 300 тыс.[2175]

Репатриацию поляков на родину партия большевиков и их польские союзники стремились использовать в своих политических интересах. СДКПиЛ вела агитацию против отъезда рабочих и крестьян в Польшу. С другой стороны, когда начался процесс репатриации, то польские коммунисты, занимавшие важные посты в «губэваках», стремились отправить как можно больше большевистских агитаторов[2176]. Большевики делали расчет на то, что польские народные массы, занимающие контрреволюционные позиции, по прибытии в Польшу поменяют свою позицию и станут сторонниками революции.

Лидеры польских коммунистов в Советской России преследовали цель превратить отъезжающих в Польшу репатриантов в агентов коммунизма. В письме Ф. Дзержинского к И. К. Ксенофонтову говорилось: «Необходимо обратить внимание на политическую обработку, вести коммунистическую пропаганду, чтобы пленные, вернувшись в Польшу, были нашими. Необходимо под видом сбежавших из плена посылать наших агентов к ксендзам и другим подозреваемым полякам»[2177]. Секретарь Сибирского бюро ЦК РКП(б) Е. Ярославский в обращении к губкомам и укомам Сибири отмечал недопустимость ослабления работы польсекций, указывал на необходимость усиления агитационной работы среди поляков, готовившихся к отъезду на родину, он считал, что в Польше революционное движение «принимает грандиозные размеры»[2178].

15 мая 1921 г. на станции Омск состоялось собрание поляков, проживавших в городе, на нем присутствовали 700 чел. Настроение собравшихся передал секретарь польбюро Ростоцкий, который отмечал, что «все мыслят о возвращении в Польшу и никому не интересны вопросы о ситуации в Польше и политических группировках», а из всех поляков, проживавших в Омске, 75 % желали выехать в Польшу[2179]. 12 июня 1921 г. в Омске состоялось собрание 300 польских беженцев, где по инициативе польбюро обсуждались вопросы о политических группировках в Польше и возвращении поляков на родину[2180].

В июле 1921 г. секретарь польбюро в Омске в письме в Сиббюро говорил о необходимости работы среди масс, отъезжающих в Польшу, и оценивал «неотпуск людей на работу» в польбюро со стороны местных сибирских организаций как «революционное преступление», поскольку имелась в виду «революция не только в России, айв Польше»[2181].

8 мая 1921 г. состоялось заседание польбюро в Новониколаевске, где обсуждался вопрос о репатриации поляков. Ставилась задача помогать с выездом в Польшу «широким массам», а представителям буржуазии создавать всяческие трудности и оттягивать их отъезд. Отправка на родину должна была происходить без волокиты и в торжественной обстановке, эшелоны планировалось «провожать с пением, музыкой и прощальными речами». В первую очередь отправлялись рабочие и крестьяне, а для неграмотных предполагалось открыть курсы, «дабы ни один беженец не уехал из Советской России неграмотным»[2182].

В докладе польбюро Омска 24 сентября 1921 г., зачитанном П. Миклашовым на собрании польских коммунистов, ставилась задача немедленно приступить к агитации среди отъезжающих беспартийных масс. В выступлениях коммунистов звучали предложения выслать в объятия «панской Польши» рабочую и менее обеспеченную массу, в то же время не дать возможности уехать из Советской России «негодному элементу», т. е. буржуазии. Чтобы препятствовать отъезду обеспеченных поляков в Польшу, польские коммунисты Омска приняли решение назначить в Губэвак своих людей в составе 9 чел.[2183] 31 октября 1921 г. Сиббюро приняло решение об организации на местах агиттроек из коммунистов-поляков «для обслуживания едущих на родину беженцев-поляков». Польской секции поручалось в трехдневный срок выработать инструкцию по ведению агитации и представить в агитотдел темы лекций и митингов[2184], польбюро Тюмени обратилось с просьбой в Москву в польбюро при ЦК РКП(б) о присылке газет и политической литературы. Через Тюмень должны были проезжать на родину польские военнопленные, поэтому на станции планировалось проведение митингов и распространение литературы[2185].

В ЦК РКП(б) 22 июня 1921 г. было принято постановление, по которому эвакуация коммуниста разрешалась лишь с согласия местного партийного комитета и заключения ЧК. Ответственные работники могли быть откомандированы на основании заключения бюро ЦК[2186]. Польские коммунисты, желающие выехать, должны были обращаться в местное бюро и указать род занятий. Эти данные местные партийные органы отсылали на адрес польбюро в Москве, которое давало разрешение на выезд. Местные партийные органы, если этого требовала работа, могли задержать отъезд[2187]. Некоторые коммунисты по политическим соображениям не хотели выезжать в Польшу. В сентябре 1921 г. польское бюро в Москве направило в Сибирь бывшего военнопленного Яна Куревича, который как коммунист не хотел возвращаться в Польшу[2188]. Часть польских коммунистов желала уехать в Польшу. Так, в марте 1921 г. поступило письмо из Тюмени, в котором представители местного польбюро хотели выяснить, возможен ли выезд из Советской России для партийных поляков, т. к. в польбюро поступали вопросы от местных коммунистов по этому вопросу[2189].

Часть иностранных граждан, в том числе поляков, искренне поверили советской власти и приехали в Советскую Россию строить новое общество. Так, в 1924 г. «перебежчик» Чеслав Щелковский перешел границу и был направлен на жительство в Тифлис, а затем в Омск, где работал на заводе «Красный Пахарь»[2190]. В Польше некоторые из прибывших из Советской России оптантов тоже не чувствовали себя уверенно. Так, семья Бзинковских выехала в Польшу в 1922 г. из Канска, но из-за преследований со стороны польских властей главы семьи Петра Бзинковского они вынуждены были вернуться в Россию[2191].

Польской делегации приходилось начинать работу в Сибири в сложных условиях, встречая сопротивление со стороны польских коммунистических секций. Глава польской делегации Гинтовт 2 октября 1921 г. сообщал в Москву, что работа делегации в Сибири встречает противодействие со стороны польских коммунистических секций, особенно в Иркутске, где «представитель польской секции Сковронек прервал регистрацию гражданских пленных». Гинтовт сообщал о чистках, которые производили органы ВЧК в Омске, где был арестован почти весь состав Эвака. Недовольство польской делегации вызывало то, что до ее приезда в Сибири не регистрировали гражданских пленных и интернированных. Гинтовт требовал от советской стороны высылки до 8 октября польского эшелона с гражданскими пленными из Иркутска, привлечения к ответственности главы польской коммунистической секции в Иркутске Сковронека и немедленного освобождения представителя гражданских пленных Михаила Пастушака, арестованного «за корреспонденцию» с Гинтовтом[2192].

Представители польской стороны в сентябре 1921 г. требовали освободить арестованных поляков и отправить их на родину, ускорить репатриацию военнопленных из 5-й Сибирской дивизии, предоставить возможность выезда квалифицированным рабочим, трудовой интеллигенции. Данные группы репатриантов, по словам представителей польской стороны, при получении разрешения на выезд «встречают исключительные препятствия». В послании польской делегации содержались требования о прекращении грабежей реэмигрантов при выезде и установления процентной нормы каждой категории возвращавшихся в Польшу, чтобы на каждую сотню беженцев-крестьян «приходилось соответствующее количество рабочих и трудовой интеллигенции»[2193].

По данным В. Масяржа, в рамках репатриации 1921–1923 гг. в Польшу из Сибири выехали около 27 тыс. чел., из них военнопленные составили 5572 чел[2194]. Оптационный отдел при Сибирском представительстве делегации Польской республики сообщал, что с 14 апреля по 27 декабря 1922 г. было выдано 1300 оптационных удостоверений под номерами 1-1300. С 4 января по 12 декабря 1923 г. были выданы оптационные удостоверения № № 1301–2020, с 19 января по февраль 1924 г. – № № 2021–2070[2195]. Таким образом, оптационные удостоверения получили за все время оптационных работ в Сибири 2070 чел. По нашим данным, через станцию Негорелое с 16 июля 1921 по вторую половину января 1923 г. в Польшу проследовало 393 оптанта из Сибири (табл. 16).

Оформление документов бывших военнопленных и беженцев из Польши было закончено в 1924 г. Таким образом, лица, происходящие по рождению из Польши, но не подавшие своевременно заявления об оформлении документов об отправке на родину в порядке репатриации или оптации, считались утратившими право на выезд и являлись подданными СССР[2196]. Представительство Польской республики по делам оптации на территории Сибири 30 января 1924 г. обратилось в Сибревком с просьбой о продлении виз до 15 апреля текущего года своим сотрудникам С. Ф. Ярошинскому, Б. А. Антоновскому и П. А. Пашковскому, которые должны были принять участие в заключительном этапе работы представительства и сдаче дел в Москве дипломатической миссии Польши[2197].

Небольшая часть поляков покинули Сибирь сразу после окончания Гражданской войны, пробираясь на свой страх и риск на восток. Какое-то число гражданских лиц выехало с солдатами 5-й польской дивизии в качестве членов семей военнослужащих, небольшая часть польских репатриантов покинули Томск с латышским и литовским эшелонами в 1920 г.

В Томске репатрианты ждали польский эшелон, который должен был отправиться летом 1921 г., но он отправился только 17 ноября[2198]. В записке уполномоченному Баевскому положение репатриантов оценивалось как «ужасное»[2199]. Вначале 1920-х годов голод охватил около 40 губерний страны. По данным советских властей, в феврале 1922 г. в России голодали до 13 млн чел. Крестьяне, возмущенные политикой продовольственной разверстки, поднимали восстания. Крупнейшее по числу участников восстание вспыхнуло в Западной Сибири. Таким образом, эвакуация польского населения проходила в сложных условиях. О том, что беженцы сталкивались с серьезными препятствиями при выезде на родину, 6 мая 1921 г. сообщал в своем письме лидер польских коммунистов Томска Булянда, который задавал вопрос о сроках возможного выезда беженцев из Сибири. По его словам, половина беженцев не имела «беженских документов», а Губэвак не регистрировал на выезд тех, кто не имел документов за 1914–1916 гг.

В ответ на письмо представитель российско-украинской делегации 9 июня 1921 г. сообщал, что первый эшелон с беженцами выедет из Сибири в августе, что все недоразумения насчет беженцев решены, а Центрэвак разработал инструкции, которые были отправлены Губэвакам[2200]. В августе 1921 г. в административный отдел Центрэвака поступило письмо из Тюменской губернии от начальника Губэвака с просьбой «о немедленной разгрузке беженцев и эмигрантов Тюменской губернии». В письме отмечалось, что губерния «переживает ужасный кризис без продовольствия», в Ишимском и Ялуторовском уездах поля уничтожены «бандитами». Беженцы из деревнь переселялись и скапливались в городах, требуя отправки на родину. В губернии насчитывалось на то время 18 тыс. польских беженцев, регистрация их не была завершена, т. к. отсутствовали сведения из 17 волостей Ялуторовского и 8 волостей Ишимского уездов, где «находились банды». Далее в письме отмечалось, что «банды силой оружия выгоняют беженцев под видом на родину». Местные власти выражали опасения, что репатриация беженцев может затянуться до зимы, «а 75 % беженцев раздеты и разуты». Настаивая на «немедленной разгрузке беженцев и эмигрантов Тюменской губернии», начальник Губэвака просил разрешения на отправку их «без визы Польской комиссии, ибо в Москву далеко, а когда прибудет Польская комиссия, неизвестно, для визы надо пять недель» [2201].

Крайне тяжелым было положение беженцев в Ишиме. В 1921 г. тяжелое положение с продовольствием на территории Ишимского и Ялуторовского уездов было усугублено распоряжением Ленина о вывозе хлеба из ссыпных пунктов данных двух уездов в центральные районы страны[2202]. В результате население этих территорий, в том числе и беженцы, было обречено на голод. В октябре 1921 г. группа польских беженцев более месяца ожидала отправки. В телеграмме в Омск уполномоченного Павловского 24 октября 1921 г. говорилось о тяжелом положении детей, которые мерзли и голодали. Павловский отмечал, что положение беженцев «грозит смертью», и просил об отправке беженцев из Ишима[2203]. Начальник Ишимского уездэвака 12 февраля 1922 г. сообщал, что в уезде было зарегистрировано более 5000 беженцев разных национальностей, которые «группировались» в городе, и «на почве голода среди них свирепствует тиф при большой смертности». Уездэвак не был в состоянии отапливать общежития беженцев, поэтому больные находились в неотапливаемых помещениях. Ишимский уездэвак обращался с просьбой о скорейшей отправке беженцев на родину[2204].

В Центрэвак 30 августа 1922 г. была отправлена жалоба группы беженцев из Тюменской губернии, что эвакуация имела характер «массового изгона всех иностранцев». 11 августа 1922 г. из Тюмени в Екатеринбург было отправлено более тысячи человек беженцев без документов. Таким образом, тысяча беженцев в Екатеринбурге и около 100 в Москве оказались в безвыходном положении[2205]. Местные власти в августе 1921 г. сообщали из Тюмени в Центрэвак, что часто наблюдались случаи, когда беженцы и военнопленные не успевали погрузиться в эшелоны из-за болезней. С другой стороны, из-за обширности территории губернии проживавшие в деревнях беженцы несвоевременно получали известия об отправке и прибывали на станции после того, как эшелон уже отправился[2206].

Польская делегация обратилась с просьбой в смешанную комиссию о перемещении польских репатриантов, проживавших в отдаленных местах, поближе к железнодорожным станциям, где они могли ожидать транспорт для отправки на родину. В письме польской делегации говорилось о необходимости вывезти 300 политических ссыльных из Якутска, Олекминска и других поселений на Лене в Иркутск в течение июля 1921 г., из Туруханска и Енисейска предполагалось вывезти около 100 чел. в Красноярск в течение августа. В Западной Сибири предполагалось вывезти около 40 чел. из Нарыма в Томск в начале августа, из Тобольска, Тары и других населенных мест на средней Оби предполагалось вывезти в Омск в конце августа около 500 чел. беженцев и эмигрантов [2207].

Среди польских репатриантов было много нетрудоспособных людей, женщин, стариков и детей. После переговоров с советскими властями польской делегации удалось забрать с собой детей-сирот из польского приюта в Томске[2208], дети из приюта отправились с польским эшелоном 20 мая 1922 г.[2209]

3 октября 1921 г. польская делегация по делам репатриации предоставила список детей, находившихся в детских домах Новониколаевска, и обратилась к местным властям с просьбой собрать польских детей в один детский дом, а также включить их в первый транспорт. На 5 октября 1921 г. в приютах Новониколаевска находилось 28 детей в возрасте от 4 до 16 лет[2210]. В октябре 1921 г. делегация Польши обратилась с просьбой к властям Барнаула предоставить возможность проезда в Красноярск Михаила Уклея. Целью поездки было получение от польской делегации одежды и продовольствия для детей из детских домов и репатриантов[2211]. Особоуполномоченный Центрэвака Сибири 8 ноября 1921 г. сообщал о подготовке им доклада «по вопросу польсирот» в Сиббюро[2212].

Группа польских детей находилась в Омске в детском доме № 4, точная их численность нами не установлена. Детей школьного возраста в январе 1922 г. в данном учреждении насчитывалось 12 чел. Губнаробраз поставил вопрос о высылке детей в Польшу. Польбюро губкома сообщало, что «все дети польской национальности, имеющие отца или мать, дедушку, бабушку, дядю, тетю с 1 санпоездом 21 ноября 1921 г. уже эвакуированы, а в детском доме № 4 круглые сироты, не имеющие в Польше родственников, и потому не подлежат отправке…». Губернский отдел образования находился в тяжелом положении в связи с отсутствием средств, поэтому секретарь польбюро Ростоцкий предлагал переселить детей «в Западные губернии России, где нет голода», а на отправку «пролетарских детей под влияние буржуазии» польбюро согласия не давало[2213].

Представители смешанной комиссии по делам репатриации 25 сентября 1921 г. сообщали, что «из сентябрьской выходной нормы для польских репатриантов предоставлено 14 эшелонов». Из них к 1 октября был отправлен только один. В телеграмме из Сибири от 2 октября 1921 г. в Центрэвак сообщалось, что на октябрь намечалась отправка 19 эшелонов, из них 17 эшелонами предполагалось отправить польских репатриантов[2214]. Польская делегация сообщала, что на октябрь 1921 г. предполагалась отправка 4 эшелонов польских беженцев из Сибири и 3-й из Тюменской губернии[2215].

5 октября 1921 г. начальник Центрэвака, член коллегии НКВД С. Попов направил письмо в Новониколаевск особоуполномоченному Центрэвака Чистякову. В письме содержалась просьба о еженедельной информации по поводу репатриации поляков из Сибири. Попов отмечал, что советская сторона заинтересована «в самой срочной отправке военнопленных». В письме ставился вопрос о ходе регистрации гражданских и интернированных поляков, их количестве «отдельно заключенных и находящихся на свободе». Обращалось внимание на то, что польские военнопленные должны быть отправлены в «возможно короткий срок, а в каждый беженский эшелон должна быть включена группа до 100 чел. гражданских и интернированных». Отправка интернированных (заключенных) происходила по согласованию с представителем ВЧК[2216].

17 октября 1921 г. польская сторона обратилась в представительство российско-украинской делегации по делам репатриации с жалобой, что «в каждом городе повторяется одно и то же»: в первых транспортах не было «гражданских, стариков, детей из детских домов, больных и инвалидов»[2217]. За октябрь 1921 г. из Новониколаевска отправилось три эшелона с польскими репатриантами по 1300 чел. в каждом[2218]. Также в октябре 1921 г. польская делегация дала согласие на отправку транспортов с репатриантами из Омска, Петропавловска, Барабинска и Семипалатинска, завизировала документы на отправку эшелона с польскими репатриантами численностью 1227 чел., который выезжал из Барабинска[2219]. В телеграмме из Москвы в Новониколаевск от 7 сентября 1922 г. говорилось о предоставлении в сентябре 16 эшелонов для польских беженцев до станции Столбцы[2220].

По данным Сиббюро, к январю 1922 г. «беженские массы в значительной части прошли Новониколаевск и главным образом задержались в Омске». В течение января предполагалась отправка санитарных поездов из Томска, Новониколаевска и Барнаула[2221]. Как сообщалось в телеграмме из Новониколаевска особоуполномоченного Центрэвака в Сибири Баевского, к январю 1922 г. в некоторых городах вдоль Сибирской железной дороги «имеет место скопление репатриантов», главным образом поляков. Данная ситуация объяснялась неудачными распоряжениями эваков. В результате «скоплений» в Канске оказалось до 2000 репатриантов, в Красноярске – до 1000 военнопленных и 1000 беженцев, в районе Анжеро-Судженска и Тайги – около 1000, в Бийске – до 1000, Омске – около 2000, Петропавловске – 4000. Причем «пробка» в Петропавловске расценивалась как «наиболее нуждающаяся», где беженцы находились в наихудших условиях. Из 4000 польских беженцев около 1000 не имели жилья, находясь «под голым небом». Ежедневно от тифа и холеры умирали 10–15 чел., и до ухода эшелона погибло 40 % беженцев[2222].

В первой половине января 1922 г. в Омске находилось 18 808 польских репатриантов, в Новониколаевске – 9747, в Барнауле – 12 984, Томске – 11 156[2223]. Во второй половине января 1922 г. в Омске находились 24 702 польских беженца, Новониколаевске – 11 280, Барнауле – 18 651, Томске – 11 177. Всего в Западной и Восточной Сибири на это время находились 88 904 польских беженца[2224].

Центрэвак 16 октября 1922 г. сообщал в Новониколаевск о предоставлении в октябре двух эшелонов для отправки двух тысяч польских беженцев на станцию Столбцы, где находился передаточный пункт. В своей телеграмме на адрес сибэвака в Новониколаевске от 17 октября 1922 г. Центрэвак разрешал продлить для Сибири на две недели последний срок ревизии и записи в эшелоны польских беженцев, желающих выехать на родину за счет Центрэвака[2225].

Дорога на родину для польских репатриантов была тяжелой, т. к. зачастую эшелоны не были оборудованы и пассажиры страдали от холода. В пути эшелоны с репатриантами простаивали неделями. Эшелоны не были оборудованы, т. к. железнодорожники отказывались отпускать печи, доски и дрова. Особоуполномоченный Центрэвака Сибири в письме отмечал, что «все это на фоне наступающей зимы ставит эшелоны в ужасное положение»[2226]. Поезд из Томска состоял из 28 санитарных вагонов, из них 6 занимал багаж, 2 – кухня, и 1 был музыкальным. После прибытия эшелона в Омск, где он стоял несколько дней, распространился слух о замене санитарных вагонов на товарные. Только благодаря взятке комендант станции разрешил движение дальше[2227]. Польская делегация 7 октября 1922 г. в своем отношении сообщала о ряде нарушений при отправлении эшелонов с репатриантами. Так, четвертый эшелон из Томска не был снабжен досками, несмотря на отсутствие окон, а репатрианты не получили продовольствие на дорогу[2228]. Из-за регулярных нападений на поезда было принято решение охранять вагоны эшелона. 15 июня 1922 г. польский эшелон из Бийска был обстрелян военной охраной на мосту через Обь. В результате обстрела погибла репатриантка Лещинская, три человека получили ранения. Причиной обстрела являлась незакрытая дверь одного из вагонов. По информации польской делегации, обстрелу подвергались и другие эшелоны[2229].

Польская делегация в своем отношении от 12 октября 1922 г. высказывала неудовлетворение вмешательством НКВД в работу смешанной комиссии. Протест польской делегации вызвал приказ НКВД от 8 июля 1922 г., который обязывал закончить регистрацию беженцев до 20 августа, и приказ от 1 сентября, согласно которому беженцы должны были до 25 сентября подать заявление о «намерении отъезда на родину». На основании заявлений беженцев должны были составляться «последние» списки эшелонов с репатриантами. По мнению делегации Польши, действия НКВД вносили сумятицу в работу сибэвака, вызывали «тревогу между беженцами, обрекая их на огромные затраты»[2230]. Российско-украинская делегация разъясняла, что приказ НКВД № 884, предписывающий для Сибири до 10 сентября закончить регистрацию польских беженцев, не лишал беженцев, проживавших на территории РСФСР, права выезда на родину. Данный приказ «предусматривал лишь возможность выяснения точного количества имеющихся на территории РСФСР беженцев Польши, чтобы на основании точных данных выработать план репатриации». Учитывая условия Сибири, было обещано продлить срок приема заявлений от репатриантов[2231].

Репатрианты испытывали трудности с одеждой и продовольствием[2232]. Так, второй польский эшелон отправился из Иркутска 28 сентября 1921 г. 13 октября он достиг станции Татарская, откуда комендант эшелона Краснов отправил телеграмму в Омск, в ней отмечалось, что эшелон не имеет зимнего оборудования. Эшелон следовал с большими остановками на станциях, «питпункты» не снабжали репатриантов продовольствием. Репатрианты страдали от холода и голода[2233]. С подобными трудностями сталкивались пассажиры и других эшелонов. 20 октября 1921 г. начальник эшелона № 55, следовавшего из Новониколаевска, сообщал со станции Татарская, что эшелон «беженцев-поляков в совершенно не оборудованном виде», продовольствие беженцы не получили и «сидят в холоде и голодом»[2234].

Комендант третьго иркутского польского эшелона Грубер в телеграмме на имя представителей смешанной комиссии сообщал, что за 27 дней эшелон добрался до станции Татарская. За это время было получено по 21 золотнику хлеба на беженца и 14 сотых золотника сахара на ребенка, не было дров и кипятка. Из 1017 репатриантов половина были больны и изнурены голодом. Грубер требовал обеспечения эшелона дровами и кипятком. Глава польской делегации Гинтовт обращал внимание членов российско-украинской делегации по делам репатриации на то, что беженцев эшелона морят голодом, не выдают топлива, эшелон стоял без конца на станциях, где отсутствовала горячая вода. Таким образом, возникала угроза здоровью репатриантов[2235]. Между особо уполномоченным Сибири Замылко и главой польской делегации происходили конфликты по поводу составления списков репатриантов. Одна из причин разногласий – это вычеркивание польской делегацией из списков некоторых репатриантов. Замылко обращал внимание на то, что Гинтовт «толкует абсолютное право вычеркивания, не считаясь даже с достаточностью документов»[2236]. В телеграмме Замылко из Красноярска говорилось, что «два эшелона стоят, каждый момент ожидаем прекращения выдачи продовольствия». Гинтовт не решался выехать в Новониколаевск. В этой ситуации Замылко отдал приказ о выезде эшелонов без его согласия, что вызвало конфликт[2237]. В телеграмме из Сибири в Центрэвак от 2 октября 1921 г. говорилось, что «наложение польской делегацией виз часто носит характер поголовного вычеркивания подлежащих репатриации». В качестве примера приводился второй эшелон из Новониколаевска, где из тысячи репатриантов было вычеркнуто 576. Как говорилось в телеграмме, такая политика польской делегации «обрекает на холод и голод сотни репатриантов»[2238]. Польская сторона в процессе обмена делала упор на отправку из России гражданских пленных и заложников и включала в списки наиболее состоятельных граждан, интеллигенцию и специалистов. Также польские власти торопили советские органы с отправкой офицеров из Тульского лагеря и интернированных в Сибири польских частей[2239].

Вследствие расстройства железнодорожного движения в России первые два транспорта преодолели путь в течение месяца. Польский эшелон из Томска вышел 17 ноября 1921 г. и находился в пути два с половиной месяца[2240]. Четвертый эшелон из Красноярска на станции Орша стоял 16 дней, а пятый из Иркутска находился в пути три месяца. В лучшем случае эшелоны находились в пути примерно по 20–25 суток. Так, эшелон № 381 отправился из Барнаула 9 августа 1922 г., а на пограничную станцию Негорелое прибыл 1 сентября[2241].

В телеграммах из Ишима, поступивших в октябре 1921 г., говорилось, что положение «польских беженцев в Ишиме печальное». В связи с этим местные власти ходатайствовали об ускорении отправки беженцев[2242]. Глава польского представительства делегации по репатриации К. Гинтовт в письме от 2 октября 1921 г. обращал внимание, что эшелоны из Тюмени и Ишима не отправляются. Из Тюмени и Ишима к Гинтовту прибывали «делегаты округа», но повлиять на ситуацию он был не в состоянии, поскольку данные территории не были подведомственны польскому представительству делегации по репатриации в Сибири.

Беженцам приходилось сталкиваться с бюрократической волокитой. Так, 15 июня 1921 г. в Омск прибыл эшелон польских беженцев из ДВР, состоявший из 20 вагонов. Данная группа беженцев прибыла в Сибирь в 1915 г., и Омск являлся для них промежуточным пунктом по пути следования на родину. После прибытия в Омск беженцев стали выселять из вагонов, тогда они обратились в Губэвак, но руководство ведомства направило беженцев в Сибэвак. После чего беженцы были отправлены в распоряжение Губэвака и обратились к начальнику ведомства Губеру с просьбой выдать продукты или назначить на довольствие. В ответ Губер, по словам беженцев, обещал им вместо хлеба пулеметы и отправил просителей в Губкомтруд, оттуда их направили в Губрабкрин. Такое отношение местных властей к беженцам объяснялось тем, что местное руководство расценивало данный эшелон не как эшелон с беженцами, а как эшелон с прибывшими на работы. Беженцы получали продукты с 15 по 25 июня. После чего им было отказано в продовольственной помощи, и они были вынуждены обратиться с жалобой в Омский губернский комитет РКП(б)[2243].

29 июня 1921 г. из Новониколаевска в Омск прибыл эшелон в составе 551 беженца. По прибытии эшелона в Омск представители Губэвака объявили, что эшелон отправляется на станцию Куломзино для разгрузки. Беженцам было предложено выгрузиться из вагонов. Данное требование беженцы не выполнили и отправили своих представителей в Губэвак для выяснения ситуации. По решению Сибэвака беженцы были разделены по национальному признаку на литовцев и поляков. Поляков обещали выгрузить и поселить в бараках. 5 июля к эшелону в Куломзино прибыл начальник милиции с отрядом, представитель ЧК и редактор газеты «Сигнал». В адрес беженцев прозвучали угрозы о направлении против них вооруженных отрядов. За время стоянки в Омске беженцы обращались за помощью в ряд советских учреждений, в Губэвак, Сибэвак, Рабкрин, Губнац Сибревкома, однако никакой помощи не смогли получить. По приказу начальника Губэвака Губера за неподчинение приказу о высадке из вагонов с 8 по 17 июля беженцы были сняты с довольствия. Причем власти не приняли во внимание, что среди беженцев большинство составляли женщины, дети и инвалиды. После снятия беженцев с довольствия в эшелоне стала распространяться эпидемия холеры, жертвами которой стали 25 чел. С 18 июля беженцев зачислили на довольствие, которое состояло из полфунта хлеба, горячее питание они не получали. При переезде со станции Куломзино на станцию Омск по распоряжению начальника Губэвака беженцы вновь были сняты с довольствия и не получали питания в течение четырех дней. Польское бюро Омска в лице Миклашова и Жебровского оценило действия Губэвака как «жестокие издевательства»[2244].

В тяжелом положении оказалась группа беженцев из 63 чел., проживавших в августе 1921 г. в Новониколаевске в переселенческих бараках. Люди не имели продовольствия, а имевшуюся у них одежду променяли на хлеб, чтобы прокормить детей[2245]. В августе 1923 г. польские беженцы в Новониколаевске размещались в бараке и не получали довольствия от Губисполкома. Переселенческий пункт выделил беженцам дрова для приготовления пищи и кипятка[2246]. В конце августа 1923 г. представители смешанной российско-украинско-польской комиссии обратились в Сибревком с просьбой снабдить продовольствием группу беженцев, отправляющихся из Новониколаевска в Польшу. Данная группа беженцев являлась последней, которая отправлялась в Польшу из Сибири. 3 сентября 1923 г. заведующий отделом управления Сибревкома обратился в Сибирское земельное управление с просьбой о выделении 35 пудов муки для группы репатриантов, отправляющихся со станции Новониколаевск в Польшу[2247].

В плену на территории Енисейской губернии, по данным польбюро, оказалось около 10 тыс. польских солдат и офицеров 5-й дивизии[2248]. Младшие офицеры оказались вместе с солдатами в концентрационном лагере. Старшие офицеры, от капитана и выше, были отправлены в тюрьму[2249]. В первую очередь были арестованы офицеры штурмового батальона и судьи. Во время препровождения в тюрьму три офицера штурмового батальона были убиты[2250].

В Сибири находилось, по неполным данным, 4–5 лагерей, где содержались военнопленные поляки. Число пленных в лагерях колебалось от 50 чел. в Калуге до 8000 в Красноярске[2251]. По сведениям бывших пленных поляков, ни один из пунктов условий капитуляции не был большевиками выполнен. Правда, часть солдат, воспользовавшись неразберихой, сумела скрыться в населенных пунктах Томской, Енисейской и Иркутской губерний. Из лагеря под Красноярском смог бежать командир штурмового батальона капитан Доян-Мишевский. Многих солдат и офицеров арестовали в соседних лесах и городе. Многих расстреляли на месте, особой жестокостью прославились немцы и венгры из интернациональных бригад[2252].

Польские солдаты и офицеры из 5-й дивизии трактовались новыми властями как белогвардейцы. Не случайно польская дивизия в документах советских органов власти называлась «Польской сибирской колчаковской дивизией»[2253].

24 июня Президиум ВЦИК рассмотрел вопрос о военопленных поляках. На заседании было принято постановление о предложении отделу принудительных работ принять все меры для изоляции военнопленных поляков. Кроме того, было принято решение на агитационные и культурно-просветительские цели в лагерях военнопленных выделить из средств ВЦИК 3 млн руб.[2254]

У польских солдат отобрали личные вещи, в том числе одежду, а также запасы продовольствия. В октябре 1921 г. уполномоченный российско-украинской делегации по делам польской армии в Сибири обратился в губчека в Красноярске с просьбой расследовать, кто издал приказ об изъятии у польских пленных 5-й дивизии из 1-го и 2-го трудовых батальонов личных вещей (шинели, одеяла, белье и пр.). В обращении содержалась просьба о возвращении пленным вещей [2255].

Из-за нехватки в Сибири специалистов и рабочих в крае широкое распространение получили всевозможные трудовые мобилизации. Так, часть медицинского персонала 5-й дивизии была направлена в ряды Красной Армии. Врач 5-й дивизии Стефан Чубальский был мобилизован в апреле 1921 г. [2256] В ряды Красной Армии были мобилизованы польские военнопленные врач В. Тумалевич и фельдшер В. Малесинский, которые попали в плен под Красноярском в январе 1920 г. После чего оба медицинских работника были прикреплены к одной из больниц города. В октябре 1920 г. они были мобилизованы в связи с недостатком в армии врачей и проходили службу в Барнауле в 87-й бригаде[2257].

Начало внушительных чисток на территории Сибири, которые проводили органы ВЧК, относят к весне 1920 г., когда новым полномочным представителем ВЧК по Сибири стал И. П. Павлуновский[2258]. В Омске в марте 1920 г. органами ВЧК была арестована по делу польского совета группа поляков. В защиту арестованных выступила польская секция РКП(б). В заявлении секции говорилось, что арестованные принадлежат к «трудовым слоям» и лояльны к советской власти[2259].

Репрессии против поляков Сибири были связаны с началом войны между Советской Россией и Польшей весной 1920 г. Вскоре началась регистрация лиц польской национальности, которую проводили особые отделы, оформляя на каждого поляка регистрационный листок. Регистрацию проводил особый отдел 5. Лица польской национальности должны были являться в органы ЧК и еженедельно проходить регистрацию в особом отделе. В Иркутске через особый отдел 5 к сентябрю 1920 г. прошло 496 чел. [2260] Начались аресты солдат и офицеров, а также гражданских лиц польской национальности, которые прокатились практически по всем городам Сибири: Омску, Барабинску, Новониколаевску, Томску, Красноярску. Репрессии обрушились и на тех поляков, которые служили в армии Колчака. Так, 25 октября 1921 г. в Томске был арестован офицер Георгий Крушевский. Крушевский после окончания в 1915 г. Саратовской школы прапорщиков воевал на германском фронте. С августа 1918 по декабрь 1919 г. он находился в армии Колчака, а после взятия в плен 30 июня 1922 г. Томским губревтрибуналом приговорен к высшей мере наказания[2261].

Чекисты выдвигали против пленных поляков следующие обвинения: служба в польском легионе и грабеж мирных жителей, участие в «контрреволюционной организации», антисоветская агитация, принадлежность к «польскому гражданству» и т. д. Наказанием служило заключение в концентрационный лагерь или принудительные работы[2262]. В концентрационные лагеря помещались не только военные, но и гражданские лица. По сообщению коменданта Иркутского лагеря принудительных работ, на 20 сентября 1920 г. в лагере находились 22 специалиста польской национальности, которые были осуждены на срок свыше 6 месяцев. Все арестованные обвинялись как «лица польской национальности», среди них находились педагоги, студенты, бухгалтеры, топографы, юристы, конторщики, в том числе выпускники Львовского, Варшавского и Краковского университетов[2263]. Налицо были репрессии против представителей польской интеллигенции. В мае 1921 г. был опубликован список из 13 чел. польских гражданских пленных и интернированных граждан в Омске, подлежащих амнистии. Среди них находились арестованные по подозрению в антисоветской агитации, за принадлежность к «польским гражданам» и службу в армии Колчака[2264].

С особой жестокостью действовали органы ВЧК на железной дороге. Так называемые «Районные транспортные чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией» своими постановлениями в Томске, Красноярске приговаривали польских солдат к расстрелу. Как правило, по истечении нескольких дней приговор приводился в исполнение. 9 августа 1921 г. по постановлению коллегии ДТЧК Томской железной дороги был расстрелян Михаил Ширинский[2265]. Польская делегация в смешанной комиссии по репатриации предпринимала попытки оказать помощь арестованным полякам. Так, 19 сентября 1921 г. польская делегация в Омске просила отложить исполнение смертной казни в отношении А. Стшелецкого, который был вынесен ДТЧК[2266]. К заключенным применялись пытки. По воспоминаниям К. Гижицкого, заключенных, раздетых донага, бросали в погреб, наполненный льдом, а «разогревали» побоями. В результате таких пыток в Красноярске погиб поручик Рачинский[2267].

Польская делегация обращала внимание представителей российско-украинской делегации на аресты польских военнопленных в августе 1921 г., уже после подписания советско-польского мирного соглашения. Поляки обвинялись в участии в «контрреволюционных организациях» и службе в польской армии[2268]. Делегация Польской Республики в ноябре 1921 г. выдавала справки привлекавшимся к ответственности за службу в Польской армии в Сибири и предоставляла таким лицам право регистрации и отправки в Польшу[2269].

Тяжелые условия жизни в концентрационных лагерях приводили к массовой гибели пленных. Таким образом, от болезней погибло гораздо больше польских солдат и офицеров, чем в результате военных действий. По сведениям Р. Дыбосского, в лагере под Красноярском для пленных офицеров и солдат войск Колчака, где он находился, зимой 1919–1920 гг. от тифа умерли 22 тыс. чел.[2270] От тифа умерли несколько врачей дивизии, но некоторые из них были заняты частной практикой в городах и селах и не помогали солдатам[2271]. По сведениям В. Рэзмера, из 10 тыс. польских солдат и офицеров, попавших в плен, свыше 4 тыс. либо погибли в советском плену, либо по иным причинам не вернулись в Польшу[2272]. Дыбосский оценивает потери польской дивизии убитыми, замученными, умершими в 1,5 тыс. чел.[2273]

Большинство польских офицеров вначале находились в бывших казармах в Красноярске. Позже 21 чел. попал в местную тюрьму, а остальных в сентябре 1920 г. перевели в лагерь в Омск. По данным В. Рэзмера, в апреле 1921 г. в омском лагере находились 188 польских офицеров[2274]. В течение 1920–1921 гг. 20 польских офицеров были расстреляны[2275]. Группа польских военнопленных из 5-й дивизии оказалась в концентрационном лагере принудительных работ № 26 в городе Тула. В нем находились 208 офицеров, среди них четыре офицера в звании полковника (Б. Выховский, Д. Дунин-Марцинкевич, М. Новаковский и К. Пекарский)[2276]. 24 сентября 1921 г. в Польшу отправлялся эшелон из Тулы, в списке репатриируемых числились 208 офицеров из сибирской дивизии[2277].

Часть поляков, служивших в польских формированиях, перешла на сторону красных. В качестве примера можно назвать члена Омской секции РКП(б) Р. Мацкевича[2278]. По воспоминаниям Яна Миколайского, на службу в Красной Армии согласился полковник Рокицкий[2279]. Из списка 1921 г. военнопленных поляков, принимавших участие в Гражданской войне на стороне белых, следует, что в Минусинске и округе находились 403 пленных поляка. Пленные поляки служили в 6-й роте 9-го батальона 4-й Сибвоентрудбригады, которая работала на угольных шахтах. В составе бригады насчитывалось 233 поляка, командир бригады отмечал, что все «красноармейцы» перешли из 5-й польской дивизии[2280]. Но в целом случаи перехода на службу в Красную Армию не носили массового характера.

Из пленных польских солдат, которые не захотели вступать в Красную Армию, была сформирована «Енисейская рабочая бригада», надзор за ней осуществляли польские коммунисты, освобожденные из сибирских тюрем. В телеграмме Ленину от 12 февраля 1921 г. член РВС 5-й армии Смирнов сообщал, что в Красноярске находились около 10 тыс. пленных польских легионеров, из которых формировалась рабочая бригада для заготовки топлива[2281]. Польские военнопленные были заняты на заготовке леса. Тех военнопленных, которые ранее входили в состав инженерного батальона, направили на строительство моста на реке Бирюса и ремонт железнодорожного подвижного состава[2282]. П. Тышка находился с группой пленных в томском лагере, в мае 1920 г. данная группа оказалась на полевых работах, где пленные страдали от голода[2283].

2 февраля 1921 г. СНК принял постановление о военнопленных польской армии, где Народному комиссариату продовольствия предлагалось отпускать для военнопленных польской армии продовольствие по нормам тылового красноармейского пайка[2284]. По данным Дыбосского, второй период пребывания поляков в большевистском плену с 1920 по 1921 гг. был гораздо более благоприятным для пленных. Большинство солдат, собранных в красноярской рабочей бригаде, получали паек красноармейца. В этот период, по мнению автора, они обеспечивались продовольствием лучше, чем большинство населения города[2285]. Среди польских солдат и офицеров были те, кто за счет протекции получали свободу передвижения и могли работать по специальности. Одним из проявлений морального кризиса среди солдат и офицеров Дыбосский считает участие в спекулятивной торговле. Огромные территории России были охвачены голодом, и в этих условиях широкое распространение получили грабеж государственного имущества и спекуляция. Некоторые из поляков торговали на рынке украденным продовольствием и даже бриллиантами и золотом[2286].

Представители советской власти большое значение придавали культурно-просветительской и политико-воспитательной работе среди пленных. Предполагалось, что посредством такой работы среди рядовых солдат можно будет развить у них «классовое сознание», превратить в сторонников советской власти и использовать в военных целях[2287]. Строились планы привлечения солдат из рабочих и крестьян на сторону советской власти и использования их для революционных преобразований в Польше. С другой стороны, Дыбосский в своих воспоминаниях отмечает, что инструкторы, подготовленные им, продолжали работу среди солдат и в лагерях принудительных работ, в том числе на Знаменской стекольной фабрике. Дыбосский смог провести праздник для нескольких десятков солдат и офицеров 3 мая 1921 г. по случаю годовщины польской Конституции в тюрьме Красноярска[2288].

3 октября 1921 г. Сиббюро отправило губкому РКП(б) в Омске шифротелеграмму. Ввиду происходившего обмена польских военнопленных на русских ставилась задача до отъезда поляков из Сибири развить среди них широкую агитацию. В телеграмме говорилось, что среди военнопленных поляков находится значительное количество батраков, полубатраков и рабочих. Именно они могли, по мнению руководства советской страны, «явиться хорошим элементом для революционного движения». Польской группе при агитотделе предлагалось разработать тезисы по внутренней и внешней политике польского государства, а также усилить культурно-просветительную работу. Предлагаемая программа предусматривала также меры по улучшению быта пленных[2289]. Однако, по данным Дыбосского, из 7 тыс. пленных из Енисейской рабочей бригады в состав большевистских ячеек вошел только 61 чел.[2290]

После заключения мирного договора в Риге 18 марта 1921 г. польские военнопленные получили возможность вернуться на родину. Польская делегация в смешанной комиссии по делам репатриации представляла сведения российско-украинской делегации о лицах, которые действительно являлись польскими военнопленными. Данная процедура была необходима для регистрации в местных учреждениях, отвечавших за эвакуацию пленных. Польских военнопленных из лагерей, расположенных в Барнауле, Абакане и других городах Сибири, направляли в Красноярск, откуда они выезжали на родину. Делегация Польши настаивала на более быстрой регистрации пленных в Сибири, их концентрации в Красноярске и отправке оттуда в Польшу. Отправка польских военнопленных на родину началась в июле 1921 г.[2291] Однако проведение репатриации затруднялось рядом обстоятельств. 25 мая 1921 г. из Бийска на адрес властей, ответственных за эвакуацию, поступило письмо от группы военнопленных. В нем выражалось возмущение тем фактом, что среди отправленных эшелоном людей преобладали беженцы. Пленные опасались, что, если эшелон забирает 4000 чел., то на эвакуацию понадобится шесть лет. Они писали: «Если русские от голоду пухнут, то мы босы. Если до зимы не выедем, то погибнем от голода или холода»[2292]. В телеграмме из Сибири в Центрэвак 2 октября 1921 г. говорилось, что польские военные «большей частью собраны в Красноярске, куда дано пять эшелонов», и что были приняты меры для срочной отправки всех польских пленных[2293].

Мы не располагаем точными данными о том, сколько пленных пожелали остаться на территории РСФСР. В октябре 1921 г. российско-украинская делегация обратилась в Красноярский губернский отдел общественных работ с просьбой предоставить список военнопленных поляков, желающих остаться на жительство в РСФСР[2294]. Из военнопленных, которые выражали желание остаться в России, прежде всего речь идет о тех, кто устраивался на работу и имел в Сибири семью. Отказавшиеся выехать на родину должны были принять российское гражданство и обратиться с заявлением к начальнику уездной милиции. В Таре с подобным заявлением об отказе выехать на родину обратился военнопленный Генрих Фриш, который устроился на работу помощником прокурора, его семья состояла из жены и дочери[2295]. Немаловажную роль сыграли и политические взгляды Фриша, который являясь помощником губернского прокурора, в 1920 г. вступил в ряды РКП(б)[2296]. По данным отчета польбюро, с 1 марта 1921 по 1 марта 1922 г. добровольно остались и не пожелали возвратиться в Польшу 8 % военнопленных[2297].

Первая группа военнопленных из 1200 чел. отправилась из Красноярска в Польшу 14 августа 1921 г.[2298] 26 октября 1921 г. начальник административного отдела Центрэвака сообщал в Варшаву, что первый эшелон «сибирских военнопленных» передан через границу. Второй эшелон 26 октября прибыл в Москву и на следующий день должен был отправиться к границе. В нем находились 960 пленных с семьями, всего 1253 чел. Третий эшелон, в котором находились 1176 чел., вышел из Красноярска 4 октября, а 6 октября вышел четвертый эшелон[2299].

Имели место случаи задержки отправки и неудовлетворительных условий эвакуации. Пятый эшелон из Красноярска из 1158 военнопленных был загружен 31 октября, две недели он стоял на станции. По сведениям польской стороны, эшелон шел до Москвы 7 недель и здесь был задержан[2300]. Уполномоченный российско-украинской делегации Замылко в своей телеграмме 24 октября 1921 г. сообщал, что на станции Татарская находится третий эшелон военнопленных 5-й дивизии. Замылко выдвинул требование к местным властям, чтобы они приняли меры к оборудованию вагонов печками и окнами, а пленных снабдили продовольствием[2301]. В своей телеграмме Дзержинскому 17 ноября 1921 г. он сообщал, что в Красноярске 15 дней стоят два эшелона польских военнопленных: пятый эшелон и 312-й санитарный поезд, в эшелонах начался тиф. Было остановлено продвижение беженских эшелонов[2302]. В связи со сложившимся положением польская делегация отказывалась покинуть Красноярск до отхода пятого эшелона[2303].

Отправка последних пяти эшелонов из Сибири намечалась на октябрь 1921 г., а передача их в Польшу планировалась на начало ноября. Особоуполномоченный Центрэвака 8 ноября 1921 г. сообщал начальнику Центрэвака о предполагаемой отправке из Красноярска последнего эшелона с военнопленными поляками, отмечалось, что в Красноярске и других городах осталось «очень незначительное количество военнопленных поляков»[2304]. В телеграмме, поступившей в Новониколаевск из Москвы, говорилось о том, что пленные должны отправляться в ноябре 1921 г. раньше беженцев. Центрэвак требовал передачи до 20 ноября списков всех заключенных гражданских пленных и военных, находившихся в заключении. Отправка последних в Польшу намечалась на конец ноября[2305]. 30 января 1922 г. уполномоченный российско-украинской делегации Чистяков сообщал, что в начале февраля отправляются польские военнопленные из Новониколаевска и Красноярска последним эшелоном численностью 1 тыс. чел. На заседании российско-украинско-польской Смешанной комиссии 17 мая 1922 г. говорилось об отправке шестого эшелона из Красноярска. К. Гинтовт просил освободить из тюрем в Сибири польских военнопленных, оставшихся там после отправки шестого эшелона[2306].

В своем обращении к оптантам 16 февраля 1922 г. Гинтовт предупреждал, чтобы они преждевременно не ликвидировали имущество, поскольку Россия испытывала затруднения в транспорте, и подготовка отъезда в Польшу требовала времени[2307]. К концу 1921 г. была репатриирована на родину основная масса польских беженцев. В дальнейшем наряду с беженцами велась репатриация оптантов, которая продолжалась до осени 1923 г.[2308]

Ко времени эвакуации польских беженцев, оптантов и военнопленных кризис в работе польских коммунистических секций преодолеть не удалось. В докладе о работе подотделов национальных меньшинств в Новониколаевске от 18 января 1921 г. говорилось, что в польской секции «находится нечистоплотный элемент», а секции угрожает распад из-за отсутствия работников[2309]. 28 октября 1921 г. в Томске польская секция при губкоме была ликвидирована под предлогом отсутствия партийных работников, хотя Сибпольбюро указывало на наличие «талантливых агитаторов-поляков в Томске»[2310]. В ноябре 1921 г. Сиббюро ЦК РКП(б) приняло решение об упразднении Сибпольбюро в связи с бездеятельностью секции и отсутствием работников[2311].

16 января 1922 г. в Москве состоялось заседание польбюро ЦК РКП(б), на котором рассматривался вопрос «О ликвидации польбюро при Сиббюро ЦК». Сиббюро настаивало на своем решении, т. к. «польская секция не смогла развернуть работу и руководство местами». К этому времени «большинство губкомов Сибири польские секции ликвидировали и перенесли работу в губнацы, так что областная секция лишилась объектов для руководства…»[2312]. Постановлением Сиббюро ЦК от 22 декабря 1922 г. была ликвидирована Польская секция Сиббюро ЦК. В качестве причин ликвидации назывались «бездеятельность и отсутствие работников». Местные коммунисты-поляки отмечали, что за 1922 г. польские секции «провели грандиозную работу среди уезжающих». Назывались блестящими и результаты работы среди 15 тыс. польских легионеров[2313]. С другой стороны, польские коммунисты, работавшие в Сибири, в конце 1922 г. отмечали, что большинство польских секций в Сибири «пришло в упадок». Исключение составляли только секции в Красноярске и Томске[2314].

Президиум Омского губернского комитета РКП(б) 11 февраля 1922 г. постановил распустить польскую секцию, в аппарате губкома к 1923 г. существовало 4 секции: татарская, эстонская, латышская и немецкая[2315]. Можно сделать вывод, что особого внимания работе с польским населением в Сибири не придавалось. В Москве в ноябре 1921 г. состоялась III Всероссийская конференция коммунистов-поляков, где было заявлено, что с отъездом из России в Польшу беженцев и пленных центр России, Сибирь, Туркестан в работе польских коммунистов отходят на второй план, а на первый выходят Правобережная Украина и Белоруссия. В связи с этим предусматривалась переброска коммунистов-поляков из восточных областей России в западные. Центральное бюро ставило задачу из местностей, где поляков проживает мало, «снять работников для работы на Западе». По плану работы подотдела национальных меньшинств ЦК РКП(б) до 1 января 1922 г. нужно было ликвидировать 50 польбюро на территории восточных губерний страны[2316].

В связи с политическими изменениями в стране и отъездом поляков на родину общественная активность польского населения резко упала. Примером могут служить данные по участию поляков в съездах и конференциях Алтайской губернии. Так, за первое полугодие 1921 г. среди участников съездов и конференций Алтайской губернии поляков насчитывалось 12 чел., за первое полугодие 1922 г. – 3 и за первое полугодие 1923 г. – ни одного человека[2317]. В январе 1923 г. насчитывалось 3 областных бюро, в том числе в Новониколаевске при Сиббюро, и 11 губернских. В 1930 г. польские бюро были ликвидированы окончательно. Упразднение польбюро и передача их функций советским органам с целью усиления работы среди польского нацменьшинства привели, по мнению И. И. Костюшко, наоборот, к ее ослаблению[2318].

После окончания Гражданской войны в Сибири коренным образом изменилась политика в отношении национальных меньшинств, в том числе поляков. Постепенно были ликвидированы многочисленные польские общественные организации, возникшие в начале XX в. и после Февральской революции. В Сибири формировались политические органы новой власти, в работе которых представители польской диаспоры принимали активное участие. Поляки входили в состав руководящих и карательных структур новой власти, доля поляков – членов РКП(б) превышала их долю в населении России.

Для идеологической работы среди польского населения по решению VII съезда партии были созданы польские коммунистические секции, преобразованные в польбюро. Для руководства политической работой среди граждан польской национальности польские коммунисты в конце 1918 г. в Москве создали Польское бюро ЦКРКП(б), которое играло координирующую роль. Центральному бюро подчинялись окружные, губернские, уездные и городские бюро. В городах Сибири создавались польские секции РКП(б), которые занимались в основном распространением литературы и проводили митинги. Из отделов польбюро в условиях войны с Польшей самым важным являлся отдел агитации и пропаганды.

Мощным средством советской пропаганды являлась печать. Пресса была важным источником формирования общественного мнения. Польские коммунисты Сибири получали достаточное количество периодики и агитационных материалов. С окончанием Гражданской войны польская пресса в Сибири прекратила свою работу. После репатриации количество польского населения в Сибири уменьшилось, и потребности в печатном слове на родном языке могли удовлетворить газеты Москвы, Киева и Минска. Кроме того, все оппозиционные издания прекратили свое существование.

В ходе Советско-польской войны польские коммунисты видели возможность создания Польской Республики Советов, в которой они планировали занять руководящее положение. Началась мобилизация добровольцев на советско-польский фронт, но негативную роль сыграла волна репрессий против поляков, прокатившаяся по Сибири после начала войны. Жертвами репрессий стали прежде всего польские военнопленные.

В центре внимания Польской секции РКП(б) в 1920–1921 гг. был вопрос о реэвакуации поляков на родину. После подписания договора о перемирии между РСФСР и УССР с одной стороны и Польшей с другой и соглашения о репатриации были созданы условия для репатриации беженцев, оптантов и военнопленных. Массовая репатриация поляков на историческую родину происходила в 1921–1924 гг. в сложных условиях: в России царили голод и разруха, что создавало репатриантам серьезные трудности. Репатриацию поляков на родину большевики и их польские союзники стремились использовать в своих политических интересах. Польские коммунисты полагали, что с помощью своих сторонников в Польше можно будет вести подпольную работу и партия большевиков сможет произвести в Польше революционный переворот. Однако стремление поляков уехать на родину привела к тому, что работа польбюро в Сибири после подписания мирного договора с Польшей пошла на спад, а численность польских коммунистических секций уменьшилась.

Главная задача, которую ставили перед собой польские коммунисты в работе среди населения, – это преодоление его «реакционности». В работе среди народных масс решающая роль отводилась польским клубам. Однако польские коммунистические секции в Сибири на тот момент были крайне малочисленными, и их влияние было ограничено. «Кадровый голод», с которым советские власти столкнулись на направлении культурной работы, был связан с неприятием польской интеллигенцией революции в России и отъездом поляков на родину. Урон авторитету советской власти наносили имевшие место факты коррумпированности власти. В начале 1920-х годов идеи партии большевиков не были популярны среди польского населения Сибири. К тому же после отъезда пленных и беженцев в Польшу Центральное бюро главные усилия посвятило работе с населением Правобережной Украины и Белоруссии, а не Сибири и других восточных регионов страны.

В заключение отметим, что «советизация» польского населения имела поверхностный характер, а с другой стороны, среди поляков по-прежнему было много тех, кто не одобрял политику советской власти. Недоверие представителей советской власти в отношении польского населения СССР постепенно приобрело черты репрессивной политики.

Глава 4 Культура польского населения Западной Сибири. Вклад поляков в развитие образования, науки, искусства и здравоохранения края в конце XIX – первой четверти XX века

4.1. Роль католической церкви в культурном развитии польского населения

Культура представляет собой опыт общества, который передается от одного поколения к другому. Культура как опыт всегда воплощается в явлениях культуры, совокупность последних тоже характеризуется как культура. Самостоятельность культуры проявляется в том, что ее передача может происходить не только от поколения к поколению, не только во времени, но и в пространстве[2319]. Культура представляет собой механизм коллективной памяти, свойства которого подразумевают наличие коллективного сознания. Коллективная память этноса формируется в результате семиотического освоения окружающего природного и социального мира. Процесс взаимодействия с другими этносами, благодаря которому этническая общность осознает себя как единство, является необходимым этноформирующим условием[2320].

Важнейшей проблемой для польской колонии в Сибири была проблема сохранения своего языка, традиций и обычаев. После переселения в Сибирь происходил процесс адаптации поляков к местным климатическим условиям и жизни в иноэтничной среде. В ситуации оторванности от привычного уклада жизни праздники и обряды становились знаком связи с родиной[2321]. Заселение новых территорий сопровождалось появлением феномена диаспоральности и жизни в диаспоре. Диаспора может рассматриваться как особый тип человеческих взаимоотношений, как система формальных и неформальных связей. Диаспоральность является стратегией адаптации мигрантов к принимающему обществу. Появление в Сибири в конце XIX – начале XX в. большого количества переселенцев разной национальности способствовало их консолидации с целью сохранения культурной, языковой, конфессиональной идентичности и самобытности[2322].

Большую роль в сохранении польских национальных традиций в Сибири играла католическая церковь. Основой этнической политики в Российской империи являлась конфессиональная принадлежность граждан страны. С начала XX в. для определения личности подданных использовались два фактора – национальный и конфессиональный. В Сибири более устойчивым критерием идентичности оставалось вероисповедание. Католицизм оставался «польской» религией, а степень владения польским языком зависела от компактности расселения[2323]. Сохранение в местах водворения этнических традиций проявлялось прежде всего в религиозной сфере. Польские переселенцы регулярно посещали костел, детей крестили по католическому обряду. Обязательным был обряд венчания молодых в костеле. У польских переселенцев преобладала территориальная эндогамия, когда браки заключались между поляками-католиками, проживавшими в одной волости, деревне, городе[2324].

Этнические традиции проявлялись и в календарной праздничной культуре. Зимний цикл календарных праздников у поляков начинается с Адвента, с которого у католиков начинался церковный год[2325]. Рождественские празднества начинаются Сочельником (Wigilia). Обычаи предписывали в Рождественский Сочельник простить все обиды и сохранять хорошее настроение. К Сочельнику в избу вносили снопы разных злаков. На стол клали хлеб и облатки. С первой звездой после молитвы семья садилась за стол. Распространенным блюдом в Сочельник была кутья – пшеничная или ячневая каша с маком и медом[2326]. С первого рождественского вечера начиналось колядование – хождение по домам с пением колядок. Народные представления длились до праздника трех королей. Языческим обычаем, воспринятым христианством, было осыпание овсом и другими злаками[2327]. Праздник трех королей связан с библейским сюжетом поклонения волхвов («королей»). В память о крещении Христа в Иордане священник святил воду, которую прихожане брали домой. Рождественско-новогодний цикл обрядов включал колядование и народные интермедии, переходящие в масленичные увеселения[2328]. Семь недель перед Пасхой соблюдался пост. В субботу перед Пасхой варили и красили яйца, пекли куличи и освящали их в костеле. Перед Троицей в дом приносилась зелень, ветки, иногда небольшие деревца[2329].

Этническая культура представляет собой устойчивые элементы, которые отделяют один этнос от другого. Среди элементов этнической культуры авторы коллективной монографии, вышедшей в Новосибирске в 2000 г., на первое место ставят язык[2330]. С теоретической точки зрения важно отметить, что аккультурация является процессом культурных изменений разных культурных систем в ситуации их постоянного контакта, который приводит к трансформации входящих во взаимодействие систем. Изменения проявляются в адаптации чужих образцов культуры, элиминации некоторых собственных культурных элементов и создании синкретических образцов культуры, что ведет к росту похожести в контактирующих системах. Аккультурация и ассимиляция – независимые друг от друга процессы. Они являются двумя сторонами процесса социальнокультурного изменения в ситуации интерэтнического контакта[2331]. Этногенетическая близость польской и русской культур облегчала аккультурацию поляков в русской среде. На взаимоотношения поляков и русских оказывал влияние фактор геополитического противостояния России и Польши, конфессиональные различия между поляками и русскими, но все это не могло остановить объективного процесса размывания польскости в русской среде. Скорость исчезновения польской этничности зависела и от национальной политики правительства, т. к. любая национальная структура, основанная на этнокультурном большинстве, стремится к социокультурной гомогенности[2332]. Аккультурация как процесс имеет два уровня: групповой и личностный. Групповой – это качественные изменения в культуре всей диаспоры. Личностный – психологический адаптивный признак каждого из представителей диаспоры, обозначающий стратегии приспособления его в процессе аккультурации. Большинство изменений происходит в диаспорных группах как результат влияния со стороны доминирующей культуры страны, хотя и сама культура вбирает в себя некоторые черты этнокультурных меньшинств.

Изменения на групповом уровне выражаются в приспособлении диаспоры к новому месту, другому типу хозяйства, иному культурному окружению и доминирующей культуре принимающей страны. Результатом являются культурные трансформации: языковые, религиозные и межличностные[2333]. Взаимное усвоение элементов культуры способствует интеграционным процессам, взаимному обогащению, с другой стороны, сопровождается усилением этнического самосознания. Диаспоры – это полиэтническое человечество, в котором независимо от наличия государств могут существовать этнокультурные целостности, не связанные с определенной территорией, но при этом не исчезающие. Диаспоры представляют более широкое понятие, чем этнические группы, поскольку их консолидация способна выходить за пределы отдельных государств и приобретать институциональные формы[2334].

Маньковский В., прибывший в Томск в 1909 г., отмечал, что за небольшим исключением поляки, проживавшие в городе, являлись «настоящими патриотами». Каждая польская семья придерживалась своего языка, религии и национальных обычаев и стремилась охранить себя от чуждого окружения. В таком же духе старались воспитать детей, практически каждая польская семья получала польские журналы и книги. Поляки даже в публичных местах старались говорить по-польски. Никто, по словам Маньковского, «не хотел оставаться в России, а каждый мечтал после выхода на пенсию вернуться на родину»[2335].

Из семейных воспоминаний о жизни в Томске в начале XX в. семьи польского врача следует, что дети посещали польскую гимназию, дома говорили только на польском языке, читали классиков польской литературы. В доме звучали польские песни, дети умели танцевать полонез, мазурку, оберек, куявяк и вальс[2336]. Произведения польских авторов и периодические издания на польском языке легально распространялись в Сибири. В 1889 г. в Томске представители местной польской общины получали 15 наименований польских газет и журналов: «Bluszcz», «Biesiada literaturna», «Dziennik dla wszystkich», «Echo Muzyki i Teatru», «Gazeta Świąteczna», «Glos», «Kraj», «Kurier Warszawski», «Kronika Rodzinna», «Przegląd Tygodniowy», «Przegląd Dzieci», «Słowo», «Tygodnik Mod», «Tygodnik illustrowany»[2337].

Книги на польском языке получили распространение в Новониколаевске. Так, газеты «Обская жизнь» и «Народная летопись» сообщали в 1909 г. о поступлении в продажу в магазине Н. П. Литвинова польской азбуки, Евангелия за 35 коп. и детских книг на польском языке[2338].

Инженер Михаил Станиславский, работавший на железной дороге в Омске в конце XIX в., руководил польским отделом в железнодорожной библиотеке. Книги на польском языке в ней составляли 20 %[2339], всего польская библиотека насчитывала около 2000 томов[2340].

Согласно информации, полученной автором от старожила г. Новосибирска Янины Станиславовны Левченко, в 1920-е годы в Новосибирске, кроме костела, существовал польский клуб, который, как и костел, являлся центром объединения польской диаспоры. Поляки Новониколаевска стремились сохранить свои обычаи, говорили по-польски, браки были или исключительно польские, или польско-латышские[2341]. Среди польских крестьян в Сибири практиковались браки или исключительно польские, или польско-латышские и польско-литовские. По словам Б. С. Студзинского, уроженца села Ерлыковское Мариинского уезда, в противном случае «ксендз не венчал новобрачных»[2342]. Зачастую у католиков в Сибири возникали трудности при заключении браков. Как отмечал один из переселенцев, «всю Сибирь изъездил, сыну жены не нашел: русские не идут за католиков, католички же выходят за более богатых»[2343].

Условия для сохранения национального языка и традиций были не только в городах, но и в селах. К примеру, в тех населенных пунктах, где польские крестьяне составляли большинство, имелись тесные культурные и религиозные связи, культивировался польский язык, существовала атмосфера «польскости»[2344]. По воспоминаниям Б. С. Студзинского, в селе Ерлыковское Мариинского уезда в польских семьях взрослые говорили по-польски только с детьми. Поскольку в селе польской школы не было, то обучение детей польскому языку велось дома. У некоторых родителей имелись польские буквари, по которым учили детей[2345]. Есть данные, что жители села Минск-Дворянск Тарского уезда Тобольской губернии говорили по-польски, на вечерках в селе звучала скрипка. Жительница соседнего села Нагорное отмечала, что поляки Минск-Дворянского «одевались лучше, чем другие». Но данные о польском языке противоречивы, некоторые старожилы говорят, что «только молитвы звучали на родном польском языке»[2346]. По сведениям жителя села Вознесенка Томской губернии Матвея Игнатьевича Шевашкевича, поляки села не говорили по-польски, польским языком владело, как правило, только первое поколение польских переселенцев[2347].

По словам В. Студницкого, повстанцы 1863 г., оставшиеся в Сибири, женились на русских крестьянках, и их дети уже не говорили по-польски. «Польскость» семьи сохраняла «женщина-полька». Но второе поколение, по словам Студницкого, пользовалось русским языком и коверкало польский[2348]. Настоятель прихода в Новониколаевске священник А. Билякевич в 1909 г. отмечал, что католики прихода, проживавшие в окрестных деревнях, «в большинстве своем забыли свой родной язык»[2349].

Польские публицисты в начале XX в. отмечали, что польская деревня в Сибири являлась чужеродным элементом и отдалена от культурных центров, а переселенцы уже на второй год пребывания в Сибири говорили на языке, представлявшем собой странную смесь польского, русского и бурятского наречий[2350]. С другой стороны, польские переселенцы из села Сухоречье, поселка Вяземское Томской губернии сумели сохранить родной язык, в 1922 г. они указывали на употребление польского языка[2351].

Пшецлав Смолик, врач по профессии, попавший в Сибирь в годы Первой мировой войны, утверждал, что поляки не стремились сохранить свой язык и культуру. В мемуарах он отмечает, что поляки в Сибири скрывали свою национальность и не говорили по-польски из-за боязни потерять место судьи или инженера[2352]. В рабочих семьях ситуация выглядела по-другому. Например, малограмотные польские рабочие Омска, вступавшие в РКП(б), в 1923 г. в анкетах в качестве родного языка указывали не польский, а «католический»[2353]. Ю. Околович обращал внимание на то, что русификация быстрее всего происходила в среде государственных служащих, даже среди интеллигенции можно было встретить людей «католической» национальности[2354]. Жизнь в империи формировала русских поляков, русских немцев, русских с точки зрения их национально-культурной ориентации, а национальные корни становились не более чем семейным преданием[2355].

В Сибири поляки составляли незначительное меньшинство, и русификации польского населения способствовало расселение крестьян и рабочих в инородной этнической среде. Наряду с тенденцией к самоизоляции польские крестьяне охотно вступали в хозяйственное и культурное взаимодействие как со старожилами, так и с переселенцами иных национальностей. В Сибири польские переселенцы попадали в среду, которая способствовала естественной ассимиляции. По мнению В. И. Козлова, естественная ассимиляция возникает при непосредственном контакте этнически разнородных групп населения. Данные процессы обусловлены потребностями общей социальной, хозяйственной, культурной жизни разнородных групп населения, этнически смешанными браками[2356].

Настоятель Тобольского прихода Пшесмыцкий говорил о том, что если в течение нескольких лет среди польских переселенцев священник не будет вести работу, то переселенцы будут потеряны для католицизма и «польскости»[2357]. Польские крестьяне, проживавшие в Сибири в течение долгих лет, переходили в православие, в метрических книгах их именовали «польскими переселенцами». В Томской губернии «польские переселенцы», перешедшие в православие, проживали в деревнях Осинцево, Новокаменево, Ярково, Ново-Гребенщиково Нижнекаинской волости, Белкино Шипицынской волости[2358]. Переход из католической веры в православную происходил, как правило, с целью вступления в брак. Так, 17-летняя крестьянка Тюкалинского округа

Тобольской губернии Эмилия Поплавская, будучи римско-католического вероисповедания, 5 ноября 1899 г. в Николаевской церкви села Осиновское Томской губернии была присоединена через помазание святым Мирром к православной церкви и получила имя Ульяна. Поплавская была обвенчана с жителем деревни Ново-Шелковниково Федором Захаровым[2359]. В 1891 г. католическое духовенство в России было отстранено от процедуры заключения браков с участием православных, а полиция выдавала свидетельства о внебрачном состоянии и правоспособности католиков[2360].

В смешанных браках детей, как правило, крестили в православных церквах. Так, дети католика Иосифа Саковича, крестьянина деревни Тайлаково, жена которого являлась православной, были в 1898 и 1899 гг. крещены в церкви села Покровское Томской губернии. В деревне Новокаменево Томской губернии проживал «польский переселенец», католик Матеуш Ящульд, который состоял в браке с православной, их дочь в 1897 г. была крещена в Николаевской церкви села Булатово[2361]. То же самое можно сказать о регистрации смешанных браков. Так, 7 февраля 1914 г. в Вознесенской церкви Томской губернии бракосочетались католик, дворянин Минской губернии Иосиф Берниковский, и крестьянка Харьковской губернии, православная Клавдия Недбайло[2362]. В 1910 г. «Газета Свёнтечна» сообщала, что польские крестьяне, переселившиеся в район Омска, предупреждали своих соотечественников, что в Сибири они потеряют свою национальную идентичность. Поскольку здесь нет костелов и польских школ для детей, то дети переселенцев не знают о своем польском происхождении. В сообщении говорилось, что многие переселенцы потеряли свою веру и молятся в православных храмах[2363].

Важнейшим источником по вопросу о распространении польского языка в Сибири являются переписи населения. По сведениям Сиббюро, в Сибири к 1921 г. 65 % поляков владеют русским языком. Исключением, по данным Сиббюро, «являются военнопленные польской армии и империалистической войны, 30 % женщин-беженцев, а также переселенцы, живущие в глухой тайге»[2364].

Данные переписи 1920 г. по Алтайской губернии свидетельствуют, что наибольшее количество домохозяев, владеющих польским языком, насчитывалось в Барнаульском, Каменском и Змеиногорском уездах: 52, 37 и 20 домохозяев соответственно[2365]. В остальных уездах Алтайской губернии число домохозяев с польским языком как родным было еще меньше. По данным переписи 1926 г., из всего польского населения Сибирского края родным языком владели 14 785 чел. из более чем 45 тыс. поляков, населявших край. Таким образом, польским языком владело только 32 %, а русским – 62 % поляков, проживавших в Сибири к 1926 г. В городах польским языком владели 5602 чел., что составляло 42 % городского населения. В селах Сибирского края польским языком владели 9183 чел. (28 %)[2366]. Можно сделать вывод, что условий для сохранения польского языка у жителей городов Сибири было больше, чем у жителей сельской местности. В Уральской области, в состав которой входили округа, расположенные за Уралом (Ишимский, Курганский, Тюменский, Тобольский и Шадринский), проживали 6865 поляков. Из них польским языком владели 4165 чел. (60 %)[2367]. В Уральской области польским языком владело большинство поляков, как в городах, так и в сельской местности. Данные переписи 1926 г. по Сибирскому краю свидетельствуют, что польские традиции, язык сохраняла только треть польского населения.

В тяжелых условиях жизни на чужбине велика была роль католической церкви, которая играла важную роль в формировании национального самосознания поляков. Еще А. Мицкевич отмечал, что именно полякам удалось выкристаллизовать синтез религии и патриотизма[2368]. По мнению Ж. Т. Тощенко и Т. И. Чаптыковой, диаспора «не просто «кусочек» одного народа, живущего среди другого народа, – это такая этническая общность, которая имеет основные или важные характеристики национальной самобытности своего народа, сохраняет их, поддерживает и содействует их развитию: языка, культуры, сознания». Авторы в этой связи отмечают, что нельзя назвать диаспорой группу лиц, вступивших на путь ассимиляции. Третий признак диаспоры, по мнению Ж. Т. Тощенко и Т. И. Чаптыковой, – это организационные формы ее функционирования в виде землячеств, общественных, национально-культурных и политических движений. Авторы подчеркивают, что «нельзя отнести к диаспоре любую группу лиц определенной национальности, если у них нет внутреннего импульса, потребности к самосохранению, что предполагает определенные организационные функции». Важная роль отводится авторами и религиозному фактору, по их мнению, «религия в ряде случаев стала цементирующим фактором в консолидации представителей единоверцев», а также «способствует формированию и функционированию диаспоры»[2369].

В Сибири костел являлся центром объединения поляков-переселенцев. Его строительство в том или ином населенном пункте свидетельствовало о формировании там польской колонии. Для поляков в Сибири костел был не только местом молитвы, но и являлся общественным центром. По словам А. К. Ескевича, костел – это место встреч, барышни, отправляясь в костел, надевали свои лучшие наряды[2370]. Старожилы Бороковского прихода вспоминают, что на праздники со всей округи к костелу приезжали верующие на украшенных повозках. Людей в приходе было так много, что не все могли войти в церковь и стояли на улице[2371]. По информации Б. С. Студзинского, из окрестных сел в костел села Тюхтет ехали «все, кто только мог двигаться». По данным Сиббюро ЦК, к началу 1920-х годов поселки польских крестьян-переселенцев, «католиков», концентрировались вокруг костелов, а «наставником культурной жизни переселенцев являлся ксендз»[2372].

Первые библиотеки на польском языке возникли благодаря усилиям настоятелей приходов, можно предположить, что книги на польском языке имелись в каждом католическом приходе Сибири. В губернских и областных столицах Западной Сибири (Томск, Тобольск и Омск) польские библиотеки имелись в римско-католических благотворительных организациях. Первая публичная библиотека польских книг в Томске была открыта в 1905 г. В конце XIX в. возник польский отдел в железнодорожной библиотеке Омска. Инициатором основания первой польской библиотеки в Томске являлся настоятель костела Валериан Громадский[2373]. Библиотека была основана в 1880-х годах, находилась в доме Громадского и открывалась по воскресеньям после главной мессы[2374]. В Томске в 1883 г. доктор Курнатовский после амнистии, уезжая на родину, оставил местной полонии библиотеку из 600 книг[2375].

Крестьяне-переселенцы зачастую указывали на отсутствие ксендза и костела как серьезный недостаток в их жизни в Сибири[2376]. 23 октября 1913 г. крестьяне поселка Вяземский Мариинского уезда обратились с прошением о разрешении построить в поселке костел. Свою просьбу они мотивировали тем, что без «духовных наставников наше молодое поколение заметно портится нравственностью и кроме того наши старики умирают без святого покаяния, а дети часто умирают без святого крещения»[2377]. По словам Казимира Булянда, инструктора польского подотдела национальных меньшинств Томского губкома РКП(б), поляки-переселенцы, с которыми он встречался в 1921 г. во время поездок по деревням переселенцев, «отказались от барнаульских или славгородских богатых краев и упросились именно в эту глухую бедную бесхлебную тайгу, потому что в этой тайге был костел»[2378].

Как правило, польская колония начинала формироваться с собраний в доме поляка, дольше всех проживавшего в России и пользовавшегося авторитетом среди земляков. На эти собрания приглашался ксендз из ближайшего прихода, на общественные цели собирались денежные взносы. Для увеличения общественного капитала колония организовывала балы, любительские спектакли. Таким образом, формировалась польская община. Когда капитал оказывался достаточным, начинали строить часовню или костел. Для того чтобы начать строительство, избирался специальный комитет, который выполнял всю подготовительную работу. После открытия костела католическая община становилась юридической организацией со своими правами и привилегиями[2379].

Польские крестьяне-переселенцы, проживавшие компактно, часто уже на второй год своего проживания в Сибири обращались к местным властям с просьбой о строительстве костела, молитвенного дома или школы[2380]. Власти обращали внимание на религиозные нужды переселенцев. Их селили там, где поблизости были молитвенные дома, храмы или часовни. В отличие от территории Царства Польского, Литвы и других западных губерний, где католическая церковь подвергалась преследованиям, в Сибири правительство не боялось ее влияния. В приходах настоятели получали участки земли, годовой оклад и средства на то, чтобы объезжать свой приход[2381].

Т. Г. Недзелюк в истории католичества в Сибири выделяет три периода. Первый, датированный с 1881 по 1906 гг., – это период основания большого числа молитвенных домов, возникавших наряду с уже существовавшими приходскими церквами. Важные события для религиозной жизни страны произошли в 1905 г. Вышел в свет указ Николая II от 17 апреля 1905 г. о веротерпимости, который уравнивал в правах все религии и вероисповедания. Признавалось право преподавания религии на родном языке ученика[2382]. Второй период, датируемый с 1906 по 1914 гг., – период покровительственных мер со стороны царского правительства в отношении конфессиональной жизни переселенцев-католиков, период учреждения новых приходов и строительства часовен, молитвенных домов и зданий церквей. В Сибири строились костелы, по мнению А. Около-Кулака, в основном в период с 1902 по 1911 гг.[2383] Третий период – с 1914 по 1917 гг. – характеризовался увеличением числа священников, но новые церкви не строились и новые приходы не возникали[2384].

В течение первого периода (1881–1906 гг.) в Западной Сибири работали 28 католических священников, а с 1906 по 1914 гг. – 21[2385]. Местные власти старались по возможности переселенцев инославных вероисповеданий селить вместе. В пунктах, которые являлись центральными по отношению к поселкам с католическим населением, строились костелы. В период с 1910 по 1912 гг. в трех переселенческих районах (Енисейском, Томском и Иркутском) было построено 7 костелов[2386].

О нахождении в том или ином населенном пункте значительной группы католиков свидетельствовало наличие там католического кладбища. К 1910 г. католические кладбища имелись в ряде городов Западной Сибири: Бийске, Каинске, Кургане, Мариинске, Новониколаевске, Омске, Таре, Томске и Тюмени[2387]. Католики Омска получили землю для кладбища в 1895 г., на католическом кладбище была построена часовня, где отпевали усопших. В Томске на кладбище св. Антония Падуанского также была построена часовня, где происходил обряд отпевания[2388]. Католические кладбища имелись не только в городах. Так, в 1898 г. католическое кладбище находилось в поселке Богдановка Тюкалинского округа[2389].

Строительство католических храмов в Сибири зачастую сталкивалось с противодействием представителей православной церкви. Так, переселенцы поселка Тынгизинское Кыштовской волости Каинского уезда в марте 1903 г. выступили с ходатайством о разрешении строительства костела. Против строительства выступил епископ Томский и Барнаульский Макарий. По его мнению, переселенцы Тынгизинского и нескольких расположенных рядом деревень и переселенческих участков, происходившие из западных губерний России, с постройкой костела «легко могут оставить православие»[2390]. Вероятно, позиция Макария сыграла решающую роль в том, что костел в поселке Тынгизинское так и не был построен. В марте 1904 г. епископ выступил против строительства костела в поселке Константиновское Новокусковской волости[2391].

В годы Первой мировой войны министерство внутренних дел, светские и церковные власти на местах были обеспокоены проведением «римско-католической пропаганды среди православного населения». Так, епископ Томский и Алтайский Анатолий 4 сентября 1916 г. в письме губернатору говорил об усилении влияния католиков на православных в связи с приездом в пределы епархии ксендзов-беженцев, «которые, получая командировки в поселки со смешанным населением (из католиков и православных), воздействовали на умы своих пасомых». Томский губернатор в донесении министру внутренних дел 20 сентября 1916 г. отмечал, что большая часть беженцев-католиков проживала в городах и в ближайших к городам селениях или по линии железной дороги. По мнению губернатора, «удовлетворение религиозных нужд беженцев римско-католического вероисповедания представлялось бы возможным возложить на местных «постоянных» ксендзов, так как они не являются обремененными приходами, и выезды их в сельские местности, по местным условиям, возможны». Губернатор считал увеличение католического духовенства, а особенно командирование, нежелательным, т. к. ксендзы-беженцы «склонны к пропагандистской деятельности»[2392].

Возникшие в начале XIX в. католические приходы в Сибири попали под юрисдикцию Могилевской архиепархии. Новообразованный Томский приход включал в себя территории Томской, Тобольской и Енисейской губерний[2393]. До 1909 г. для католиков Сибири не существовало отдельной административной единицы. В 1909 г. были учреждены сибирские деканаты: Омский, Томский и Иркутский, – а руководители сибирских деканатов подчинялись Могилевскому архиепископу[2394]. В 1912 г. в Томском деканате насчитывалось 35 700 верующих, в Омском – 34 3 08[2395].

В Томске в конце XIX столетия центром общественно-культурной жизни польского общества являлся католический приход. Костел в городе был построен в 1833 г. благодаря усилиям Р. Апанасевича[2396]. С 1883 г. приход имел свою библиотеку. С 1883 по 1899 гг. приходским священником являлся Валериан Громадский – почетный каноник, переведенный в Томск из Омска. При нем томский костел был перестроен и расширен. Проведенная с 1891 по 1895 гг. под его руководством реставрация костела сделала его одним из самых красивых храмов Томска[2397]. Громадский стремился посетить католиков в самых удаленных местах Сибири: он побывал в Омске, Семипалатинске, Бийске, на Горном Алтае[2398].

В 1891 г. Громадский совершил путешествие в Рим, где получил от папы Леона XIII благословение для своего прихода в Томске[2399]. Громадским было приведено в порядок католическое кладбище Томска и состоялось открытие читальни для прихожан. 1 сентября 1893 г. исполнилось 25 лет пастырской деятельности Громадского в качестве курата. Синдики Томского прихода В. Каупович, Ю. Ержинский и В. Родзевич от имени прихожан обратились к губернатору с просьбой о ходатайстве перед Могилевским архиепископом о награждении Громадского за его моноголетнюю работу[2400]. В связи с отличной службой ксендза Громадского Департамент иностанных исповеданий 2 апреля 1895 г. уведомил Томского губернатора, что курату Томской римско-католической церкви пожалован наперсный крест[2401]. В 1896–1897 гг. в Томске кроме Громадского работали еще два католических священника. Одним из них был бывший политический ссыльный Михаил Олехнович, сосланный в Сибирь после восстания 1863 г. В 1874 г. он был освобожден от полицейского надзора и в 1876 г. начал служить в костеле Томска. С 1882 г. Олехнович являлся викарным священником, а после отъезда в 1899 г. из Томска курата Громадского до 1901 г. исполнял обязанности настоятеля прихода[2402].

Из поляков, проживавших в 1897 г. в Томской губернии, 3 чел. служили в качестве церковной прислуги и сторожей[2403]. 10 октября 1899 г. состоялись торжественные проводы ксендза Громадского. Оценивая заслуги Громадского, прихожане подарили ему альбом, а также была учреждена стипендия его имени в приюте для польских сирот[2404]. По словам А. Около-Кулака, Громадский пользовался авторитетом среди не только католиков, но и православных Томска[2405].

В 1900 г. в Томск приехал магистр богословия Иосиф Демикис, который с 1901 по 1919 гг. являлся куратом прихода[2406]. Когда Демикис начинал свою работу в приходе, в Томске и Томском уезде насчитывалось 10 тыс. католиков, в Мариинском уезде – 4, Каинском – 5, Барнаульском, Кузнецком, Бийском и Змеиногорском – 2[2407]. В 1908 г. в Томске насчитывалось до 3 тыс. католиков. Об этом свидетельствовали редемптористы, побывавшие в городе с миссией 14–24 июля 1908 г. Таинства в ходе миссии приняли 1800 чел.[2408] Многие церковные приходы в Сибири имели дома, которые были приобретены или дарованы им прихожанами. Денежные доходы от этого имущества шли на содержание церкви и священника. В 1908 г. в Томске католический приход имел дом на улице Ефремовская[2409]. В 1914 г. доход от содержания домов, принадлежавших приходу, составил 2000 руб., или половину бюджета[2410].

С 17 апреля до 7 сентября 1909 г. состоялся первый пастырский визит Могилевского епископа Яна Цепляка в Сибирь. 13 мая 1909 г. Цепляк прибыл в Томск, где ему был устроен торжественный прием со стороны местной польской колонии. На вокзале Томск-1 епископа встречали курат Томского костела Демикис и депутация от местной польской колонии. Путь следования епископа от вокзала до костела был устлан цветами[2411]. С вокзала епископ приехал к костелу, где его ожидала многотысячная толпа верующих. 14 мая в переполненном костеле епископом была отслужена торжественная месса. После богослужения в приходском доме епископу представились чины гражданского и военного ведомства римско-католического вероисповедания, а также частные лица. 15 мая епископ посетил исправительное арестантское отделение по Иркутскому тракту, куда были собраны все заключенные католики из других мест заключения города Томска в количестве 45 чел. Для заключенных было совершено богослужение, а 18 мая 1909 г. Цепляк отбыл из Томска в Восточную Сибирь[2412]. Во время визита Цепляка было установлено, что в Сибири работали более 20 священников, а 19 приходов оставались без пастырей[2413]. Результатом визита Цепляка в Сибирь стало разделение Западной Сибири на два деканата, с центрами в Томске и Омске, и создание деканата для Восточной Сибири с центром в Иркутске[2414].

Количество католиков в Томске росло, и к 1912 г. их насчитывалось в городе до 4000, а костел мог вместить только 700 чел. В ходе визита епископа Цепляка в Томск был рассмотрен вопрос о строительстве в городе нового костела[2415]. Тогда же под председательством курата был создан комитет по строительству, но комитет медлил с выполнением данного ему поручения, а начавшаяся Первая мировая война и революция перечеркнули все планы.

К 1908 г. в состав Томского прихода входили Томский, Барнаульский, Бийский, Кузнецкий и Змеиногорский уезды Томской губернии[2416]. Кроме самого декана и курата Демикиса, в Томском костеле работали вице-куратами: в 1908 г. – П. Казюнас, в 1910–1911 г. – кандидат богословия А. Жуковский, в 1913 г. – кандидат богословия Н. Михасенок, а в 1914–1915 гг. – И. Янулис. В 1913–1915 гг. на территории Томской губернии существовало 11 римско-католических приходов: Томский, Бороковский, Мариинский, Новониколаевский, Каинский, Спасский, Тимофеевский, Барнаульский, Белостоцко-Маличевский, Мариенбургский и Ломовицко-Андреево-Двуреченский[2417].

В годы революции и Гражданской войны в Сибири католические священники принимали активное участие в жизни местных польских общин. Так, в годовщину Конституции 3 мая в костеле Томска должен был состояться торжественный молебен. По случаю торжества с речью, посвященной данному событию, должен был выступить ксендз Петр Котарский[2418]. Котарский был прислан в Томск в 1916 г. для удовлетворения духовных нужд беженцев, т. к. местных священников было недостаточно. В Томске Котарский являлся викарием местного прихода и проводил духовные занятия в учебных заведениях[2419].

В городе Кузнецк Томской губернии в начале XX в. костела не существовало, но из Варшавы был сослан в 1914 г. в Сибирь ксендз, граф Ян Ростворовский. Находясь в Кузнецке, куда его перевели из Нарымского края, Ростворовский проводил церковные службы в доме бывшего ссыльного 1863 г. Красимовича, где и собирались верующие[2420].

В октябре 1900 г. уполномоченные римско-католического общества И. Мягчилович-Вольский, И. Кирейлис и В. Винькевич обратились к губернатору с прошением о разрешении постройки в Каинске каплицы и назначении в город постоянного священника. В Каинске и ближайших селениях в то время проживали 880 католиков[2421]. 12 июня 1903 г. в Каинске был избран комитет из 12 чел. по постройке в городе каплицы. Председателем комитета являлся курат Томского прихода Демикис, а председателем строительного комитета – Мягчилович-Вольский[2422]. В 1906 г. благодаря поддержке Переселенческого Управления в Каинске был построен филиальный храм[2423], в число его прихожан входили исключительно поляки, поэтому в документах костел называли «польской церковью»[2424].

Крестьяне-переселенцы католического вероисповедания, проживавшие на переселенческих участках Усть-Бородовский, Дроздовский и Средне-Таловский Судженской волости Томского уезда, граничащих со станцией Тайга, на сходе 7 февраля 1907 г. постановили обратиться с просьбой к чиновнику особых поручений переселенческого управления об отводе участка для постройки часовни[2425]. К июлю 1908 г. на ее строительство было собрано 916 руб. 64 коп., приобретен лес. В 1909 г. был отведен в безвозмездное пользование жителей поселка Тайга и ближайших переселенческих участков католического вероисповедания участок земли под постройку часовни. Официальное освящение католического храма в Тайге состоялось 17 октября 1912 г.[2426]

После постройки часовни в июне 1915 г. соединенный сход католиков Таловской волости Томского уезда возбудил ходатайство о прирезке к упомянутому участку казенной земли под усадьбу и постройку дома для ксендза при часовне. Губернатор 17 сентября 1915 г. указывал, что по заявлению городского старосты г. Тайги данный земельный участок нужен под постройку городских зданий, и ходатайство католиков Таловской волости следует отклонить[2427]. В феврале 1916 г. в Тайгу прибыл священник К. Ясас, в обязанности которого входило обслуживание католиков-беженцев. Поскольку в городе не было священника, то Ясас принял на себя обязанности настоятеля прихода[2428], а в 1918 г. натоятелем костела в Тайге являлся ксендз Юркевич[2429].

В 1897 г. в поселке Новониколаевский проживали 49 католиков[2430]. В Новониколаевске молитвенный дом католической общины был построен по инициативе Томского настоятеля Демикиса в 1902 г. 13 мая 1902 г. к управляющему Томским имением обратился с прошением уполномоченный жителей-католиков поселка Новониколаевский Мартин Бржеский. Прошение содержало просьбу о безвозмездном отводе участка земли в ведение церкви. Управляющий делами министерства императорского двора 6 марта 1903 г. согласился на безвозмездный отвод участка земли под постройку римско-католического молитвенного дома[2431]. 18 июня 1906 г. в Железнодорожном собрании состоялся благотворительный спектакль в пользу комитета, ведавшего постройкой католического костела в Новониколаевске. 14 июля один из участников спектакля обратился через газету с просьбой опубликовать отчет о спектакле. Председатель комитета по постройке костела Бржеский в газете «Народная летопись» сделал объявление о поступлении в комитет 97 руб. 7 коп.[2432]

В 1905–1911 гг. католическую общину Новониколаевска возглавлял Александр Билякевич[2433]. Билякевич – священник восточного обряда, в 1899 г. был арестован за «униатскую пропаганду» и по приговору Ковенского окружного суда отправлен в ссылку в Сибирь[2434]. В 1907 г. Билякевич в книге, которую он специально вел для учета верующих, отмечал, что поляков в Новониколаевске и его окрестностях насчитывалось около 800 чел., или 56,7 % прихожан. В свой список Билякевич включал только «практикующих католиков», которые хоть раз в году приступили к исповеди[2435]. В декабре 1909 г. настоятель новониколаевского костела Билякевич обратился к Томскому губернатору с просьбой об утверждении устава Общества святого Иосифа Обручника, создаваемого с целью оказания помощи бедным католического вероисповедания. В пользу общества делались пожертвования и устраивались вечера[2436]. 1 июня 1910 г. Могилевский архиепископ учредил самостоятельный приход при Новониколаевском костеле с назначением Ю. Юркуна настоятелем, который оставался таковым до 1915 г. [2437]

В 1905 г. в Новониколаевске было начато строительство каменного здания костела. 12 мая 1909 г. состоялось освящение кирпичного храма во имя св. Казимира епископом Иоанном Цепляком. Здание костела было построено на личные средства прихожан, они же установили жалованье священнику в 75 руб.[2438] Купцы Новониколаевска закупали на свои средства строительные материалы. Купец Е. А. Жернаков, будучи православным, пожертвовал стекло для окон костела[2439]. Католическая церковь стала центром объединения для местного польского общества. До 1918 г. в помещении костела проходили собрания ПОПЖВ, ПВК и Польского клуба[2440].

В 1897 г. в Мариинске проживали 149 католиков, что составляло менее 2 % населения города. В 1899 г. к Мариинску был приписан сосланный «по политическому делу» ксендз Викентий Усцинский[2441]. В 1901 г. католики обратились в городскую думу с просьбой о разрешении построить молитвенный дом, и только в 1903 г. было дано разрешение МВД на передачу католикам земельного участка[2442]. После положительного ответа на свое ходатайство группа католиков во главе со Станиславом Улановским обратилась в губернское строительное отделение с просьбой об освидетельствовании выделенного под строительство участка земли и в случае признания участка подходящим о разрешении представить проект на постройку дома[2443].

В сентябре 1904 г. католики Мариинска обратились в общественное управление города с просьбой продать общине участок городской земли на задах выделенного участка для строительства молитвенного дома. В своем заявлении члены комитета по постройке римско-католического дома просили назначить за землю самую низшую цену, мотивируя просьбу бедностью католического общества Мариинска. После приобретения данного участка земли католики Мариинска осенью 1904 г. приступили к строительству храма. В ходе строительства произошло изменение его статуса. Если в начале строительства храм сооружался как молитвенный дом, то позже он получил статус полноценной приходской римско-католической церкви со своим причтом. При освящении в сентябре 1905 г. церковь получила имя Святого Антония Падуанского[2444]. В 1910 г. католики приняли решение о расширении молитвенного дома, придав ему статус костела, и обратились в городскую думу с просьбой о разрешении на приобретение дополнительного земельного участка. В августе 1910 г. городская дума утвердила отвод земли, но губернское управление отменило постановление думы. Губернское управление не согласилось с безвозмездным отводом, т. к., по мнению губернских властей, расширение костела не относилось к «полезным делам», а касалось только части населения города[2445].

В Барнауле католический храм был построен под руководством инженера Ивана-Каликста Носовича. В октябре 1906 г. начальник Алтайского округа доносил в Кабинет, что прошение жителей Барнаула католического вероисповедания об отводе им земельного участка для постройки костела он считает заслуживающим уважения[2446]. 1 августа 1909 г. Носович дал подписку о том, что он принял на себя работу по наблюдению за постройкой костела в Барнауле[2447].

Комитет по постройке костела 21 июля 1908 г. обратился к начальнику Алтайского округа с просьбой сделать распоряжение о передаче комитету земли, отведенной под постройку костела[2448]. Проект римско-католической церкви, разработанный Носовичем, был рассмотрен и одобрен строительным отделением Томского губернского управления 17 июня 1909 г. Пока шло строительство костела, верующие Барнаула пользовались молитвенным домом[2449]. Строительство храма в Барнауле было завершено в 1913 г., а настоятелем прихода в 1912–1915 гг. являлся ксендз А. Жуковский[2450].

С началом переселения в Сибирь крестьян-католиков началось сооружение католических храмов в сельской местности. После строительства храма село становилось центром религиозной жизни для жителей соседних поселков и деревень. Священник А. Около-Кулак среди сел Томской губернии, где храмы возникли к началу XX в., называл Бороковку, Маличевское, Белосток, Ломовицкое, Тимофеевку и Спасское. По его данным, в «районе Томска» насчитывалось 23 костела и часовен, в «районе Омска» – 24[2451].

Так, в селе Спасское Каинского уезда римско-католический молитвенный дом существовал с конца XIX в. Первые записи в метрических книгах Спасского костела, хранящихся в ГАНО, относятся к июлю 1893 г. [2452] Настоятель Томского прихода Громадский добился разрешения на сооружение в Спасском каменного молитвенного дома. В марте 1895 г. строительное отделение губернского управления разрешило начать строительство. Через год строительство храма было завершено, а 15 августа 1896 г. состоялось его освящение[2453]. 5 июля 1895 г. староста местной католической общины Франц Милинис от имени всех прихожан обратился с просьбой к министру внутренних дел о выделении участка земли местному священнику. Просьбу прихожан поддержал и настоятель томского прихода Громадский, который обращал внимание на тяжелое материальное положение священнослужителей сельских приходов, где сравнительно меньше, чем в городах, прихожан, которые могут прийти священнику на помощь. В январе 1898 г. было принято решение о выделении костелу в селе Спасское 300 десятин земли[2454].

Спасское, где к 1904 г. проживали более 1 тыс. жителей, а к 1913 г. население выросло до 4,5 тыс., являлось самым крупным и богатым селом Усть-Тартасской волости. Спасское было одним из населенных пунктов Каинского уезда с большим удельным весом католиков. Здесь в 1908–1915 гг. настоятелем костела являлся курат-ксендз

Онуфрий Бардовский, а органистом – Ю. В. Домейко[2455]. Из трех библиотек, существовавших в Спасском в 1913–1914 гг., одна находилась при католическом костеле[2456]. 6 мая 1896 г. в Спасском в возрасте 64 лет скончался викарий Томской римско-католической церкви для Каинского округа Александр-Флориан Милевский, который был похоронен на местном кладбище[2457]. В 1899–1900 гг. в Спасском работал ксендз Матеуш Вейт. Священники прихода, кроме своих прихожан, обслуживали крестьян из ближайших территорий Тобольской губернии[2458].

Костел в Бороковке Итатской волости Мариинского уезда был построен в 1905 г. благодаря усилиям настоятеля-священника Михаила Олехновича, который пожертвовал на строительство 10 тыс. руб. Автором проекта католического храма в Бороковке являлся томский архитектор Викентий Оржешко. К Бороковскому приходу в 1908 г. относилась также каплица в городе Мариинске[2459]. В 1914 г. численность прихожан Бороковского прихода достигла 10 тыс. чел., в Бороковку из Волковысского уезда Гродненской губернии прибыл органист К. Собастьянович.[2460] В течение четырех лет он исполнял должность органиста и письмоводителя костела, настоятелем с 1905 по 1920 гг. являлся курат-ксендз Марцелин Шварас[2461].

28 декабря 1908 г. соединенный приходской сход 12 сел Мариинского уезда указывал, что многие из них умирали без церковных обрядов, дети не крещены более чем по 6 месяцев, а ксендз приезжает один раз в полтора года. Крестьяне в приговоре ходатайствовали о выделении им ссуды на постройку костела[2462]. В селах Двуречное и Андреевка Томского прихода в начале XX в. имелись часовни[2463], к 1919 г. в названных поселках были открыты костелы[2464].

В селе Тимофеевка Каинского уезда Томской губернии молитвенный дом существовал с 1908 г. По данным Министерства внутренних дел, римско-католический молитвенный дом в Тимофеевке был построен без разрешения властей, поэтому уездному исправнику поручалась проверка данного костела с доставкой письменного отзыва лиц, соорудивших храм[2465].

15 сентября 1903 г. состоялся приговор Константиновского сельского общества Новокусковской волости Томского уезда. Крестьяне поселков Константиновский, Петровский и Ломовицкий выступили с просьбой о постройке в селе Константиновское костела. Ксендз приезжал в волость не чаще одного раза в год. В связи с удаленностью костела умершие младенцы погребались некрещеными, имели место случаи вступления в брак только с благословения родителей[2466]. В поселке Ломовицком молитвенный дом был построен в 1906 г. С просьбой о строительстве костела в сентябре 1903 г. обратились переселенцы поселка Константиновский. Курат Томского прихода Демикис в донесении губернатору 18 декабря 1903 г. сообщал, что в поселках Константиновский, Ломовицкий, Туендатский и в старых поселениях волости проживают более 600 католиков. Демикис полагал целесообразным открыть в Ломовицком, где проживало примерно 400 католиков, каплицу. По его мнению, поскольку поселок находится в центре волости, то построить каплицу целесообразно именно в нем[2467].

На постройку костела в поселке Маличевский Новоалександровской волости Томского уезда властями в 1908 г. была выдана ссуда 3000 руб. Кроме того, католики прихода обложили каждую душу пятирублевым окладом и таким образом смогли построить костел, дом для священника и другие постройки. Однако материальное положение пререселенцев было тяжелым, и они не смогли уплатить по договору за все постройки подрядчику. Поэтому прихожане Маличевского поселка в июле 1911 г. обратились с ходатайством к Томскому губернатору о выделении безвозвратной ссуды для уплаты долгов подрядчику и приобретения церковного облачения[2468]. 4 марта 1911 г. было удовлетворено ходатайство католиков пяти поселков (Петропавловский, Мадога, Полозовский, Маличевский и Малиновский) о выделении ссуды в размере 4600 руб. на достройку костела[2469]. В результате костел в поселке Маличевский был построен в 1913 г.

В 1902–1908 гг. католический храм и дом приходского священника были построены переселенцами в селе Белосток, а в 1910 г. храм был освящен куратом Томского прихода Демикисом. С этого времени переселенческий поселок получил статус села и стал центром религиозной жизни для католиков, проживавших в ближайших поселках и соседних волостях[2470]. По просьбе прихожан в Белосток был направлен ксендз Хероним Церпенто, который исполнял должность настоятеля до 1913 г. В 1913 г. место настоятеля Белостоцко-Маличевского прихода было вакантно, а затем эту должность исполнял Николай Михасенок (с 1913 по 1923 гг.)[2471]. Большинство населения Маличевского составляли латыши, а Белостока – поляки. Жители Маличевского хотели, чтобы у них работал священник-латыш, жители Белостока тоже требовали священника своей национальности. Михасенок устраивал и тех, и других, поскольку знал оба языка[2472].

В октябре 1906 г. 412 крестьян-католиков разных поселков Боготольской и Краснореченской волости Мариинского уезда обратились с просьбой к местной власти о разрешении приступить к сбору денег на постройку костела в селе Тюхтет[2473]. В 1908–1909 гг. жители Тюхтетской волости составили два приговора о выдаче в ссуду 8000 руб. на постройку костела. 28 декабря 1908 г. крестьяне 12 поселков, в том числе и Тюхтета, ходатайствовали об отпуске им ссуды в 5000 руб. на постройку костела. К декабрю 1908 г. в поселках волости проживали около 1000 католиков. Сход крестьян-католиков Тюхтетской волости взял на себя обязательство вернуть ссуду в течение десяти лет[2474].

22 июня 1909 г. 50 крестьян, собравшихся на приходской сход, просили отпустить 3000 руб. на постройку костела в селе Тюхтет[2475]. 11 февраля 1911 г. Общее присутствие Томского губернского управления нашло ходатайство переселенцев-католиков о выдаче ссуды на строительство храма в Тюхтете заслуживающим удовлетворения. Было принято решение просить главноуправляющего землеустройством и земледелием выдать на строительство костела в Тюхтете ссуду переселенцам поселков Тюхтетской волости. Были заготовлены лесные материалы на постройку здания, и костел в Тюхтете был построен. Как видно из рапорта Мариинского уездного исправника от 26 июня 1914 г., строительство костела в селе Тюхтет стоило 5684 руб. 5 коп.[2476] Некоторые сведения о костеле в селе Тюхтет сообщил автору Б. С. Студзинский. В костеле имелась фисгармония, на которой играл пожилой поляк, развозивший перед Рождеством прихожанам облатки. В воскресные дни и праздники проповедь в храме произносилась на трех языках: польском, литовском и латышском. По словам Студзинского, польские крестьяне строго соблюдали праздники. Даже если всю неделю случалась непогода, а в воскресенье можно было работать, то крестьяне не работали, считали, что так «Богу угодно» [2477].

В то же время 16 октября 1909 г. католики переселенческих участков Ченстоховский, Варшавский, Польский, Двинский и Ново-Дмитровский, где проживали 1573 католика, просили разрешить строительство костела в поселке Ченстоховский. Данное ходатайство, ввиду того, что было разрешено строительство костела в селе Тюхтет, а также потому, что участки Польский и Варшавский являлись таежными и водворенные в них переселенцы жили не на участках, а в поселке Бороковское, не было удовлетворено[2478].

Католический храм в Омске был построен в 1867 г. предпринимателем А. Ф. Поклевским-Козелл. [2479] В связи со строительством католической церкви в Омске на карте города появилась улица Костельная. Приход в Омске в основном состоял из повстанцев 1863 г. и их потомков. Римско-католическим капелланом Омского военного округа и куратом Омского костела в 1889–1895 гг. являлся священник Леон Чудовский[2480], а викарным ксендзом костела в 1894–1895 гг. – Виктор Казановский[2481].

Как военный капеллан и Омский курат, Чудовский проводил большую работу в приходе. К настоятелю поступали прошения с просьбой о посещении от содержащихся в Омском тюремном замке заключенных. Приходилось отпевать покойников в городской больнице. Курата римско-католической церкви приглашали в военную крепость Омска для приведения к присяге солдат. В августе 1904 г. католического священника приглашали для приведения к присяге нижних чинов Тобольского резервного батальона, расположенного лагерем в Омске[2482].

В случае семейных несогласий настоятель костела должен был делать супругам пастырские увещевания о прекращении несогласий. Курату Омского костела приходилось вести большую переписку с официальными лицами, представлявшими административную и судебную власть. Священник должен был присутствовать на судебных заседаниях для приведения к присяге свидетелей. Могилевская консистория сообщала сведения о лицах римско-католического вероисповедания, находящихся в розыске[2483]. 3 июля 1895 г. Омский курат и военный капеллан обратился в городскую управу с просьбой отвести участок земли за Казачьим кладбищем для устройства католического кладбища. В августе 1895 г. капеллан сообщал в Омский окружной штаб о завершении дел по покупке колоколов для кладбищенской часовни. В октябре Омская городская управа уведомила, что городская дума удовлетворила ходатайство об отводе 350 сажен земли под устройство католического кладбища. Кроме строительства каплицы на кладбище, местный приход планировал организовать школу и больницу[2484].

На общем собрании прихожан ежегодно происходило назначение органиста, представителей паствы (синдиков) и кандидатов. Синдики были обязаны организовывать общие церковные собрания, содержать в порядке церковные постройки и контролировать расходование церковных денег[2485]. В 1893 г., по решению митрополита всех римско-католических церквей в России, на должностях синдиков Омского костела на следующие три года остались Г. Соболевский и Веселовский, а также 2 июля 1893 г. синдиками были избраны М. Габрилович и Ф. Шуневич[2486]. 24 октября 1895 г. омский курат Чудовский был уволен согласно его прошению. Временно исполняющим обязанности курата Омской католической церкви был назначен викарий Виктор Казановский, в марте 1896 г. куратом стал ксендз Иоанн Виткевич[2487]. Численность католических священников в Омске постепенно росла. В 1894–1896 гг. в Омске было два католических священника, а в 1897 г. – три[2488].

В 1899 г. Омский приход насчитывал 5200 чел. В течение года родились 226 чел., умерли 82 чел., было повенчано 55 пар[2489]. В начале XX в. в Омске католический приход состоял примерно из 3000 чел., из них около 100 входили в состав католического благотворительного общества. Общество располагало библиотекой, и при нем несколько лет работала начальная польская школа. Работой библиотеки благотворительного общества руководил инженер М. Станиславский[2490]. В 1900 г. на территории Акмолинской области находилось 27 католических священников. Из них два священника проживали в Омске, один в поселках Петропавловского уезда, 9 священнослужителей мужского пола и 15 женского проживали в крестьянских селениях Акмолинского уезда[2491].

Я. И. Корвин-Круковский в 1903 г. исполнял обязанности синдика костела в Омске и заведовал приходской кассой. 13 июня 1903 г. Корвин-Круковский обратился с просьбой к курату в связи с загруженностью служебными делами освободить его от обязанностей синдика. Синдиком Омского костела являлся также дворянин Сигизмунд Лютык. Корвин-Круковский и Лютык заведовали в костельной администрации вопросами попечительства[2492]. Администрация костела 23 апреля 1903 г. под председательством настоятеля обратилась с просьбой к прихожанам А. Берниковскому и К. Телицкому принять на себя обязанности надзора за римско-католическим кладбищем[2493].

В 1908 г. в Омске побывали со своей миссией редемптористы. По их данным, католиков в Омске насчитывалось 2 тыс. чел. Из них приняли таинства 1300 чел.[2494] В 1910 г. митрополитом Могилевской епархии был учрежден Омский деканат с причислением к нему Омского, Тобольского, Тюменского, Челябинского, Екатеринбургского, Курганского, Келлеровского, Мариенбургского, Кустанайского и строящегося в Петропавловске костелов. На должность декана назначен курат Омского костела Александр Билякевич, являвшийся настоятелем Омского костела в 1910–1914 гг., всего в Омске в этот период работали два католических священника[2495]. В 1915–1919 гг. настоятелем Омского костела являлся Хризогон Пржемоцкий, а викариями – Иосиф Казакевич и Владислав Кунда[2496].

В годы Первой мировой войны Омский деканат включал в свой состав 9 приходов и 12 часовен, которые обслуживали 38 820 верующих[2497]. Беженцы, проживавшие в Омске, в частности на Атаманском хуторе, неоднократно обращались к властям с просьбой о присылке священника. По словам беженцев, они были лишены духовной опеки. Представитель ЦБК в Омске Мечислав Фальковский в мае 1916 г. в письме к руководству комитета в Петрограде отмечал, что известие о возможном прибытии на Атаманский хутор католического священника воодушевило местных поляков. Они решили строить на Атаманском хуторе костел и собрали на эти цели около 5000 руб.[2498]

В Тобольске католический приход в 1889 г. насчитывал 6896 верующих, а в 1908 г. его численность сократилась до 400 чел., в основном это были повстанцы 1863 г. и их потомки. В 1909 г. в Тобольске был построен новый храм[2499]. С 1887 по 1891 гг. настоятелем прихода являлся Францишек Пинярович[2500]. В 1891 г. Пиняровича на посту настоятеля сменил Викентий Пшесмыцкий, который являлся настоятелем прихода до 1912 г. Пшесмыцкий – выпускник духовной семинарии в Сельцах, которому после отбытия срока ссылки разрешили вернуться к обязанностям священника[2501]. Ксендз Пшесмыцкий в 1892 г. на собрании прихожан принял решение о строительстве каменного костела взамен старого. 30 августа 1892 г. на собрании прихода новыми синдиками были избраны Антон Бжезинский и С-В. Бордзиловский. В 1894 г. оба синдика отказались от должности, и на собрании прихода 8 января 1895 г. синдиками были избраны Клеменс Александрович и Адольф Гриневицкий[2502]. Викарием в Тобольске в 1877–1893 гг. являлся Доминик Майтьевский[2503]. Майтьевского на посту викария сменил ксендз Владислав Каминский. Как свидетельствуют данные метрических книг Тобольского костела, Каминский работал в приходе в качестве викария уже в апреле 1893 г. Настоятель костела в течение года находился в разъездах, и викарий, находясь в костеле постоянно, был в распоряжении верующих[2504].

В 1892 г. на общем собрании Тобольского прихода верующие приняли решение о строительстве каменного костела за счет добровольных пожертвований. В 1893 г. курат Тобольского костела получил разрешение на сбор пожертвований в течение года для постройки нового храма[2505]. Однако только в 1897 г. был определен участок для постройки. К этому времени католическая община Тобольска насчитывала 654 чел. За участок земли под строительство храма община заплатила 4100 руб.[2506] В начале 1898 г. комитет по постройке костела обратился к Тобольскому губернатору с просьбой разрешить строительство нового каменного костела. Проект здания костела в неоготическом стиле был разработан варшавским архитектором Константином Войцеховским. В 1900 г. был создан официальный Комитет по сооружению костела под председательством Пшесмыцкого, в его состав вошли синдики и викарий. 15 августа 1900 г. произошло освящение закладки фундамента храма Святой Троицы. На церемонии присутствовал Тобольский губернатор Л. Князев и представители местной полонии, чиновники и купцы Б. Быдельский и А. Печокас[2507].

После отъезда ксендза Каминского на работу в Красноярский приход в 1896 г. викарным священником в Тобольске стал сначала Юзеф Вериго, а с февраля 1897 г. – Лев Святополк-Мирский. По данным переписи 1897 г., в Тобольской губернии проживали пять поляков, основным занятием которых было богослужение, в 1899 г. численность католических священников в губернии не изменилась. Из пяти католических священников два работали в Тобольске, один в Ишиме и еще два – в Ишимском и Тюкалинском уездах[2508]. В 1900 г. Святополк-Мирский являлся вице-куратом Тобольского костела. В этом же году по просьбе настоятеля Пшесмыцкого в каторжной тюрьме № 1 Тобольска была устроена часовня для заключенных римско-католического и лютеранского вероисповедания. С этого времени по вторникам настоятель стал регулярно проводить там богослужения и заслужил горячую благодарность среди заключенных католиков[2509]. По словам бывшего заключенного Мартыновского, администрация тюрьмы чинила священникам всяческие препятствия[2510]. С началом Первой мировой войны, когда заключенные стремились получить информацию о событиях в мире, им на помощь приходил кто-то из людей, сопровождавших священников во время их посещений тюрьмы, и передавал заключенным в часовне газеты.

С трудом шел сбор средств на строительство костела, необходимо было 34 тыс. руб., а к 1900 г. удалось собрать только 17 тыс. К тому же католики Тюмени, Кургана и Ишима собирали деньги на строительство молитвенных домов в своих городах. Часть прихожан Тюкалинского, Ишимского и Тарского округов были включены в состав Омского прихода. Таким образом, пожертвования поступали только из Тобольского, Туринского, Ялуторовского и части Тюменского округа. Ксендз Пшесмыцкий и группа прихожан из 30 чел. обратились к митрополиту с просьбой организовать сбор пожертвований на территории всей Российской империи. Сбор пожертвований на постройку костела в Тобольске, организованный в 1901–1902 гг., дал ничтожные результаты. Наибольшее пожертвование на строительство костела в размере 3000 руб. внесла 17 декабря 1901 г. Анжелика Поклевская-Козелл[2511]. По сметам, составленным 10 декабря 1902 г., на уже произведенные работы по постройке костела было истрачено 32 217 руб. 31 коп. На достройку требовалось 13 989 руб. 54 коп.[2512]

Могилевская консистория в январе 1904 г. сообщала курату Омского костела о разрешении сбора в пределах епархии пожертвований на постройку костела в Тобольске. Могилевский архиепископ предлагал организовать сбор пожертвований по праздничным и воскресным дням[2513].

Количество католических священников в Тобольской губернии было небольшим. В 1901 г. в губернии было 6 католических священников и 3 монахини. Из них два священника работали в Тобольске и четыре в Тюменском уезде, там же находились сестры-монахини[2514]. В 1902 г. Тобольский католический приход охватывал всю губернию. На тот момент в приходе насчитывалось 6 тыс. верующих, и кроме костела в Тобольске, имелись часовни в Тюмени, Ишиме и в деревне Гриневичи[2515]. По данным В. Масяржа, в 1902 г. 400 католиков проживали в Тобольске, 600 – в Кургане и Курганском уезде, 400 – в Тюмени, 105 – в Таре. В четырех поселках Тарского округа: Гриневичах, Воровском, Чаулинском и Николаевском – проживали 530 католиков, в поселках Петропавловский и Андреевский Тарского округа, в Ишимском и Туринском округах – около 300, в городе Туринске – 100, в поселках Погореловский и Королевский Туринского округа – около 200. В сумме это составляло около 3 тыс. прихожан Тобольского прихода, и по сравнению с предыдущими годами их количество уменьшилось на 60 %[2516].

В 1905 г. власти выделили Тобольскому католическому приходу участок казенной земли в 100 десятин, данный участок был сразу сдан в аренду, чтобы получаемый доход направить на строительство костела[2517]. 7 сентября 1907 г. губернский инженер Гендель в присутствии курата Пшесмыцкого и членов строительного комитета произвел осмотр здания построенного храма. Изнутри здание было оштукатурено и побелено. В акте приемки здания отмечалось, что «храм признан вполне соответствующим своему назначению и потому к его освящению и совершению богослужений препятствий нет»[2518]. Внутренняя отделка храма была не закончена из-за недостатка средств, был устроен только главный алтарь. Не было двух боковых алтарей, амвона и органа. Курат Пшесмыцкий обращался за помощью к прихожанам. 8 сентября, в праздник Рождества Богородицы, Пшесмыцкий торжественно благословил новый костел в Тобольске, строительство которого было завершено[2519].

В начале XX в. польские редемптористы ставили своей целью миссионерскую работу в России, и министр внутренних дел П. А. Столыпин разрешил проведение миссий. Глава Могилевской епархии С. Денисевич поручил сибирским настоятелям решить, где проведение миссий наиболее необходимо. Было выбрано 10 приходов и назначено три миссионера: Владислав Богосевич, Мартин Нуцковский и Юзеф Палевский. Миссионеры выехали из Варшавы 27 мая 1908 г. Первыми городами, которые посетила миссия редемптористов, были Челябинск и Екатеринбург. В Тобольске миссия пребывала с 22 по 27 июня 1908 г. В городе тогда насчитывалось 400 католиков, а всего в приходе – 5 тыс. «Старые ссыльные» участвовали в богослужениях, в отличие от сосланных после 1905 г., которые редко приходили на миссии[2520].

В 1909 г. во время посещения Сибири епископ Цепляк нанес визит в Тобольск и Тюмень на обратном пути с Дальнего Востока в период с 10 по 16 августа 1909 г. К этому времени Тобольский приход состоял из 5 частей: Тобольской, насчитывавшей около 3 тыс. верующих, Курганской – около 600, Тюменской – 500, Ишимской – около 600, Тарской – 2350 верующих. Всего в Тобольской губернии насчитывалось около 7 тыс. верующих[2521].

Курат Пшесмыцкий, проработавший в Сибири 20 лет, в июне 1911 г. обратился к митрополиту с просьбой об отпуске. 15 июля 1912 г. на собрании прихода были избраны новые синдики Болеслав Глушкевич и Юзеф Сипович[2522], а 27 августа Пшесмыцкий был освобожден от должности курата и покинул Тобольск[2523]. В 1912 г. куратом прихода стал Б. Козаковский, прибывший из Кургана, ас 1913 по 1921 гг. – Ян Булло[2524].

В 1913 г. в тобольском приходе работали два священника: курат Козаковский и вице-курат Кибиркштис[2525]. Козаковский, к сожалению, начал свою деятельность в Тобольске в январе 1913 г. с конфликта со значительной группой прихожан по поводу финансовых вопросов. В феврале 1913 г. синдик костела Глушкевич обратился с жалобой на священника к митрополиту. Кроме Глушкевича, письмо подписали еще 30 прихожан. В свою очередь, Козаковский обвинял Глушкевича в недобросовестности. В частности, речь шла о 500 рублях из кассы костела, которые Глушкевич использовал на нужды торговли в своем магазине. Конфликт между Козаковским и частью прихода стал разрастаться. В марте 1913 г. группа прихожан во главе с Глушкевичем обратились с «сыновней просьбой» к митрополиту, где священника обвиняли в том, что он оскорбляет некоторых прихожан и выставил высокую цену за свои услуги. Митрополиту ничего не оставалось, как назначить в Тобольск других священников. Вместо Козаковского и Кибиркштиса весной 1913 г. настоятелем Тобольского прихода был назначен Я. Булло, викарием – Викентий Ковза. Синдиком в 1914 г. являлся Болеслав Глушкевич. Всего в Тобольской губернии в 1914 г. работали четыре католических священника: один в Тобольске, два в Кургане и один в Тюмени[2526].

В 1900 г. в Тюмени проживал вице-курат Лев Святополк-Мирский[2527]. Под его влиянием и при поддержке курата Тобольского прихода Пшесмыцкого прихожане Тюмени начали сбор средств на строительство часовни, которая была заложена 12 июля 1903 г. Благодаря стараниям Святополк-Мирского прихожане собрали около 5000 руб. на ее строительство. «Закладную грамоту польского костела» подписали 72 поляка[2528], а в 1904 г. в Тюмени был зарегистрирован римско-католический приход[2529]. Костел в Тюмени был построен благодаря А. Поклевскому-Козелл. Строительство храма было нарушено началом Русско-японской войны, но было продолжено и завершено в 1906 г.[2530] Первым настоятелем костела в Тюмени в 1906–1907 гг. являлся капеллан Юзеф Ундерис, а численность прихожан к этому времени составляла более 600 чел.[2531] В 1907–1908 гг. приходским священником в Тюмени являлся 70-летний ссыльный Матеуш Вейт, а опеку над приходом, состоявшим из 450 чел., осуществлял адвокат Вацлав Наневский[2532]. При костеле в Тюмени в начале XX в. существовала библиотека, которая насчитывала 3 тыс. томов[2533].

С февраля 1909 по 1919 г. настоятелем церкви был Франтишек Будрис, а старостой костела – Александр Малиновский. По данным Могилевской римско-католической духовной консистории, на 1914 г. в Тюменском приходе насчитывалось 400 прихожан, а в Омском деканате в целом – 38 8 20[2534].

В 1898 г. в Кургане работал ксендз Иоанн Желтовский. К 1902 г. католическая община Кургана смогла приобрести землю под строительство костела, ксендз Пшесмыцкий освятил дом молитвы в городе, а в 1906 г. было завершено строительство костела[2535]. Интересы католической общины в Кургане в начале XX в. представлял Владислав Сокульский[2536]. В 1907–1912 гг. в Кургане работал постоянный священник Б. Козаковский, в 1913–1915 гг. – вице-курат С. Жамойтук[2537]. В сентябре 1914 г. он отправил в Тобольский губернский комитет план и смету на строительство колокольни при костеле[2538].

В городе Ишим в 1894 г. дворянин Петр Буйневич передал под строительство молитвенного дома два участка земли, и окружной суд выразил согласие на передачу этой земли под молитвенный дом[2539]. В ноябре 1899 – июне 1900 г. в Ишиме находился священник Иоанн Корженевский[2540]. По данным Центрального статистического комитета МВД, в Западной Сибири к 1904 г. католические храмы работали в Тобольске, Ишиме, Кургане и Томске[2541]. В 1915 г. строительство храма в Ишиме было завершено, а 23 июля того же года в приходе начал работу первый постоянный священник Мечислав Домбровский, который оказался в Сибири в годы Первой мировой войны в качестве беженца. 29 июня 1917 г. состоялось освящение храма[2542].

В 1899 г. в связи с ростом численности верующих в Таре, где проживали около ста католиков, начались ходатайства об открытии в городе прихода. Неподалеку от Тары находились поселки, где компактно проживали польские переселенцы: Хлебное, Гриневичи, Седельниково, Богдановка и Минск-Дворянск. В 1902 г. приход в Таре получил разрешение на строительство молитвенного дома, но построить его прихожане не смогли. В 1911 г. священник В. Пшесмыцкий купил здание в городе, в котором часть помещений была перестроена под часовню. В 1912 г. в Таре и ее окрестностях насчитывалось 2188 верующих. В 1914 г. в Тару был направлен постоянный священник Викентий Ковза, который работал в городе до 1923 г., когда была конфискована часовня[2543].

В Тобольской губернии, как и в соседних сибирских регионах, с началом переселения в Сибирь крестьян-католиков начинается сооружение католических храмов в сельской местности, которые превращаются в центры религиозной жизни соседних селений. С 1898 г. молитвенный дом работал в поселке Деспотзенновское, который относился к Омскому приходу. В 1902 г. в поселке Гриневичи католики построили деревянный молитвенный дом, но его торжественное освящение состоялось только в 1911 г. В 1914 г. католики из села Гриневичи получили согласие на строительство нового дома молитвы[2544]. Дом молитвы в Гриневичах был центром религиозной жизни для католиков из соседних деревень[2545].

2 марта 1911 г. курат Тобольского костела представил прошение крестьян Пальменской волости Туринского уезда и обратился к властям с просьбой о подготовке сметы на постройку деревянного костела на 500 чел. При этом крестьяне обязывались сами доставлять лес и исполнять земляные и все «черновые» работы. Предполагалось, что костел будет построен для крестьян поселений Моськин Яр, Усть-Ватанское, Овраг-Каравайское и Погорельское. 15 мая 1911 г. в своем обращении в строительное отделение Тобольского губернского управления уполномоченные от крестьян Пальменской волости Станислав Пухальский и Петр Бояр денежную сумму в 50 руб. просили направить в Строительный отдел на составление проектных чертежей и сметы костела[2546].

Для исполнения духовных треб священники разъезжали по территории приходов. В приходе Тобольска священник посещал прихожан один раз в год, и на объезд прихода у него выходило 10–11 месяцев[2547]. Как правило, один раз в год, зимой, священник объезжал приход, крестил младенцев, освящал могилы умерших, благословлял молодоженов. Крестьяне съезжались из соседних деревень. В одном из лучших домов сооружался алтарь и проводилась служба[2548]. Если в городе или селе, который посещал священник, не было храма, то богослужения происходили на квартире прихожан. Во время поездки Омского курата в Тюкалинск в марте 1897 г. под часовню был отведен дом Елены Иосифовны Янковской[2549]. В 1903 г. с прошением направить к ним священника обратились крестьяне поселка Мариинский Покровской волости Тобольской губернии. Консистория 10 сентября 1903 г. уведомила курата Омской церкви, что поскольку просители добровольно переселились в Сибирь, то нет возможности ходатайствовать об отпуске средств на разъезды ксендза для их духовного призрения[2550].

30 апреля 1903 г. Тобольское губернское управление уведомило настоятеля Омского костела, что на разъезды для священников в распоряжении управления средств нет, поэтому настоятель должен был обратиться с ходатайством о предоставлении кредита для разъездов по округу[2551]. С постройкой железной дороги священникам для исполнения духовных треб стали выдавать бесплатные билеты 2-го класса на проезд по линии Западно-Сибирской железной дороги. 19–22 января 1904 г. вице-курат И. Ундерис посетил поселки Хлебный и Тевризское Тарского уезда. Во время пребывания в поселке Хлебный 19–20 января Ундерис обвенчал 5 пар новобрачных, в поселке Гриневичи 6–8 февраля 1905 г. – 13 пар новобрачных из поселка Гриневичи и других окрестных сел Атирской волости[2552].

Священники получали билеты на проезд при выходе в отпуск. Так, Могилевский архиепископ разрешил отпуск священнику Омской церкви в Ковенскую, Витебскую и Курляндскую губернии с 13 июня по 13 августа 1897 г.[2553] Установленные на проезд билеты выдавались священникам генерал-губернатором.

25 февраля 1904 г. начальник Сибирской железной дороги сообщал курату Омского костела Скрында, что на текущий год на имя настоятеля Омского костела Шпигановича был выдан годовой служебный билет для разъездов от Омска до Каинска и Челябинска. Кроме того, по требованию Томского курата в 1904 г. были выданы годовые билеты трем священникам Томского костела для разъездов от Томска до станции Татарская[2554].

Период в истории католической церкви в Сибири с 1914 по 1917 гг. характеризуется как время вынужденных миграций и переселений беженцев с театра военных действий. В эти годы, с одной стороны, расширялся штат католических священников, направленных в Сибирь, но с другой стороны, не возводились здания новых церквей и не учреждались новые приходы[2555]. С началом Первой мировой войны перед католической церковью встали задачи по оказанию помощи беженцам и населению, пострадавшему от военных действий. Пастырскую работу среди беженцев в Сибири вели 12 католических священников. Экспозитуры ЦГК отвечали за материальное обеспечение священников, закупали литургическую утварь, устраивали часовни и отвечали за наем помещений под молитвенные дома[2556].

Среди военнопленных, прибывших в Томскую губернию после начала войны, оказалась группа католиков-семинаристов из 26 чел., которые были высланы из Галиции. 8 января 1916 г. начальник Томского губернского жандармского управления обратился с просьбой к Томскому уездному воинскому начальнику сообщить ему фамилии находящихся в распоряжении воинского начальника католиков-семинаристов[2557]. По сообщению Томского уездного воинского начальника от 22 ноября 1916 г., военнопленные священнослужители Ломницкий и Выметаль посещали пленных в лагерях и частных домах; как утверждало военное начальство, пленные никогда не лишались духовной помощи[2558].

Для удовлетворения духовных потребностей беженцев Могилевский римско-католический архиепископ командировал в Западную Сибирь трех священников. Ксендз Петр Котарский был направлен в Томск в качестве преподавателя Закона Божиего в школе. Было предложение назначить Котарского специальным капелланом для польских беженцев в Сибири. Магистр теологии, уроженец Царства Польского, как указывалось в рекомендации, мог оказывать беженцам «исключительно важную помощь в сфере культуры»[2559]. В октябре 1916 г. в Томске Котарский объезжал ежемесячно все 25 квартир, где проживали беженцы[2560].

В апреле 1916 г. Могилевский архиепископ командировал в Томскую губернию в ведение настоятеля Томского костела священника Юлиана Юркевича для обслуживания нужд беженцев. Юркевич остановился на жительство в Новониколаевске и 4 августа 1916 г. обратился к властям с просьбой о выдаче открытого листа для проезда по Томской губернии[2561]. Также из Петрограда в Западную Сибирь в феврале 1916 г. для удовлетворения духовных нужд беженцев-католиков был командирован ксендз Казимир Ясас, который поселился в городе Тайга и оттуда выезжал в разные места Томской губернии для исполнения треб. Кроме Ясаса, духовные нужды беженцев в Томской губернии удовлетворяли местные священники: Бороковского прихода – М. Шварас, Боготольского прихода – И. Янулис и Мариинского – И. Папалейгис. Ясас, Шварас, Янулис и Папалейгис согласились безвозмездно исполнять обязанности инструкторов ЦБК. В связи с этим ЦБК ходатайствовал о выдаче им бесплатных открытых листов на разъезды по Томской губернии[2562].

В декабре 1914 г. в Томске был открыт отдел Петроградского общества вспомоществования бедным семействам поляков, пострадавшим от военных действий. В ноябре 1915 г. в Новониколаевске при местном костеле было создано отделение этой организации, а его председателем являлся ксендз Ю. Юркун. Новониколаевский отдел Петроградского общества вспомоществования бедным семействам поляков, пострадавшим от военных действий, 27 августа 1916 г. сообщал в Томский губернский комитет о беженцах, что пребывание священника Юркевича в Новониколаевске объясняется его удобным расположением для сообщения с беженцами. Юркевич исполнял духовные требы беженцев в Новониколаевске и других местах губернии. На содержание священнику Юркевичу отдел Петроградского общества вспомоществования бедным семействам поляков, пострадавшим от военных действий в Новониколаевске, на октябрь-декабрь 1916 г. выделял по 150 руб. ежемесячно[2563].

Период между февралем и октябрем 1917 г. оценивается историками как «единственное время», когда католическая церковь развивалась в России свободно. Распоряжением Временного правительства от 2 сентября 1917 г. католическая церковь получила в России такие же права, как и православная. В данный период существовало 6 епархий[2564]. Увеличилось число самостоятельных приходов. В декабре 1918 г. настоятель Тобольского прихода Булло уведомил митрополита о создании самостоятельного прихода в Ишиме, где проживали 212 католиков и еще 34 чел. – это солдаты гарнизона[2565]. По данным А. Около-Кулака, в 1919 г. в Средней Азии, Сибири и на Дальнем Востоке насчитывалась 91 церковь и часовня и работали 63 священника[2566].

Работа костелов в Сибири способствовала росту патриотических настроений среди поляков. Торжественные молебны в честь политических и военных лидеров Ю. Баллера, Ю. Пилсудского, в честь успешной работы сейма, польского правительства проходили во всех городах Сибири[2567]. Это являлось одной из причин того, что все католические священники, в особенности поляки, обвинялись советскими властями в контрреволюционной и антисоветской деятельности. Уже в ходе первых арестов, которые были проведены в 1918–1919 гг. на территории Белоруссии, Центральной России и Сибири, в неволе оказались более 50 священников, обвиненных в шпионаже в пользу Польши[2568].

Несмотря на это, священники продолжали работу в приходах сибирских городов и сел. В 1919 г. в костеле поселка Двухреченский работал ксендз Н. Михасенок, а с марта 1920 г. – И. Церпенто[2569]. Церпенто в 1917 г. был направлен в Сибирь митрополитом Э. Роппом, сначала он был настоятелем в Томске, а с 1922 г. – в Барабинске. Администратором прихода в Омске с сентября 1922 до ареста в 1931 г. являлся Михаил Бугенис[2570]. В 1919–1920 гг. в Боготоле работал ксендз Янулис, который выезжал также для проведения богослужений в Мариинск и село Вяземское Мариинского уезда[2571]. В 1918–1920 гг. в селе Тимофеевка Томской губернии работал ксендз Иван Аудар, которого красные партизаны обвиняли в «шпионаже» в пользу Белого движения[2572].

Организацией деятельности католической церкви на территории Сибири с 1 декабря 1921 г. руководил Апостольский викариат Сибири, администратором Викариата в 1926 г. стал декан в Томске Юлиан Гронский[2573]. Апостольский викариат Сибири делился на четыре округа: Омский, Томский, Иркутский и Ташкентский. По официальным сведениям викариат насчитывал 75 ты. верующих, 39 церквей и 15 священников. В Сибири священники и прихожане не знали о существовании Апостольского викариата до конца 1922 г.[2574] В 1923 г. была создана Сибирская децезия, насчитывавшая 39 костелов (приходов), 55 тыс. верующих и 16 священников.

Архиепископ Ян Цепляк 23 августа 1920 г. назначил настоятелем Тобольского прихода Владислава Кунда, прибывшего в Сибирь уже после установления здесь советской власти, когда большинство священников были либо арестованы, либо покинули Сибирь. Кунда начал свою службу в приходе в марте 1921 г. [2575] В августе 1921 г. митрополит поручил ксендзу Кунда управление костелами в Таре и Гриневичах, а место настоятеля в Тобольске получил Викентий Кобза. Однако Кунда в 1921 г. покинул Сибирь; что касается ксендза Кобза, то нет точной информации о том, приступил ли он к своим обязанностям[2576].

Не все священнослужители могли выдержать то давление, которое на них оказывалось со стороны властей. Ксендз Кунда покинул Тобольск неожиданно, не предупредив свое руководство и синдиков. Синдики обратились с жалобой на священника, которого обвиняли в присвоении части имущества костела, в частности, предметов из серебра. Костел, оставшийся без присмотра, был в 1922 г. разграблен. Митрополит Цепляк 5 июля 1922 г. поручил заботу о костеле в Тобольске декану в Перми Ф. Будрису[2577]. Будрис в 1921 г. был назначен уральским деканом, стал настоятелем приходов Екатеринбурга, Тюмени, Тобольска, Ишима и других территорий и городов Урала и Западной Сибири[2578].

Советская власть с самого начала была настроена антирелигиозно. Декрет о земле от 8 ноября 1917 г. лишал церковь прав собственности на землю. Декретом от 24 декабря все учебные заведения передавались в ведение Комиссариата просвещения. 31 декабря 1917 г. перестал считаться законным церковный брак[2579]. Декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» от 23 января 1918 г. явился формальным поводом для начала гонений на религию вообще и особенно на христианство. В августе того же года религиозные организации были лишены юридических прав и имущества. Из ведения церкви изымались учебные заведения, регистрация актов гражданского состояния. Священнослужители стали лицами без прав – «лишенцами». Их начали преследовать, в частности, некоторых из них отправляли на принудительные работы, как, к примеру, случилось с ксендзом поселка Маличевский. Сразу после окончания Гражданской войны католики Сибири почувствовали ограничения своих прав. В первый день празднования Пасхи в 1920 г. в Томске военные патрули не пустили никого из прихожан в костел[2580].

Началось массовое закрытие храмов, высылка священников и верующих. Так, в 1920 г. был арестован ксендз Белостокско-Маличевского прихода Томского уезда Франтишек Грабовский, который подвергался преследованиям со стороны секретаря местной партийной ячейки С. Вудцана [2581]. Царскими властями Грабовский был выслан в Красноярск, где был администратором прихода, а с 1917 г. стал настоятелем прихода в Уфе. В 1918 г. колчаковскими властями Грабовский был выслан в поселок Маличевский за неодобрительное отношение к сотрудничеству польских войск с Белой армией[2582]. Осенью 1920 г. Грабовский по доносу был арестован вторично и расстрелян Томской «губчека» в ночь с 27 на 28 января 1921 г.[2583]

Католическая церковь пыталась спасти храмы. В августе 1918 г. была издана инструкция «О порядке проведения в жизнь Декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви», которая лишала все церкви прав юридического лица и передавала их имущество в ведение местных советов. Данная инструкция лишила духовенство всяких прав и объявила «двадцатки» мирян единственным органом, правомочным получать от государства в аренду культовые здания[2584]. В апреле 1920 г. Томский губревком отправил телеграммы в Мариинск, Кузнецк, Каинск, Щегловск, Тайгу и Колывань с требованием предоставить сведения о наличии в городах храмов, их вместимости, фактической посещаемости храмов прихожанами. Власти стремились к «утилизации церквей на общеполезные нужды»[2585]. В 1920 г. Томский костел был национализирован и передан верующим по договору, а часть имущества, в том числе орган, была реквизирована. Было распущено и католическое благотворительное общество[2586]. По инициативе местных коммунистов-поляков у прихожан было отобрано здание приюта для детей, которое было передано польской секции РКП(б) для организации польской школы «на социалистических началах». В селах Белосток и Маличевка были реквизированы с целью организации школы дома, принадлежавшие приходам[2587]. В 1920-е годы погибла часть метрических книг костелов Сибири. Так, метрические книги, изъятые из Маличевского костела, сгорели во время пожара 1921 г.[2588]

По воспоминаниям М. Н. Сапрыгина, в селе Спасское Томской губернии летом 1920 г. по инициативе Совета воинствующих безбожников и комсомольской организации был закрыт костел, а помещение было передано в райсовет[2589]. Во время Советско-польской войны имели место факты ареста католических священников. В Барнауле был арестован священник А. Жуковский как «польский заложник»[2590]. Заключение мирного договора между Советской Россией и Польшей в марте 1921 г. означало, что с политикой репрессий против духовенства и верующих польского происхождения на несколько месяцев было покончено. В 1920–1922 гг. в костелах Сибири проходили богослужения, совершались обряды крещения, венчания и погребения. Об этом свидетельствуют выписки из метрических книг костелов в городах Барнаул, Новониколаевск, Мариинск, Боготол и Тайга, селах Тимофеевка Омской губернии, Двухреченское и Андреевское Томской губернии[2591]. По сведениям, полученным автором от Б. С. Студзинского, в селе Тюхтет костел работал до 1927 г., в городе Боготол – до 1929 г.[2592]

По мирному договору, подписанному Советской Россией и Польшей 18 марта 1921 г., стороны брали на себя обязательство предоставить русским, украинцам и белорусам в Польше и полякам, находящимся в России, Украине и Белоруссии, все права, обепечивающие свободное развитие культуры, языка и выполнение религиозных обрядов. Церкви и религиозные общества имели право пользоваться и приобретать движимое и недвижимое имущество, необходимое для выполнения религиозных обрядов, пользоваться храмами и учреждениями[2593]. К сожалению, советское правительство не собиралось выполнять взятые на себя обязательства. О полной зависимости церкви и религиозной жизни от государства свидетельствовал декрет ВЦИК от 3 августа 1922 г., по которому все некоммерческие организации были обязаны регистрироваться. Все существовавшие до этого времени приходы формально перестали существовать. Для признания властями религиозной общины теперь требовалась петиция, подписанная 20 членами общины. По сути дела, советское государство начало настоящую войну с религией. Как отметил Р. Дзвонковский, религию в СССР должен был заменить научный атеизм, поставленный в ранг официальной государственной доктрины. Он превратился в новую религию, обязательную для всех[2594]. Советское правительство в 1921–1923 гг. приняло законы, по которым религиозные объединения лишались статуса юридического лица. Владеть имуществом религиозные объединения не имели права, они могли арендовать собственные храмы у местных органов власти на основании специального договора[2595].

В Новониколаевске римско-католическая община в 1922 г. имела свой комитет во главе с Г. Ю. Булынко, а католический храм в городе в первой половине 1920-х годов продолжал свою работу. В католическом храме имелась фисгармония, на которой играли Бронислав Кудельский и Станислав Бах, хор в костеле состоял из мужчин и женщин. Автору удалось установить имя только одной из участниц хора – Марии Вильчинской[2596]. В 1920 г. между Новониколаевским уездным исполкомом и римско-католической общиной был заключен договор на аренду здания костела, но в 1923 г. президиум Новониколаевского губисполкома постановил признать его расторгнутым.

На основании инструкции, которая предусматривала проведение в жизнь декрета об отделении церкви от государства, было санкционировано закрытие костела в Новониколаевске[2597].

В 1922 г. началась новая волна репрессий против церкви и верующих, у церковных приходов советские власти стали отбирать имущество. В 1922 г. началась кампания по изъятию церковных ценностей под предлогом борьбы с голодом в Поволжье. В Сибири ограбление церковных храмов под прикрытием борьбы с голодом приобрело массовый характер после принятия постановления Сиббюро ЦК РКП(б) 25 марта 1922 г. В связи с высылками и арестами стала ощущаться нехватка кадров священнослужителей. В костеле поселка Гриневичи обряды крещения не совершались ввиду отсутствия ксендза[2598]. Немалая часть священников прошла через специальные политические тюрьмы, так называемые «политизоляторы», существовавшие с 1921 по 1935 гг.[2599]

Уже в первой половине 1920-х годов в качестве средства финансового давления с целью закрыть костел власти стали применять требование ремонта помещений. Так, в Иланском приходе в 1924 г. потребовали провести ремонт костела в течение нескольких недель. Поскольку это было невозможно, то костел захватили власти[2600].

Активную роль в борьбе с религией и католической церковью в СССР играли польские коммунисты, которые активно включились в 1922 г. в кампанию по конфискации имущества в костелах, издав для этой цели специальный циркуляр, дающий рекомендации для соответствующих действий среди польского населения и сбора информации[2601]. В ограблении католического храма в Томске участвовали коммунисты-поляки. Их усилиями у томской католической общины была отобрана «ксендзова заимка» – большое подсобное хозяйство за городом. Первая попытка отобрать заимку у общины была предпринята весной 1918 г. Из Томского костела были изъяты церковные ценности[2602].

Подводя итоги, необходимо отметить, что в конце XIX – начале XX в. Сибирь стала местом, куда направлялись тысячи переселенцев из разных губерний страны, разных сословий, разной национальности и вероисповедания. Для поляков, переселившихся в Западную Сибирь, одной из главных была проблема сохранения своего языка, традиций и обычаев. С целью сохранения культурной, языковой, конфессиональной идентичности и самобытности польская диаспора в иноэтничном окружении должна была консолидироваться.

В сложных условиях адаптации на чужбине велика была роль церкви. Сохранение этнических традиций у польских переселенцев в условиях Сибири проявлялось прежде всего в религиозной сфере. Этнические традиции проявлялись в календарной праздничной культуре. Среди элементов этнической культуры важнейшим для польской диаспоры являлся язык. В тех населенных пунктах, где поляки составляли большинство или проживали компактно, сохранялись тесные культурные и религиозные связи, культивировался польский язык.

Для польских переселенцев костел являлся центром объединения. Католическая церковь играла важную роль в формировании национального самосознания поляков.

Польские общины в селах и городах Сибири формировались вокруг католической церкви. Для поляков в Сибири костел был не только местом молитвы, но и общественным центром. Необходимо отметить, что местные власти обращали внимание на религиозные нужды переселенцев, которых старались селить в населенных пунктах, где поблизости были храмы. По сравнению с Привислинским краем, Литвой, католическая церковь в Сибири не подвергалась жестким ограничениям, что способствовало развитию католических приходов. При католических приходах в губернских центрах: Томске, Тобольске, Омске – возникали римско-католические благотворительные общества и училища для детей католиков. Планы мирного развития страны перечеркнула Первая мировая война. С началом войны численность католиков, в том числе польской национальности, резко выросла, а перед католическим духовенством в Сибири встали задачи по оказанию помощи беженцам и населению, пострадавшему от военных действий. После Февральской революции 1917 г. католическая церковь получила в России такие же права, как и православная, но период мирного развития церкви был непродолжительным. Гражданская война привела к расколу русского общества, расколотой оказалась и польская община в Сибири. Католическая церковь в тяжелых условиях гражданского противостояния в стране стремилась придерживаться нейтралитета. Представители партии большевиков, которая одержала победу в Гражданской войне, рассматривали католическую церковь как контрреволюционную и антисоветскую организацию. Все это послужило основой для начала репрессий против священнослужителей и прихожан в городах и селах Западной Сибири.

Католическая церковь на территории СССР разделила судьбу других вероисповеданий. Во второй половине 1920-х годов в результате репрессий католики Сибири лишились всех своих священнослужителей, храмов и церковного имущества, утратили организационное единство. В результате католическая церковь прекратила свое существование на территории России.

4.2. Поляки – учащиеся и студенты высших и средних учебных заведений, польская школа в Западной Сибири

Учащиеся в городах России представляли собой межсословный элемент городского населения. В русских гимназиях сыновья чиновников и генералов обучались наравне с детьми мещан и крестьян[2603]. Важно отметить, что учащиеся в городах России в конце XIX – первой четверти XX в. представляли собой межнациональный элемент городского населения. За исключением тех случаев, когда в местах компактного проживания той или иной национальной группы появлялись школы для детей католиков, мусульман или евреев.

Недостаток высших учебных заведений в Царстве Польском вызвал прилив польской студенческой молодежи в города России[2604]. С началом работы Томского университета в 1888 г. и Томского технологического института в 1900 г. важной составной частью населения Томска становится студенчество. Студенческая масса была многонациональной и многоконфессиональной по своему составу. В Томском университете с момента его основания число католиков-студентов было незначительным. С 1888–1889 по 1892–1893 учебный год в Томском университете обучались ежегодно в среднем всего 4 студента-католика. По сведениям А. Мацеши, с открытием университета в Томске в нем обучались 2 студента-поляка[2605]. В 1893–1894 учебном году их число выросло до 7, а в 1895–1896 учебном году – до 11 чел. Всего в 1895 г. в Томском университете обучались 413 студентов. Таким образом, студенты-католики составляли 2,6 % всех студентов вуза [2606]. К концу 1897 г. из 374 студентов католиков было только 3 чел.[2607]

В 1912 г. в Томском университете обучался 41 студент-католик и, вероятно, большинство из них составляли поляки. Дети местных чиновников, купцов, учителей и врачей польской национальности получали в Томске гимназическое образование, а затем обучались в Томском университете. В качестве примера можно назвать Евгения Быстржицкого, сына коллежского советника Юзефа Быстржицкого, работавшего в Томской мужской гимназии в конце XIX – начале XX в. преподавателем математики и физики. Е. Быстржицкий после окончания Томской мужской гимназии в 1921 г. являлся студентом Томского университета[2608].

Юридический факультет Томского университета был открыт 22 октября 1898 г. Там проходили обучение студенты из польских семей Томска и других городов Сибири. Так, в конце XIX в. в Томске проживала семья дворянина Иосифа Карловича Качковского. В 1895 г. Качковский входил в состав римско-католического благотворительного общества. Сын Качковских Казимир в 1910 г. был принят на юридический факультет Томского университета. На юридический факультет в 1908 г. поступил один из сыновей известного предпринимателя Ипполита Андроновского – Витольд Андроновский. Андроновский-старший проявил себя как активный деятель местной польской общины, входил в состав римско-католического благотворительного общества[2609]. Польские предприниматели имели возможность отправлять своих детей на учебу за границу. К примеру, один из сыновей И. Андроновского Максимилиан после окончания реального училища в Барнауле отправился на учебу в университет Кракова[2610].

На юридическом факультете Томского университета в начале XX в. обучалась группа поляков, которые происходили из семей чиновников, работавших в разных учреждениях Томска и других городов Сибири. Среди них можно назвать сына ревизора, надворного советника Иосифа Кашуба Богдана, который окончил гимназию в Томске в 1905 г., а в сентябре 1906 г. был принят в Томский университет[2611]. Там же в 1911–1912 гг. проходил обучение Витольд Чегловский, который родился в 1891 г. в семье чиновника. Семья Чегловских в конце XIX в. проживала в Вильно, а в начале XX в. переехала в Омск, где Витольд окончил гимназию[2612].

На медицинском факультете Томского университета в 1911–1912 учебном году обучались 17 поляков (3 %) студентов факультета, на юридическом – 21. По нашим данным, их доля среди студентов факультета превышала 6 %[2613]. Таким образом, в начале XX в. доля поляков среди студентов-юристов была выше, чем среди студентов-медиков. Возможно, это было связано с тем, что среди студентов польской национальности значительное число – это дети чиновников, для которых юридическое образование представляло большую ценность.

Из 38 студентов медицинского и юридического факультетов 1911–1912 учебного года, которые имели польское происхождение, практически половина, 18 человек, – это выпускники Томской гимназии и Томского реального училища. Остальные являлись выпускниками гимназий из городов Сибири и Дальнего Востока: из Читинской, Владивостокской и Иркутской гимназий вышло по 3 чел., Красноярской, Семипалатинской и Омской – по 2, Енисейской гимназии и Барнаульского реального училища – по одному. Три студента являлись выпускниками гимназий, расположенных в европейской части страны: Киевской, Санкт-Петербургской гимназий и Ловичского реального училища[2614].

Среди студентов и учащихся гимназий в Сибири в конце XIX – начале XX в. широко были представлены дети и внуки польских повстанцев 1863 г. Так, на основании Манифеста от 15 сентября 1883 г. было предоставлено право свободного избрания места жительства повстанцу 1863 г. Нарциссу Войцеховскому. Один из сыновей Войцеховского Ян обучался в 1905–1906 гг. в Московском университете, затем проживал во Львове. После возвращения в Россию Войцеховский обучался в Томском университете на медицинском факультете, который окончил в 1919 г., и в начале 1920-х годов работал врачом в Минусинске[2615].

Дочь дворянина Волынской губернии Владислава Корженевского, проживавшего Минусинске и амнистированного по Манифесту 15 мая 1883 г., Лидия обучалась в Томской гимназии. С 1907 по 1908 гг. Корженевская обучалась в Томском университете, а затем работала в службе контроля Сибирской железной дороги. Сын Корженевского Станислав после окончания гимназии в 1904 г. был принят в Томский технологический институт. С. Корженевский был уволен из института в 1907 г., а с 1 сентября 1907 г. принят в Томский университет на юридический факультет, который окончил в 1915 г.[2616] Внуки повстанцев 1863 г. Валентин Александрович Печокас и Людмила Альбиновна Аузбикович обучались соответственно в Омском землеустроительном институте и на физико-математическом отделении Томского университета[2617].

Со временем доля студентов польской национальности в вузах Томска начала возрастать. Так, в 1904 г. в Томском технологическом институте обучался 591 студент, а число студентов-поляков в институте составило 12 %. Среди них находились студенты из Варшавы, Люблина, Лодзи, Ломжи, Петрокова и других городов Польши[2618]. Среди выпускников Томского технологического института 1908–1909 гг. было несколько поляков. Так, в 1908 г. звание инженера-механика получил Стефан Михнович, а в 1909 г. – Болеслав Островский[2619]. После оккупации Варшавы в годы Первой мировой войны в Томск для продолжения обучения было переведено несколько групп студентов[2620].

Материальное положение студентов в России в конце XIX – начале XX в. было тяжелым. К примеру, у студентов Томского университета теплое пальто являлось редкостью. В 1908 г. студент II курса медицинского факультета Томского университета

В. Викилинский обратился с просьбой к Томскому мещанскому обществу назначить его стипендиатом общества. Материальная необеспеченность заставляла Викилинского работать в частной конторе, что мешало учебе[2621]. Победить бедность студенты старались совместными усилиями, они стремились к активному участию в общественной жизни, созданию общественных библиотек и организаций по поиску заработков [2622].

Польское студенчество Томска предприняло попытку объединения и создания своей организации. Так, в 1893 г. в Томске была организована польская нелегальная молодежная организация, которая ставила своей целью противостояние русификации и сохранение «польскости». Инициатором создания польской нелегальной организации являлся Мечислав Верцинский, который приехал в Томск из Казани. Верцинский поддерживал связи с польской учащейся молодежью Томска и организовал вместе с братьями Александром и Адольфом Мацешами, Владиславом и Брониславом Оржешко группу молодежи для подпольного обучения. Старший из братьев Мацеша – Александр – в 1893 г. поступил на медицинский факультет Томского университета. Польские студенческие землячества появились в Томском университете и Томском технологическом институте. По данным А. Мацеши, в состав нелегальной организации вошло 13 чел., в том числе учащиеся, студенты, чиновники. Учитель Юзеф Быстржицкий, входивший в состав кружка, ежемесячно жертвовал на его цели 25 руб. По словам Мацеши, польские студенты не принимали участия в жизни «русских землячеств», а школьная молодежь, представленная в основном детьми повстанцев 1863 г., стала мечтать о возвращении на родину[2623]. Из средств, собранных членами общества, были закуплены книги, и в Томске, наряду с приходской библиотекой, была создана еще одна польская библиотека[2624].

С университетом в Томске сотрудничал ряд учреждений Царства Польского. Так, в 1897 г. бесплатно свои издания Томскому университету доставляли совет Радомской мужской гимназии, Варшавский статистический комитет и Варшавский университет. В 1897 г. среди журналов, которые университетская библиотека получала бесплатно, был «Przegląd Chirurgiczny»[2625].

В Томском технологическом институте студенческая организация в виде Польско-Литовского землячества образовалась в 1907 г. Данная организация ставила перед собой следующие задачи: оказание помощи местным студентам-полякам и литовцам, проведение культурно-просветительной работы среди населения города. Члены кружка проводили благотворительные вечера на польском и литовском языках[2626].

После революции 1917 г. в вузы и техникумы Сибири пришли дети польских политических ссыльных. Типичный пример – семья Бернатовичей из Томска. Глава семьи Викентий Бернатович, происходивший из мещан города Новогрудок, был сослан на каторгу на остров Сахалин. Вскоре семья обосновалась в Томске, и дети Бернатовича в 1921 г. являлись студентами местных вузов: сыновья Александр и Петр учились в Томском технологическом институте, а дочь – на I курсе медицинского факультета Томского университета[2627].

В годы Гражданской войны наряду с Томском в Западной Сибири появился еще один центр высшего образования в Омске, где появилось несколько вузов. Среди студентов вузов и техникумов были и дети местных поляков. Младший сын капитана военнотопографического отдела Михаила Кучевского Иосиф являлся студентом Сибирского сельскохозяйственного института[2628], старший Владислав после окончания гимназии в Омске был принят в сентябре 1909 г. на медицинский факультет Томского университета[2629]. В Омске в начале 1920-х годов дети дворянина Викентия Берниковского обучались в техникумах: Витольд – в механическом, а Альберт – в сельскохозяйственном. Сыновья колбасника Иосифа Фалевича: старший Бернард являлся слушателем промышленно-экономического техникума, а младший Гилярий – студентом одного из вузов Омска[2630]. Таким образом, поляки составляли хотя и не очень многочисленную, но активную часть студенческой и учащейся молодежи в губернских центрах Западной Сибири.

Доля детей школьного возраста из польских семей Томска соответствовала доле поляков в населении города. Так, в 1904 г. в Томске была проведена перепись детей школьного возраста, которая зарегистрировала 7619 детей в возрасте от 7 до 15 лет[2631]. Из зарегистрированных детей более 84 % составляли православные, иудеи – 8,5 % и католики – 2,7 %. Польские дети занимали третье место после русских и евреев в школах города. По грамотности на первом месте стояли дети лютеран, а дети католиков занимали третье место и по этому показателю стояли выше православных. И. Н. Шишлов объясняет это тем, что родители детей католиков в большинстве своем принадлежали к более образованным и обеспеченным слоям, прежде всего к государственным служащим. Кроме того, среди детей католиков и лютеран наиболее распространенным было среднее образование[2632]. Анализируя грамотность на родном языке, Шишлов отмечал, что больше всего грамотных на родном языке было среди татарских детей и меньше – среди польских и еврейских[2633].

С другой стороны, уровень грамотности среди католиков в конце XIX в. был высоким. В Сибири уровень грамотности в среднем составлял 25,6 %, а среди католиков – 34,7 %. Наибольший уровень грамотности среди католиков был в Акмолинской области – 43,3 %, в Томской губернии – 32,5 %, а наименьший в Тобольской губернии – 28,4 %[2634]. По данным переписи 1920 г., по уровню грамотности польское население Алтайской губернии стояло выше, чем русское, доля грамотных среди городского польского населения составляла более 71 %[2635]. В целом по уровню грамотности польское население городов Алтайской губернии стояло только на шестом месте. К середине 1920-х годов доля грамотных среди поляков Сибирского края в целом выросла и составила 46,6 %. Из них грамотными на польском языке были только 11,8 %, проживавших в крае. Среди поляков, проживавших в Уральской области, уровень грамотности был еще выше и составлял 66,5 %, грамотных на польском языке тоже было больше, чем в регионах Сибири – 24,6 %[2636].

В начале XX в. из обучающихся на дому более всего было детей католиков – 17,6 %. Данный показатель можно объяснить и тем, что, с одной стороны, руководство учебных заведений Ведомства православного исповедания не стремилось принимать к себе инославных учеников. С другой стороны, родители в немецких и польских семьях не хотели, чтобы их дети воспитывались в православных учебных заведениях[2637].

Поляков относят к числу «книжных» народов, поскольку они, наряду с немцами и евреями, принесли в Сибирь серьезное отношение к грамотности и книжному знанию[2638]. В конце XIX – начале XX в. в польских колониях в городах Сибири создавались тайные библиотеки и кружки самообразования[2639]. Таким образом, в начале XX в. дети католиков в силу нехватки школ либо оказывались вне школы, либо обучались в православных школах и не получали необходимой для их вероисповедания религиозной подготовки[2640]. Поскольку многие из польских детей обучались на дому, то в городах Сибири распространение получило репетиторство. Например, в Томске в 1903 г. бывший учитель Резлер преподавал польский язык[2641].

К 1 января 1889 г. в мужской гимназии Томска обучались 253 учащихся, среди них католиков насчитывалось 17 чел. (6,7 %). В Мариинской женской гимназии Томска обучались 297 учениц, из них католички составляли 11 чел. (3,7 %)[2642]. Группа детей из польских семей обучалась в 1916 г. в Томском музыкальном училище: по классу фортепьяно – 7 чел., по классу пения – 1 и по классу струнных инструментов – I[2643]. Зачастую музыкальное обучение было домашним. Так, Эмилия Литынская, дочь коллежского советника К. Литынского, который служил мировым судьей Сургутского уезда, обучалась музыке на дому[2644].

В 1911 г. численность учащихся-католиков в Акмолинской области составляла 660 чел. Из них в Омске проживали 299 чел., 4 % учащихся областного центра[2645]. В 1912 г. в Омске насчитывалось 11 средних учебных заведений. Количество обучающихся детей католиков составляло 430 чел. В 1-й мужской гимназии обучался 21 католик, в 1-й женской – 23, во 2-й женской – 15, в железнодорожном 2-классном училище – 55, в коммерческом училище – 21[2646]. В 1913 г. количество обучающихся католиков снизилось, в Омске и Омском уезде в учебных заведениях обучались 356 католиков. В Омске 14 католиков обучались в 1-й мужской гимназии и 15 – в 1-й женской гимназии. Больше всего детей католиков (50 чел.) обучалось в Омском железнодорожном училище[2647], которое было открыто в Омске в 1900 г. в связи со строительством Транссиба. Поляки в большом количестве работали на железной дороге, поэтому не случайно, что их дети получали образование в данном училище.

В Акмолинской области средние учебные заведения были сосредоточены в Омске и Петропавловске. Из всех учащихся католики в 1914 г. составляли 660 чел. – 1,3 %[2648]. В 1915 г. численность учащихся-католиков в Акмолинской области выросла по сравнению с 1914 г. более чем в три раза и достигла 2108 чел. В Омске число учащихся-католиков составило 529. Больше всего их обучалось в 1915 г. в 1-й мужской гимназии Омска – 28 чел., в 1-й женской – 25, в коммерческом училище – 23[2649].

В 1889 г. из 168 учеников Тобольской губернской гимназии католиков насчитывалось 20 чел. (12 %). В женской Мариинской гимназии Тобольска из 194 учениц католичек было 19, или 9,7 %. В 1895 г. среди 30 выпускниц женской гимназии девушек из польских семей насчитывалось 11, т. е. более трети от общего числа[2650]. Таким образом, в начале 1890-х годов в гимназиях городов Западной Сибири доля детей из семей католиков была наиболее высокой в Тобольске.

При Томском университете находились старшие классы мужской гимназии, в которых обучались несколько десятков польских гимназистов. Дети поляков, проживавших в Сибири и работавших на железной дороге, проходили обучение в железнодорожных школах. Так, А. Перковский с 1911 г. обучался в железнодорожном училище Министерства народного просвещения на станции Болотное[2651].

В 1893 г. в учебных заведениях Министерства народного просвещения было введено преподавание Закона Божия католического исповедания. Детям, принадлежащим к римско-католическому вероисповеданию, Закон Божий должен был преподаваться их законоучителем на русском, литовском, латышском или немецком языке[2652]. Власти России опасались роста влияния польского языка и польской культуры на западных окраинах страны. Поскольку правительство опасалось «полонизации» католиков белорусской, немецкой, литовской и латышской национальностей, то преподавание Закона Божьего на польском языке было поставлено под запрет[2653].

В начале XX в. в крупных городах Западной Сибири (Томске, Тобольске, Новониколаевске) открылись начальные римско-католические училища, которые относились к разряду городских приходских училищ Министерства народного просвещения[2654]. В католических приходах начали работать школы для детей на польском языке. К этому времени Министерство народного просвещения уже в меньшей степени настаивало на доминировании русского языка[2655]. Законоучителями римско-католического вероисповедания в гимназиях и школах городов Западной Сибири, как правило, являлись настоятели местных костелов. С октября 1896 по 1912 гг. законоучителем римско-католического вероисповедания в Тобольской губернской мужской гимназии являлся Викентий Пшесмыцкий, в начале 1913 г. – Бронислав Козаковский, а с 1 августа 1913 по 1916 г. – Иоанн Булло[2656]. В. Пшесмыцкий с 1900 по 1912 гг. вел занятия и в Мариинской женской школе Тобольска, где обучались 10 девочек из семей католиков[2657]. Священник Ф. Будрис с 1907 по 1909 гг. преподавал катехизис в реальном училище и женской гимназии Тюмени[2658]. В 1908–1912 гг. законоучителем в 4-классном городском училище Кургана и в Курганской женской гимназии являлся священник Б. Козаковский, а в 1914–1915 гг. – С. Жамойтук[2659].

Курат Омского костела Л. Чудовский 9 января 1895 г. приказом по Сибирскому кадетскому корпусу был назначен законоучителем римско-католического вероисповедания. С 1897 по 1900 гг. законоучителем римско-католического вероисповедания в Сибирском кадетском корпусе и Омской женской гимназии почетных граждан Поповых являлся Омский курат Иоанн Виткевич[2660]. 21 августа 1900 г. назначенный куратом Омского костела В. Казановский обратился с просьбой к заведующему кадетским корпусом поручить ему должность законоучителя[2661].

В октябре 1903 г. была достигнута договоренность между настоятелем Омского костела и инспектором Омского 5-классного училища о преподавании Закона Божия ученикам римско-католического вероисповедания[2662]. В 1905 г. курат Омского костела Булло был назначен Могилевским митрополитом законоучителем в 1-ю женскую гимназию почетных граждан Поповых и в мужское училище на станцию Омск. Законоучителем Сибирского кадетского корпуса Булло был назначен приказом по корпусу от 18 ноября 1904 г. Римско-католическое учение в кадетском корпусе и мужской железнодорожной школе преподавалось на русском языке[2663]. В 1915–1916 гг. римско-католическим законоучителем в Омской 1-й мужской гимназии и Омской 1-й женской гимназии являлся магистр богословия Хризагон Пржемоцкий. Пржемоцкий проводил занятия также в землемерном училище, за свой труд священник был отмечен наперсным крестом и медалью в память царствования Александра III[2664].

С 1 сентября 1901 по 1916 г. томский декан и курат И. М. Демикис являлся законоучителем в Томской губернской мужской гимназии, Мариинской женской гимназии и Алексеевском реальном училище[2665]. Законоучителем римско-католического вероисповедания в Новониколаевском частном реальном училище с 1 января 1908 г. являлся Александр Билякевич. Кроме того, Закон Божий католического исповедания преподавался в женской гимназии, мужской и женской железнодорожных школах на станции Новониколаевск[2666]. В начале XX в. Закон Божий католического исповедания преподавался в городской 4-классной школе и женской гимназии Каинска[2667]. Настоятели сельских костелов преподавали не только Закон Божий, но и польский язык и основы культуры для молодежи села[2668].

Чтобы не раствориться в инонациональном окружении, переселенцы должны были сохранить веру предков и язык. Обучение детей грамоте и законам веры – одна из главных забот членов национальных диаспор. Первые национальные школы возникли при церковных приходах[2669]. Проблема диаспорной школы связана с проблемой этнического языка, т. к. именно в школе воспроизводится процесс познания языка. Нераздельные составляющие этничности: история, национальная территория, язык и этническое самосознание – все приходит через школу. Почти всю вторую половину XIX в. польские школы закрывались, и преподавание польского находилось под запретом[2670].

В начале XX в. произошла определенная либерализация, и в городах Сибири открылись начальные римско-католические училища, которые относились к ведомству Министерства народного просвещения. Попечитель Западно-Сибирского округа В. Флоринский выступил против отдельных католических школ. По его мнению, такие школы «будут препятствовать слиянию молодого католического поколения с господствующею русскою народностью»[2671]. Но среди представителей власти единства в этом вопросе не было. В Сибири, где правительство опасалось меньше, что школы, создаваемые при католических приходах или римско-католических благотворительных организациях, отвлекут значительную часть детей из русских школ, удалось создать школы при католических приходах в Барнауле, Новониколаевске, Омске, Тобольске и Томске[2672].

В 1893 г. Томский губернатор Г. А. Тобизен к 25-летию служения в Томске ксендза В. Громадского выхлопотал в Санкт-Петербурге разрешение на открытие приюта при Томском костеле[2673]. 12 ноября 1900 г. в Томске было открыто убежище для бедных детей, в которое принимали детей в возрасте от 4 до 12 лет. Малыши учились в самом приюте, где с ними занимались педагоги Ж. К. Сальманович и Ф. Я. Шостаковская[2674]. Дети постарше ходили в школу, построенную Польским благотворительным обществом в 1890-е годы[2675].

На 1 января 1908 г. в Томском римско-католическом училище обучались 12 учеников (8 мальчиков и 4 девочки)[2676], а на декабрь 1908 г. – 63 ученика (32 мальчика и 31 девочка). К сожалению, у нас нет данных о том, чем был вызван рост числа учащихся римско-католического училища в течение нескольких месяцев. На 1909–1911 гг. данные о количестве обучающихся детей не изменились, по-прежнему в римско-католическом училище обучались 63 ребенка[2677], а преподавателями в нем работали М. И. Верум-Ковальский и К. Томашевская[2678]. По данным Б. Чаплицкого, приходская школа, существовавшая в Томске в 1908–1909 гг., была закрыта властями. Дети стали обучаться в государственной школе, а младшие по-прежнему учились в приюте. По словам настоятеля Демикиса, школа была закрыта «вследствие неосторожности учительницы польского языка»[2679].

Правление римско-католического благотворительного общества летом 1915 г. выступило с инициативой об открытии в Томске частного училища с правом преподавания родного языка. Наблюдение над училищем предполагалось возложить на преподавателя математики Томского Алексеевского реального училища Фаддея Дульского. В сентябре 1915 г. Томское губернское управление разрешило католическому благотворительному обществу открыть низшее частное училище с правом преподавания родного языка[2680].

В 1917–1919 гг. при активном участии Польского народного дома в Томске работали польская школа и гимназия им. Костюшко[2681]. Закон Божий в католической гимназии Томска преподавал настоятель костела Иосиф Демикис[2682]. В польской школе в 1919 г. преподавался Закон Божий, языки (польский, русский, немецкий, латинский и французский), арифметика, были организованы вечерние бесплатные курсы, по воскресеньям проводились научно-популярные лекции из разных областей науки, учащиеся из польской школы и гимназии приглашали поляков Томска на школьные вечеринки[2683].

В Тобольске с 1900 по 1911 гг. при католическом костеле существовала приходская школа, в которой преподавали Бронислава Зброжек и Антонина Дроздович. 10 мая 1900 г. правление римско-католического благотворительного общества избрало учительницей открывающегося училища дочь купца Анну Китшель. Китшель окончила в 1896 г. Мариинскую женскую школу в Тобольске, а в 1897 г. – педагогический класс Омской женской гимназии. К сожалению, нет данных, приступила ли Китшель к работе.

Частное начальное училище, которое работало при тобольском римско-католическом костеле, для детей обоего пола открылось 24 января 1900 г. Училище помещалось в доме римско-католической церкви. Строительство школьного здания началось в Тобольске одновременно со строительством здания нового костела. Содержалось училище на средства Тобольского общества помощи бедным римско-католического вероисповедания[2684]. В предложении попечителя Западно-Сибирского учебного округа об учреждении училища от 24 января 1900 г. предусматривалось преподавание польского языка. Правление римско-католического благотворительного общества в отчете от 10 мая 1900 г. отмечало, что в школе преподавались следующие предметы: Закон Божий – 6 уроков, русский язык – 8, славянский язык – 3, польский язык – 5, арифметика – 4 и чистописание – 2. Попечитель Западно-Сибирского учебного округа, говоря об открытии частного начального училища при костеле, выдвигал следующие условия: программа училища должна соответствовать курсу начальных народных училищ; училище должно быть для детей обоего пола и бесплатным; посещать училище могли дети не моложе 7 лет; наибольшее число учащихся могло насчитывать 25 чел.; снабжение учебной мебелью, учебниками и пособиями должно производиться правлением римско-католического общества.

В 1908–1909 гг. в частном училище 3-го разряда учительницей являлась Бронислава Ричардовна Зброжек[2685]. Зброжек родилась в 1890 г. в семье помощника Сургутского уездного исправника[2686], образование получила в Тобольской Мариинской женской школе. После окончания школы в июне 1906 г. Зброжек, вероятно, сразу поступила на работу в училище при римско-католическом костеле. Польская школа Тобольска была небольшой, на 1 января 1909 г. в частном начальном училище Тобольского римско-католического костела для детей обоего пола обучались 7 детей (2 мальчика и 5 девочек). Два раза в неделю занятия по Закону Божьему для детей училища проводил ксендз Пшесмыцкий[2687]. В 1910 г. в училище работала одна учительница и обучались 14 детей (8 мальчиков и 6 девочек)[2688]. По просьбе правления Тобольского католического благотворительного общества было увеличено количество часов на изучение польского языка, т. к. большинство детей местной школы происходили из польских семей[2689]. 20 января 1914 г. настоятель Тобольского приходского костела Булло обратился с прошением в строительный отдел Тобольского губернского управления, в котором был представлен проект здания костельного дома и начальной школы[2690]. Проект был утвержден губернским инженером Шокальским, но вряд ли его удалось реализовать.

С 1898 г. в Омске существовало римско-католическое благотворительное общество. В состав членов правления общества входила Ванда Яздовская, принимавшая активное участие в общественной жизни Омска. В 1906–1916 гг. при Омском польском благотворительном обществе работало городское римско-католическое начальное училище. Все это время заведующим римско-католическим начальным училищем являлась Яздовская. Омское начальное училище римско-католического благотворительного общества, открывшееся 20 сентября 1906 г., содержалось на средства общества и пособия от города в сумме 200 руб. Училище получило от казны 840 руб. и от местного благотворительного общества – 2000 руб. В 1907 г. в «Польском училище» в Омске обучались 30 мальчиков и 40 девочек[2691]. В течение 1908 г. римско-католическое благотворительное общество на материальную поддержку школы истратило 687 руб. 90 коп.[2692]

На 1 января 1909 г. в Омском начальном училище римско-католического благотворительного общества обучались 85 детей (45 мальчиков и 40 девочек)[2693]. По подсчетам Т. Г. Титовой, группа учащихся католического вероисповедания в Омске была на втором месте по численности после православных[2694]. В 1911 г. в училище работали 5 педагогов и обучался 81 ученик. Из них дети дворян составляли 9 чел., мещан – 18 и крестьян – 54. Содержалось училище за счет частных лиц, выделивших на эти цели 1500 руб. В 1911 г. училище окончили 25 чел. [2695] В училище в 1911 г., наряду с заведующей В. Яздовской, работали учительницы Т. Томчик, М. Белявская и Л. Кошарская, законоучитель священник А. Билякевич, учитель пения Мыстковский и учительница рукоделия Мыстковская[2696].

В 1910 г. программа училища в качестве обязательных предметов включала Закон Божий, русский и польский языки, арифметику, историю и географию. Немецкий язык изучался по выбору учащегося. С 1911 г. в программу вошли природоведение и гигиена[2697]. В 1913 г. в училище обучались 110 детей и работали 5 педагогов – один мужчина и 4 женщины. В 1914 г. в училище работали заведующая В. Яздовская, учителя Т. Томчик, М. Белявская, М. Стржельбицкая, Ж. Щепановская и учительница пения Карпова [2698], численность учащихся в 1914 г. выросла до 135[2699].

В 1913 г. в Омске в помещении римско-католической школы находилось отделение торговых классов Омска. Отделение было учреждено Биржевым обществом и, вероятно, по инициативе С. Яздовского было расположено в одном помещении с римско-католической школой[2700]. В 1915 г. в римско-католическом училище в Омске численность учащихся по сравнению с 1914 г. выросла до 198 чел., а учителей было 3 чел.[2701] Училище располагалось в собственном доме, и к 1 января 1916 г. в нем обучались 94 мальчика и 104 девочки[2702], в течение года численность учащихся выросла до 203[2703]. Римско-католическая школа в 1913 г. существовала в Омском уезде, в ней работал один учитель и обучались 49 учеников[2704].

В Новониколаевске в начале XX в. существовала школа при костеле, учителями в которой являлись Софья Короповская и Мария Кудельская[2705]. В 1908–1909 гг. настоятель костела в Новониколаевске Александр Билякевич вел переписку с министром внутренних дел Столыпиным. Билякевич обратился с просьбой об оказании материальной помощи или разрешении на сбор денег на территории Могилевской архиепархии в размере 20 тыс. руб. на строительство при костеле в Новониколаевске приходской школы с интернатом для детей католиков-переселенцев. Деньги были необходимы на постройку при костеле церковно-приходской школы с общежитием для детей переселенцев[2706]. 30 декабря 1908 г. глава правительства П. А. Столыпин выдал распоряжение об открытии в Новониколаевске школы для местных католиков под эгидой правительства. В распоряжении говорилось, что преподавание в данной школе должно осуществляться на языках, которые используют в повседневной жизни переселенцы[2707].

Польские школы в начале XX в. возникли и в сельской местности. В 1911 г. польские переселенцы в селе Вершина Иркутской губернии организовали школу, где обучение велось по-польски. Школа начала работу благодаря пособию, которое было выделено Министерством народного просвещения, переселенческим правлением и губернским правлением. Но далеко не везде, где компактно проживало польское население, удавалось открыть школу. Иногда обучением польских детей чтению, письму и правильному произношению занимались священники. Подобная польская «тайная школа» существовала в селе Белосток, но занятия в ней не носили регулярного характера[2708].

Уникальное явление представляли собой школы, которые организовывали для самообразования политические ссыльные и каторжане. Так, один из бывших политкаторжан Александровского централа Б. Ульянинский в своих воспоминаниях описывал учебу каторжан в период с 1907 по 1912 гг.: «Буквально с утра до вечера товарищи сидели за книжкой, проходя то родной язык, то польскую литературу, то польскую историю»[2709]. Существовала школа, организованная заключенными Тобольской тюрьмы, в которой занятия проводились самими заключенными на русском языке, но поляки изучали еще и польский язык[2710]. Особенно большое значение имела учеба для ссыльных рабочих и крестьян, в значительной части неграмотных. Так, один из ссыльных поляков писал из Сибири: «Друг друга учим, как кто может. Раньше среди нас было несколько неграмотных, в настоящее время таких нет. Кроме того, мы устраиваем чтения, то есть, читаем сообща книжки и сообща же разъясняем себе непонятные места»[2711]. Школы грамотности, созданные ссыльными, существовали в Нарымском крае[2712].

Развитие польского просвещения в годы Первой мировой войны было связано с наплывом тысяч беженцев и пленных. Сибирское отделение ЦГК должно было обеспечить опеку 261 ре бенку. Из них 109 детей обучались в двух начальных школах, 27 находились в детских домах и 125 – в приютах[2713]. 19 октября 1915 г. в Томске открылась частная школа римско-католического благотворительного общества для детей католиков-беженцев. Школа содержалась на благотворительные средства и помещалась в наемном доме, на 1 января 1916 г. в ней обучались 166 мальчиков и 109 девочек[2714].

«Общество вспомоществования бедным семействам поляков, участвующим в войне, и бедному населению, пострадавшему от военных действий» в апреле 1916 г. выступило с предложением обучать детей в школе в течение лета. Дети беженцев получали в школе горячие завтраки, к весне 1916 г. в школе для детей беженцев обучались 240 чел. Ввиду отъезда части беженцев к сентябрю 1916 г. в школе осталось 175 детей и 4 человека учительского персонала. Однако в пояснении к смете расходов ПОПЖВ говорилось, что количество детей, принятых в школу для детей беженцев в Томске, в октябре – декабре 1916 г. составило 312 чел., на обучение каждого выделялось ежемесячно по 3 руб. В связи с ростом числа учащихся пришлось увеличить штат преподавателей и нанять дополнительное помещение. 39 чел. из числа беженцев являлись студентами и получали стипендию. Для учащихся производилась закупка книг и тетрадей[2715].

В годы войны в Новониколаевске при филиале Томского отдела общества вспомоществования бедным семействам поляков была открыта школа, в которой в 1916 г. обучались 140 детей[2716]. Занятия в школе начались в августе 1916 г. Школа, которой заведовал ксендз Ю. Юркевич, была устроена по типу школ Царства Польского с тремя отделениями. Благодаря усилиям Новониколаевского отдела Петроградского ПОПЖВ, дети польской школы получали завтраки, на каждого ученика выделялось по 3 руб. в месяц[2717]. Преподавателями в школе являлись С. Короповская, М. Кудельская, В. Бохенская, С. Корибутьяк и А. Собещанская. Все преподаватели представляли местную польскую общину[2718]. В марте 1916 г. представитель ЦГК в Омске Мечислав Фальковский в своем письме к руководству комитета в Петрограде просил направить в Новониколаевск священника-поляка, который мог бы обучать детей Закону Божьему в школах города[2719].

В 1916 г. в Каинске при отделе Петроградского ПОПЖВ работали школа, ясли, приют для беженцев и столярная мастерская. Представителем от школы при отделе Петроградского польского общества вспомоществования жертвам войны являлась Станислава Азаревич. В приюте находились 35 детей, а в школе обучение проходили 30 чел. Каинский уездный исправник в своем отчете от 25 октября 1916 г. отмечал, что содержание приюта было поставлено хорошо, а столярные мастерские имели мало оборудования[2720]. Летом 1916 г. в польской школе для детей беженцев в Каинске обучались 37 учеников, а на 1 сентября 1916 г. – 42. Выросло до 52 чел. и число детей, содержащихся в приюте. В снабжении детей книгами на русском и польском языках Каинскому отделу польского общества помощи жертвам войны поддержку оказывал Главный комитет общества в Петрограде[2721].

В Томске польский комитет по оказанию помощи беженцам в октябре 1915 г. открыл школу на 120 чел. По данным М. Мондзика, в Томске в школах для детей беженцев находились около 200 детей[2722]. Частное училище для детей беженцев в Томске создавалось «под ответственным наблюдением» преподавателя Алексеевского реального училища Ф. Р. Дульского. В 1916 г. польскую школу для детей беженцев посещали 312 чел. [2723] К сожалению, количество польских школ, где обучались дети польских беженцев, точно не установлено. В письме центрального отделения ПОПЖВ в Томск от 5 апреля 1916 г. содержалась просьба к руководству местного отделения уточнить количество школ и назвать количество детей, посещавших школы[2724].

В годы Первой мировой войны активное участие в развитии польского образования в Томске принимал преподаватель Томского технологического института Ян Пиотровский, который организовал в городе польскую прогимназию[2725]. В Барнауле польское общество вспомоществования открыло в годы войны частное низшее училище[2726]. В апреле 1916 г. в польской школе при Барнаульском отделении ПОПЖВ обучались 70 детей, в мае и июне 1916 г. их численность сократилась до 32. К октябрю 1916 г. в польской школе в Барнауле обучались 40 детей, и на их обучение в школе дополнительно к 6 руб. ежемесячного продовольственного пайка на каждого ученика выделялось по 2 руб. 50 коп.[2727]

В 1916 г. польская школа работала в Атаманском хуторе в Омске, где действовал приют для 89 детей. В Тюмени в середине 1916 г. работала польская школа и приют для 60 детей. В постановлении районного совета ЦГК в Сибири от 26 марта 1918 г. говорилось о том, что необходимо иметь две «ставки учителя» в Тюмени и четыре в Омске. Комитет занимался просвещением взрослых беженцев. В Тюмени были организованы вечерние курсы по обучению чтению и письму, ЦГК гарантировал для учителей зарплату от 50 до 150 руб., бесплатное жилье, дрова и «свет»[2728]. В годы Первой мировой войны с прибытием польских беженцев в Тару «среди местных прихожан проснулся сильный национальный и католический дух». В результате была открыта приходская школа при часовне, где обучались 50 детей[2729].

Однако проблема обучения детей польских беженцев осложнялась тем, что беженцы в значительной своей части находились в тяжелом материальном положении и не могли оплачивать обучение детей. В связи с этим польский комитет помощи беженцам в Томске в мае 1919 г. обращался за помощью по этому вопросу к местным властям[2730]. В своем отчете от 15 июля 1919 г. ПНК сообщал о том, что удалось добиться ассигнования средств Министерством внутренних дел на приюты и школы для беженцев[2731].

После Февральской революции 1917 г. Временное правительство провозгласило отмену всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений, в том числе в праве употребления родного языка в частных школах. Таким образом, национальные меньшинства России получили свободу в своем культурном развитии. В июне 1917 г. в Барнауле началась запись польских детей в школу, а взрослых на курсы. Школа для детей с преподаванием на польском и русском языках должна была открыться 11 сентября 1917 г. [2732] В польской школе Новониколаевска с 1 сентября 1917 г. начинались занятия в объеме двух классов гимназии[2733]. В Томске весной 1917 г. открылся Польский народный дом, который преследовал культурно-просветительные цели, при нем предполагалось открыть «Университет для всех»[2734]. После организации рабочего клуба ППС в Тобольске в октябре 1917 г. при нем начала работу школа для польских детей[2735]. В октябре 1919 г. польская школа открылась в Каинске[2736]. В Омске в годы Гражданской войны «при Колчаке» работало две польские школы[2737].

После прихода к власти большевиков в ноябре 1917 г. была принята «Декларация прав народов России», а в октябре 1918 г. – постановление Наркомата просвещения РСФСР «О школах национальных меньшинств», которые уравняли все народы России в праве получения образования на родном языке. Для реализации этого права в декабре 1919 г. в Наркомате просвещения был создан отдел просвещения национальных меньшинств, а в июле 1920 г. начал работу Сибирский отдел национальностей (Сибнацотдел) при Сибревкоме. Подотделы национальностей работали в Сибирском и губернских отделах народного образования[2738].

В апреле 1920 г. на местах в Сибири была получена телеграмма из Москвы о передаче всех школ в ведение отдела народного образования. Председатель комитета польской секции коммунистов Тюмени Гаврилюк на собрании секции 16 апреля 1920 г. предложил обязать польскую секцию при отделе национальностей «перерегистрировать учащихся и позаботиться об учителях»[2739].

Новым явлением было возрастание интереса среди поляков Сибири к родному языку и культуре в начале 1920-х годов. Как подчеркивает С. В. Леончик, во многом это было связано с желанием «детей и внуков ссыльных поляков вернуться на родину в рамках репатриационной кампании 1921–1924 гг.»[2740]. С другой стороны, на рубеже 1920-х-1930-х годов среди польских коммунистов под влиянием «Пролеткульта» возникла теория о создании польской пролетарской культуры. До революции главными культурными ценностями являлись традиции, религия и польский язык, а после революции на их место пришли классовое сознание и советский патриотизм. Развитие польской школы, прессы, польской «пролетарской» литературы и искусства – это важнейшие составляющие процесса создания польской «социалистической культуры» в СССР[2741].

26 декабря 1919 г. был опубликован Декрет СНК РСФСР «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР», который положил начало движению по ликвидации неграмотности. В стране открывались многочисленные ликпункты, школы грамоты, избы-читальни. В 1920 г. в Омске работала польская секция при Сибирском отделе народного образования. Уровень грамотности польского населения, по данным органов, отвечающих за просвещение, по Омской губернии, был низким: из более чем 12 тыс. поляков, проживавших в Омской губернии, в 1920 г. 6126 чел., т. е. половина, являлись неграмотными. По уездам Омской губернии больше всего польских детей школьного возраста проживали в Татарском уезде – 591 чел., Тарском – 391, Калачинском – 168[2742]. Уже весной 1920 г. на курсах учителей национальных школ, развернутых на базе Омского политехнического института, прошли 4-месячную подготовку 150 учителей. В их числе были и польские учителя[2743]. В августе 1921 г. учительские курсы продолжали свою работу, на них обучались четыре польских учителя из Омска и один из Томска. В декабре 1921 г. польбюро Барнаула обратилось в Сибревком с просьбой прислать учителя[2744].

В Новониколаевске члены польского отдела РКП(б) предлагали проведение 16 января 1921 г. беспартийного собрания польского населения в здании польской школы, где предполагалось поставить вопрос о «ликвидации безграмотности»[2745]. В связи с кампанией по ликвидации безграмотности возникает своеобразный вид школы – пункты по ликвидации неграмотности. На 21 февраля 1925 г. в Сибири работало два подобных пункта для польского населения[2746].

По данным польской секции РКП(б) в Омске, на 26 января 1920 г. польские школы и приюты находились в ведении польского совета объединенных организаций. Ввиду «реакционности» польского совета объединенных организаций, польская секция РКП(б) решила «расследовать, в каком положении находятся польские школы»[2747]. В своем отчете за 1920 г. польбюро в Омске отмечало, что школы и детские дома были реорганизованы по принципу единой трудовой школы. Данная реорганизация вызвала протесты поляков Омска и учителей, которые были «под влиянием польской реакции», польские школы в Омске находились под «влиянием национальной интеллигенции и католического духовенства». Кроме того, в Омске возобновила работу польская школа, закрытая «во времена Колчака». Польбюро Омской губернии поставило задачу «обратить все свои силы на воспитание детей в польских школах в революционном духе». 7 февраля 1921 г. на заседании польбюро при Омском Сиббюро ЦК говорилось о направлении основных сил на решение проблем школы. Польские коммунисты видели опасность в том, что школа находится под контролем беспартийных учителей. На заседании говорилось о необходимости организации школьных советов и советов в детских домах, в состав которых предлагалось включить родителей, детей, учителей и представителей польбюро, в школах планировалось создать молодежные организации[2748].

К 1921 г. в Омске работало две польские школы, в одной из них обучались 40 детей, в другой – 30. Коллектив педагогов в польских школах Омска составлял 5 чел., кроме того, работал польский детский дом, где воспитывался 21 ребенок. Две польские школы 1-й ступени работало в Тарском уезде. В каждой из них было по одному учителю, а общая численность учащихся составляла 45 чел. В Татарском уезде работала польская школа 1-й ступени, с одним учителем и 30 учениками[2749].

В 1920 г. в Таре был организован подотдел национальных меньшинств, который занимался учетом количества населения и детей школьного и дошкольного возраста нерусской национальности. В подотделе работала польская секция, под ее контролем находилась школа 1-й ступени в поселке Гриневичи[2750], данная школа продолжала свою работу до 1926 г.[2751] В Таре в 1920 г. в детских домах, школах и приютах треть от общего числа сотрудников составляли военнопленные. Так, прапорщики Антон Бэк и Станислав Станчик работали учителями в советской школе 2-й ступени № 2[2752].

В Тюмени с 1917 г. работала польская школа из трех ступеней, в 1920 г. в ней обучались 49 учеников. В январе 1921 г. в городе работало две польские школы, но школьникам недоставало учебников, на каждую школу приходилось только по два букваря. В октябре 1920 г. в Тюмень была отправлена партия букварей, но они так и не дошли до учеников. В отчете польбюро при губкоме РКП(б) за январь 1921 г. говорилось, что в Тюменской губернии необходимо открыть еще четыре школы для польских детей. Препятствием к их открытию являлось отсутствие букварей и другой учебной литературы. По оценке польбюро, в Тюменскую губернию необходимо было поставить 385 экземпляров учебной литературы для школ 1-й, 2-й и 3-й ступеней. В телеграмме в Новониколаевск из Тюмени секретарь польской секции Марчак просил выслать буквари и учебники по географии, арифметике и истории. По его словам, из-за отсутствия учебников не могли проводиться занятия в польской школе. В марте 1921 г. секретарь польбюро был командирован в Москву с целью доставки букварей для польской школы[2753]. Другим препятствием для создания польских школ в 1921 г. было стремление поляков к возвращению на родину. В письме польских коммунистов из Тюмени в апреле 1921 г. говорилось о стремлении открыть польскую школу «в деревне», но местное население выступило против этого плана, полагая, что школа будет являться препятствием для отъезда на родину[2754].

15 декабря 1920 г. председатель польского культурно-просветительного кружка в Тобольске Ян Бозовский сообщал в губернский отдел национальных меньшинств, что в городе 18 июля 1920 г. состоялось открытие польской школы 1-й ступени. Детей в возрасте от 8 до 13 лет насчитывалось 30 чел., из них посещали школу 15. Однако в отчете польбюро за 1920 г. сообщалось, что численность учащихся, посещавших польскую школу в Тобольске, составила 44 чел. Некоторые родители не желали отправлять своих детей в школу, «так как боялись, что там им будут морочить голову коммунизмом». Учителя школы столкнулись с серьезными проблемами в связи с нехваткой букварей и других учебников для начальной школы. За помощью руководство польского культурно-просветительного кружка обращалось в Тюмень, но поддержки не получило[2755]. В Туринске на январь 1921 г. насчитывалось около 60 детей польской национальности, но школа не была организована из-за отсутствия букварей и учебников[2756].

В 1922 г. проводилась реорганизация органов просвещения национальных меньшинств. Народы, проживавшие на территории Сибири, советские власти делили на две группы: 1) «национальности высокой культуры» – это немцы, лытыши, эстонцы, поляки и другие «народы Запада»; 2) «народы Востока, стоящие на заре культурной жизни». Вместо существовавшего совета национальностей создавались два: совет по просвещению народов «западной» культуры и совет по просвещению народов восточной культуры. Губернский совет по просвещению народов «западной» культуры должен был проводить культурно-просветительные мероприятия. По положению о работе совета в его состав входило по одному представителю от каждой национальности, в том числе и от поляков[2757].

К 1920 г. в Сибири насчитывалось 15 польских школ 1-й ступени, 3 школы 2-й ступени и 5 дошкольных учреждений[2758]. В 1921 г., по данным польбюро, в Сибири насчитывалось 7 польских школ, где работали 7 учителей и обучались 200 учеников[2759]. По нашему мнению, сведения польбюро занижены и требуют уточнения. Так, по данным Сибнаробраза, подготовленным к докладу Сибревкома, на 15 апреля 1921 г. в Сибири насчитывалось польских школ: 1-й ступени – 20, 2-й ступени – 3, дошкольных учреждений – 8[2760]. Согласно отчету, поступившему из Мариинского уезда, в период с декабря 1920 по 1 июня 1921 г. работало 5 польских школ 1-й ступени[2761]. В Сибнаробразе в начале 1920-х годов работала польская секция. В Омске польское католическое училище перешло в ведение Коллегии подотдела просвещения национальных меньшинств при Омском губернском отделе народного образования. Тогда же коллегия зарегистрировала любительский драматический кружок при Омском польском рабочем клубе[2762].

В Барнауле польская школа, как уже отмечалось нами выше, начала работу в 1917 г. Учителем в ней являлся воннопленный австрийской армии, выпускник учительской семинарии Франц Шмигель. В школе обучались 30 детей в возрасте от 7 до 15 лет[2763]. Летом 1921 г. Шмигель обратился в отдел народного образования с заявлением о том, что он уезжает в Польшу, а польская школа, где обучались 25 детей, прекращает свою работу[2764]. По данным Алтайского губернского отдела народного образования, польская школа в начале 1920-х годов существовала в Анжеро-Судженске[2765], но к лету 1922 г. она была ликвидирована ввиду отъезда поляков на родину[2766].

Усилиями польской секции РКП(б) при Томском губкоме партии в Томске и Томском уезде было сформировано три польские школы, но работа данных школ была непродолжительной и прекратилась к концу 1920-х годов[2767]. Е. Б. Лукиева, характеризуя национальную школу Сибири в 1920-х-1930-х годах, отметила приверженность национальных меньшинств религиозным традициям. Национальные меньшинства, в том числе поляки, считали необходимым сохранить преподавание Закона Божия в школе, выполнявшего функцию нравственного воспитания молодежи[2768]. К примеру, большинство польского населения села Александровка Енисейской губернии в начале 1920-х годов перешло в церковь христиан-баптистов, до конца 1930-х годов при доме молитвы была открыта школа, где дети учились читать и писать по Библии на польском языке[2769].

Больше всего польских школ работало в Сибири в течение 1920–1921 учебного года: 20 школ 1-й ступени и 3 школы 2-й ступени. По данным польбюро, на ноябрь 1920 г. в городах Сибири насчитывалось 11 польских школ, в том числе в Барнауле – 1, Омске – 3, Томске – 1, Новониколаевске – 2, Красноярске – 1, Иркутске – 3. К этому времени все городские школы находились под руководством представителей коммунистической партии[2770]. Согласно данным польской секции РКП(б), летом 1920 г. в Омске и его окрестностях имелось 5 польских школ, где обучались 600 детей[2771]. В Омске в апреле 1920 г. насчитывалось 3 польские школы, где обучались 463 ребенка и работали 13 учителей, в мае 1920 г. в польских школах Омска обучались 455 детей, сократилось до 10 чел. число учителей. В городе работало два польских детских дома, где в апреле 1920 г. проживали 70 детей и работали 4 учителя[2772]. Численность польских детей в школах и детских домах Омска сокращалась в связи с отъездом поляков на родину. Так, численность детских домов в городе с октября по ноябрь 1921 г. сократилась с двух до одного. Если в октябре в польских домах воспитывались 80 детей и работали 6 педагогов, то к ноябрю численность детей сократилась до 21, а воспитателей – до 3. Число польских школ в Омске с октября по ноябрь сократилось с трех до одной, число учащихся – с 450 до 100, учителей – с 11 до 5[2773]. Таким образом, в 1923 г. в Омской губернии насчитывалось всего две польские школы[2774].

Преобладание школ 1-й ступени с трехлетним сроком обучения объясняется Е. Б. Лукиевой тем, что большинство национального населения проживало в сельской местности и дети являлись незаменимыми помощниками в крестьянском хозяйстве. Поэтому наиболее благоприятные условия для организации и деятельности общеобразовательных школ сложились в сибирских городах. В Томске в 1920 г. работали 2 польские школы 1-й и 2-й ступеней[2775]. По данным польской секции подотдела национальных меньшинств Губнаца, в 1921 г. в Томской губернии работало 13 польских школ[2776]. Работе школ в Сибири после Гражданской войны мешали материальные трудности.

К примеру, в декабре 1921 г. в Томске многие дети не могли посещать занятия из-за отсутствия одежды и обуви[2777]. Вероятно, это одна из причин того, что в Томском округе в 1920-е годы доля польских детей, посещавших школу, составляла 47 %.

Кроме двух городских школ в Томске, в 1920 г. работали еще две польские школы в сельских населенных пунктах губернии. В феврале 1921 г. инструктор Томского губнаробраза по делам национальных меньшинств отправил в школы сел Белосток и Полозово учителей-поляков. В село Белосток направлялся учитель Юлиан Оскарбский, а в Полозово – Александра Грабовская. Оскарбский в 1921–1922 гг. являлся преподавателем польской школы в Томске и принял гражданство Польши во время процесса репатриации. В 1921 г. польскую школу в деревне Полозово посещали 50 чел., в Белостоке – 150 чел. К сожалению, организация школы в Белостоке привела к конфликту с местным населением и католическим священником. Жители села были против того, чтобы помещение прихода передать школе. Власти угрожали, что в случае бойкотирования школы будут приняты меры «вплоть до наложения штрафа в виде отправки саботирующих школу родителей на принудительные работы»[2778]. Начальная 4-классная польская школа в 1920-х годах существовала в селе Бороковка Томской губернии[2779].

20 октября 1920 г. польбюро РКП(б) поручило Гавскому, Налькевичу и Янковскому приступить к преподаванию в польской школе Новониколаевска. Контроль над школой, где обучалось 185 детей, поручался учителю Осинскому.[2780] В 1921 г. в Новониколаевске работали польские школы 1-й и 2-й ступеней, в них обучались 150 детей[2781]. В 1924 г. в Новониколаевске продолжала работу польская школа № 13, которая располагалась в здании рядом с костелом[2782]. На уроки Закона Божия учащиеся ходили в костел. Учительницей в польской школе являлась Геля Лемешонок. Кроме того, в состав педагогического коллектива школы входили трое преподавателей-мужчин, имена которых не удалось установить. Среди предметов, которые преподавались в польской школе, были: русский, немецкий и польский языки, математика. За использование учениками русского языка в польской школе № 13 налагались штрафы, которые выплачивали родители учащихся. В школе существовала самодеятельность, исполнялись польские песни, танцевали краковяк. При костеле в 1920-е годы продолжал свою работу детский сад, а на улице Потанинская располагался польский интернат, где жили иногородние дети поляков, всего в интернате проживали примерно 25 детей[2783]. В этот период польская школа работала также в селе Рябчинка Новониколаевской губернии, где преподавала Геля Криницкая[2784].

После репатриации поляков на родину количество польских школ в Сибири резко упало в связи с сокращением численности польского населения. Однако существовала еще одна причина сокращения числа польских школ. В 1921–1922 гг. многие школы национальных меньшинств попали под сокращение, потому что среди части советских работников было распространено представление об интернационализме как отрицании всего национального. Сохранение национальных школ в этом свете рассматривалось как проявление национализма. Введение обучения в национальных школах на русском языке в 1920-е годы объяснялось ассимиляцией отдельных народов, в числе последних назывались и поляки[2785]. Такая политика советских властей шла вразрез со ст. VI мирного договора между Советской Россией и Польшей. В договоре говорилось, что лица польской национальности, проживающие в России, Украине и Белоруссии, имеют право культивировать свой родной язык, организовывать свои школы, развивать свою культуру и образовывать с этой целью общества и союзы[2786].

В 1922–1923 учебном году на территории Сибири работало 6 польских школ 1-й ступени, а в 1927 г. в крае осталось только две такие школы[2787]. В Омской губернии в 1921–1922 учебном году работало 5 польских школ, в 1922–1923 – 2, а в 1923–1924 осталась лишь 1 польская школа. С 1924–1925 учебного года польские школы полностью прекратили свою работу на территории Омской губернии[2788]. В Томске и Томском уезде существовало 3 польские школы, но их работа была непродолжительной и полностью прекратилась к концу 1920-х годов[2789], за исключением школы в селе Белосток, которая проработала до конца 1930-х годов.

Система советской польской школы стала создаваться с 1923 г., когда после репатриации сформировался состав польского населения. Всего в СССР в 1923 г. насчитывалось 411 польских школ, где обучались 16 086 детей и работали 685 учителей[2790]. При подборе учителей решающим критерием являлось рабочее или крестьянское происхождение. Эта новая интеллигенция являлась продуктом советского эксперимента. Но уровень подготовки педагогов национальных школ был невысоким. Например, из 5 педагогов польских школ Томского округа в 1925–1928 гг. ни один не имел высшего образования, а большинство – 4 человека – имели низшее образование и только один – среднее[2791]. Хотя попытки осуществить подготовку кадров с высшим образованием предпринимались. Так, на базе Омского института народного образования было открыто отделение национальных меньшинств, которое включало и польскую секцию[2792]. Школа в СССР играла не только просветительную роль, а прежде всего идеологическую. Создание школ при церковных приходах рассматривалось как происки контрреволюции. В качестве примера можно привести обращение польской общины Барнаула к губисполкому с просьбой открыть польскую школу при приходе, что рассматривалось коммунистами как происки контрреволюции[2793].

В заключение необходимо отметить, что учащиеся школ и гимназий, студенты вузов в городах России представляли собой важную часть городского населения. В Западной Сибири в конце XIX – начале XX в. сформировалось два вузовских центра – в Томске и Омске. Дети местных чиновников, купцов, учителей и врачей польской национальности получали в Томске гимназическое образование, затем обучались в Томском университете, Томском технологическом институте, а потом и в вузах Омска, которые были открыты в 1918 г. В рядах студенчества Томска в начале XX в. были представлены выпускники практически всех губернских гимназий Сибири. Связь поколений выразилась в том, что среди студентов и учащихся гимназий в Сибири в конце XIX – начале XX в. были представлены дети и внуки польских повстанцев 1863 г.

Польская школа в Западной Сибири являлась важным фактором адаптации польского меньшинства. Школа представляла собой систему, которая учитывала потребности польского общества. В начале XX в. для детей католиков, в том числе в польских семьях, важную роль играл вопрос вероисповедания и религиозной подготовки. В силу этого многие из польских детей получали домашнее образование, но большинство из них обучались в школах, где преобладали учащиеся из православных семей. В начале XX в. в городах Западной Сибири (Томске, Тобольске, Омске) открылись начальные римско-католические училища. Данные училища, как и школы в Барнауле и Новониколаевске, возникли при приходах католических церквей. Приходские школы давали возможность детям из польских семей освоить грамоту на родном языке, способствовали сохранению национальных традиций.

В годы Первой мировой войны с прибытием в Сибирь тысяч беженцев возникает необходимость в организации образования для детей беженцев. Школы, где обучались дети беженцев, возникли в Томске, Новониколаевске, Каинске, Омске, Барнауле, Тюмени. После Февральской революции 1917 г., когда были отменены все религиозные и национальные ограничения, в том числе в праве употребления родного языка в частных школах, национальные меньшинства России получили свободу в своем культурном развитии. Но период демократических свобод был очень непродолжительным. Советское правительство, с одной стороны, поставило задачу ликвидировать неграмотность. С другой стороны, ставилась задача по уничтожению культурных ценностей, связанных с традициями и религией. Национальные школы, в том числе и польские, продолжили свою работу, но главная задача, которая перед ними ставилась, – это развитие классового сознания и советского патриотизма. В то же время знание русского разговорного языка и русской письменности давало большую перспективу в жизни представителям различных народов СССР. Число учащихся в национальных школах, в том числе польских, постоянно снижалось. Русский был языком, который гарантировал активное участие в жизни общества и продвижение по социальной лестнице.

4.3. Вклад поляков в развитие образования, науки, искусства и здравоохранения края

Национальное угнетение способствовало росту изоляционистских настроений в польском обществе. Тем не менее, поляки, как и ряд других народов, внесли заметный вклад в культуру многонациональной империи[2794]. Русская администрация, как правило, стремилась использовать образованность и профессиональные знания ссыльных поляков. Лояльное отношение представителей власти сделало возможным значительный вклад поляков в изучение и освоение Сибири[2795].

Среди преподавателей гимназий и других учебных заведений Сибири значительную часть составляли представители польской диаспоры. По переписи 1897 г. учебной и воспитательной работой в Томской губернии были заняты 23 представителя местной польской диаспоры, в Тобольской губернии – 16[2796]. В Томской мужской гимназии в конце XIX в. работали преподаватели-математики – выпускник физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета Юзеф Быстржицкий и лаборант Томского университета Владислав Зданович. Последний с 1888 по 1898 гг. трудился лаборантом в физической лаборатории Томского университета, с 1898 по 1900 гг. – учителем арифметики и геометрии в Томском уездном 3-классном училище, а с 1890 по 1909 г. – учителем математики в Томской Мариинской женской гимназии[2797].

Статский советник Юзеф Быстржицкий работал в Томской мужской гимназии с 6 августа 1881 по 1911 г. и кроме математики преподавал физику, а также входил в состав испытательного комитета по математике при попечителе учебного округа. С 1890 по 1901 гг. Быстржицкий вел занятия по математике в Томской Мариинской женской гимназии, с декабря 1905 по 1909 г. – в Томской частной женской гимназии О. В. Миркович[2798], в 1911–1915 гг. входил в состав училищной комиссии при городском общественном управлении Томска и являлся председателем Томского городского сиротского суда[2799]. В 1897 г. жалованье Быстржицкого составляло 3070 руб., он являлся крупным домовладельцем Томска, которому принадлежало три дома на улицах Преображенская, Торговая и Ярлыковская. Принимал активное участие в жизни местного польского общества, оказывал материальную поддержку польскому кружку самообразования в Томске[2800]. За труды на ниве образования Быстржицкий был награжден орденами Святого Станислава 2-й степени и Святой Анны 3-й степени.

С июля 1909 по 1916 г. в Томском Алексеевском реальном училище учителем математики являлся Фаддей Ромуальдович Дульский. В 1915 г. Дульский заведовал в Томске вечерними общеобразовательными курсами[2801]. В 1909 г. химию и естественную историю в Алексеевском реальном училище преподавал лаборант Томского технологического института Константин Гринаковский[2802]. С 1 сентября 1915 по 1916 г. в Томской 2-й женской гимназии преподавателем французского языка являлась домашняя учительница Бронислава Врублевская[2803].

С сентября 1891 по 1895 г. арифметику и геометрию в уездном училище города Кузнецк преподавал Бронислав Быстржицкий – выпускник физико-математического факультета Московского университета. С ноября 1895 г. Быстржицкий перешел на работу учителем математики в Томское уездное училище, где преподавал арифметику и геометрию. С 1 июля 1898 по 1912 г. он являлся учителем немецкого языка в Томской мужской гимназии[2804].

Частное начальное училище при заводе инженера Е. К. Кнорре на станции Левая Томь было открыто в 1896 г. Училище располагалось на месте Обь-Енисейского участка Томского округа путей сообщения. Оно было одноклассным, и в нем обучались дети рабочих, занятых на строительстве Обь-Енисейского канала. Содержалось училище на средства родителей и на частные пожертвования. С 1897 по 1900 гг. после окончания Томской гимназии учительницей в нем работала Мария Каминская, имевшая звание домашней учительницы[2805].

В 1915–1916 гг. учителем французского языка в Барнаульской мужской гимназии являлась Ядвига-Елизавета Рожанская. Рожанская принимала активное участие в жизни местного польского общества, входя в 1915 г. в состав местного отделения ПОПЖВ[2806]. Мария Александровна Гордзялковская в 1917–1918 гг. работала учительницей в 1-й женской гимназии Барнаула[2807].

С 1 июля 1914 по 1916 г. учителем немецкого языка в Бийской мужской гимназии являлась Бронислава Роговская. В июле 1916 г. Роговская обратилась с прошением к губернатору о разрешении ей обучать детей римско-католического вероисповедания грамоте на польском языке, а также Закону Божьему. Обучение польскому языку детей, в том числе детей беженцев, проводилось по просьбе родителей. Бийский уездный исправник отмечал, что препятствий для удовлетворения ходатайства Роговской не встречается[2808]. Валерия Семашко (урожденная Раковская) окончила Томскую Мариинскую женскую гимназию. С 1885 по 1890 гг. она являлась учительницей женского приходского училища в Бийске[2809].

В 1910–1914 гг. в Тобольской Мариинской женской школе (гимназии) предмет «естествоведение» преподавал известный врач и общественный деятель Тобольска Ольгерд Гжегоржевский, кроме того, он выполнял обязанности врача школы. В 1910–1913 гг. французский язык в Мариинской женской школе преподавала Герасимович Мелания Брониславовна[2810].

Сестры Маляревские преподавали в церковно-приходских школах Тобольской губернии. Е. Маляревская в 1890-е годы работала в церковно-приходской школе села Преображенское Абалакской волости и в частном училище 3-го разряда при доме трудолюбия в Тобольске. А. Маляревская являлась учительницей в Крестовоздвиженской 2-классной женской церковно-приходской школе[2811].

В развитие образования в Сибири внесли свой вклад польские повстанцы 1863 г. С. Анисимов, направленный в ссылку в город Ялуторовск в 1906 г., рассказывал в своих мемуарах о самоотверженной работе польского повстанца в качестве учителя в одной из деревень Тобольской губернии. Благодаря ссыльному поляку, который в течение более чем тридцати лет обучал детей грамоте, все население сибирской деревни было грамотным[2812]. Некоторые политические ссыльные в конце XIX – начале XX в. работали в школах Сибири или давали частные уроки. Спрос на учителей в Сибири был выше, чем на представителей других видов интеллектуальной деятельности[2813]. С одной стороны, это объяснялось нехваткой преподавательских кадров, а с другой – тягой местной молодежи к грамоте. Как нам удалось установить, около половины ссыльных учителей давали частные уроки.

Преподавателем латинского языка в Омской мужской гимназии с августа 1888 г. являлся Болеслав Раковский, который получил образование на историко-филологическом факультете Московского университета. С 1 августа 1899 г. Раковский перешел на должность учителя древних языков в Томскую 1-ю мужскую гимназию, где, по нашим данным, работал до 1916 г. В 1910–1916 гг. Раковский входил в состав испытательного комитета при попечителе Западно-Сибирского учебного округа по латинскому языку[2814].

С 1 сентября 1913 по 1916 г. учителем математики, физики и космографии 2-й женской гимназии Омска являлась выпускница Петроградских высших женских курсов, дочь владельца слесарно-кузнечной мастерской в Омске Бернарда Чарнецкого Ядвига. Чарнецкая также преподавала математику в 3-й женской гимназии Омска и в Омской женской гимназии О. Я. Хвориновой[2815]. Учителем педагогики во 2-й женской гимназии Омска с 1 сентября 1915 по 1916 г. являлась выпускница Петроградских высших женских курсов Ядвига Флорентиновна Шуневич. С 1914 г. Шуневич работала преподавателем русского языка и словесности в Омской частной гимназии для детей обоего пола, учрежденной М. В. Каеш, и в Омской частной женской гимназии М. П. Эйнарович[2816].

В начале XX в. в Омске проживала семья Кучевских. Главой семьи являлся капитан Михаил Кучевский. Дочь Кучевского Михалина окончила Петроградские Демидовские курсы иностранных языков и курсы французского языка в Париже. С 1 сентября 1914 по 1916 г. М. Кучевская преподавала французский язык в 3-й Омской женской гимназии[2817]. По нашим данным, представительницы польской диаспоры преподавали французский и немецкий языки в гимназиях Томска, Барнаула, Бийска, Тобольска и Омска. Большое число представителей польской диаспоры среди преподавателей европейских языков (немецкого и французского) объясняется широким разноязычным кругом чтения поляков, проживавших в Сибири в начале XX в.[2818]

В 1880-е годы в Омске после окончания гимназии начали свою педагогическую карьеру сестры Людвика и Изабелла Котович. Людвика Котович работала младшей учительницей в Ильинском женском приходском училище Омска с 1884 по 1893 гг. В 1894–1897 гг. она продолжала работать в данном училище, имела звание учительницы, а 7 ноября 1896 г. была награждена серебряной медалью за труды в области народного образования. Котович имела звание домашней наставницы и 10 сентября 1898 г. поступила на работу в качестве классной надзирательницы в Омскую женскую гимназию почетных граждан Поповых. Изабелла Котович являлась младшей учительницей Крестовоздвиженского женского приходского училища с 1888 по 1893 гг.[2819]Дочь дворянина из Вильно Ядвига Каэтановна Янсон в 1913–1914 гг. работала учителем немецкого языка в Омской 2-й мужской гимназии и в Омской женской гимназии М. П. Эйнарович. Янсон принимала участие в работе Омского римско-католического благотворительного общества, после революции 1917 г. являлась учителем 20-й советской школы Омска[2820].

Поляки принимали активное участие в работе попечительских организаций. В 1897–1898 гг. в состав попечительского совета Томской Мариинской женской гимназии входил чиновник особых поручений Томского горного управления Грациан Яцевич. Кроме того, Яцевич исполнял обязанности председателя Томского общества попечения о начальном образовании. Юзеф Быстржицкий с 1889 по 1900 гг. являлся делопроизводителем попечительского совета Мариинской женской гимназии[2821]. В Барнауле в работе общества попечения о начальном образовании принимали участие музыкант А. Марцинковский и архитектор И. Носович. В 1910–1915 гг. Носович являлся председателем совета общества попечения о начальном образовании в Барнауле и, кроме того, входил в состав попечительского совета Барнаульской женской гимназии[2822].

В 1912 г. секретарем общества вспомоществования нуждающимся учащимся в средних учебных заведениях Барнаула являлся присяжный поверенный К. Э. Клярнер[2823]. Известный предприниматель Ипполит Андроновский и его супруга Екатерина входили в состав общества попечения о начальном образовании Барнаула[2824]. В 1909–1910 гг. в состав родительского комитета Барнаульской женской гимназии входил Людвиг Гордзялковский[2825]. В 1913 г. управляющий Омского отделения русского для внешней торговли банка Константин Гриневицкий являлся членом попечительских советов Омского коммерческого училища и Омских торговых классов при коммерческом училище[2826].

В Новониколаевске городская дума 9 сентября 1909 г. рассмотрела вопрос об открытии в городе начальных училищ. На то время в городе насчитывался 1141 учащийся. Гласные постановили избрать несколько человек для пересмотра инструкций для городских училищ. Среди гласных, вошедших в состав комиссии, находился Виктор Понганский. 1 октября 1909 г. учителя городских начальных училищ избрали городскую исполнительную училищную комиссию, среди членов комиссии находилась С. И. Карачевская-Волк. Родители учащихся в городских начальных училищах на собрании 4 октября избрали членов училищной комиссии, в состав которой вошел В. Понганский[2827]. 19 ноября 1909 г. городская дума Новониколаевска рассмотрела вопрос об открытии 4-го параллельного отделения при 1-м женском городском 2-классном училище. По постановлению думы с 23 ноября в доме Понганского открывалось 4-е параллельное отделение, оно относилось к 1-му двухклассному женскому училищу[2828].

Большой вклад внесли поляки в развитие высшего образования в Сибири. Императорский Сибирский университет в Томске начал работу в 1888 г. в составе одного медицинского факультета. С момента открытия университета там трудились два профессора польского происхождения: это Александр Догель и Станислав Залесский. Догель в 1879 г. окончил медицинский факультет Казанского университета и с 1888 по 1895 гг. заведовал кафедрой гистологии и эмбриологии в Томском университете, имея чин коллежского советника и звание экстраординарного профессора. С 1888 по 1890 гг. он был деканом и секретарем факультета[2829].

Догель являлся одним из основоположников нейрогистологии, его перу принадлежит около 100 научных работ, и в 1903 г. Международная ассоциация нейроморфологов избрала Догеля своим членом и представителем от России[2830]. Догель являлся членом-учредителем общества естествоиспытателей и врачей при Томском университете, а также практиковал чтение популярных лекций для населения. В 1889 г. в своей лекции он затронул вопрос о судьбе крестьян-переселенцев и призвал жителей Томска оказать посильную помощь переселенцам. Сбор от продажи текста лекции Догель передал в пользу переселенцев [2831]. В 1889–1890 гг. Залесский, Догель и врач Томской тюремной больницы Ф. Ф. Оржешко входили в состав попечительского комитета студенческого общежития при Томском университете[2832].

Станислав Залесский происходил из потомственных дворян. В 1881 г. окончил Варшавский университет и получил степень лекаря с отличием, а в 1886 г. защитил докторскую диссертацию. Залесский с 1888 по 1893 гг. являлся ординарным профессором по кафедре химии Томского университета. В 1893 г., после разделения кафедры общей и медицинской химии, Залесский возглавил кафедру медицинской химии, которой заведовал до 1894 г.[2833] Профессор Залесский являлся одним из выдающихся бальнеологов России, с 1890 г. совершал ежегодные экскурсии, в ходе которых изучал состав сибирских вод и грязей. В 1890–1891 гг. при поддержке купца А. Е. Кухтерина Залесский изучал состав воды и грязи озера Ингол в Ачинском округе. В 1892 г. на средства, полученные от Министерства государственных имуществ, изучал состав воды озер Шира и Карачинское. В 1893 г. ученый совершил экспедицию по малонаселенным местам Барнаульского и Каинского округов с целью определения пригодности для поселений маловодных пунктов данных территорий[2834]. Его работы о минеральных источниках Сибири печатались в изданиях Восточно-Сибирского и Читинского отделов Имп. Русского географического общества. Залесский вышел в отставку 1 июня 1894 г.[2835], но не порывал связей с Томским университетом. Так, в 1898 г. группа бывших профессоров университета, в том числе и Залесский, обратились из Петербурга с приветственной телеграммой по случаю десятилетия основания первого университета в Сибири. Залесский пожертвовал университету небольшую сумму на устройство учебно-вспомогательных учреждений, которая на 1 января 1898 г. составила 130 руб. 62 коп.[2836]

Бронислав Фортунатович Вериго происходил из дворян Витебской губернии. В 1882 г. Вериго окончил естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета, а в 1886 г. – Высшую медицинскую академию со званием лекаря. С 1898 по 1914 гг. являлся профессором Новороссийского университета. С 1917 г. Вериго – ординарный профессор по кафедре физиологии Пермского университета, летом 1919 г. вместе с частью преподавателей университета при отступлении армии Колчака был эвакуирован в Томск. В Томском университете до лета 1920 г. в качестве приват-доцента по кафедре физиологии медицинского факультета читал курс физиологии[2837].

В 1898 г. в Томском университете был открыт юридический факультет. С 30 июня 1907 по 1916 г. ординарным профессором на кафедре энциклопедии права и истории философии права Томского университета являлся магистр уголовного права Иосиф-Стефан Михайловский. Одновременно Михайловский преподавал законоведение и фабричное законодательство в Технологическом институте[2838].

Хозяйственной частью Томского университета заведовал Вацлав Ржевусский. Ржевусский получил образование в Московском университете. С августа 1885 г., когда началась разборка и установка книг в библиотеке университета, Ржевусский, который являлся помощником столоначальника канцелярии попечителя учебного округа, был прикомандирован для постоянной работы в университет. С 25 июля 1888 г. Ржевусский являлся секретарем по студенческим делам Томского университета, а в августе 1890 г. вступил в должность экзекутора и занимал данную должность, по нашим данным, до 1916 г.[2839]

Антони Смешек, прибывший в Томск, в 1918 г. в качестве доцента читал лекции по сравнительному языкознанию. Весной 1919 г. Смешек выступил с несколькими научно-популярными лекциями перед жителями Томска. 12 апреля 1919 г. в Польском народном доме Томска Смешек прочитал лекцию на тему «История развития славянских языков». 22 мая 1919 г. там же состоялась его лекция «Об индоевропейских народах и языках»[2840]. В 1915–1916 гг. помощником прозектора на кафедре гистологии и эмбриологии Томского университета являлся Тадеуш Куркевич. Куркевич окончил естественное отделение Варшавского университета со степенью кандидата, в 1916–1918 гг. преподавал эмбриологию на Сибирских высших женских курсах[2841]. В 1918 г. был избран на должность профессора. Куркевич принимал активное участие в жизни местного польского общества. В 1916 г. являлся заместителем председателя местного отделения ПОПЖВ[2842].

Процесс подготовки специалистов высшей квалификации в России то замедлялся, то ускорялся под воздействием экономической конъюнктуры. Промышленный подъем 1890-х годов заставил правительство открыть инновационные по организационной форме политехнические институты. Один из таких технических университетов был открыт в Томске. В 1900 г. начинаются занятия в Томском технологическом институте (ТТИ), к 1902 г. в нем действовало 4 отделения: механическое, химическое, горное и инженерно-строительное.

Владимир Мостович в 1904 г. работал в металлургической лаборатории института инженером-технологом. С 1912 г. Мостович являлся профессором кафедры цветных металлов и работал в институте до 1930 г. Мостович являлся основателем научной школы в СССР по изучению цветных металлов[2843].

Профессором горного дела института с октября 1907 по 1921 г являлся Станислав Юлианович Доборжинский. Доборжинский окончил Горный институт в Санкт-Петербурге в 1889 г., в 1894 г. поступил на государственную службу в качестве горного инженера и несколько лет заведовал горнорудными предприятиями в Царстве Польском[2844]. В 1904 г. Доборжинский приехал в Сибирь, в Черемховские каменноугольные копи[2845]. С 1 июля 1906 г. он был назначен и. о. преподавателя Томского технологического института по горнозаводской механике и горному искусству, а с 6 октября 1907 г. был утвержден штатным преподавателем института[2846]. В 1912–1915 гг. Доборжинский занимал должность экстраординарного профессора по кафедре горного искусства и читал курсы лекций студентам горного отделения по горнозаводской механике, горному исскуству, рудничной механике и рудничному хозяйству[2847].

На горном отделении института в начале XX в. работали преподаватели: химии – Константин Гринаковский и землемерного дела – Ян Пиотровский[2848]. Пиотровский после окончания землемерной школы в Пскове обучался геодезии с 1909 по 1913 гг. в Москве. В 1913 г. Пиотровский стал преподавать землемерное дело в одной из школ Томска, с 1919 по 1920 гг. исполнял обязанности директора школы, а затем стал председателем школьного совета. Одновременно с 1913 по 1921 гг. работал ассистентом на кафедре геодезии и землемерного дела Томского технологического института. Как сотрудник института Пиотровский в 1918 г. участвовал в проведении геодезических работ на территории Кузнецкого угольного бассейна в Анжеро-Судженске[2849]. С 1906 по 1912 гг. К. Гринаковский работал в Томском технологическом институте младшим лаборантом на кафедре неорганической химии. С 1 декабря 1916 г. получил должность старшего лаборанта при лаборатории неорганической химии и чин надворного советника[2850].

Известный польский писатель Антони-Фердинанд Оссендовский обучался на физико-математическом отделении Петербургского университета, где изучал химию. Со временем Оссендовский стал ассистентом известного натуралиста профессора С. Залесского. Оссендовский в качестве ассистента участвовал в научных экспедициях на Алтай и Восточную Сибирь, в район Енисея и озера Байкал. В 1899 г. вышла первая книга Оссендовского, содержащая описание путешествия по Алтаю[2851]. Оссендовский работал в Томском технологическом институте, в лаборатории кафедры физики, сразу после его открытия с октября 1900 г. [2852] Одновременно Оссендовский работал в технической лаборатории, где переплавлялось золото. На тему золотой металлургии он опубликовал статьи: в 1901 г. – в «Вестнике золотопромышленного и горного дела» и в 1903 г. – в «Вестнике Востока». В 1902–1903 гг. Оссендовский работал в Технологическом институте как ассистент геолога В. А. Обручева[2853]. По предложению военных властей России Оссендовский в 1904 г. переехал из Томска на Дальний Восток, где продолжал исследования природных ресурсов края[2854]. Его исследовательская лаборатория находилась в Харбине. Одновременно Оссендовский выполнял обязанности секретаря Владивостокского отдела Российского географического общества[2855].

В эпоху войн и революций в научно-образовательной сфере Сибири проявились разнонаправленные тенденции. Так, произошел приток в Сибирь научно-педагогических кадров из-за Урала. Вузовскими городами стали Иркутск и Омск. В феврале 1918 г. в Омске был основан первый в Сибири сельскохозяйственный институт. В годы Гражданской войны Оссендовский вновь оказался в Сибири. В 1918–1920 гг. писатель работал преподавателем химии в политехническом институте и сельскохозяйственной академии в Омске[2856]. Оссендовский был приглашен в Сибирскую сельскохозяйственную академию сразу после ее основания.

20 августа 1918 г. сельскохозяйственная академия вошла с запиской в Министерство земледелия и колонизации о передаче в нее Томской агрономической лаборатории. В сентябре 1918 г. лаборатория была передана в Омск, где обслуживала кафедру химии сельскохозяйственной академии. Под руководством профессора Оссендовского в лаборатории проводились опыты по курсу неорганической и органической химии и практические занятия по курсу общей химии [2857].

Среди организаторов Томского технологического института был профессор, специалист по технологии минеральных веществ Александр Эдуардович Сабек. В августе 1902 г. открылось инженерно-строительное отделение института, деканом которого с 1903 по 1909 гг. являлся Сабек. Сабек обучение проходил на химическом отделении Харьковского технологического института, которое закончил в 1890 г. с присвоением звания инженера-технолога. Затем поступил на работу техническим директором Успенской писчебумажной фабрики близ Тюмени. С 1 июня 1901 г. приказом попечителя Западно-Сибирского учебного округа был назначен штатным преподавателем черчения и начертательной геометрии в Томском технологическом институте. С 1 января 1902 г. исполнял должность экстраординарного профессора по химической технологии минеральных веществ. Научные интересы Сабека касались проблемы изучения физических и химических свойств российских глин. Результаты работы по рациональному использованию глин были опубликованы в «Известиях Томского технологического института» в 1911 г. [2858] Сабек являлся инициатором подготовки архитекторов в Томском технологическом институте и составил первоначальные эскизные проекты бактериологического института, а также библиотеки университета в Томске[2859]. Сабек принимал активное участие в музыкальной жизни Томска, в 1906–1908 гг. являлся действительным членом Томского отделения Императорского русского музыкального общества[2860].

На инженерно-строительном отделении работали также инженер-архитектор Владимир Сухоровский, инженер Станислав Жбиковский, художник-архитектор Захарий Рокачевский, инженер-архитектор Иосиф Рончевский[2861]. Сын дворянина Рончевский среднее образование получил в реальном училище при лютеранской церкви. В 1889 г. Рончевский окончил химико-технологическое отделение Рижского политехнического училища, педагогическую деятельность начал в 1900 г. в Томском технологическом институте в качестве преподавателя черчения, а в 1902 г. был назначен исполняющим должность экстраординарного профессора по кафедре металлургии[2862]. В 1904 г. Рончевский совершил поездку на металлургические заводы юга России с целью приобретения экспонатов для создаваемого в институте металлургического музея[2863].

Станислав Антонович Жбиковский окончил Институт инженеров путей сообщения в 1888 г. В Томском технологическом институте с 1900 по 1903 гг. являлся нештатным руководителем практических занятий по механике, а затем был переведен заведующим Обь-Енисейским водным округом[2864], но педагогическую работу Жбиковский не прекратил. С 1903 по 1912 гг. работал в Томском технологическом институте, где читал студентам курс гидротехнических сооружений по кафедре внутренних водных сообщений[2865].

С 1 июля 1904 г. на должность экстраординарного профессора по кафедре строительного искусства и архитектуры Томского технологического института был избран крупный специалист в области водопроводной техники Адам Карлович Енш[2866]. Енш окончил Санкт-Петербургский институт гражданских инженеров в 1890 г. Во время учебы специализировался по вопросам санитарной техники, водоснабжения, канализации и строительства объектов городского хозяйства. В 1896 г. Енш руководил работами по возведению водопровода в Житомире, а в 1902 г. был командирован в Крым для строительства канализации в Ялте, Алупке и Мисхоре[2867]. 15 января 1905 г. с разрешения попечителя Западно-Сибирского учебного округа Енш отправился в 4-месячный отпуск на лечение, а в апреле 1905 г. был назначен адъюнкт-профессором по кафедре водоснабжения и канализации Рижского политехнического института[2868].

Петр Константинович Соболевский происходил из дворян Гродненской губернии. Родился в 1868 г., в 1898 г. окончил Петербургский горный институт со званием горного инженера, с 1899 г. находился на государственной службе. В 1901–1903 гг. являлся преподавателем геодезии и маркшейдерского искусства Екатеринославского высшего горного училища[2869]. В августе 1903 г. Соболевский был приглашен в Томский технологический институт и утвержден штатным преподавателем по геодезии и маркшейдерскому искусству. В 1904 г., кроме геодезии и маркшейдерского искусства, Соболевский начал преподавать студентам черчение, а в 1906 г. – сферическую тригонометрию. С целью налаживания связей с производством Соболевским были установлены контакты с шахтами Анжеро-Судженска, где студенты проходили маркшейдерскую практику[2870]. С 24 октября 1911 г. Соболевский был назначен на должность экстраординарного профессора кафедры геодезии и маркшейдерского искусства. В Технологическом институте он являлся устроителем астрономической обсерватории и полевой геодезической лаборатории, стал создателем учения о подземной геометрии недр[2871].

Викентий Флорентинович Оржешко в 1902 г. окончил Высшее художественное училище при Санкт-Петербургской академии художеств. Оржешко совмещал практическую работу архитектора с преподаванием в Томском технологическом институте, где работал с 1905 по 1915 гг. на кафедре архитектуры. В 1913–1915 гг. Оржешко преподавал в ТТИ рисование, архитектуру и проекционное черчение[2872].

В начале существования Томского технологического института ощущалась нехватка преподавательских кадров. В связи с этим к преподаванию стали привлекать сотрудников управления Томского округа путей сообщения. Среди них находилось несколько инженеров польской национальности: Е. И. Владовский, С. Ф. Марцинкевич, М. Н. Олтаржевский и специалист в области строительства шоссейных и грунтовых дорог Ф. К. Ясевич[2873]. В числе первых профессоров Томского технологического института был Николай Гутовский, который окончил Технологический институт в Петербурге[2874].

В конце XIX в. в Сибири складывались новые организационные формы научно-исследовательских работ. Возникали региональные отделы центральных ведомственных организаций, технические, медицинские, ботанические общества и статистические комитеты. Строительство Транссибирской магистрали дало мощный толчок геологическим исследованиям. Переселение в Сибирь крестьян послужило причиной для экспедиционных работ и статистико-экономических обследований, организованных государством. Развернулись почвенно-ботанические исследования Сибири[2875]. Деятельность польских ученых в Сибири являлась составной частью процесса изучения окраин Российской империи, польских и русских исследователей связывали непосредственные контакты, участие в научных экспедициях, помощь друг другу в обработке и публикации научных материалов. Как справедливо отметила С. Г. Пяткова, «работа польских ученых в Сибири не может рассматриваться как обособленное явление»[2876].

По данным переписи 1897 г. в области науки, литературы и искусства в Томской губернии были заняты 16 поляков, в Тобольской губернии к данной категории относились только 2 поляка, а в г. Омске Акмолинской области – 4[2877].

Среди польских ученых, которые внесли существенный вклад в исследование Сибири, необходимо отметить геологов Ячевского, Богдановича и Яворовского. Леонард Ячевский родился неподалеку от города Калиш в 1858 г. После окончания Горного института в 1883 г. поступил на государственную службу[2878]. Ячевский длительное время работал в Сибири. В 1897 г. он был командирован для проведения геологической разведки в район станции Мысовая Сибирской железной дороги[2879], в 1901–1904 гг. проводил исследования в Енисейском и Минусинском золотоносных районах в качестве начальника партии[2880]. В 1910 г. Ячевский являлся членом горного ученого комитета и начальником Минусинской геологической партии[2881]. Ячевский принимал участие в жизни польской общины Томска. В 1895 г. вместе с другим ученым-геологом Петром Яворовским входил в число действительных членов римско-католического благотворительного общества в Томске[2882]. В 1915 г. Ячевский являлся членом горного ученого комитета, геологом геологического комитета и заведовал отделом музея геологического комитета[2883].

Карл Богданович родился в 1864 г. в городе Люции Витебской губернии. Образование Богданович получил в военной гимназии в Нижнем Новгороде, в 1886 г. окончил горный институт и получил степень горного инженера. В том же году Богданович принял участие в полевых работах в качестве геолога в Закаспийском крае и Персии. На государственной службе Богданович состоял с 1887 г., а с 1892 по 1894 гг. возглавлял партию, которая исследовала залежи полезных минералов на территории Сибири от Томска до Иркутска[2884]. Данные исследования проводились вдоль трассы железной дороги, они позволили Богдановичу составить «Схематическую карту полезных ископаемых». Эти исследования имели большую ценность для строителей дороги, для разработки методики инженерно-геологического картографирования[2885]. В 1901–1904 гг. Богданович являлся геологом геологического комитета России, а в 1902–1910 гг. работал экстраординарным профессором горного института в Петербурге[2886]. В 1913 г. исполнял обязанности вице-директора, а с февраля 1914 до апреля 1917 г. – директора геологического комитета[2887].

Петр Казимирович Яворовский родился в 1862 г. на Украине. После окончания горного института в 1888 г. Яворовский был занят поисками залежей золота на Амуре, в 1892 г. вместе с Богдановичем изучал подземные запасы воды в Западной Сибири и залежи угля в окрестностях Красноярска. 23 марта 1892 г. правительство организовало группу геологов, которая должна была провести геологическую разведку вдоль строящейся Транссибирской магистрали. С 18 мая по 22 июня 1892 г. Богданович и Яворовский изучали залежи подземных вод в Ишимской степи между Петропавловском и Омском. Задание, которое получили геологи, – это обнаружение залежей пресной воды. В Петропавловске и Омске использовалась вода из рек и мелких колодцев. К сожалению, результат оказался отрицательным. Геологам не удалось обнаружить подземные залежи воды и пробурить артезианские скважины[2888]. В 1897 г. Яворовский был откомандирован в район Сибирской железной дороги в качестве помощника геолога Западно-Сибирской партии[2889].

Заметный вклад в развитие научных исследований Сибири в XIX в. внесли политические ссыльные. Участие ссыльных в научной работе позволяло им улучшить свое материальное положение и собрать средства, необходимые для побега. В августе 1909 г. ссыльные Юровской волости Тобольского уезда В. Войцеховский, А. Домбек, И. Домагало, В. Микляс и Ф. Грохальский обращались с прошением о разрешении им участвовать в работе Иртышской описной партии, которая производила работы по исследованию реки Иртыш[2890]. В изучении рек Ленского бассейна в 1914 г. участвовала группа политических ссыльных. Так, согласно донесению пристава 2-го стана начальнику Иркутского губернского жандармского управления, летом 1914 г. группа ссыльных Верхоленского уезда Иркутской губернии выбыла в названную экспедицию. Среди ее участников были и польские политические ссыльные[2891].

Польские ссыльные участвовали в работе сибирских музеев. Так, Феликс Кон, переведенный в 1897 г. в Минусинск, принимал активное участие в работе местного музея. Польские ссыльные использовали книжный фонд музея для самообразования. Так, Владислав Студницкий, сосланный в 1889 г. в село Тесь Енисейской губернии, использовал материалы библиотеки и музея для самообразования в области права [2892]. В 1902 г. Кон опубликовал «Исторический очерк Минусинского местного музея за 25 лет (1877–1902 г.)»[2893]. В 15 главах монографии освещалась история создания музея и его деятельность на протяжении 25 лет. Среди жертвователей и сотрудников музея назван также ссыльный польский рабочий А. Чекальский. Он являлся страстным охотником и пожертвовал музею чучела птиц[2894]. Кроме того, в числе жертвователей музея состояли жители польских городов Варшава и Пултуск[2895].

Значительный вклад в изучение этнографии народов Сибири внес Болеслав Петрович Юхневич, сын польского повстанца, сосланного в Сибирь после 1863 г. В начале XX в. Юхневич принимал участие в революционном движении и неоднократно подвергался арестам и ссылкам. Находясь на поселении в селе Преображенское на Нижней Тунгуске, Юхневич в 1914 г. участвовал в экспедиции на реку Нюя по изучению хозяйства Нюйских якутов. В 1921 г. была организована экспедиция Наркомвнешторга и Сибревкома в Якутию с целью исследования экономического и демографического состояния края, и Юхневич принял в ней участие. В октябре 1922 г. в Томске был организован краевой музей, в его становлении активное участие принимал Юхневич, который был членом секции краеведения. С 1923 г. он являлся секретарем Губернского комитета по делам музеев и охраны памятников искусства и старины[2896].

Готфрид Оссовский – польский геолог, палеонтолог и археолог – родился в семье мелкого помещика на Житомирщине. Свои научные исследования начал в качестве геолога на Волыни. Оссовский получил известность как палеонтолог, который 14 лет проработал в Кракове, проводил раскопки, но вступил в конфликт с несколькими профессорами Краковского университета. К тому же Оссовский являлся подданным России, что вызывало подозрения властей Австро-Венгрии. В силу вышеуказанных причин ученый вынужден был в 1891 г. покинуть Галицию. Благодаря помощи бывшего Тобольского губернатора А. Деспот-Зеновича, Оссовский получил должность техника на Сибирской железной дороге. Затем Томский губернатор Г. А. Тобизен привлек Оссовского в качестве сотрудника губернского статистического комитета. В Томск Оссовский прибыл в марте 1893 г., где ему были поручены поиски воды для города и населенных пунктов вдоль железной дороги в районе Барабы[2897]. В этот период Оссов-ский вынужден был углубленно изучать незнакомые для него науки – гидрологию и инженерную геологию. Большую помощь ему оказал другой поляк, работавший в это время в Сибири, Станислав Залевский. Вдвоем они проводили исследования в области гидрологии, результаты которых публиковались в «Томских губернских ведомостях» и в отдельных работах. В Томске были опубликованы работы Оссовского, в 1895 г. вышло «Гео-гидрологическое исследование Барабы», а в 1896 г. – «Гео-гидрологические исследования Томского и Мариинского округов». Кроме того, Оссовский проводил археологические исследования в пещерах Алтая и раскопки курганов, из Томска он отправлял обзоры литературы по археологии в «Kwartalnik Historyczny»[2898].

Большую роль сыграли представители польской диаспоры в развитии архитектуры городов Томской губернии. Из 103 архитекторов, которые работали в Томске в XIX – начале XX в., поляков насчитывалось 12 чел. (11,6 %)[2899], в то время как доля поляков в этот период в населении города не превышала 2,5–3 %.

Государственная архитектурно-строительная служба в Томской губернии, в которой работало немало поляков, в конце XIX – начале XX в. была представлена строительной и дорожной комиссией (1859–1886), а затем – строительным отделением (1886–1917). В конце XIX – начале XX в. в Томске работала большая группа архитекторов польского происхождения: И. Буковецкий, Н. Збаржевский, П. Наранович, К. Заранек, А. Сабек, В. Сухоровский, Б. Татарчух[2900]. Среди них был сын ссыльного повстанца 1863 г., архитектор Викентий Флорентинович Оржешко. В Томске до второй половины XIX в. практически не было профессиональных художников. Первыми художниками Томска являлись П. М. Кошаров и А. Э. Мако. Оржешко начал свое обучение в студии художника Александра Мако, которая открылась в конце 1870-х годов Здесь под руководством Мако работали 10 учеников, в том числе трое братьев Оржешко. Из данной студии вышло два художника – В. Оржешко и Голубин[2901].

С 1902 г. Викентий Оржешко после окончания Высшего художественного училища Императорской академии художеств занимался частной архитектурной практикой в Томске, исполнял обязанности архитектора при Томской духовной консистории, занимался проектированием и надзором за строительством православных храмов в Томской губернии[2902]. В Томске по проекту Оржешко были построены: часовня на могиле старца Федора Кузьмича, здание Сибирского товарищества печатного дела, Мухинобугорское начальное училище, кожевенный завод «Г. Голованов и сыновья», собственный дом архитектора по Офицерской улице и Народный сад императора Александра II. В 1911 г. Оржешко исполнял обязанности томского городского архитектора[2903], являлся товарищем председателя, а затем председателем Томского общества любителей художеств[2904].

Викентий Оржешко принимал активное участие в архитектурных конкурсах, получал премии в конкурсах на проект здания исторического музея в Петербурге, театра в Ярославле в 1908 г., народного дома в Томске в 1910 г., торгового корпуса и здания управления железной дороги в Омске в 1912 г.[2905] Центром художественной жизни Томской губернии стало Томское общество любителей художеств, которое было создано по инициативе группы художников в 1908–1909 гг. Выставочная деятельность общества стала сосредоточием духовных интересов интеллигенции губернии. В выставках активное участие принимал В. Оржешко, который был избран членом первого правления общества и его секретарем[2906].

Павел Наранович окончил строительное училище в 1878 г. В 1881 г. Наранович был приглашен в Томск для строительства зданий первого в Сибири университета. После окончания строительства в 1885–1894 гг. занимал должность архитектора университета и архитектора Западно-Сибирского учебного округа. С 1888 по 1894 гг. работал в должности младшего архитектора строительного отделения Томского губернского правления. Наранович проектировал и строил горное управление и золотоплавильную лабораторию, здания для квартир служащих при Томской почтово-телеграфной конторе[2907]. Наранович принимал участие в культурной жизни Томска, в 1889 г. входил в число действительных членов Томского отделения Императорского русского музыкального общества[2908].

Из 16 архитекторов польского происхождения, которые работали в Западной Сибири на рубеже XIX–XX вв., по нашим подсчетам, половину составляли выпускники Петербургского института гражданских инженеров. К примеру, Константин Антонович Заранек воспитывался в Пажеском Его Императорского Величества корпусе Строительного училища, а в 1885 г. окончил институт гражданских инженеров в Петербурге. С 1892 по 1893 гг. Заранек работал дорожным техником на Сибирском тракте, затем служил на Сибирской железной дороге. В 1895 г. работал по найму в фирме «Техникопромышленное бюро», в качестве агента фирмы в 1895 г. исполнял обязанности городского архитектора. Инженер-архитектор Заранек в 1894 г. являлся реконструктором Томского римско-католического костела, в 1902 г. был избран в число директоров Томского отделения Императорского русского музыкального общества[2909].

В конце XIX – начале XX в. в Томске работал выпускник Краковской архитектурной школы Болеслав Францевич Татарчух. Татарчух окончил Высшее техническое училище в Кракове в 1874 г. В Томске Татарчух работал с 1902 г. архитектором при Управлении Средне-Сибирской железной дороги, проектировал и принимал участие в постройке школ, вокзалов, депо и церквей на станциях Иннокентьевская, Зима, Иланская. В ноябре 1885 г. в Томске открылись «Воскресные классы технического и ремесленного рисования». В 1901 г. рисовальные классы были реорганизованы в художественно-промышленные. В данной школе класс геометрического черчения вел инженер С. Чарнецкий, а класс черчения профилей – Татарчух[2910]. Татарчух являлся автором проекта павильона Управления Средне-Сибирской железной дороги на промышленной выставке в Омске в 1911 г. Частным образом составил проект для католического костела в Каинске в 1906 г. и манежа-школы общества содействия физическому развитию детей в Томске, основанного доктором В. С. Пирусским в 1895 г.[2911]

В 1908–1912 гг. Татарчух являлся архитектором управления работами по переустройству горных участков Сибирской железной дороги, а с июля 1912 г. работал в качестве архитектора на строительстве Алтайской железной дороги[2912]. Как и другие архитекторы Томска, Татарчух принимал активное участие в музыкальной жизни города. В 1905–1907 гг. входил в число действительных членов местного отделения Императорского русского музыкального общества[2913].

В 1891 г. начал свою карьеру в строительном отделе Томского губернского управления в качестве младшего инженера Станислав Викентьевич Хомич. Хомич в 1891 г. окончил институт гражданских инженеров. Сразу после окончания института был направлен в строительное отделение Томского губернского управления, где работал младшим инженером. В 1892 г. Хомич составил проект перестройки и расширения римско-католической церкви[2914]. Хомич – автор проектов дома Георгия Голованова, собственного дома по Офицерской улице и других зданий Томска[2915]. Дом Хомича по улице Офицерская является жемчужиной томского деревянного зодчества[2916]. В 1897–1903 гг. статский советник Хомич занимал должность губернского архитектора, а в 1903–1914 гг. – губернского инженера в строительном отделении Томского губернского управления[2917]. За добросовестную службу был награжден орденами Святого Станислава II и III степеней и Святой Анны III степени. В Томске Хомич занимался строительством и ремонтом тюремных зданий, в том числе пересыльной тюрьмы. Архитектор принимал активное участие в общественной жизни Томска, с 1903 по 1913 гг. являлся действительным членом римско-католического благотворительного общества[2918].

Томская городская дума на заседании 7 января 1910 года постановила отвести для постройки здания Народного университета участок на Воскресенской горе. Для разработки плана и смет и для наблюдения за строительством был создан комитет под председательством А. И. Макушина, в состав которого вошел В. Ф. Оржешко. Ради лучшего использования средств было решено объявить конкурс на составление плана здания. На заседании 25 сентября 1910 г. с участием членов комитета и других архитекторов, в том числе Б. Ф. Татарчуха, была утверждена программа конкурса. Комитет обратился ко всем архитекторам Томска за помощью в организации жюри. На приглашение отозвались архитекторы А. Лангер, В. С. Мартынович и С. В. Хомич. Автором проекта, получившим первую премию, оказался А. Д. Крячков, а вторую премию получил В. Ф. Оржешко[2919].

Строительством павильона на выставке в Томске руководил выпускник 1901 г. института гражданских инженеров в Петербурге Фелициан Хойнацкий, получивший за данную работу золотую медаль. Кроме того, он являлся автором проекта строительства окружной больницы в Томске, который занял второе место в конкурсе. Хойнацкий проявил себя в качестве общественного деятеля, возглавляя комитет помощи военнопленным полякам в городе Белебей[2920].

Особая роль в формировании архитектурного облика городов и сел Алтая принадлежит архитектору Ивану-Каликсту Носовичу, который приехал в Барнаул в 1899 г. и служил техником по строительной и дорожной части Алтайского округа. Носович происходил из дворян Волынской губернии, родился архитектор в 1862 г. После окончания института гражданских инженеров Императора Николая I в 1889 г. Носович в январе 1890 г. был назначен на должность младшего архитектора строительного отделения при Управлении Приамурского генерал-губернатора. В феврале 1893 г. Носович был произведен в чин титулярного советника, а 6 ноября 1893 г. назначен на должность архитектора в Семипалатинскую область, после чего с 1897 г. заведовал ирригацией в Семиреченской области[2921]. С 24 марта 1899 г. Носович был переведен на службу в Алтайский округ в качестве техника по строительству и дорожной части, где работал до 1909 г.

Носович с февраля 1911 г. временно исполнял обязанности Томского губернского архитектора. В то время со стороны городского архитектора было необходимо наблюдение за строительством городской заразной больницы в Барнауле и скотобойни, за сооружением частных построек. Городская управа Барнаула 8 февраля 1912 г. назначила Носовича на должность городского архитектора[2922]. В этот период в городе шло строительство следующих объектов: укреплялся Томский взвоз, строились скотобойня, пристройка к зданию управы, богадельня, концентрационные лагеря для пленных. 15 сентября 1915 г. Носович вынужден был покинуть свою должность в связи с конфликтом с городским головой Барнаула А. А. Лесневским[2923].

В октябре 1917 г. после грандиозного пожара в Барнауле в городскую думу был представлен проект города-сада, разработанный Носовичем. Территорию, выделенную под город-сад, начали застраивать в 1918–1919 гг., но в силу экономических трудностей проект не был завершен[2924]. В 1919 г. Носович занимал должность городского архитектора. В течение 1902–1917 гг. входил в состав членов общества попечения о начальном образовании в Барнауле, с 1913 г. являлся его председателем, входил в состав действительных членов Алтайского подотдела РГО[2925]. В 1898 г. казна выделила 10 тыс. руб. на постройку Народного дома в Барнауле. Возведение Народного дома производилось под наблюдением Носовича безвозмездно. С 1900 г. в Народном доме стали устраиваться спектакли в пользу общества попечения о начальном образовании в Барнауле[2926]. Народный дом стал культурным центром города, здесь устраивались народные чтения, спектакли, проводились гастроли приезжих актеров, располагалась библиотека[2927].

Носович являлся автором известных построек в Барнауле и других городах Алтая: дом начальника Томского завода (1900), собственный дом архитектора в Барнауле (1907), здание римско-католического костела в Барнауле (1909), часовня на Соборной площади, Народный дом в Бийске[2928], церкви в селах Тюменцево, Сорокино, Анисимовское[2929]. Кроме того, он становился лауреатом всероссийских конкурсов в 1897, 1905 и 1916 гг., где получил за свои работы сответственно III, II и I премии [2930].

Инженер Ю. Боговольский родился в 1861 г. В 1885 г. окончил Институт гражданских инженеров в Петербурге. Боговольский в начале XX в. руководил строительством комплекса военных казарм в Новониколаевске[2931]. Дворянин Адам Щука в 1889 г. окончил полный курс в Институте гражданских инженеров с правом на чин X класса. Приказом по МВД 17 февраля 1890 г. Щука был назначен младшим архитектором строительного отдела при Тобольском губернском совете, где работал до 1892 г.[2932] Под его руководством было перестроено здание тюремного замка в Тобольске[2933].

Значительный вклад в формирование архитектурного облика Тобольска внес губернский архитектор Леопольд Шокальский. Шокальский в мае 1897 г. закончил обучение в Институте гражданских инженеров и получил звание гражданского инженера. Приказом по Министерству внутренних дел от 20 ноября 1906 г. был отправлен на службу младшим инженером строительного отделения Тобольского губернского управления[2934]. В 1909 г. исполнял обязанности губернского архитектора, приказом от 23 сентября 1913 г. был назначен губернским инженером[2935]. Шокальский руководил строительством Тобольского фельдшерско-акушерского училища и женской Мариинской гимназии[2936].

По окончании Рижского политехнического института в 1908 г. в Тобольскую губернию был направлен инженер-технолог Лев Анджеевский. Приказом по Министерству внутренних дел от 15 декабря 1908 г. Анджеевский был определен на службу младшим архитектором строительного отделения Тобольского губернского управления, где проработал до 1914 г. [2937] 16 октября 1909 г. Анджеевскому было поручено исполнение обязанностей Тобольского губернского механика. На основании Высочайшего повеления от 21 февраля 1913 г. Анджеевский получил право ношения бронзовой медали в память 300-летнего царствования дома Романовых[2938]. Станислав-Адольф Гендель окончил курс в Институте инженеров путей сообщения в 1873 г. 19 сентября 1904 г. Гендель был назначен исполняющим должность губернского архитектора строительного отделения Тобольского губернского управления, в 1906 г. работал архитектором, в 1907–1908 гг. исполнял обязанности губернского инженера[2939].

Среди художников, которые работали в Западной Сибири в конце XIX – начале XX в. и имели польские корни, наиболее известно имя живописца и графика Казимира Зеленевского. Зеленевский родился в семье ссыльного поляка, ставшего в Сибири предпринимателем. Семья Зеленевских была одной из высококультурных семей в Томске. К. Зеленевский получил прекрасное образование в университетах Женевы, Парижа и Кракова, а также в Краковской и Венской художественных академиях. Сестры Зеленевского Изабелла и София обучались музыке в 1901–1905 гг. в музыкальных классах Томска. Там же в 1902–1903 гг. по классу скрипки обучался сам будущий художник[2940]. В период с 1917 по 1918 гг. художник провел в Томске три персональные выставки, получил премию на X периодической выставке Томского общества любителей художеств.

Первая выставка картин Зеленевского, на которой было представлено 100 работ художника, была открыта в доме Зеленевских с 15 сентября по 1 ноября 1917 г. В марте и сентябре 1918 г. в Томске состоялись еще две выставки произведений художника[2941]. Зеленевский являлся одним из организаторов Сибирской народной художественной академии и картинной галереи[2942]. В ноябре 1917 г. он объявил набор в частную школу живописи и рисования, где стали заниматься несколько учащихся вечерних классов общества любителей художеств. На основе его школы в мае 1918 г. была открыта Сибирская народная художественная академия, где на отделение живописи и скульптуры было принято 40 чел. При академии по инициативе Зеленевского была организована первая в Томске картинная галерея. После политического переворота в мае-июне 1918 г. по решению губернского комиссариата академия и картинная галерея были закрыты, сам Зеленевский в октябре 1918 г. уехал в Японию, а затем в Европу[2943].

Некоторые из польских художников не по своей воле оказались в Сибири. В 1912 г. в село Каргасок Нарымского края за принадлежность к «группе революционеров-мстителей» был сослан молодой живописец Юзеф Петрушко, но, вероятно, из-за тяжелого материального положения он не смог заниматься в ссылке творчеством. До ареста Петрушко работал живописцем в собственной мастерской[2944]. Как военнообязанный и подданный Германии был сослан в Тобольск из Омска в мае 1916 г. художник-скульптор Казимир Тулинский. Тулинский обратился с прошением к местным властям, где содержалась просьба о переезде в Саратов, т. к. в Тобольске он не мог найти работы[2945].

В 1870-х годах в губернских городах Западной Сибири образовывались кружки любителей музыки. На основе частных кружков в 1876 г. в Омске, в 1879 г. в Томске и Тобольске возникают отделения Императорского музыкального общества. Особую роль в развитии музыкальной и театральной деятельности в сибирских городах сыграли ссыльные поляки. В Тобольске теплые воспоминания оставили о себе Вацлав Лазовский и его супруга[2946].

Многие члены польского общества в Томске принимали активное участие в музыкальной жизни Томска в качестве участников Томского отделения Императорского музыкального общества. Среди действительных членов общества в Томске было несколько человек, которые в 1895–1896 гг. входили в состав римско-католического благотворительного общества. Среди них надо назвать Софию Каупович и Анну Мизгер. Мизгер была дочерью томского виноторговца, купца 2-й гильдии Ивана Мизгера. В. В. Каупович – синдик католической церкви в Томске в 1893 г., в 1889 г. также входил в число действительных членов музыкального общества в Томске[2947].

Профессор Станислав Залесский принимал активное участие в музыкальном просвещении студентов и населения Томска. Его жена Ядвига Залесская, окончившая Варшавскую консерваторию, выступала с концертами перед населением, а также преподавала в музыкальных классах города с 1888 по 1894 гг.

4 ноября 1888 г. в театре Е. Королева состоялся концерт с участием К. Томашинской и Я. Залесской. В этот вечер Залесская дебютировала на томской сцене как пианистка. 27 января 1889 г. в театре Королева состоялся концерт «с благотворительной целью» с участием К. Томашинской, Я. Залесской и К. Ф. Родзевич[2948]. Залесская стояла у истоков создания в Томске отделения Императорского музыкального общества и в 1889–1890 гг. являлась председателем данной организации[2949]. В 1889 г. в число действительных членов Томского отделения Императорского русского музыкального общества входил и профессор Залесский. Памятным для польской общины Томска стал концерт, состоявшийся в декабре 1893 г., в нем принимали участие Я. Залесская и ее ученицы Родзевич и Ячевская[2950].

Большой вклад в развитие музыкального искусства Томска внесла жена правителя канцелярии попечителя Западно-Сибирского учебного округа Г. С. Томашинского Камилла Ивановна. Семья Томашинских приехала в Томск в 1885 г. Как подчеркивал современник, Томашинские внесли «большое оживление в музыкальную жизнь Томска»[2951]. Образование Томашинская получила в Санкт-Петербургском училище и стала домашней наставницей, а с 1889 г. начала давать уроки музыки в Томске. Ежегодно на протяжении 10 лет ее занятия посещали до 30 учеников[2952]. С 1889 г. супруги Томашинские входили в состав действительных членов Томского отделения Императорского русского музыкального общества. Григорий Томашинский входил в число действительных членов общества до 1899 г. До своей смерти в апреле 1901 г. он являлся почетным членом организации[2953].

В 1888 и 1894 гг. Томашинская являлась председателем, а в 1895 г. – товарищем председателя Томского отделения Императорского русского музыкального общества[2954]. В 1888–1889 гг. супруги руководили хором музыкального общества[2955]. Весной 1895 г. Томашинскую утвердили почетным членом Томского отделения Императорского русского музыкального общества, на этом посту она находилась до 1916 г.[2956] В 1893 г. начался сбор пожертвований на создание музыкальных классов в Томске, среди жертвователей были и супруги Томашинские[2957]. 7 февраля 1893 г. в Томске состоялось открытие музыкальных классов, где числился 21 ученик. Дирекцию возглавила К. Томашинская, но в 1894 г. она вышла из ее состава и осталась в классах только как преподаватель. В 1895–1898 гг. Томашинская вела занятия по классу фортепиано. Обучение по классу скрипки и фортепиано осуществлялось по программам, которые соответствовали первым 5 годам обучения в Московской консерватории. В 1897–1899 гг. в работе музыкальных классов наступил упадок. В 1899 г. из-за конфликта с директором преподаватели по классу фортепиано Бажаева и Томашинская покинули музыкальные классы. За ними из школы ушла большая часть учеников (48 чел.)[2958]. В мае 1900 г. Томашинская обратилась с прошением об открытии в Томске музыкальной школы. Разрешение от местных властей было получено, и в Томске была основана первая частная музыкальная школа[2959]. В 1890–1895 гг. Томашинская вела уроки светского пения в Томской женской Мариинской гимназии[2960]. 28 апреля 1901 г. Министерство внутренних дел утвердило программу музыкальной школы Томашинской[2961].

Томашинская принимала активное участие в общественной жизни Томска. В 1896 г. она входила в состав Томского римско-католического благотворительного общества, в 1910 г. являлась председателем Томского педагогического общества. В 1907 г. она присоединилась к создателям Первого сибирского хорового общества и фортепианных классов при нем. Первое Сибирское хоровое певческое общество было открыто в Томске в 1908 г., в 1909 г. Томашинская стала товарищем председателя и вошла в педагогический совет, а в 1912 г. возглавила его правление[2962].

В Томск приезжали с гастролями польские артисты и музыканты. В 1890-е годы в городе гастролировали братья Апполинарий и Антоний Контские. Особенно запомнилось выступление пианиста Антония Контского, который в 1898 г. возвращался с гастролей по странам Азии и дал четыре концерта в Томске. Польский драматический актер Чеслав Яновский руководил театром в Лодзи. В 1910 г. Яновский выступал в Уфе и городах Сибири[2963].

Музыканты Томска имели тесные связи с Варшавой, в Варшавском институте музыки проходили обучение многие музыканты из Сибири. В 1895 г. из Варшавы в Томск возвратился Я. Медлин, который стал преподавать в музыкальных классах. В 1897 г. из Варшавского института музыки с аттестатом вернулся в Томск М. Маломет, создавший концертный оркестр, который под открытым небом исполнял произведения выдающихся композиторов: «Ноктюрн» Шопена, «Мазурку» Монюшко, «Пробуждение льва» Контского[2964].

В 1901 г. в Томск прибыли с гастролирующей оперетточной труппой супруги Люзинские. Задержавшись в Томске на несколько лет, они давали уроки бальных танцев, посещая дома томских купцов, чиновников и местной интеллигенции[2965]. С. В. Люзинская с 1905 по 1915 гг. преподавала танцы в женской гимназии, учрежденной О. В. Миркович, и в Мариинской женской гимназии[2966]. А. В. Люзинский в 1901–1905 гг. работал балетмейстером в театре, который содержал томский купец Е. Королев, вел занятия танцев и гимнастики в коммерческом училище Томска[2967].

После учреждения в Томске римско-католического благотворительного общества силами представителей местной полонии стали регулярно проводиться музыкальные вечера и спектакли на польском языке. Среди активных организаторов этих вечеров в Томске были Люция Оржешко, жена врача Ф. Ф. Оржешко, преподаватель Томского технологического института С. Жбиковский, певица А. Загорская и пианистка Ядвига Залесская[2968]. Профессор Томского технологического института П. К. Соболевский являлся одаренным пианистом и в свободное время с женой Ольгой давал в Томске концерты, которые пользовались у жителей города большой популярностью. В квартире Соболевских по четвергам проходили вечера с участием музыкантов[2969]. Некоторые из выпускников музыкальных классов в Томске сыграли большую роль в музыкальной жизни города. В 1900–1901 гг. в музыкальных классах по классу фортепиано проходила обучение Казимира Родзевич. Родзевич принимала участие в концертах, которые проводились в городе, в 1906–1916 гг. она входила в состав действительных членов Томского отделения Императорского русского музыкального общества[2970].

В 1919 г. старшим преподавателем Томской народной консерватории работал Болеслав Нарциссович Войцеховский, его отец был участником польского восстания 1863 г. После того как Нарциссу Войцеховскому было предоставлено право свободного избрания места жительства, семья Войцеховских обосновалась в Томске. В марте 1919 г. в Томске Б. Войцеховский давал уроки сольного пения, принимал участие в мероприятиях, которые организовывало местное польское общество. Так, на вечере, посвященном годовщине Конституции 3 Мая, он выступил с вокальными номерами[2971]. В начале февраля 1917 г. в Томском театре «Глобус» состоялось представление «Пана Твардовского» в исполнении артистов варшавских театров[2972]. Весной 1919 г. в Томске на вечерах в Польском народном доме выступал ансамбль артистов, игравших на смычковых инструментах. В состав ансамбля входили польские военнопленные[2973].

После начала Первой мировой войны в Сибирь в ссылку были отправлены военнообязанные поляки, являвшиеся гражданами воюющих с Россией стран. Братья Станислав и Сигизмунд Малиновские были высланы из Варшавы 23 августа 1914 г. как подданные Германии. Будучи по профессии цирковыми артистами, братья Малиновские выступали в разных городах Сибири. С установлением советской власти цирки перешли в ведение государства, и Малиновские отмечали в письме консулу Польши: «Мы очутились с семьей на улице без куска хлеба, что заставило нас поступить учителями гимнастики в спортивный клуб при «Всеобуче» в Тобольске, где мы работали с 5 мая 1921 по 1 мая 1922 г.» В письме говорилось, что 1 мая 1922 г. весь персонал спортивного клуба власти «принуждали к принятию «красной присяги». Братья принимать присягу отказались, за что были уволены с припиской о том, что без разрешения поручителей не имеют права выехать из Тобольска. Малиновские, считая себя гражданами Польши, обратились к консулу за помощью[2974].

11 мая 1916 г. из Омска в Тобольск на пароходе и под конвоем жандармского унтер-офицера была выслана группа германских и австро-венгерских подданных. Данная группа военнообязанных состояла из семи человек поляков и чехов, которые являлись цирковыми артистами – акробатами и борцами[2975]. В этой группе находились Юзеф Качмарек, подданный Германии, Франц Квясовский, акробат из Лодзи, и борец Август Брыла. Поскольку в Тобольске цирковые артисты не могли найти работу, то Качмарек обратился с прошением о переводе в Екатеринбург, Брыла ходатайствовал о переезде в Новониколаевск, а Квясовский – в Иркутск. 3 июня 1916 г. вся группа цирковых артистов выехала из Тобольска по проходным свидетельствам[2976].

Заметный след в развитии музыкального искусства в Барнауле оставил Антоний Марцинковский. Он был выпускником школы органистов в Житомире. С 1907 г. преподавал пение в Барнаульской женской гимназии М. Ф. Будкевич, торговой школе и служил органистом в костеле[2977]. Марцинковский являлся руководителем хора Дмитриевской православной церкви, одним из основателей музыкального общества в Барнауле и народной консерватории. В 1920 г. на базе последней была открыта рабоче-крестьянская консерватория, преобразованная в 1928 г. в детскую музыкальную школу, Марцинковский был ее бессменным директором[2978].

Разнообразие в досуг горожан Сибири вносили кружки, в том числе театральные. Поляки принимали участие в организации и деятельности драматических кружков в городах Сибири. Так, при содействии ссыльных в Якутске в конце XIX в. возник артистический кружок, который в 1901 г. поставил пьесу «Ревизор». Поляки принимали участие и в создании музыкально-драматического кружка в Новониколаевске, а в состав правления данного кружка входил мировой судья И. Я. Поплавский[2979], с 1910 г. он являлся секретарем кружка[2980].

В 1919 г. при Польском народном доме в Томске работал театральный кружок[2981]. Организатором польских спектаклей в Томске являлся Станислав Прухницкий, отличавшийся актерскими способностями. Любительские спектакли пользовались успехом, а польская общественность считала своим долгом поддержать артистов[2982]. В культурной жизни Томска, несмотря на тяжелое материальное положение, принимали участие беженцы. Так, 22 января 1919 г. в помещении Томского музыкального училища группой беженцев устраивался вечер национальных танцев, где предполагалось исполнение польских, татарских, еврейских и других национальных танцев[2983]. Распространенным явлением в Сибири были драматические кружки и театры, создаваемые политическими ссыльными. Один из драматических кружков создали в конце 1909 г. польские политические ссыльные в селе Тогур Нарымского края. В его состав вошли Б. Руцинский, А. Зейлер, 3. Блонский, С. Тарас, К. Фабишевский и др. Члены кружка в прошении на имя Томского генерал-губернатора от 25 марта 1910 г. указывали, что кружок «всю зиму почти еженедельно в селе Тогур устраивал любительские спектакли». Всем 15 участникам кружка срок ссылки заканчивался, и, желая заработать денег на обратный путь, они просили разрешения дать несколько спектаклей на польском языке в Томске[2984].

По свидетельству Э. Тенненбаум, польская труппа театра политических ссыльных в Нарымском крае существовала уже в 1908 г., а вообще театр в Колпашево имел еще еврейскую и украинскую труппы. Чистый доход от спектакля составлял около 18 руб. и шел на культурные цели: увеличение библиотеки, покупку диапозитивов. Колпашевский театр, к сожалению, был вскоре закрыт по распоряжению губернатора[2985]. По воспоминаниям Гавронского, купец Родинков предоставил ссыльным помещение под театр, где игрались два польских спектакля, поставленных Голинским. Из русских авторов ставились произведения Толстого, Андреева и Гоголя. Купцы помогали Гавронскому получить реквизит, а губернатор Нолькен отмечал, что «Ревизора» ссыльные ставили лучше, чем в Томске[2986].

В России в XIX – начале XX в. остро не хватало врачей, а в Сибири медленно развивалась медицина в силу отсутствия земских учреждений. В Акмолинской области с 1898 по 1910 гг. насчитывалось от 9 до 13 участковых сельских врачей[2987]. В 1911 г. по «земским» больницам из медицинского персонала врачей насчитывалось: в Тобольской губернии – 71 чел., в Томской – 256, в Акмолинской области – 62[2988]. В 1908 г. в Тобольской губернии один врач обслуживал 129 населенных пунктов на площади 10 тыс. кв. верст[2989].

Среди немногочисленных врачей и фельдшеров, работавших в Сибири, было значительное число поляков. После открытия Томского университета при нем 24 сентября 1889 г. была создана научная организация «Общество естествоиспытателей и врачей, практикующих врачей, акушеров и гинекологов». В состав данного общества вошли врачи-поляки Маткевич, Оржешко, Крейбих и Пирусский. Старший из них по возрасту, действительный статский советник, окулист Фердинанд Маткевич занимал должность губернского врачебного инспектора при Томской губернской врачебной управе[2990]. По стопам отца пошел сын Маткевича Пантелеймон, после окончания гимназии в Томске он 18 августа 1910 г. был принят на медицинский факультет Томского университета[2991].

Людвиг Крейбих окончил медицинский факультет Московского университета, а в 1863 г. оказался под полицейским надзором в Сибири. В 1871 г. Крейбиху удалось поступить на государственную службу в Западной Сибири по медицинской части. С апреля 1883 г. он являлся томским городовым врачом[2992], а с 1889 г. – директором Мариинского детского приюта в Томске[2993].

Всего в Томской губернии на 1896 г. насчитывалось 44 врача, 32 фельдшера и 3 дантиста. В том числе в Томске в 1895 г. работали 16 врачей, среди которых были Маткевич, Березницкий, Оржешко и Пирусский[2994]. Как видим, в эти годы поляки среди врачей Томска составляли четвертую часть, в то время как доля поляков в населении города не превышала трех процентов. По переписи 1897 г. в Томской губернии среди поляков врачебной и санитарной деятельностью был занят 41 чел., из них подавляющее большинство составляли мужчины (38 чел.)[2995]. К 1901 г. численность врачебного персонала в Томской губернии выросла, врачей насчитывалось 145 чел., фельдшеров – 152[2996].

В 1889–1895 гг. Иосиф Березницкий работал в Томске акушером, в 1893–1894 гг. входил в состав Томского губернского врачебного управления в качестве помощника врачебного инспектора. В 1900–1904 гг. статский советник Березницкий являлся помощником врачебного инспектора Томской губернии и директором повивальной школы Томска, открытой в 1878 г. В повивальной школе женской больницы Березницкий принимал рожениц в любое время и бесплатно[2997], а в 1898 г. открыл в Томске лечебницу по женским болезням[2998].

Владислав Пирусский родился в 1857 г. в Гродно в польской дворянской семье. В 1882 г. после окончания Московского университета медицинский департамент направил Пирусского окружным врачом в город Каинск. Переехав с семьей в Томск в 1885 г., Пирусский работал в бесплатной лечебнице для бедных[2999]. С 1 октября 1891 по 1892 г. Пирусский работал ординатором при факультетской клинике Томского университета, с 1893 по 1898 гг. занимал должность окружного врача, с 1899 г. – сельского участкового врача Томского уезда. С 1907 по 1920 гг. Пирусский трудился в качестве врача на строительстве железных дорог в Западной Сибири, в 1908–1912 гг. являлся старшим врачом санитарной службы управления работами по переустройству горных участков Сибирской железной дороги. В Томске Пирусский был известен как специалист по внутренним, детским и нервным заболеваниям[3000].

Пирусский принимал активное участие в жизни местной польской колонии и общественной жизни Томска. В 1895–1896 гг. входил в состав римско-католического благотворительного общества[3001]. По инициативе врачей-общественников В. С. Пирусского, А. И. Макушина и К. М. Гречищева в Томске в 1903 г. было открыто общество практических врачей[3002]. Пирусский – пропагандист развития физкультуры и здорового образа жизни – стал организатором и создателем первого в Сибири общества содействия физическому развитию детей, которое начало свою работу в Томске в марте 1896 г. Пирусский являлся председателем совета Томского общества содействия физическому развитию детей[3003].

Г. Потанин обратил внимание на то, что в Томске «инициатива к физическому развитию детей в нем благодаря Пирусскому пробуждена ранее, чем во многих других городах»[3004]. В Сибири в конце XIX в. насчитывалось всего три общества, которые курировали развитие спорта. Общество содействия физическому развитию, организованное Пирусским, было крупнейшим из них, оно объединяло в своих рядах прогрессивную молодежь того времени, в него входили в будущем известные русские медики H. Н. Бурденко и И. Н. Осипов[3005].

По инициативе Пирусского в Томске было построено здание манежа-школы для общества содействия физическому развитию. В школе дети, кроме грамоты, обучались трудовым навыкам, живописи, музыке, гимнастике[3006]. В 1898 г. членами общества являлись чиновник особых поручений Томского горного управления Грациан Яцевич и инженер Эрнест Бобеньский. Пирусский с 1899 г. был секретарем общества[3007]. В 1901 г. общество располагало дачными колониями, на содержание которых требовались средства, поэтому его руководители обратились с просьбой к горожанам оказать помощь деньгами и продуктами[3008].

В 1903 г. по приглашению Пирусского воспитанники польского приюта для сирот отдыхали в колонии общества. В 1907 г. общество, кроме манежа, располагало двумя летними колониями для детей, санаторием для детей с грудными заболеваниями, двумя площадками для детских игр в Томске. Летом общество устраивало купальни на реке Томь, а зимой – каток на реке Ушайка[3009]. 26 апреля 1908 г. в коммерческом собрании Томска состоялся спектакль на польском языке, сбор от которого поступил на обустройство летних колоний общества содействия физическому развитию. Занятия в обществе в 1909 г. посещали около 250 детей[3010]. В 1906 г. при обществе содействия физическому развитию были созданы курсы для подготовки руководителей детских площадок, куда привлекались преподаватели университета[3011].

После прихода к власти большевиков в 1920 г. по постановлению Томского губисполкома общество содействия физическому развитию было закрыто, но Пирусский не опустил руки и выступил с идеей создания в Томске института физкультуры. В октябре 1920 г. он представил Сибревкому проект организации института физкультуры в Томске, но отсутствие финансирования привело к закрытию института в конце 1923 г.[3012] В 1925 г. Пирусский развернул работу отделения мототерапии на курортах «Карачи» и «Шира». На курорте «Шира» с 1927 г. по его инициативе работал первый в Сибири санаторный пионерский лагерь[3013].

Другим представителем польской общины, сыгравшим большую роль в развитии здравоохранения в Томске, являлся Флорентин Феликсович Оржешко. Оржешко был сослан в Томскую губернию как участник восстания 1863 г. С 1865 г. он трудился в Томске в качестве медицинского работника. В то время медицинское дело в губернии было в зачаточном состоянии, в Томске было всего восемь врачей, поэтому ссыльному повстанцу власти разрешили поступить на службу аптекарским учеником. С 1872 по 1895 гг. он работал врачом в больнице Томской пересыльной тюрьмы, а с 1873 по 1898 гг. заведовал больницей Томской духовной семинарии. С 1888 по 1892 гг. Оржешко работал врачом в Томском университете, с 1890 г. являлся старшим врачом больницы Томской пересыльной тюрьмы. В 1898–1904 гг. в Томске Оржешко являлся вольнопрактикующим врачом, причем работал на окраинах города, в Заозерье, на Болоте, на кирпичных заводах. Коллега Оржешко В. Пирусский писал о нем так: «Беднота доверяла ему, шла, зная, что получит ожидаемую помощь»[3014]. Оржешко прославился своей филантропической деятельностью, особенно большой авторитет он имел среди заключенных томской тюрьмы[3015].

Оржешко принимал активное участие в общественной жизни Томска. В период с 1897 по 1903 гг. он трижды избирался почетным мировым судьей Томского окружного суда. В 1895–1896 гг. являлся членом Томского римского-католического благотворительного общества. Оржешко и Маткевич принимали активное участие в музыкальной жизни Томска. В 1879–1889 гг. они входили в состав «постоянных гостей» Томского отделения Императорского музыкального общества[3016]. Дом Оржешко в Томске объединял вокруг себя польскую общину города[3017]. Сын Ф. Оржешко Владислав пошел по стопам отца – в 1897 г. окончил Томский университет со званием врача[3018]. Оржешко-младший работал врачом на Средне-Сибирской железной дороге, в 1898–1904 гг. занимал должность участкового врача 2-го участка в городе Тайга[3019].

Представители польской диаспоры работали врачами на Алтае. Так, Александр Мацеша – сын польского повстанца 1863 г. – после окончания медицинского факультета Томского университета с 1898 по 1900 гг. возглавлял больницу в поселке Смоленское Бийского уезда Томской губернии. В это время Мацеша прошел практику в качестве окулиста и в 1900 г. уехал из Сибири в Петербург[3020]. Альбин Недзвецкий происходил из дворян Минской губернии. В 1875 г. после окончания медико-хирургической академии Недзвецкий был направлен на Алтай, где работал городовым врачом в Бийске, а затем врачом Барнаульского госпиталя. В апреле 1896 г. Недзвецкий был назначен медицинским инспектором Алтайского горного округа. По инициативе Недзвецкого в 1895 г. в Барнауле власти изыскали средства на содержание «врачей для бедных», а с 1897 г. работала бесплатная амбулаторная лечебница[3021].

Ромуальд Клементьевич Гадомский после окончания гимназии поступил в Томский университет. В 1897 г. выпускник университета, сын участника восстания 1863 г. Гадомский был назначен уездным врачом в Кузнецк. В 1898–1899 гг. Гадомский работал врачом в селе Каргат Каинского уезда, а в 1900–1904 гг. – участковым врачом в Кузнецке. В 1903 г. Гадомский стал членом Попечительства о народной трезвости в Кузнецком уезде, являлся почетным мировым судьей[3022]. В 1908–1910 гг. Гадомский работал сельским врачом Кузнецкого уезда, а в 1911–1915 гг. – вольнопрактикующим врачом города Бийск[3023].

В 1895 г. в Колывани городовым врачом и врачом в Колыванском 2-классном городском училище работал Болеслав Вендер. Вендер принимал участие в жизни польской диаспоры Томской губернии, в 1895 г. входил в число действительных членов римско-католического благотворительного общества в Томске. В 1908–1911 гг. Вендер проживал в Томске[3024], где был известен как специалист по акушерству и женским болезням, а также как практикующий врач Томска по внутренним детским болезням[3025].

Представители польского меньшинства работали в Томской губернии зубными врачами. В 1919 г. в качестве зубного врача в Томске трудилась 3. Ф. Ассенова-Трусколявская. Владельцем зубоврачебного кабинета в Барнауле в 1917–1918 гг. являлся Станислав Хоенский[3026].

По данным переписи 1897 г., в Акмолинской области врачебной и санитарной деятельностью было занято 17 поляков, из них в городе Омск работали 9 чел.[3027] Доля поляков среди врачей, которые проживали в Омске и Акмолинской области, была значительной. В Омске в 1904 г. насчитывалось всего 8 врачей, 6 акушерок и 4 фельдшера[3028]. В 1893 г. в Омске в Войсковой ветеринарной фельдшерской школе преподавателем работал врач, надворный советник Болеслав Чегловский. В 1893–1895 гг. Чегловский являлся старшим врачом 2-го военного отдела Сибирского казачьего войска[3029].

Одной из первых вольнослушательниц Томского университета являлась дочь купца Мария Казимировна Зеленевская. В 1911 г. Зеленевская окончила медицинский факультет университета, а в 1913 г. работала вторым врачом при Омском переселенческом пункте[3030]. Фелициан Климович получил образование в Московском университете, который закончил со званием лекаря. В Омске Климович являлся старшим врачом Омского резервного пехотного батальона, с 1880 по 1895 гг. работал врачом в мужской гимназии. Одновременно исполнял обязанности врача в Омской женской 4-классной прогимназии и в Омском низшем механико-техническом училище[3031].

В 1909–1910 гг. в Акмолинской области должность областного врачебного инспектора занимал Карл Оржеповский. Оржеповский являлся специалистом по грудным и внутренним болезням и входил в круг крупнейших врачебных специалистов Омска. В попечительском обществе об Ольгинском приюте трудолюбия для детей-сирот в Омске Оржеповский входил в состав ревизионной комиссии. Оржеповский принимал участие в общественной жизни Омска, входил в число членов правления «Степного окружного правления Общества Красного Креста» и римско-католического благотворительного общества[3032]. В 1909–1913 гг. в Омске работал врач Юлиан Видавский, который являлся специалистом по венерическим и кожным заболеваниям. Как и Оржеповский, Видавский принимал участие в работе Омского римско-католического благотворительного общества[3033].

Владислав Меляновский изучал медицину в Киевском университете и, получив в 1912 г. диплом, работал врачом в Семипалатинской области. После начала Первой мировой войны полтора года служил в Тобольской губернии в качестве военного врача. Затем Меляновский до 1918 г. был врачом в Омске, в 1916 г. являлся младшим врачом на Артиллерийском складе. В Омске начал основательные исследования в области окулистики и проводил операции на глазах[3034]. Меляновский принимал активное участие в жизни польской общины Омска, в годы Первой мировой войны являлся вице-председателем Польского общества помощи жертвам войны.

Польки работали в больницах Омска в качестве акушерок, медицинских сестер. Елена Бецкая, бывшая учительница из Плоцка, трудилась в Омске в качестве няни в детской больнице[3035]. В 1913–1916 гг. в «старой» городской больнице акушеркой родильного приюта была Мария Флорентиновна Шуневич[3036].

В начале XX в. велика была доля врачей польской национальности в Тобольской губернии. Так, в 1901 г. поляки составляли почти половину врачей, работавших в Тобольске, где тогда насчитывалось всего 10 врачей, в том числе Биржишко, Бончковский, Красовский и Кевлич[3037]. По данным переписи 1897 г., врачебной и санитарной деятельностью в Тобольской губернии были заняты 45 поляков, в том числе 39 мужчин и 6 женщин[3038], а всего в Тобольской губернии в 1897 г. насчитывалось 60 врачей[3039].

В Тобольской губернии губернским врачебным инспектором являлся доктор медицины Франц Зембицкий. Зембицкий получил образование в Императорском университете Святого Владимира. Служебную карьеру начинал земским врачом в Курской губернии. В 1884 г. был командирован для научного усовершенствования в Военно-медицинскую академию. 17 мая 1886 г. конференцией Военно-медицинской академии он был удостоен степени доктора медицины. В дальнейшем Зембицкий работал в качестве санитарного врача Севастополя, а в 1892 г. был командирован в распоряжение Екатеринославского губернатора для борьбы с холерой[3040]. С августа 1900 г. Зембицкий был направлен в распоряжение военного губернатора Акмолинской области, где временно исполнял обязанности участкового врача. 30 марта 1901 г. он был назначен Тобольским губернским врачебным инспектором. На этой должности Зембицкий находился до 1910 г.[3041] Его заслуги в развитии здравоохранения получили высокую оценку: Зембицкий являлся кавалером ордена Святой Анны 2-й и 3-й степеней, Святого Станислава 2-й и 3-й степени, Святого Владимира 4-й степени[3042].

Зембицкий входил в состав руководящих органов нескольких общественных организаций, возглавлял Тобольское физико-медицинское общество, был заместителем председателя римско-католического благотворительного общества, входил в состав Тобольского управления общества Красного Креста. В обществе Красного Креста Зембицкий являлся членом ревизионной комиссии, а 7 декабря 1906 г. был награжден знаком Красного Креста за труды в пользу данного общества, в особенности в период Русско-японской войны[3043].

С 1889 по 1890 гг. в городе Тара окружным врачом являлся Иван Леонардович Биржишко. С 1892 г. Биржишко перешел на работу окружным врачом в Тобольск, где в 1897 г. занял должность городового врача[3044]. В 1900–1911 гг. Биржишко работал в Тобольске уездным врачом. В это время он принимал участие в жизни местного польского общества в качестве действительного члена римско-католического благотворительного общества. В 1911 г. статский советник Биржишко стал старшим врачом по губернии, а в 1912 г. – врачом 4-го участка Тобольского уезда[3045].

Известным врачом и общественным деятелем Тобольска являлся сын чиновника Ольгерд Викторович Гжегоржевский. Гжегоржевский родился в 1873 г. в семье правителя канцелярии Тобольской губернской строительной и дорожной комиссии и получил образование в Томском университете. Будучи студентом, Гжегоржевский работал в качестве фельдшера офтальмологической клиники Томского университета. В 1898 г. он окончил обучение в университете и получил степень лекаря. Приказом Тобольского губернатора от 28 октября 1898 г. Гжегоржевский был назначен сельским врачом Демьяновского врачебного участка на территории Тобольского уезда. В июне 1900 г. он был командирован в Омск, где проводились практические занятия при глазном отряде[3046], с 1901 по 1906 гг. работал сельским врачом Исетского участка Ялуторовского уезда.

После восьми лет работы сельским врачом Гжегоржевский 2 сентября 1906 г. был назначен директором Тобольской акушерско-фельдшерской школы[3047]. На этой должности он находился до 1915 г.[3048] За работу в области здравоохранения Гжегоржевский в 1904 г. был награжден орденом Святого Станислава 3-й степени, а в декабре 1908 г. – орденом Святой Анны. Приказом губернатора от 14 декабря 1910 г. на Гжегоржевского были возложены обязанности помощника врачебного инспектора, а в 1913 г. он исполнял обязанности члена совещательного присутствия врачебного отделения. Гжегоржевский имел в Тобольске частную практику и принимал больных ежедневно в «доме Гжегоржевской» два раза в день, осуществлял прием больных в бесплатной лечебнице для бедных[3049].

Гжегоржевский являлся активным общественным деятелем Тобольска, состоял членом римско-католического благотворительного общества, Российского Общества Красного Креста. В 1913 г. входил в состав комиссии по постройке здания плебании, являлся секретарем общества вспомоществования бедным ученицам Мариинской женской гимназии, казначеем Ольгинского приюта трудолюбия для детей-сирот переселенцев и директором Тобольского отделения Императорского Русского музыкального общества. В 1911 г. Гжегоржевский являлся казначеем-секретарем физикомедицинского общества в Тобольске, а в 1912 г. – членом ревизионной комиссии общества вспомоществования бедным учащимся в Тобольской гимназии[3050]. В области здравоохранения работала и жена Гжегоржевского Казимира Дмоховская. С 1904 г. она выполняла обязанности фельдшерицы-акушерки при Исетской сельской лечебнице Ялуторовского уезда, где тогда работал ее муж[3051].

Станислав Михайлович Кевлич родился в 1865 г. в Кургане, в семье ссыльного участника восстания 1863 г. Медицинское образование он получил в Казанском университете. 30 ноября 1891 г. Кевлич был утвержден советом Казанского университета в звании «уездного врача»[3052]. 30 июня 1891 г. приказом Тобольского губернатора не имеющий чина Кевлич был назначен городовым врачом в Сургут, а с 1892 по 1895 гг. являлся окружным врачом в Сургуте[3053].

В течение 18 лет, с 1895 по 1913 гг., Кевлич работал сельским врачом 1-го участка Тобольского уезда. 12 мая 1895 г. председатель Тобольского приказа общественного призрения обратился к исполняющему должность губернатора с предложением о назначении Кевлича ординатором больницы Общественного призрения и преподавателем повивальной школы. С этого времени Кевлич стал преподавателем Тобольской женской повивально-фельдшерской школы, где работал до 1911 гг.[3054] Кевлич с 1897 по 1901 гг. являлся ординатором губернской больницы, в 1901–1904 гг. – врачом исправительного арестантского отделения и Тобольской каторжной тюрьмы № 1. Кевлич с 1906 г., кроме преподавания в Тобольской женской акушерско-фельдшерской школе, вел занятия на курсах сестер милосердия Тобольской общины Общества Красного Креста[3055]. В 1906–1913 гг. как врач входил в состав губернского статистического комитета. О. В. Гжегоржевский и С. М. Кевлич вели прием больных в бесплатной лечебнице для бедных[3056]. Заслуги Кевлича по охране здоровья населения Тобольской губернии получили высокую оценку, он получил чин надворного советника и в 1910–1913 гг. был избран почетным мировым судьей Тобольского округа[3057]. Кевлич принимал активное участие в общественной жизни Тобольска. В 1912–1913 гг. Кевлич и Гжегоржевский являлись членами совета Тобольской общины сестер милосердия Красного Креста. Биржишко и Кевлич принимали активное участие в жизни римско-католической общины Тобольска. Биржишко являлся кандидатом в члены правления римско-католического благотворительного общества, а Кевлич – членом ревизионной комиссии[3058].

В 1889–1891 гг. в больнице Тобольска работали врачи Любомир Леневич и Казимир Петкевич. В 1891 г. Леневич являлся директором школы сельских повивальных бабок, а Петкевич – ординатором больницы Приказа общественного призрения в Тобольске. В 1891 г. он стал окружным врачом в Тюмени[3059].

В 1889–1895 гг. городским врачом в Ишиме являлся Франц Антонович Бончковский. Бончковский окончил Московский университет со званием лекаря, с 1890 по 1895 гг. выполнял обязанности врача в Ишимской женской 3-классной прогимназии и Ишимском уездном училище. В 1897 г. Бончковский являлся старшим врачом губернской больницы и директором женской повивально-фельдшерской школы в Тобольске, в 1901 г. – врачом в Тобольске[3060]. В 1893 г. объездным врачом Пелымского участка Туринского округа работал Антон Леонович Гулль. Кроме того, Гулль заведовал сельской врачебной частью Пелымского участка, в 1897 г. временно исполнял должность городового врача в Ишиме, а в 1900 г. трудился врачом в Сургуте[3061].

В Тюмени проживал старший фельдшер, повстанец 1863 г. Юзеф Карнацевич. Карнацевич около 30 лет прослужил на кожевенном заводе Колмогоровых. В Тюмени в качестве фельдшера работал другой участник восстания 1863 г. Александр Малиновский. Малиновский имел медицинскую практику в селах Посохово и Падерино. Карнацевич и Малиновский являлись инициаторами строительства костела в Тюмени и синдиками католической общины города[3062]. В 1900 г. в Ишимском уезде Тобольской губернии сельским фельдшером работал 20-летний Ян Жуклевич, происходивший из крестьян Юргинской волости Ишимского уезда. В 1909 г. Жуклевич был фельдшером в поселке Икса Табаринской волости Туринского уезда, а с ноября 1910 г. – в поселке Пальменское[3063].

Наряду с мужчинами в качестве врачей в Сибири в начале XX в. начали работать женщины. В селе Усть-Абанское Минусинского уезда проживала врач Лидия Корженевская, дочь повстанца 1863 г. Владислава Корженевского. С 1907 по 1908 гг. она получала образование в Томском университете, а затем окончила женский медицинский институт в Москве[3064]. С золотой медалью окончила Томскую гимназию Августа Казимировна Пивинская. Пивинская родилась в Томске в семье мещан, была зачислена вольнослушательницей на 1-й курс Томского университета в 1906 г.[3065] Пивинская стала одной из немногих женщин, которой удалось окончить медицинский факультет Томского университета по специальности «лечебное дело». Получив диплом лекаря, она работала в амбулатории[3066].

Феликс-Болеслав Биль родился в Барнауле в 1888 г. в семье горного инженера и крупного чиновника. В 1907 г. Биль закончил Барнаульское реальное училище и в сентябре 1907 г. был принят на первый курс юридического факультета Томского университета. Через год Биль перешел на медицинский факультет, а в 1913 г. окончил Томский университет и получил степень лекаря с отличием. В 1913–1914 гг. являлся врачом судоремонтного завода в Томской губернии, в 1914–1917 гг. – врачом 27 дивизии 5-й армии. С 1924 г. Биль стал младшим ассистентом кафедры факультетской терапии Омского медицинского института, где проводил исследования по курортологии Сибири[3067]. После окончания медицинского факультета Казанского университета в качестве врача в Тюмени работал сын повстанца 1863 г. Станислав Карнацевич. Карнацевич с 1923 г. являлся первым детским врачом в Тюмени. По его инициативе в 1926 г. было организовано научное общество врачей[3068].

В Сибири особенно остро чувствовалась нехватка врачей, педагогов, научных кадров, поэтому большое значение имела деятельность на этом поприще политических ссыльных. Из ссыльных поляков, занимавшихся медицинской практикой в Сибири, нужно назвать Эрнеста Блотницкого. Блотницкий – выпускник Ягеллонского университета, врач по профессии, состоял в рядах ППС. Блотницкий был арестован в городе Петроков и в 1908 г. административным порядком сослан в Нарымский край. Блотницкий проработал участковым врачом в Нарыме более 2 лет. За это время он завоевал большой авторитет среди жителей Нарыма, а также окрестных деревень и сел. В мае 1911 г. Блотницкий умер в возрасте 32 лет. Провожать любимого доктора собралась масса народу. Газета «Сибирская жизнь» писала о нем в некрологе: «Каким же путем он достиг так скоро популярности? Ответ очень прост: трудом, энергией и преданностью делу; больному он все отдавал, что только имел, и все делал, что только мог»[3069].

По воспоминаниям А. Я. Меднис, в 1906 г. в Нарымском крае среди ссыльных находился профессор хирургии, который произвел удачную глазную операцию слепой крестьянке. За врачом в июле 1906 г. прибыл «гонец» из Польши с нелегальными документами, т. к. профессору поступило предложение занять кафедру в Львовском университете. Побег из ссылки оказался удачным[3070]. В воспоминаниях Меднис речь идет о профессоре Сигизмунде Радлинском. Радлинский в 1893 г. поступил на медицинский факультет Варшавского университета, но был исключен в 1894 г. за участие в студенческой манифестации, посвященной столетней годовщине восстания под руководством Костюшко. В 1896–1899 гг. Радлинский смог продолжить образование в Киевском университете, где получил диплом врача. В 1904 г. работал по специальности в Варшаве, где примкнул к социалистическому движению и стал врачом в боевой организации ППС. За участие в революционном движении Радлинский был арестован и 22 марта 1906 г. приговорен к ссылке в Сибирь на 5 лет. Вместе с Радлинским в ссылку отправилась его жена Гелена. Ссылку Радлинские отбывали в селе Колпашево Нарымского края. С первых дней ссылки Радлинский приступил к лечению местных жителей, что было запрещено законом. В медицинской практике Радлинскому активно помогала его жена, в селе Тогур супруги устроили операционную. После удачной операции по лечению катаракты Радлинский стал пользоваться большим уважением местных жителей. Вскоре Радлинские смогли приобрести фальшивые документы и совершить побег из ссылки, а осенью 1906 г. прибыли в Краков[3071].

Гражданин Варшавы Владислав Кучевский учился врачебному делу в Томском университете, проживал и работал в Омске, а с апреля 1920 по октябрь 1921 г. являлся старшим врачом детской больницы в Иркутске[3072]. Ян Нарциссович Войцеховский – сын повстанца 1863 г. – окончил в 1919 г. Томский университет по медицинскому факультету, а в 1922 г. жил и работал в Минусинске[3073].

В 1918 г. при наступлении красных войск был эвакуирован из Казани и прикомандирован к Томскому университету выдающийся терапевт Витольд-Евгений Орловский[3074]. Орловский после окончания в 1891 г. с золотой медалью Виленской гимназии поступил в Петербургскую военно-медицинскую академию. В 1896 г. Орловский получил степень врача, а в 1900 г. – доктора медицины. 15 марта 1907 г. Орловский был назначен экстраординарным профессором Казанского университета. После революции 1917 г. Орловский принимал активное участие в общественной жизни, входил в состав земского управления, а также пытался наладить санитарно-врачебное дело в формировавшихся польских военных частях в России. В сентябре 1918 г. Орловский переезжал из Казани в Томск. В Томске Орловский выступал с лекциями в качестве штатного доцента и вел частную практику, принимал участие в жизни местной полонии, выступал с лекциями на польском языке в Польском народном доме. В августе 1919 г. Орловский переехал Иркутск, где получил известие о его избрании профессором по внутренним болезням Ягеллонского университета. В Польшу профессор Орловский прибыл 1 июля 1920 г. вместе с солдатами 5-й польской дивизии. На корабле по пути на родину он организовал школу для неграмотных, обучал детей и выступал с научно-популярными лекциями перед солдатами Сибирской дивизии[3075].

Исследователи справедливо обратили внимание на то, что Сибирь испытывала острый дефицит интеллектуальных сил. Здесь не хватало врачей, учителей и образованных чиновников[3076]. Среди работников школьного, средне-специального и высшего образования было немало поляков. Речь идет прежде всего о преподавателях гимназий, школ, первых высших учебных заведений в Сибири, таких как Томский университет и Томский технологический институт. В Томском университете работали известные ученые Догель и Залесский. Большое число представителей польской диаспоры среди преподавателей европейских языков объясняется широким разноязычным кругом чтения поляков, проживавших в городах Сибири в начале XX в. В развитие образования в Западной Сибири внесли свой вклад польские повстанцы 1863 г.

Некоторые из педагогов, такие как Юзеф Быстржицкий из Томска, Ольгерд Гжегоржевский из Тобольска, проявили себя в качестве активных участников общественной жизни. Преподаватели гимназий и вузов Томска Владислав Зданович, Станислав Залесский и Станислав Жбиковский принимали активное участие в музыкальной жизни города.

Представители польской диаспоры внесли вклад в развитие научных исследований Сибири. Ученые польской национальности активно участвовали в научных экспедициях по изучению Сибири. Они проводили этнографические, геологические, метеорологические исследования, изучали историю и экономику Сибири, способствовали развитию музейного дела. Деятельность польских ученых в Сибири являлась составной частью процесса изучения окраин Российской империи, польских и русских исследователей связывали непосредственные контакты, участие в научных экспедициях, помощь друг другу в обработке и публикации научных материалов.

В развитие архитектуры городов Западной Сибири внесли свой вклад выдающиеся мастера: Викентий Оржешко, Станислав Хомич и Иван Носович. Из польских художников, которые оставили заметный след в развитии живописи Сибири, необходимо назвать Казимира Зеленевского. Поляки внесли значительный вклад в развитие музыкальной культуры Томска и других городов Западной Сибири. На рубеже XIX–XX вв. были налажены контакты между музыкантами Варшавы и Томска. Многие поляки, проживавшие в Томске и Тобольске, входили в состав местных отделений Императорского русского музыкального общества. Камилла Томашинская являлась организатором первой частной музыкальной школы в Сибири.

Большой вклад внесли представители польской диаспоры в развитие здравоохранения Западной Сибири. Среди врачей и фельдшеров, работавших в Западной Сибири, было значительное число поляков. Особенно заметным был вклад поляков в развитие здравоохранения губернских и областных центров Сибири: Томска, Тобольска и Омска.

Заключение

Поляки в Западной Сибири – это значительное национальное меньшинство. Польские колонии в городах и селах Сибири формировались в XIX в., когда часть повстанцев 1863 г. после амнистии не возвращалась на родину, а оставалась в Сибири. В целом, польская диаспора в России в XIX – начале XX в. складывалась в результате добровольного либо принудительного переселения поляков в центр и на восток страны. С 1890-х годов в истории польской диаспоры за Уралом начался новый период. С этого времени в Сибирь в значительном количестве начали переселяться в поисках заработка польские рабочие и инженеры, в поисках земли – крестьяне, с целью совершить быструю карьеру – чиновники. В Сибирь в большом количестве прибыли молодые поляки, выпускники вузов России. Радикальная перемена в отношении поляков к Сибири наступила в связи со строительством с 1891 г. Транссибирской магистрали. На строительстве работали польские инженеры, техники и рабочие, а после вступления дороги в строй в Сибирь прибыли польские железнодорожники. В начале XX в. инженеры, техники польской национальности составляли примерно пятую часть специалистов Сибирской железной дороги. Удельный вес поляков в рядах рабочего класса края также был значительно выше доли поляков в населении Западной Сибири.

Численность польской диаспоры в Сибири накануне Первой мировой войны оценивается от 40 до 70 тыс. чел. С началом Первой мировой войны численность польского населения в Сибири еще более выросла за счет прибытия беженцев, сосланных за шпионаж в пользу Германии, военнослужащих и военнопленных. После подписания мирного договора в Риге в рамках репатриации 1921–1924 гг. из Сибири в Польшу только через станцию Негорелое выехали примерно 43 тыс. чел. Таким образом, к 1924 г. численность польского населения в Сибири сократилась до примерно 30 тыс. чел. По данным переписи 1926 г., поляки в Сибири достигли численности 45 854 чел. В Западной Сибири численность польского населения по сравнению с периодом до Первой мировой войны сократилась приблизительно в два раза.

Среди карательных мероприятий царизма против участников революционного и национально-освободительного движения важное место занимала ссылка на каторжные работы и на поселение в Сибирь. Политические ссыльные конца XIX – начала XX в. состояли из ссыльнопоселенцев за государственные преступления по суду, ссыльнопоселенцев, отбывших каторгу за государственные преступления, и административно-ссыльных. Польская политическая ссылка в Сибирь конца XIX – начала XX в. носила иной характер, чем ссылка после восстания 1863–1864 гг. Численность ссыльных поляков резко сократилось, произошли качественные перемены в составе польской ссылки в Сибирь. По партийному составу поляки, прибывавшие в ссылку на рубеже XIX–XX вв., представляли примерно два десятка различных партий. Несмотря на пестроту партийного состава польской политической ссылки, в ней преобладали члены польских политических партий ППС и СДКПиЛ, среди польских ссыльных по социальному составу большинство было рабочих, которые составляли в разные периоды до 55 % всех учтенных ссыльных.

Говоря о жизни и деятельности политических ссыльных в Сибири, отметим, что ссыльные работали в Сибири врачами, учителями, оказывали местным крестьянам разные услуги. Удовлетворению культурных запросов ссыльных служили школы, библиотеки, драматические кружки и театры. С началом Первой мировой войны изменился состав ссыльных, с 1914 г. из Польши и западных губерний России в Сибирь в административном порядке стали поступать ссыльные, которых высылали на время военных действий. В Сибирь в ссылку с началом войны прибыли военнообязанные поляки, которые являлись гражданами Германии и Австро-Венгрии.

Необходимо отметить, что польские ссыльные социалисты принимали участие в рабочем движении в Сибири, а после свержения царизма участвовали в политической борьбе в составе социалистических партий. После революции 1917 г. и начала Гражданской войны среди польских социалистов произошел раскол на тех, кто поддержал новую власть, пошел к ней на службу, и тех, кто был в рядах ее противников и выступал за возвращение бывших политических ссыльных в Польшу.

В конце XIX – первой четверти XX в. польская диаспора в Сибири была по преимуществу «городской». Большинство поляков, проживавших в этот период в Западной Сибири, составляло сельское население, но доля польского населения в городах Сибири, в особенности в губернских и областных центрах, а также в городах, которые были расположены вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали, значительно превышала долю поляков, проживавших в сельской местности. Городское польское население по своему социальному составу являлось разнородным, оно состояло из чиновников, рабочих, ремесленников, инженеров, врачей, педагогов и предпринимателей. Таким образом, накануне Первой мировой войны наибольшие колонии поляков в Западной Сибири находились в Томске, Тобольске, Омске и Новониколаевске. Прибытие в Сибирь чиновников польской национальности во многом было связано с политикой «кадровой» русификации, которая проводилась правительством страны в Царстве Польском. В связи с этим многие из поляков были вынуждены поступать на службу в Сибири. Поляки в значительном количестве были представлены и в учреждениях губернских и областных центров Западной Сибири – Тобольска, Томска и Омска. Поляки, находившиеся на гражданской государственной службе в Сибири, работали в органах юстиции, в полиции, в финансовой сфере и почтово-телеграфных конторах. Представители польского меньшинства внесли свой вклад в развитие практически всех сфер государственного управления Сибири. Особенно много поляков работало в Западной Сибири в качестве мировых судей. В городах Сибири сложились династии поляков, посвятивших себя делу государственной службы.

Сочувственное отношение местного населения к полякам позволило польским переселенцам не только улучшить свое материальное положение, но и сохранить национальную идентичность. В составе польской диаспоры в эти годы существенную роль играл предпринимательский класс. Одним из важных факторов развития этнического предпринимательства являются компактные поселения национальных меньшинств, которые возникают преимущественно в больших городах. Этнические меньшинства формируют общины, а также относительно изолированную среду. Община помогает становлению новых предпринимателей, информирует о положении на рынках, обеспечивает сеть поставщиков и покупателей. Сфера предпринимательской деятельности поляков в Западной Сибири выглядела следующим образом. Больше всего поляков было занято разными видами торговли. На втором месте стояли производители водки и пива, как правило, они вели торговлю продукцией своих предприятий. В крупных городах Западной Сибири: Томске, Омске, Барнауле, Тюмени и Новониколаевске – поляки занимали лидирующие позиции в таких сферах, как колбасное и строительное производство, продажа лекарств, кондитерских изделий, фотодело, гостиничный бизнес, слесарно-механическое производство. Польские предприниматели сыграли важную роль в формировании польской диаспоры в Сибири. Польские предприниматели являлись крупнейшими меценатами, организаторами строительства костелов в городах Сибири, входили в состав католических благотворительных организаций.

Активное участие в хозяйственном освоении Сибири принимали крестьяне-переселенцы из западных губерний России, наряду с представителями других национальностей польские крестьяне внесли свой вклад в освоение края. Главной причиной переселения польских крестьян в Сибирь являлось малоземелье. В 1880-е годы началось переселение польских крестьян в Сибирь, в это же время в крае свои поселки основывали ссыльные польские повстанцы 1863 г. С началом аграрной реформы П. А. Столыпина крестьянские переселения в Сибирь достигли наивысшей интенсивности, но численность польских крестьян, переселившихся за Урал, была незначительна.

В отличие от городского польского населения, сосредоточенного в основном в крупных городах, польские крестьяне были рассеяны по огромной территории края и проживали в десятках населенных пунктов. Как и у многих других национальных групп Сибири, у поляков не было резко очерченных границ национальной территории. Переселенцам для успешного ведения хозяйства за Уралом необходимо было время, чтобы приспособиться к новым условиям. Тем не менее, иногда они начинали вести хозяйство успешно и даже оказывали влияние на хозяйство и быт живущих рядом старожилов. В годы столыпинской аграрной реформы наряду с крестьянами на свободные земли в Сибири стали переселяться и польские рабочие. Некоторые польские переселенцы проявили себя в качестве предпринимателей, значительным был их вклад в развитие мукомольного производства. Первая мировая война прервала процесс мирного хозяйственного освоения Сибири. В связи с массовой мобилизацией, которая проводилась после вступления России в войну, крестьянские хозяйства оказались в трудном положении. История польской крестьянской колонизации в Сибири была непродолжительной, часть польских крестьян покинула территорию в ходе репатриации 1921–1924 гг., а оставшиеся в России разделили трагическую судьбу российского крестьянства.

Для поляков в Западной Сибири было свойственно стремление к национальной консолидации. Это проявилось в создании различных общественных объединений. Польские общественные организации, с одной стороны, способствовали адаптации поляков к условиям Сибири, с другой стороны, помогали им сохранить свою идентичность. В больших городах, где формировались польские колонии, куда прибывала на учебу молодежь, где развивались связи переселенцев с родиной, пробуждалось чувство сопричастности к ее проблемам. Одной из форм организации польского населения в Сибири являлись римско-католические благотворительные общества. Польские общественные организации в Сибири способствовали адаптации поляков к условиям жизни в крае и помогали им сохранить свою идентичность. Среди задач, которые решали римско-католические благотворительные общества, надо назвать: помощь нуждающимся в материальной поддержке; проведение мероприятий, направленных на сохранение и развитие польских национальных традиций. В состав римско-католических благотворительных обществ в Томске, Тобольске, Омске и Новониколаевске входили священнослужители, предприниматели, чиновники, врачи и специалисты других профессий, которые представляли наиболее образованную и активную часть польского общества. Данная группа поляков обладала качествами, которые были присущи диаспоре. Важно отметить, что в деятельности римско-католических благотворительных обществ принимало участие большинство прихожан. В целом, для общественной жизни польской диаспоры в Западной Сибири характерны высокая активность и разнообразие польских общественных организаций.

В годы Первой мировой войны перед польскими общественными организациями встали новые задачи, поскольку в Сибирь прибыли беженцы из охваченных войной районов. Беженцы из западных губерний России не получали должной поддержки со стороны властей. Центральный обывательский комитет губерний Царства Польского, Польское общество помощи жертвам войны и другие организации сыграли важную роль в оказании беженцам материальной поддержки. Польские общественные организации соблюдали принцип «разделения труда»: РКБО сосредоточились на оказании помощи прихожанам, ЦГК – городским жителям, ПОПЖВ – беженцам, проживавшим в сельской местности. Национальные польские организации не ограничивались только материальной помощью беженцам. Надо обратить внимание также на то, что данные организации проявили себя в работе, направленной на удовлетворение духовных потребностей беженцев и вовлечение их в общественную жизнь. В сентябре 1914 г. в Сибирь стали прибывать военнопленные, среди которых было много военнопленных славян, в том числе поляков. Главный вопрос, который возникал с прибытием военнопленных перед местной властью и общественностью, – это материальное положение пленных и удовлетворение их материальных и духовных нужд. Польская общественность городов Западной Сибири стремилась оказать военнопленным посильную помощь. С этой целью создавались общественные организации для оказания помощи военнопленным.

Мировая война и революция 1917 г. круто изменили судьбу России, в том числе и судьбу народов, ее населявших. С этого времени начался подъем общественного движения, образовались многочисленные общественные организации. В Сибири создавались польские организации, бравшие на себя представительские функции, действуя от имени польского государства. После прихода к власти большевиков польские общественные организации прекратили свою работу.

С началом Первой мировой войны были предприняты попытки создания польских военных формирований. После Февральской революции в России возникли союзы и объединения польских военных, они создавались поляками-военными и в сибирских городах. Союзы военных поляков стали основой формирования польских военных частей на территории России. Польские военные формирования образовались и на территории Сибири. В первой половине 1919 г. польские части, переправленные в Новониколаевск, соединились в единую 5-ю дивизию польских стрелков. По распоряжению генерала Жанена польские части охраняли железную дорогу и были вовлечены в борьбу с партизанами, принимали участие в репрессиях против них. История создания польских вооруженных формирований в Сибири позволяет сделать вывод, что события Первой мировой войны, революции 1917 г. в России, образование независимой Польши, с одной стороны, способствовали подъему патриотических чувств поляков Сибири. С другой стороны, среди поляков, как и в русском обществе в целом, углубились социальные и политические противоречия и конфликты, а польская диаспора в Сибири в условиях Гражданской войны, как и русское общество в целом, оказалось расколотой.

Польские политические организации в Сибири стремились активно участвовать в общественной и политической жизни края. В годы Гражданской войны в Сибири большая часть поляков, принимавших участие в политической борьбе, поддержала национально-освободительные лозунги. Польская общественность в Сибири поддерживала создание польских военных формирований в Сибири. Меньшая часть политически активного польского общества поддержала большевиков и другие левые партии. Польские общественные организации, созданные в Сибири в годы революции и Гражданской войны, просуществовали до начала 1920 г. После окончания Гражданской войны в Сибири ситуация коренным образом изменилась. Во-первых, были ликвидированы многочисленные польские общественные организации, возникшие после Февральской революции. Во-вторых, ведущую роль в жизни польских общин начали играть немногочисленные сторонники партии большевиков среди польского населения Сибири.

После прихода большевиков к власти и их победы в Гражданской войне определилась политика в отношении польского населения России. Советское правительство начало проводить политику гонений на религию. Это был период самых жестоких репрессий, которые привели к полному уничтожению структур католической церкви и полной ликвидации кадров священнослужителей.

В сложных условиях адаптации на чужбине велика была роль церкви, для польских переселенцев костел являлся центром объединения. Польские общины в селах и городах Сибири формировались вокруг католической церкви. Для поляков в Сибири костел был не только местом молитвы, но и силой, которая сплачивала поляков на чужбине. При католических приходах в крупных городах: Томске, Тобольске, Омске и Новониколаевске – возникли римско-католические благотворительные общества и школы для детей католиков.

События революции 1917 г. в России способствовали повышению уровня этнической консолидации национальных групп, в том числе для поляков, что нашло проявление в формировании многочисленных национальных организаций и союзов, повышении интереса к национальным языку, обычаям и традициям. В Сибири произошла политическая мобилизация диаспор, в том числе и польской, благодаря активизации деятельности национальных политических партий, общественных организаций. С другой стороны, польские политические организации в Западной Сибири стремились активно участвовать в общественной и политической жизни края. К примеру, в Томске поляки послали своих представителей во Временный комитет общественного порядка и безопасности, польские представители приняли участие в 1-м Сибирском областном съезде. Часть польских рабочих и интеллигенции находились под влиянием революционных партий. Польские социал-демократы после Февральской революции развернули активную деятельность по созданию польских секций при местных организациях РСДРП.

После февраля 1917 г. в России возникли союзы и объединения польских военных, создаваемые поляками-военными и в сибирских городах. Союзы военных поляков стали основой формирования польских военных частей на территории России. Польские части были вовлечены в борьбу с партизанским движением, принимали участие в репрессиях против повстанцев. В ходе эвакуации войск Колчака на восток 5-я польская дивизия вынуждена была капитулировать. Из плена большинство солдат и офицеров дивизии освободились после подписания в марте 1921 г. мирного договора между Советской Россией и Польшей.

История польских вооруженных формирований в Сибири позволяет сделать вывод, что события Первой мировой войны, революции 1917 г. в России, образование независимой Польши, с одной стороны, способствовали подъему патриотических чувств поляков Сибири, с другой стороны, среди поляков, как и в русском обществе в целом, углубились социальные и политические противоречия и конфликты.

Многочисленные польские общественные организации возникли после падения самодержавия. Наряду с благотворительными организациями появились союзы военных, политические организации. В годы Гражданской войны в Сибири главную роль среди польских организаций играли Польский национальный комитет для Сибири и России (ПНК) и Польский военный комитет в России (ПВК). Деятельность всех польских организаций приобрела новое направление после образования в ноябре 1918 г. независимой Польши. ПНК и ПВК занимались опекой над польским населением, набором солдат в польские военные формирования, подготовкой возвращения поляков на родину. После победы революции в России лидеры национальных организаций, в том числе польских, стояли перед выбором между большевиками, обещавшими национальную свободу в рамках политической несвободы, и лидерами белого движения, обещавшими уравнение в гражданских правах, но без удовлетворения притязаний на национальную государственность.

Мощным средством советской пропаганды являлась печать, поскольку она была важным источником формирования общественного мнения. Польские коммунисты Сибири получали достаточное количество периодики и агитационных материалов. Однако с окончанием Гражданской войны и репатриацией поляков на родину польская пресса в Сибири прекратила свою работу.

Польские коммунисты должны были сыграть важную роль в ходе Советско-польской войны. В случае победы в войне с Польшей польские коммунисты видели возможность создания Польской Республики Советов, в которой они планировали занять руководящее положение. Началась мобилизация добровольцев на советско-польский фронт, но негативную роль сыграла волна репрессий против поляков, прокатившаяся по Сибири после начала войны.

После подписания договора о перемирии между РСФСР и УССР с одной стороны и Польшей с другой и соглашения о репатриации создались условия для репатриации беженцев, оптантов и военнопленных. Массовая репатриация поляков на историческую родину происходила в 1921–1924 гг. Эвакуация польского населения проходила в сложных условиях, в России царили голод и разруха, что создавало репатриантам серьезные трудности. Репатриацию поляков на родину большевики и их польские союзники стремились использовать в своих политических интересах. Польские коммунисты полагали, что с помощью своих сторонников в Польше можно будет вести подпольную работу и партия большевиков сможет произвести в Польше революционный переворот. Однако стремление поляков уехать на родину привело к тому, что работа польбюро в Сибири после подписания мирного договора с Польшей пошла на спад, а численность польских коммунистических секций уменьшилась.

Главная задача, которую ставили перед собой польские коммунисты в работе среди населения, – это преодоление его «реакционности». Однако польские коммунистические секции в Сибири на тот момент были крайне малочисленными, и их влияние было ограничено. «Кадровый голод», с которым советские власти столкнулись на направлении культурной работы, был связан с неприятием польской интеллигенцией революции в России и с отъездом поляков на родину. В начале 1920-х годов идеи партии большевиков не были популярны среди польского населения Сибири. К тому же после отъезда пленных и беженцев в Польшу Центральное бюро главные усилия посвятило работе с населением Правобережной Украины и Белоруссии, а не Сибири и других восточных регионов страны.

Поляки, проживавшие в Западной Сибири как национальное меньшинство, стремились защищать и развивать свою культуру. Для поляков, переселившихся в Западную Сибирь, одной из главных была проблема сохранения своего языка, традиций и обычаев. С целью сохранения культурной, языковой, конфессиональной идентичности и самобытности польская диаспора в иноэтничном окружении должна была консолидироваться.

Этнические традиции проявлялись прежде всего в календарной праздничной культуре. Среди элементов этнической культуры важнейшим для польской диаспоры являлся язык. В тех населенных пунктах, где поляки составляли большинство или проживали компактно, сохранялись тесные культурные и религиозные связи, культивировался польский язык. В сложных условиях адаптации на чужбине велика была роль церкви. Сохранение этнических традиций у польских переселенцев в условиях Сибири проявлялось прежде всего в религиозной сфере.

С началом Первой мировой войны перед католическим духовенством в Сибири встали задачи по оказанию помощи беженцам и населению, пострадавшему от военных действий. После Февральской революции 1917 г. католическая церковь получила в России такие же права, как и православная, но период мирного развития церкви был непродолжительным. Гражданская война привела к расколу русского общества, расколотой оказалась и польская община в Сибири. Католическая церковь в тяжелых условиях гражданского противостояния в стране стремилась придерживаться нейтралитета. Представители партии большевиков, которая одержала победу в Гражданской войне, рассматривали католическую церковь как контрреволюционную и антисоветскую организацию. Все это послужило основой для начала репрессий против священнослужителей и прихожан в городах и селах Западной Сибири.

Польская школа в Западной Сибири являлась важным фактором адаптации польского меньшинства. Школа представляла собой систему, которая учитывала потребности польского общества. В начале XX в. для детей католиков, в том числе в польских семьях, важную роль играл вопрос вероисповедания и религиозной подготовки. В силу этого многие из польских детей получали домашнее образование, но большинство из них обучались в школах, где преобладали учащиеся из православных семей. В начале XX в. в губернских и областных городах Сибири (Томске, Тобольске, Омске) открылись начальные римско-католические училища. Данные училища, как и школы в Барнауле и Новониколаевске, возникли при приходах католических церквей. Приходские школы давали возможность детям из польских семей освоить грамоту на родном языке, способствовали сохранению национальных традиций. В годы Первой мировой войны с прибытием в Сибирь тысяч беженцев возникла необходимость в организации образования для их детей. Школы, где обучались дети беженцев, возникли в Томске, Новониколаевске, Каинске, Омске, Барнауле, Тюмени.

После Февральской революции 1917 г., когда были отменены все религиозные и национальные ограничения, в том числе в праве употребления родного языка в частных школах, национальные меньшинства России получили свободу в своем культурном развитии. Но период демократических свобод был очень непродолжительным. Советское правительство, с одной стороны, поставило задачу ликвидировать неграмотность. С другой стороны, ставилась задача по уничтожению культурных ценностей, связанных с традициями и религией. Национальные школы, в том числе и польские, продолжили свою работу, но главная задача, которая перед ними ставилась, – это развитие классового сознания и советского патриотизма. В то же время знание русского разговорного языка и русской письменности давало большую перспективу в жизни представителям различных народов СССР. Поэтому представители национальных меньшинств, в том числе и поляки, отказывались от изучения национальной грамоты, и численность учащихся национальных школ постоянно снижалась.

В Сибири особенно остро чувствовалась нехватка врачей, педагогов, научных кадров. Поэтому большое значение имела деятельность на этом поприще поляков, добровольно переселившихся за Урал, политических ссыльных и их потомков. Особая роль в формировании архитектурного облика городов Западной Сибири принадлежит архитекторам Ивану Носовичу, Викентию Оржешко и Леопольду Шокальскому. Первая в Томске картинная галерея была организована по инициативе художника Казимира Зеленевского. В конце XIX – начале XX в. в городах Сибири открывались начальные училища, которые существовали на средства местных польских общин. Таким образом, дети из польских семей имели возможность обучаться на родном языке. После репатриации количество польских школ в Сибири резко упало в связи с сокращением численности польского населения края. Тем не менее, в социальной жизни польской диаспоры в Западной Сибири основным содержанием была интеграция в общество страны иммиграции.

Поляки сыграли большую роль в социально-экономическом, культурном и политическом развитии Сибири, но история развития польской диаспоры в крае была непродолжительной. Часть поляков покинула Сибирь в ходе репатриации 1921–1924 гг., а оставшиеся в Сибири разделили трагическую судьбу российского народа. Со второй половины 1920-х годов между поляками не осталось никаких общественных связей, кроме семейных, родственных, дружеских контактов, и поляки Западной Сибири теперь не являлись сплоченной этнографической группой, не являлись диаспорой, обладавшей внутренним единством.

Приложения

Приложение 1

Численность католиков в городах Томской губернии

Источники: Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1896 год; Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1908 год.; Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1909 год; Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1910 год; Ведомость о составе населения Томской губернии по вероисповеданию за 1911 год // Обзор Томской губернии за 1911 год; Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1912 год; Ханевич В. А. Католики в Кузбассе (XVII–XX вв.), (очерк истории, материалы и документы). С. 90–91, 104.

Приложение 2

Численность католиков в округах (уездах) Томской губернии

Источники: Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1896 год; Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1908 год; Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1909 год; Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1910 год; Ведомость о составе населения Томской губернии по вероисповеданию за 1911 год // Обзор Томской губернии за 1911 год; Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1912 год; Ханевич В. А. Католики в Кузбассе … С. 90–91, 104.

Приложение 3

Численность польского населения в городах Томской губернии и Сибирского края[3077]

Источники: Первая Всеобщая перепись … Т. LXXIX: Томская губерния. С. 70; Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск … С. 412; Города России в 1910 году. С. 1030–1033; Весь Новониколаевск … С. 30; Всесоюзная препись населения 1926 года. Т. VI: Сибирский край. Бурято-Монгольская АССР. С. 20–261.

Приложение 4

Численность польского населения в уездах Томской губернии, округах Сибирского края

Источники: Первая Всеобщая перепись … Т. LXXIX: Томская губерния. С. 70; Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. VI: Сибирский край. Бурято-Монгольская АССР. С. 20–79.

Приложение 5

Движение католического населения по городам и уездам Томской губернии

Источники: Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1896 год; Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1897 год; Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1901 год; Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1902 год; Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1903 год; Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1904 год; Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1905 год.

Приложение 6

Численность польского населения в городах Тобольской губернии и Уральской области[3078]

Источники:

Первая Всеобщая перепись … Т. LXXVIII: Тобольская губерния. С. 3; Города России в 1910 году. С. 1030–1031; Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IV: Вятский район. Уральская область. Башкирская АССР. С. 115–254; Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка … С. 137

Приложение 7

Численность польского населения в уездах Тобольской губернии, округах Уральской области и Тарском округе Сибирского края

Источники: Первая Всеобщая перепись … Т. LXXVIII: Тобольская губерния. С. 3–76; Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IV: Вятский район. Уральская область. Башкирская АССР. С. 115–254; Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка … С. 137.

Приложение 8

Численность католического населения в городах Тобольской губернии

Источники: Статистический обзор Тобольской губернии за 1899 год. Прил. 1а; Обзор Тобольской губернии за 1904 год. Приложение; Таблица распределения населения Тобольской губернии по вероисповеданию за 1911 год; Обзор Тобольской губернии за 1911 год.; Masiarz W. Dzieje kościoła i polskiej diaspory w Tobolsku na Syberii. 1838–1922. Kraków, 1999. S. 162–163.

Приложение 9

Численность католического населения в уездах Тобольской губернии

Источники: Статистический обзор Тобольской губернии за 1899 год. Прил. 1а; Ведомость № 10; Обзор Тобольской губернии за 1901 год.; Обзор Тобольской губернии за 1903 год. Прил. Е.; Таблица № 2 // Обзор Тобольской губернии за 1913 год.

Приложение 10

Численность польского населения города Омска и Омского уезда

Источники: Первая Всеобщая перепись … Т. LXXXI: Акмолинская область. С. 50; Ведомость № 2 // Обзор Акмолинской области за 1911 год; Ведомость № 2 // Обзор Акмолинской области за 1912 год; Обзор Акмолинской области за: 1913 год. С. 59; 1914 год. С. 78; 1915 год. С. 9; Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. VI: Сибирский край. Бурято-Монгольская АССР. С. 20–79.

Приложение 11

Сословный состав польского населения Томской и Тобольской губерний (по данным переписи 1897 г.)

Источники: Первая Всеобщая перепись … Т. LXXIX: Томская губерния. С. 222–223; Первая Всеобщая перепись … Т. LXXVIII: Тобольская губерния. С. 222–223.

Приложение 12

Сословный состав польского населения города Омска и Омского уезда (по данным переписи 1897 г.)

Источники: Первая Всеобщая перепись … Т. LXXXI: Акмолинская область. С. 124–125.

Приложение 13

Социальный состав польских оптантов 1922–1924 гг.

Источники: ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 116, 137, 146а, 147–159, 161–178, 180–204, 221, 246–251, 253–256, 263, 267.

Приложение 14

Национальный состав оптантов, желавших выехать в Польшу (1922–1924 гг.)

Источники: ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 116, 137, 146а, 147–159; 161–178, 180–204, 221, 246–251, 253–256, 263, 267.

Приложение 15

Численность польских репатриантов в городе Омске и Омской губернии (чел.)

Источники: ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 308. Л. 58; Д. 703. Л. 61–63.

Приложение 16

Список эшелонов польских репатриантов, прибывших из Сибири на станцию Негорелое и переданных польскому представителю

Источники: ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 293. Л. 1–354; Д. 671. Л. 87–224.

Приложение 17

Численность поляков, призванных на военную службу в Тобольской губернии

Источники: Статистический обзор Тобольской губернии за: 1897 год. С. 35; 1900 год. С. 15; 1901 год. С. 26; 1903 год. С. 15; 1905 год. С. 15.

Приложение 18

Населенные пункты Сибири со значительным польским населением (по переписи 1897 г.)

Источники: Патканов С. Статистические данные … Т. II. С. 4–377; Т. III. С. 435–996.

Приложение 19

Партийный состав польской политической ссылки в Сибирь (1890–1917)[3079]

Источники: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 1894. Д. 248. Л. 124, 129; Ф. 533. Оп. 1. Д. 941. Л. 4–154; ГАИО. Ф. 455. Оп. 1. Д. 230. Л. 4; Ф. 600. Оп. 1. Д. 755. Л. 214–216; ГАЧО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1212. Л. 27–194; Ф. 28. Оп. 1. Д. 16. Л. 110–113; Ф. Р-889. Оп. 1. Д. 38. Л. 258, 276, 326об.; Д. 69. Л. 7–123; Д. 145. Л. 4–32; Д. 158. Л. 11–201об.; ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 21. Д. 78. Л. 1–1об.; Д. 79. Л. 1–1об.; Д. 81. Л. 1; Д. 85. Л. 1; Д. 158. Л. 1; Д. 162. Л. 1; Д. 269. Л. 1; ГАКК. Ф. 117. Оп. 1. Д. 1084. Л. 7; Ф. 595. Оп. 63. Д. 4868. Л. 1; Ф. 827. Оп. 1. Д. 267. Л. 7–42; ГАТО. Ф. 3. Оп. 56. Д. 97. Л. 34–123; Д. 105. Л. 1–1об.; Д. 116. Л. 13–43; Д. 121. Л. 3–30; Д. 239. Л. 2–2об.; Д. 246. Л. 5; Оп. 58. Д. 2. Л. 171–216.

Приложение 20

Список польских предпринимателей в Западной Сибири (1890–1917 гг.)

Источники:

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1894–1903 гг.; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1910 год; Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год.; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915; Бойко В. П. Купечество Западной Сибири в конце XVIII–XIX в.: очерки социальной, отраслевой и ментальной истории. Томск, 2009. С. 277–308; Комлева Е. В. Поляки в составе сибирского купечества (конец XVIII – начало XX в.) // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог: материалы Междунар. науч. конф. Новосибирск, 23–24 апр. 2013 г. Новосибирск, 2013. С. 299; Торгово-промышленная Россия: справочная книга для купцов и фабрикантов / сост. под ред. А. А. Блау. СПб., 1899. С. 1296–1298; Филь С. Г. Гуманитарные арабески о польском и русском наследии…С. 86.

Приложение 21

Численность населения в селах Томской губернии со значительной долей поляков (по переписи 1920 г.)

Источники: Список населенных мест Томской губернии: по данным позднейших переписей (1910, 1917 и 1920 гг.). Томск, 1923. 95 с.

Приложение 22

Населенные пункты Сибири с численно преобладающим польским населением (по переписи 1926 г.)

Источники: Список населенных мест Сибирского края. Т. 1: Округа Юго-Западной Сибири. Новосибирск, 1928. С. 14–734; Т. 2: Округа Северо-Восточной Сибири. Новосибирск, 1929. С. 20–868.

Приложение 23

Численность польских крестьян-оптантов в сельских населенных пунктах Сибири (1921–1922)

Источники: ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 68, 116, 137, 146а, 147–162.

Список сокращений и условных обозначений

ВЧК Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем

ГААК Государственный архив Алтайского края

ГАИО Государственный архив Иркутской области

ГАКК Государственный архив Красноярского края

ГАНО Государственный архив Новосибирской области

ГАОО Государственный архив Омской области

ГА РФ Государственный архив Российской Федерации

ГАТО Государственный архив Томской области

ГПУ Государственное политическое управление

Губэвак Губернская комиссия по эвакуации

ГУТО ГАТ Государственное учреждение Тюменской области «Государственный архив в г. Тобольске»

Начполь Главный польский военный комитет

НКВД Народный комиссариат внутренних дел

НКИД Народный комиссариат иностранных дел

ПВК Польский военный комитет в России

ПНК Польский национальный комитет для Сибири и России

ПОПЖВ Польское общество помощи жертвам войны

ППС Польская социалистическая партия

РВСР Революционный военный совет республики

РГАСПИ Российский государственный архив социально-политической истории

РКБО Римско-католическое благотворительное общество

Сиббюро Сибирское бюро ЦК ВКП(б)

Сибопс Сибирский округ путей сообщения

Сибревком Сибирский революционный комитет

ТТИ Томский технологический институт

ЦГК Центральный гражданский (обывательский) комитет

ЦДНИИОО Центр документации новейшей истории Омской области

Центроэвак Центральное управление по эвакуации населения Наркомата внутренних дел

РСФСР YMCA Христианский молодежный союз

Библиографический список

1. Источники

1.1. Архивные источники

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

1. Ф. Р-3333 – Центральное управление по эвакуации населения (Центроэвак) Наркомата внутренних дел РСФСР 1918–1923. Оп. 1а, 2, 3, 4, 23.

2. Ф. Р-5111 – Польские военные организации на территории России. 1917–1918. Оп. 1.

3. Ф. Р-5115 – Польские организации помощи беженцам в годы Первой мировой войны. 1909–1920. Оп. 1,3.

4. Ф. Р-5122 – Польские политические организации на территории России. 1906–1919 гг. Оп. 1, 2.

5. Ф. 533 – Всесоюзное общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Оп. 1.

6. Ф. 102 – Департамент полиции. Оп. 1894.

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

7. Ф. 63 – Польское бюро агитации и пропаганды при ЦК ВКП(б). Оп. 1.

8. Ф. 70 – Польская комиссия Истпартотдела ЦК ВКП(б). Оп. 5.

ГУТО ГАТ – Государственное учреждение Тюменской области «Государственный архив в г. Тобольске»

9. Ф. 152 – Тобольское общее губернское управление. Оп. 21, 22, 30, 34.

10. Ф. И-156 – Метрические книги Тобольского римско-католического костела. Оп. 15.

11. Ф. И-2 – Тобольское уездное полицейское управление. Оп. 1.

12. Ф. И-483 – Инспектор народных училищ 1-го района Тобольской губернии. Оп. 1.

13. Ф. И-482 – Сургутское уездное полицейское управление. Оп. 1.

14. Ф. 159 – Тобольское губернское жандармское управление. Оп. 2.

15. Ф. 353 – Строительное отделение Тобольского губернского управления. Оп. 1.

16. Ф. 352 – Врачебное отделение Тобольского губернского управления. Оп. 1.

ГАИО – Государственный архив Иркутской области

17. Ф. 600 – Иркутское губернское жандармское управление. Оп. 1.

18. Ф. 455 – Киренское уездное полицейское управление. Оп. 1.

ГАКК – Государственный архив Красноярского края

19. Ф. 595 – Енисейское губернское управление. Оп. 63.

20. Ф. 827 – Енисейское губернское жандармское управление. Оп. 1.

21. Ф. 117 – Туруханское отдельное управление. Оп. 1.

ГАНО – Государственный архив Новосибирской области

22. Ф. Д-97 – Новониколаевская городская управа. 1895–1920. Оп. 1.

23. Ф. Д-156 – Метрические книги церквей территории современной Новосибирской области. Оп. 1.

24. Ф. П-5 – Сибирская комиссия по изучению истории коммунистической партии (Сибистпарт). Оп. 3, 4, 7.

25. Ф. П-5а – Партийный архив Новосибирского обкома КПСС и его коллекции. Оп. 1.

26. Ф. П-1 – Сибирское бюро ЦК РКП(б). Оп. 1, 9.

27. Ф. P-1 – Сибирский революционный комитет. Оп. 1,3.

28. Ф. 600—Новосибирское отделение Всесоюзного добровольного историко-просветительского общества «Мемориал». Оп. 1.

ГАОО – Государственный архив Омской области

29. Ф. 348 – Курат римско-католической церкви. Оп. 1,3.

30. Ф. 361 – Омское римско-католическое благотворительное общество. Оп. 1.

31. Ф. Р-1076 – Омский областной краеведческий музей. Оп. 1.

32. Ф. Р-1502 – Гарнизонный комитет военного отдела Омского Совета рабочих и солдатских депутатов. Оп. 1.

33. Ф. 2200 – Личный фонд Палашенкова А. Ф. Оп. 2.

ГАТО – Государственный архив Томской области

34. Ф. 3 – Томское губернское управление. Оп. 2, 26, 29, 56, 58, 67, 70, 77.

35. Ф. 7 – Томский губернский комитет по устройству беженцев. Оп. 1.

36. Ф. 104 – Томское городское полицейское управление. Оп. 1.

37. Ф. 214 – Управление Томской железной дороги Сибирского округа путей сообщения, г. Томск. Оп. 1.

38. Ф. 239 – Томский переселенческий район. Оп. 1, 8.

39. Ф. 416 – Томский уездный воинский начальник. Оп. 1,2.

40. Ф. 419 – Томский уездный исправник. Оп. 5.

41. Ф. 438 – Пирусский В. С. Оп. 1, 2.

ЦДНИОО – Центр документации новейшей истории Омской области

42. Ф. 1 – Омский губком РКП(б). Оп. 1, 2, 3, 4, 5, 6.

43. Ф. 11 – 3-й райком ВКП(б) г. Омска. Оп. 2.

ГААК – Государственный архив Алтайского края

44. Ф. 235 – Управляющий Алтайской губернией. Оп. 1а.

45. Ф. Р-602 – Баевский районный военно-революционный штаб. Оп. 1.

46. Ф. Р-922 – Алтайский губернский отдел по делам национальностей. Оп. 1.

47. Ф. Д-4 – Главное управление Алтайского округа. Оп. 1.

48. Ф. Д-52 – Податной инспектор 1-го участка Барнаульского уезда. Оп. 1.

49. Ф. Д-53 – Податной инспектор 2-го участка Барнаульского уезда. Оп. 1.

50. Ф. Д-65 – Томское губернское управление. Оп. 1.

51. Ф. Д-69 – Томская губернская казенная палата. Оп. 1.

52. Ф. Д -219 – Барнаульская городская управа. Оп. 1.

1.2. Законодательно-нормативные документы

1. Декреты Советской власти. Т. 13: 1 февраля – 31 марта 1921 г. – Москва: Политиздат, 1989. – XVIII, 574 с.

2. Национальная политика в императорской России. Цивилизованные окраины (Финляндия, Польша, Прибалтика, Бессарабия, Украина, Закавказье, Средняя Азия) / сост., ред., вступит, статья Ю. И. Семенова. – Москва: Старый сад, 1997. – С. 179–180.

3. Сибирский революционный комитет (Сибревком). Август 1919 – декабрь 1925: сб. документов и материалов. – Новосибирск: Новосиб. книж. изд-во, 1959. – 658 с.

4. Соглашение о репатриации, заключенное между Россией, Украиной и Польшей во исполнение статьи VII договора о прелиминарных условиях мира от 12 октября 1920 г. // ТА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 2. Д. 186. – Л. 102а-102е.

1.3. Статистические издания

1. Алтайский ежегодник за 1921–1922 хозяйственный год. – Барнаул: Гос. тип., 1923. – 530 с.

2. Алтайский ежегодник за 1922–1923 хозяйственный год. – Барнаул: Гос. тип., 1924. – 425 с.

3. Бюллетени Алтайского губернского статистического бюро. – 10 апр. 1921. – № 5. – С. 1.

4. Бюллетени Алтайского губернского статистического бюро. – 15 сент. 1923. – № 13. – С. 13.

5. Всесоюзная перепись населения 1926 года. T. IV: Вятский район. Уральская область. Башкирская АССР. – Москва: ЦСУ СССР, 1928. – 423 с.

6. Всесоюзная перепись населения 1926 года. T. VI: Сибирский край. Бурято-Монгольская АССР – Москва: ЦСУ СССР, 1928. – 390 с.

7. Города России в 1904 г. / Центр, стат. комитет МВД. – Санкт-Петербург, 1906. – 464 с.

8. Города России в 1910 году / Центр, стат. комитет МВД. – Санкт-Петербург: Типо-лит. Ныркина, 1914. – 1158 с.

9. Ежегодник России. 1904 г. (год первый). – Санкт-Петербург: Центр, стат. комитет МВД, 1905. —404 с.

10. Ежегодник России. 1907 г. (год четвертый). – Санкт-Петербург: Центр, стат. комитет МВД, 1908. —CV, 422 с.

11. Ежегодник России. 1910 г. – Санкт-Петербург: Центр, стат. комитет МВД, 1911. – 788 с.

12. Итоги Всесоюзной городской переписи 1923 г. – Москва: Тип. МКХ им. Лаврова, 1927. – Ч. IV. – 229 с.

13. Итоги демографической переписи 1920 года по Омской губерНИИ: возрастный и национальный состав населения с подразделением по полу и грамотности. – Омск: Омск, губстатбюро, 1923. —Вып. 2.-107 с.

24. Обзор Тобольской губернии за 1900 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1901. – 26 с.

25. Обзор Тобольской губернии за 1901 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1902. – 44 с.

26. Обзор Тобольской губернии за 1903 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1904. – 30 с.

27. Обзор Тобольской губернии за 1904 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1905. – 34, 88 с.

28. Обзор Тобольской губернии за 1905 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1906. – 38,90 с.

29. Обзор Тобольской губернии за 1906 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1907. – 29, 50 с.

30. Обзор Тобольской губернии за 1911 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1913. – 41,76 с.

31. Обзор Тобольской губернии за 1913 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1915. – 42 с.

32. Обзор Тобольской губернии за 1914 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1916. – 40 с.

33. Обзор Томской губернии за 1890 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1891. – 65 с.

34. Обзор Томской губернии за 1891 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1892. – 69 с.

35. Обзор Томской губернии за 1895 год. – Томск: Изд. Томского стат. комитета, 1896. – 50 с.

36. Обзор Томской губернии за 1896 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1897. – 52 с.

37. Обзор Томской губернии за 1897 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1898. – 51 с.

38. Обзор Томской губернии за 1900 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1901. – 48 с.

39. Обзор Томской губернии за 1901 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1902. – 55 с.

40. Обзор Томской губернии за 1902 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1904. – 53 с.

41. Обзор Томской губернии за 1903 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1904. – 41 с.

42. Обзор Томской губернии за 1904 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1905. – 40 с.

43. Обзор Томской губернии за 1905 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1906. – 40 с.

44. Обзор Томской губернии за 1906 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1907. – 38 с.

45. Обзор Томской губернии за 1907 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1908. – 30, 38 с.

46. Обзор Томской губернии за 1908 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, б. г. – 65 с.

47. Обзор Томской губернии за 1909 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1910. – 64 с.

48. Обзор Томской губернии за 1910 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1912. – 55 с.

49. Обзор Томской губернии за 1911 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1912. – 64 с.

50. Обзор Томской губернии за 1912 год. – Томск: Изд-во Томск, стат. комитета, 1912. – 61 с.

51. Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. T. LXXVIII: Тобольская губерния. – Санкт-Петербург: Центр, стат. комитет, 1905. – 247 с.

52. Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. T. LXXIX: Томская губерния. – Санкт-Петербург: Центр, стат. комитет, 1904. – 245 с.

53. Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. T. LXXXI: Акмолинская область. – Санкт-Петербург: Центр, стат. комитет, 1904. – 135 с.

54. Статистический обзор Тобольской губернии за 1897-й год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1898. – 94 с.

55. Статистический обзор Тобольской губернии за 1899 год. – Тобольск: Изд-во Тобол, стат. комитета, 1900. – 33 с.

1.4. Сборники документов и материалов

1. Беженцы в Томской губернии: список семейств беженцев и адреса их. – Томск, 1916. – 468 с.

2. Беженцы в Томской губернии: список семейств беженцев и адреса их. – Томск, 1916. – Вып. 2. – 204 с.

3. Годичный акт в Императорском Томском университете. 22 октября 1898 года. – Томск: Паровая типо-литогр. И. И. Макушина, 1899. – 23, 4, 27, 6, 161 с.

4. 10 лет на службе городу: Новониколаевская Городская Дума в документах и материалах. 1909–1919. – Новосибирск: Центр архив, технологий, 2008. – 567 с.

5. Из истории земли Томской. Сибирский Белосток: сб. документов и материалов. – Томск, 1998. —239 с.

6. Краткий очерк XXV-летней деятельности Общества попечения в г. Барнауле (1884–1909). – Барнаул, 1909. – 14 с.

7. Культурно-национальная автономия в истории России: документ, антология. T. 1: Сибирь 1917–1920. – Томск: Изд-во Томск, ун-та, 1998. – 308 с.

8. М. И. С. Сибирская железная дорога: список личного состава на 1 февраля 1911 года: Изд. канцелярии начальника дороги. – Томск: Печатня С. И. Яковлева, 1911. – Вып. 6. – 104 с.

9. Национальные меньшинства Томской губернии. Хроника общественной и культурной жизни. 1885–1919 / Л. А. Кутилова, И. В. Нам, И. И. Наумова, В. А. Сафонов. – Томск: Изд-во ТГУ, 1999. – 298 с.

10. Отчет о действиях правления римско-католического Благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1895 год. – Томск, 1896. – 26 с.

11. Отчет о действиях правления римско-католического Благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1896 год. – Томск, 1897. – 21 с.

12. Отчет о деятельности библиотек за 1899–1910 гг. Томск: Товарищество «Печатня» С. И. Яковлева, 1911. 48 с.

13. Отчет общества попечения о начальном образовании в г. Томске за 1902 год. – Томск, 1904. – 37 с.

14. Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР (1919–1922 годы): документы и материалы / сост. И. И. Костюшко. – Москва: РАН Ин-т славяноведения, 2004. – 403 с.

15. Съезды, конференции и совещания социально-классовых, политических, религиозных, национальных организаций в Томской губернии (март 1917 – ноябрь 1918 гг.). – Томск, 1992. – Ч. 2. —333 с.

16. Stosunki Rzeczypospolitej Polskiej z państwem radzieckim. 1918–1943: wybór dokumentów. – Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1991. – 348 s.

1.5. Периодическая печать

1. Жизнь Сибири: орган Сибревкома, Сибкрайисполкома и Запсибкрайисполкома. – 1923.

2. Kraj: общественно-литературный и экономический журнал. – 1901–1903.

3. Sybirak: орган «Союза Сибиряков». – 1935, 1938.

4. Алтайская газета: Барнаульская политическая, литературная и экономическая газета. – 1911.

5. Алтайская мысль: Барнаульская общественно-литературная и политическая газета. – 1919.

6. Алтайский день: Барнаульская общественно-литературная и политическая газета. – 1919.

7. Алтайское дело: Новониколаевская газета / изд. И. П. Литвинов. – 1916.

8. Голос Томска: Томская политическая, общественная и литературная газета. – 1908.

9. Голос Сибири: орган Новониколаевского объединенного комитета РСДРП. – 1917, 1919.

10. Голос Сибири: Томская общественно-политическая демократическая газета. – 1919.

11. Жизнь Алтая: орган партии социалистов-революционеров. – 1917.

12. Народная газета: орган Томской губернской земской управы. – 1918.

13. Революционная мысль: орган Омского совета рабочих и солдатских депутатов. – 1918.

14. Сибирская жизнь: орган Сибирского товарищества печатного дела. – 1898, 1909–1919.

15. Сибирский вестник: Томская политическая, литературная и общественная газета. – 1895.

16. Сибирский врач: Томская научная, общественная и медицинская газета. – 1915.

1.6. Художественная, публицистическая и мемуарная литература

1. Анисимов С. С. Драма на этапе: из записок политического защитника / С. С. Анисимов. – Москва: Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1929. – 79 с.

2. Анисимов С. С. Исторический город / С. С. Анисимов. – Москва: Изд-во Всесоюз. об-ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1930. – 67 с.

3. Будберг А. Дневник белогвардейца (колчаковская эпопея) / А. Будберг // Дневник белогвардейца. – Новосибирск: Новосиб. книж. изд-во, 1991. – С. 163–322.

4. Верещагин В. В. Повести. Очерки. Воспоминания / В. В. Верещагин. – Москва: Советская Россия, 1990. – 352 с.

5. Витольдова-Лютык С. На Восток / С. Витольдова-Лютык // Великий сибирский ледяной поход / сост., науч. ред., пред., коммент. С. В. Волкова. – Москва, 2004. – С. 494–548.

6. Герцен А. И. Былое и думы / А. И. Герцен. – Москва: Художественная литература, 1967. – Ч. 1–3. —389 с.

7. Елпатьевский С. Я. Очерки Сибири. СПб.: Типография H. Н. Клобукова, 1901. – 187 с.

8. Клерже Г. И. Революция и Гражданская война: личные воспоминания / Г. И. Клерже. – Новосибирск: ГПНТБ СО РАН, 2012. – 544 с.

9. Кон Ф. За пятьдесят лет. Т. 2: На поселении / Ф. Кон. – Москва: Советский писатель, 1933. – 320 с.

10. Краевский Г. Мировая – транзитная Сибирская железная дорога: сообщение в собрании инженеров путей сообщения 8 мар. 1897 г. / Г. Краевский. – Иркутск: Типо-литогр. П. И. Макушина, 1898. —82 с.

11. Ларский И. Из жизни современной ссылки / И. Ларский // Современный мир. – 1909. – № 2. – С. 82–98.

12. Ленин В. И. Речь на съезде рабочих и служащих кожевенного производства 2 октября 1920 г. // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. – Москва: Гос. изд-во политич. лит-ры, 1963. – Т. 41. – С. 319–333.

13. Макаров А. И. Боевой путь 27 дивизии 5-й армии / А. И. Макаров // Воспоминания о революционном Новониколаевске (1904–1920 гг.). – Новосибирск: Новосиб. книж. изд-во, 1959. – С. 157–168.

14. Н-ичь Н. Погибшие и погибающие / Н. Н-ичь // Наша заря. – 1913. – № 1. – С. 15–26.

15. Плесков В. «Вольный университет» и культработа на каторге / В. Плесков // Каторга и ссылка. – 1930. – № 10 (71). – С. 164–176.

16. Полферов А. Сибирь и ее возможности / А. Полферов // Вопросы колонизации: периодич. сборник. – 1914. – № 15. – С. 12–21.

17. Прибыл ев А. В. Записки народовольца / А. В. Прибылев. – Москва: Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1930. – 307 с.

18. Рубакин Н. Рассказы о Западной Сибири или о губерниях Тобольской и Томской и как там живут люди. С рисунками. Москва: «Посредник», 1915. 198 с.

19. Сахаров К. В. Белая Сибирь / К. В. Сахаров // Гражданская война в Сибири и Северной области. – Москва; Ленинград: Гос. изд-во, 1927. – С. 78–114.

20. Сухачева-Овечкина М. Н. Большевистское подполье в Новониколаевске / М. Н. Сухачева-Овечкина // Воспоминания о революционном Новониколаевске (1904–1920 гг.). – Новосибирск: Новосиб. книж. изд-во, 1959. – С. 93–99.

21. Тенненбаум Э. По тюрьмам из Лодзи в Нарымский край / Э. Тенненбаум. – Москва; Ленинград: Московский рабочий, 1926. – 96 с.

22. Ульянинский Б. Как мы учились на каторге / Б. Ульянинский // Учеба и культработа в тюрьме и на каторге: сб. статей и воспоминаний / под ред. В. А. Плескова. – Москва, 1932. – С. 126–159.

23. Чемоданов Г. Н. Нерчинская каторга: воспоминания бывшего начальника конвойной команды / Г. Н. Чемоданов. – Москва: б. и., 1924. – 180 с.

24. Andronowski М. Ze wspomnień ojca, powstańca 1863 r., sybiraka / M. Andronowski // Sybirak. – 1938. – № 1–2 (14). – S. 14–22.

25. Blutstein-Wojstomski S. Harcerze polscy na Syberji (Skrót wspomnień) / S. В lutstein-Woj stomski // Sybiracy. 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-ej rocznicy powstania wojska polskiego na Syberji. – Warszawa: Drukarnia naukowa w Warszawie, b. r. – S. 37–40.

26. Bohdanowicz S. Ochotnik / S. Bohdanowicz. – Warszawa: Ośrodek Karta, 2006. – 264 s.

27. Chłusiewicz B. W obronie honoru żołnierzy 5-j Dywizji Syberyjskiej / B. Chłusiewicz // Sybirak. – 1937. – № 1 (13). – S. 8-18.

28. Dąbski J. Pół wieku wspomnień / J. Dąbski. – Katowice: Śląsk, 1960. – 166 s.

29. Dindorf-Ankowicz F Zarys historji wojennej 82-go Syberyjskiego pułku piechoty / F. Dindorf-Ankowicz. – Warszawa: Zakł. Graf. «Polska Zjednoczona», 1929. – 47 s.

30. Dyboski R. Siedem lat w Rosji i na Syberji (1915–1921) / R. Dyboski. – Kraków; Lublin: Gebet-neriWolf, 1922.-6,253 s.

31 .Dyboski R. Szabla i duch (na Syberji czternaście lat temu) / R. Dyboski // Sybiracy. 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-ej rocznicy powstania wojska polskiego na Syberji. – Warszawa: Drukarnia naukowa w Warszawie, b. r. – S. 13–16.

32. Jastrzębski W Wspomnienia. 1885–1919 / W. Jastrzębski. – Warszawa: Państwowe wydawnictwo naukowe, 1966. – 602 s.

33. Gawroński W Na zesłaniu w Narymie / W. Gawroński // Zesłanie i katorga na Syberii w dziejach polaków: 1815–1914. —Warszawa: Wydawnictwo naukowe PWN, 1992. – S. 372–375.

34. Giżycki K. Przez Urjanchaj i Mongolję / K. Giżycki. – Lwów: Wydawnictwo Zakładu narodowego im. Ossolińskich. Dom książki polskiej SKA AKC, 1929. – 240 s.

35. Lisowski I. Etapy. Wspomnienia działacza SDKPiL /1. Lisowski. – Warszawa: Książka i wiedza, 1975. —204 s.

36. Lubodziecki S. Polacy na Syberii w latach 1917–1920. Wspomnienia / S. Lubodziecki // Sybirak.

– 1935. – № 2 (6). – S. 16–22; № 3 (7). – S. 39–49; 1938. – № 4 (16). – S. 22–27.

37. Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej w Tomsku / A. Maciesza. – Poznań, 1934. – 22 s.

38. Mańkowski W Polacy w Tomsku w latach 1910–1921 / W. Mańkowski // Sybirak. – 1938. – № 3(15). —S. 41–54.

39. Marchlewska Z. Towarzysz Smutny (Bronisław Wesołowski) / Marchlewska. – Warszawa: Książka i wiedza, 1952. – 72 s.

40. Martynowski S. Droga do wolności. Wspomnienia z katorgi Tobolskiej / S. Martynowski. – Łódź: Stow. Byłych więźniów politycznych, 1928. – 2, 97 s.

41. Martynowski S. Rozmowa katorżnika z carem Mikołajem II / S. Martynowski // Kuczyński A. Syberia. Czterysta lat polskiej diaspory: antologia historyczno-kulturowa. – Wrocław, 1993. – S. 336–342.

42. Mikołajski J. Kartka z dziejów dywizji Syberyjskiej / J. Mikołajski // Za kratami więzień i drutami obozów (Wspomnienia i notatki więźniów ideowych z lat 1914–1921). – Warszawa, 1927. —

S. 253–265.

43. Mikołajski J. Więzienie w Krasnojarsku / J. Mikołajski // Za kratami więzień i drutami obozów (Wspomnienia i notatki więźniów ideowych z lat 1914–1921). – Warszawa, 1927. – S. 266–271.

44. Nowosiński S. Z czasów rewolucji 1905 roku, i późniejszych walk o niepodległość Polski / S. No-wosiński // Niepodległość. – 1932. – T. VI, zesz. 2. – S. 243–244.

45. Ossendowski F A. Dzieje burzliwego okresu (od szczytu do otchłani) / F. A. Ossendowski. – Poznań: Wydawnictwo polskie <R. Wegner>, b. r. – 253 s.

46. Parkot-Wójt S. W NZR, katordze i na Sybirze / S. Parkot-Wójt // Niepodległość. – 1935. —

T. XII, zesz. 1 (30). – S. 380–390.

47. Pindeła-Emisarski J. Formacje Wojska polskiego na Syberyi. Część I. Nasze boje / J. Pindela-Emisarski. – Warszawa: Nakładem autora, 1920. – 67 s.

48. PłebanekJ. Wspomnienia byłego bojowca z roku 1907 / J. Plebanek // Kronika ruchu rewolucyjnego w Polsce. – 1937. – T. III, № 2 (10). – S. 107–117.

49. Sadowski Z. Wiosną 1918 roku / Z. Sadowski // Sybiracy. 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-ej rocznicy powstania wojska polskiego na Syberji. – Warszawa: Drukarnia naukowa w Warszawie, b. r.

– S. 22–25.

50. Scholze-Srokowski W. Geneza Wojska polskiego na Syberji / W. Scholze-Srokowski // Sybirak. – 1936. —№ 1 (9). —S. 3-13.

51. Scholze-Srokowski W. V Dywizja Strzelców polskich na Syberii / W. Scholze-Srokowski // Kuczyński A. Syberia. Czterysta lat polskiej diaspory: antologia historyczno-kulturowa. – Wrocław, 1993.

– S. 351–365.

52. Skorobohaty-Jakubowski J. Cieniom towarzyszy broni pod Tajgą / J. Skorobohaty-Jakubowski // Sybirak. – 1935. – № 4. – S. 53–54.

53. Smolik P Przez lądy i oceany (sześć lat na Dalekim Wschodzie) / P. Smolik. – Warszawa; Kraków: J. Czernecki, b. r. – 160 s.

54. Stadnicki W Zprzeżyć i walk / W. Studnicki. – Warszawa: Drukarnia Wł. Łazarskiego, 1928. – 377 s.

55. Suchenek-Suchecki H. To się pamięta… / H. Suchenek-Suchecki // Sybiracy. 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-ej rocznicy powstania wojska polskiego na Syberji. – Warszawa: Drukarnia naukowa w Warszawie, b. r. – S. 36.

56. Szynkielewski J. Młodość nie lęka się śmierci / J. Szynkielewski // Wspomnienia weteranów rewolucji 1905 i 1917 roku. – Łódź, 1967. – S. 163–190.

57. Śledziński L. Katorga Tobolska / L. Śledziński // Zesłanie i katorga na Syberii w dziejach polaków: 1815–1914. —Warszawa: Wydawnictwo naukowe PWN, 1992. – S. 386–390.

58. Tyszka P Z tragicznych przeżyć w V-j Syberyjskiej dywizji i w niewoli (1918–1921) / P. Tyszka // Sybirak. – 1936. – № 4 (12). – S. 17–27.

1.7. Словари, справочная литература

1. Адрес-календарь г. Барнаула на 1910 г. – Барнаул: Типо-лит. гл. управления Алтай, округа, 1909. – 101 с.

2. Адрес-календарь и справочная книга торгово-промышленных фирм г. Кургана и его уезда, Тобольской губернии на 1909 г. – Курган: Тип. А. И. Кошелева, б. г. – 176, V, 13 с.

3. Адрес-календарь на 1893 г. должностных лиц правительственных и общественных установлений Степного генерал-губернаторства. – Омск: Тип. Акмол. обл. правления, 1893. – 52 с.

4. Адрес-календарь Тобольской губернии на 1901 год. – Тобольск: Тип. Тобол, губерн. правления, 1900. —52, 28,96 с.

5. Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. – Тобольск: Тобол, губерн. тип., 1904. – V, 108, 128 с.

6. Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. – Тобольск: Тобол, губерн. тип, 1906. – 2, II, 144 с.

7. Адресная книга фабрично-заводской и ремесленной промышленности всей России / под ред. А. В. Погожева. – Санкт-Петербург, 1905. – 557 с.

8. Адресная книга винокуренных, дрожжево-винокуренных и спиртоочистительных заводов Российской империи. – Санкт-Петербург: Изд-во Правления Российского общества винокуренных заводчиков, 1911. – 301 с.

9. Акционерно-паевые предприятия России: сост. по официальным данным Министерства торговли и промышленности и Министерства финансов / под ред. В. В. Лаврова. – Москва, 1917. – 613 с.

10. Весь Новониколаевск: адресно-справочная книга на 1924–1925 год. С краткой историей и планом города. – Новониколаевск, 1925. – 178, XIX с.

11. Весь Омск: справочник-указатель на 1911 год. – Омск: Изд-во Акмол. обл. стат. комитета, 1911.– 178 с.

12. Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. – Омск: Иртыш, б. г. – 127 с.

13. Вольский 3. Д. Вся Сибирь: справочная книга по всем отраслям культурной и торгово-промышленной жизни Сибири: репринт, изд. 1908 г. / 3. Д. Вольский. – Санкт-Петербург: Альфарет, 2009. – 640 с.

14. Город Томск. – Томск: Изд-во Сиб. т-ва печатного дела в Томске, 1912. – 349, 79, 73 с.

15. Календарь на 1919 г. Союза Сибирских маслодельных артелей и других кооперативов. – Курган, б. г. – 32 с.

16. Календарь Тобольской губернии на 1890 год. – Тобольск: Тобол, губерн. тип., 1889. – 294, 58 с.

17. Календарь Тобольской губернии на 1891 год. – Тобольск: Тобол, губерн. тип., 1890. – 294, 130, 190 с.

18. Календарь Тобольской губернии на 1893 год. – Тобольск: Тобол, губерн. тип., 1892. – 122, 136, 52,58 с.

19. Календарь Тобольской губернии на 1894 г. – Тобольск: Тобол, губерн. тип., 1893. – 89, 48 с.

20. Календарь Тобольской губернии на 1895 г. – Тобольск: Тобол, губерн. тип., 1894. – 183, 61 с.

21. Календарь Тобольской губернии на 1897 год. – Тобольск: Изд. А. А. Крылова, 1897. – 18, 107, 58,44 с.

22. Книга памяти: мартиролог Католической церкви в СССР / сост. о. Б. Чаплицкий, И. Осипова. – Москва: Серебряные нити, 2000. – 832 с.

23. Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. – Новосибирск, 1994–1999. —Т. 1–4.

24. Памятная книжка Акмолинской области на 1909 год. – Омск: Изд-во Акмол. обл. стат. комитет, 1909. – 175 с.

25. Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. – Омск: Изд-во Акмол. обл. стат. комитета, 1914. – 150 с.

26. Памятная книжка Акмолинской области на 1915 год. – Омск: Изд-во Акмол. обл. стат. комитета, 1915. – 75 с.

27. Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. – Омск: Изд-во Акмол. обл. стат. комитета, 1916. – 144 с.

28. Памятная книжка г. Омска и Акмолинской области на 1913 год / Акмол. обл. стат. комитет.

– Омск: Акмол. обл. тип., 1913. – 346, 24, 153 с.

29. Памятная книжка и адрес-календарь Акмолинской области на 1912 год. – Омск: Изд-во Акмол. обл. стат. комитета, 1912. – XIV, 262, 146 с.

30. Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа: канцелярия попечителя. – 2-е изд. – Томск, 1890. – 201 с.

31. Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1892 год. – Томск: Типолитогр. П. И. Макушина, 1892. – 123 с.

32. Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа. – Томск: Типолитогр. П. И. Макушина, 1895. – 135 с.

33. Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа, в себе список учебных заведений с указанием времени открытия, источников содержания, размера платы за ученье, числа учащихся и личного состава служащих. – Томск: Типолитогр. П. И. Макушина, 1897. – 218 с.

34. Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1900 год. – Томск: Типолитогр. П. И. Макушина, 1900. – 236 с.

35. Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1909 год. – Томск: Печатня С. П. Яковлева, 1909. – 397 с.

36. Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год, заключающая в себе список учебных заведений. – 8-е изд. – Томск: Печатня С. П. Яковлева, 1916. – 552 с.

37. Памятная книжка Тобольской губернии на 1907 год. – Тобольск: Тобол, губерн. стат. комитет, 1907.– 11,203 с.

38. Памятная книжка Тобольской губернии на 1908 год. – Тобольск: Тобол, губерн. стат. комитет, 1908.– 154,58, 80, 87 с.

39. Памятная книжка Тобольской губернии на 1909 год. – Тобольск: Тобол, губерн. стат. комитет, 1909. – 294, 7 с.

40. Памятная книжка Тобольской губернии на 1910 год. – Тобольск: Тип. Тобол, губерн. правления, 1910. – 270 с.

41. Памятная книжка Тобольской губернии на 1911 год. – Тобольск: Тип. Тобол, губерн. упр., 1911. —269 с.

42. Памятная книжка Тобольской губернии на 1912 год. – Тобольск: Тип. Тобол, губерн. упр., 1912. – 163,94 с.

43. Памятная книжка Тобольской губернии на 1913 год. – Тобольск: Тип. Тобол, губерн. правл.,

1913. – 190, 100, 44 с.

44. Памятная книжка Тобольской губернии на 1914 год. – Тобольск: Тобол, губерн. стат. комитет, 1914. —28, 15, 114, 104, 50 с.

45. Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. – Тобольск: Тобол, губерн. стат. комитет, 1915. – 158, 75,39, 47 с.

46. Памятная книжка Томской губернии на 1908 год / Томск, губерн. стат. комитет. – Томск: Томск, губерн. тип., 1908. —210, 56, 80 с.

47. Памятная книжка Томской губернии на 1910 год / Томск, губерн. стат. комитет. – Томск: Тип. губерн. упр., 1910. – 318, 230, 50 с.

48. Памятная книжка Томской губернии на 1911 год. – Томск: Изд-во губерн. стат. комитета, 1911. —283 с.

49. Памятная книжка Томской губернии на 1912 год / Томск, губерн. стат. комитет. – Томск: Тип. губерн. упр., 1912. – 164 с.

50. Памятная книжка Томской губернии на 1913 год. – Томск: Тип. губерн. упр., 1913. – 297 с.

51. Памятная книжка Томской губернии на 1914 год. – Томск: Тип. губерн. упр., 1914. – 105 с.

52. Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. – Томск: Тип. губерн. упр., 1915. – 212 с.

53. Памятная книжка Томской дирекции народных училищ 1900 года. – Томск: Паровая тип. П. И. Макушина, 1900. – 91 с.

54. Профессора медицинского факультета Императорского (государственного Томского университета – Томского медицинского института – Сибирского государственного медицинского университета). 1878–2003: биограф, словарь. – Томск: Изд-во Томск, ун-та, 2004. – T. 1. – 378 с.

55. Профессора Томского политехнического университета: биограф, справочник / автор и сост. А. В. Гагарин. – Томск: Изд-во НТЛ, 2000. T. 1. – 300 с.

56. Профессора Томского университета: биограф, словарь. Вып. 1: 1888–1917. – Томск: Изд-во Томск, ун-та, 1996. – 287 с.

57. Профессора Томского университета: биограф, словарь. Т. 2: 1917–1945. – Томск: Изд-во Томск, ун-та, 1998. – 541 с.

58. Сибирская советская энциклопедия / гл. ред. Б. 3. Шумяцкий. – Б. м.: Зап. – Сиб. отд. Огиз, 1931. —Т. 2.

59. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1894 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск: Типолитогр. П. И. Макушина, 1893. – IV, 304, 66 с.

60. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск: Типолитогр. П. И. Макушина, 1895. – 480 с.

61. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1896 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск: Типолитогр. П. И. Макушина, 1896. – 583 с.

62. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1898 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск: Паровая типолитогр. П. И. Макушина, 1897. – XX, 736, 116, 128 с.

63. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1899 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск, 1899. – 512, 224 с.

64. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1900 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск, 1900. – 232 с.

65. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1901 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск, 1901. – 216 с.

66. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1903 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск: Паровая типолитогр. П. И. Макушина, 1903. – 152, 264, 288, 96 с.

67. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1904 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск: Паровая типолитогр. П. И. Макушина, 1904. – 160, 288, 328, 96 с.

68. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1905 год / изд. Ф. П. Романова. – Томск: Паровая типолитогр. П. И. Макушина, 1905. – 144, 308, 104, 323, 84 с.

69. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1906 год / изд. В. Л. Романовой. – Томск, 1906. – 268 с.

70. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год / изд. М. П. Кедроливанского. – Томск, 1907. – 226 с.

71. Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1910 год / изд. М. П. Кедроливанский. – Санкт-Петербург: Тип. Э. Ф. Мекс, 1910. – 128, XXII, 236 с.

72. Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. – Санкт-Петербург: Тип. Э. Ф. Мекс, б. г. – 352, 50, 101, 258, 383, 70 с.

73. Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913 / изд. Д. Р. Юнг. – Санкт-Петербург: Тип. т-ва «Наш Век», б. г. – XXII, 570 с.

74. Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. Петроград, б. г. – XIII, 94, 546, 249, 657 с.

75. Список горным инженерам: сост. по 15 авг. 1897 г. – Санкт-Петербург: Типолитогр. Берман и К°, 1897.—417 с.

76. Список горным инженерам: сост. по 15-е июля 1901 г. СПб., 1901. —470 с.

77. Список горным инженерам: сост. по 1 дек. 1904 года. – Санкт-Петербург: Гос. тип., 1904. – 521 с.

78. Список горным инженерам: сост. по 1 июня 1910 г. – Санкт-Петербург: Якорь, 1910. – 580 с.

79. Список горным инженерам: сост. по 25 марта. 1915 г. – Петроград: Якорь, 1915. – 651 с.

80. Список лиц, окончивших курс в Томском технологическом институте императора Николая II. – Томск, б. г. – 17 с.

81. Список населенных мест Сибирского края. T. 1: Округа Юго-Западной Сибири. – Новосибирск: Сибкрайисполком, статотдел, 1928. – 831 с.

82. Список населенных мест Сибирского края. Т. 2: Округа Северо-Восточной Сибири. – Новосибирск: Сибкрайисполком, статотдел, 1929. – 952 с.

83. Список населенных мест Томской губернии: по данным позднейших переписей (1910, 1917 и 1920 гг.). – Томск: СССР. Томск, губерн. стат. бюро, 1923. – 95 с.

84. Список студентов, вольнослушателей и вольнослушательниц императорского Томского университета на 1911–1912 учебный год. – Томск: Тип. Сиб. т-ва печат. дела, 1912. – 137 с.

85. Список улиц г. Томска с поименованием домовладельцев и указанием деления на полицейские, мировые и следственные участки: сост. по распоряжению Томского полицмейстера. 1908 года. – Томск: Паровая тип. Н. И. Орловой, 1908. – 97 с.

86. Список фабрик и заводов России 1910 г.: по официальным данным фабричного, податного и горного надзора. – Москва, б. г. – 1031, LXIV с.

87. Список чинам Министерства земледелия и государственных имуществ. – Санкт-Петербург: Тип. Берман и К°, 1896. – 602, LXVI с.

88. Список чинов ведомства Кабинета Его Императорского величества. 1909 год. Б. м., б. г. – 324 с.

89. Список чинов ведомства Кабинета Его Императорского величества. 1916 год. Б. м., б. г. – 359 с.

90. Справочная книжка на 1895 г. о должностных лицах правительственных и общественных установлений Омского военного округа и Степного генерал-губернаторства. – Омск: Тип. окруж. штаба, 1894. – 31 с.

91. Справочная книжка по Бийскому уезду на 1910 год / Изд-во А. И. Шильнова. – Бийск, 1910. —76 с.

92. Справочная книжка по г. Тюмени на 1899 год. – Тюмень: Ред. «Сибирской торговой газеты», 1899. – 37 с.

93. Справочная книжка по г. Тюмени на 1900 год. – Тюмень: Ред. «Сибирской торговой газеты», 1900. – 68 с.

94. Справочная книжка по Тобольскому переселенческому району на 1912 год. – Санкт-Петербург: Изд-во Переселенч. упр. ГУЗИЗ, 1912. – 32 с.

95. Справочная книжка по Томскому переселенческому району на 1912 год. – Санкт-Петербург: Изд-во Переселенч. упр. ГУЗИЗ, 1912. – 19 с.

96. Справочная книжка Томского округа путей сообщения. – Томск: Тип. Дома трудолюбия, 1908. —366 с.

97. Справочник по городу Ново-Николаевску. – Новосибирск: Наука, 1992. – 231 с.

98. Тобольский биографический словарь. – Екатеринбург: Уральский рабочий, 2004. – 576 с.

99. Тобольский календарь (адресный) на 1900 год / изд. А. А. Клылова. – Тюмень, 1900. – 138 с.

100. Торгово-промышленная Россия: справочная книга для купцов и фабрикантов / под ред. А. А. Блау. – Санкт-Петербург: Тип. А. С. Суворина, 1899. – 448, 122, 2702 с.

101. Указатель фабрик и заводов окраин России: Царства Польского, Кавказа, Сибири и Средне-Азиатских владений: материалы для фабрич. – завод, статистики / сост. П. А. Орлов. – Санкт-Петербург: Тип. В. Киршбаума, 1895. – 261 с.

102. Энциклопедический словарь по истории купечества и коммерции Сибири: в 2 т. T. 1: А-Л / отв. ред. Д. Я. Резун. – Новосибирск: Гео, 2012. – 450 с.

103. Энциклопедический словарь по истории купечества и коммерции Сибири: в 2 т. Т. 2: М-Я / отв. ред. Д. Я. Резун. – Новосибирск: Гео, 2012. – 464 с.

104. Księga Pamiątkowa inżynierów cywilnych Polaków wychowanków Instytutu inżynierów cywilnych w Petersburgu. – Warszawa: Nakładem koła inżynierów cywilnych przy Stow. Techn. Pol. w Warszawie, 1937. – 74 s.

105. Księga Pamiątkowa inżynierów technologów Polaków wychowańców Instytutu Technologicznego w Petersburgu (w rocznicę stulecia uczelni). – Warszawa: Druk St. Niemiry Syn I S-ka, 1933. – 100 s.

106. Polski słownik biograficzny. – Wrocław, 1964–1982. – T. X–XXVII, zesz. 47-113.

2. Литература

2.1. Отечественная литература

1. А. В. П. (Пешехонов А. В.). Очерки политической ссылки / А. В. П. (Пешехонов А. В.) // Русское богатство. – 1912. – № 7. – С. 42–76; № 9. – С. 87–106.

2. Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем / А. В. Адрианов. – Томск: Сиб. книж. магазин Михайлова и Макушина, 1890. – 433 с.

3. Адрианов А. В. Об искусстве в Томске / А. В. Адрианов // Город Томск. – Томск, 1912. – С. 339–341.

4. Азиатская Россия. T. 1: Люди и порядки за Уралом. – Санкт-Петербург: Переселен, упр. Гл. упр. землеустройства и земледелия, 1914. – 576с.

5. Андрющенко Б. К. Конфетно-шоколадная фабрика Б. В. Бородзича / Б. К. Андрющенко // Сибирь в составе России XIX – начала XX вв. – Томск, 1999. – С. 66–78.

6. Арутюнов С. А. Диаспора – это процесс / С. А. Арутюнов // Этнографическое обозрение. – 2000. —№ 2. —С. 77.

7. Архитектура городов Томской губернии и сибирское купечество (XVII – начало XX в.). Томск, Бийск, Барнаул, Кузнецк, Колывань, Камень-на-Оби, Нарым, Мариинск, Новониколаевск / под ред. В. П. Бойко. – Томск: Изд-во Томск, гос. архит. – строит, ун-та, 2011. – 480 с., 156 л.: ил.

8. Аствацатурова М. А. Диаспоры: этнокультурная идентичность национальных меньшинств (возможные теоретические модели) / М. А. Аствацатурова // Диаспоры. – 2003. – № 2. – С. 184–200.

9. Аширбакиева О. М. Тобольский римско-католический приход Пресвятой Троицы / О. М. Аширбакиева // Диалог культур и цивилизаций: тезисы VII Всерос. науч. конф. молодых историков. – Тобольск, 2006. – С. 61–62.

10. Багоцкий С. Краковский союз помощи политическим заключенным / С. Багоцкий // Каторга и ссылка. – 1924. – № 2 (9). – С. 99–115.

11. Беловинский Л. В. Культура русской повседневности / Л. В. Беловинский. – Москва: Высшая школа, 2008. – 767 с.

12. Бережнова М. Л. Гриневичи: польское кладбище «русской» деревни / М. Л. Бережнова, А. А. Крих // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск-Тара, 7-10 авг. 2009 г.). – Омск, 2012. – С. 103–106.

13. Бобрик М. Н. Полония и ее пути во времени и пространстве / М. Н. Бобрик // Межрасовые и межнациональные отношения в Европе и Америке. XIX–XX вв. – Москва: ИВИ РАН, 1996. – С. 118–124.

14. Бойко В. П. Купечество Западной Сибири в конце XVIII–XIX в. Очерки социальной, отраслевой и ментальной истории / В. П. Бойко. – Томск: Изд-во Томск, гос. архит. – строит, ун-та, 2009. —308 с.

15. Борисенок Ю. Без тебя большевики обойдутся / Ю. Борисенок // Родина. – 1994. – № 12. – С. 123–125.

16. Борщева С. Я. Документы Центра документации новейшей истории Томской области о поляках / С. Я. Борщева // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф… – Томск, 1999. – С. 153–157.

17. Бочанова Г. А. Выходцы из Белоруссии в Сибири второй половины XIX – начала XX в.: вопросы миграции и расселения / Г. А. Бочанова // Белорусы в Сибири / В. А. Ламин, H. С. Сташкевич, Д. Я. Резун [и др.]; отв. ред. В. А. Ламин, H. С. Сташкевич. – Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2000. —С. 65-101.

18. Бочанова Г. А. Очерки истории благотворительности в Сибири во второй половине XIX – начале XX в. / Г. А. Бочанова, Л. М. Горюшкин, Г. А. Ноздрин. – Новосибирск: Изд-во СО РАН. Гео, 2000. —212 с.

19. Бочанова Г. А. Беженцы в Томской губернии в годы Первой мировой войны / Г. А. Бочанова // От средневековья к новому времени: этносоциальные процессы в Сибири XVII – начала XX в: сб. науч. трудов. – Новосибирск, 2005. – С. 148–161.

20. Бубнович В. Поляки играли заметную роль в жизни Алтая / В. Бубнович // Сибирская старина. – 1997. – № 12 (17). – С. 14–15.

21. Булыгин Ю. С. Население / Ю. С. Булыгин, Ю. С. Дьяченко, В. А. Скубневский // Барнаул: энциклопедия. – Барнаул, 2000. – С. 198–199.

22. Бухарин Н. И. Российско-польские отношения в XIX – первой половине XX в. / Н. И. Бухарин // Вопросы истории. – 2007. – № 7. – С. 3–16.

23. Быструшкина Т. В. Образ поляка-переселенца в преданиях и устных рассказах Тарского Прииртышья / Т. В. Быструшкина // Проблемы изучения русско-польских культурных контактов в Тарском Прииртышье XIX–XX вв.: материалы междисциплинар. науч. семинара. 28–29 авг. 2008 г. – Тара, 2008. – С. 102–108.

24. Вавилов С. Семья Соболевских / С. Вавилов // Сибирская старина. – 1997. – № 12 (17). – С. 20–21.

25. Вавилов С. П. Поляки в истории музыкальной культуры Томска конца XIX – начала XX вв. / С. П. Вавилов, В. А. Ханевич // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 90–92.

26. Вавилов С. П. Польская музыка и польские музыканты в Томске / С. П. Вавилов // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв.: сб. материалов межрегион, тематических чтений «История и культура поляков Сибири 2006–2007 гг.». – Красноярск, 2007. – С. 173–178.

27. Введенский И. Землеустройство и колонизация / И. Введенский // Вопросы колонизации. – 1912.—№ 11. —С. 67–85.

28. Власов Г. М. Первый железнодорожный мост через Обь (изыскания, проектирование, строительство) / Г. М. Власов. – Новосибирск: Изд-во СГУПСа (НИИЖТа), 2000. – 36 с.

29. Водичев Е. Г. Наука на Востоке России / Е. Г. Водичев, С. А. Красильников // Историческая энциклопедия Сибири. T. II. – Новосибирск, 2009. – С. 441–449.

30. Волкова В. Н. Развитие национальной школы в еврейской и польской диаспорах Сибири (вторая половина XIX – начало XX в.) / В. Н. Волкова // Этнокультурные взаимодействия в Сибири (XVII–XX вв.): тезисы докладов и сообщений Междунар. науч. конф. Новосибирск, 19–20 июня 2003 г. – Новосибирск, 2003. – С. 137–140.

31. Волкова В. Н. Книга и чтение на пересечении эпох и культур: из века XIX в век XXI (сибирские наблюдения) / В. Н. Волкова. – Новосибирск: ГПНТБ СО РАН, 2009. – 360 с.

32. Гальских Е. В. Предпринимательство в текстильной торговле на Алтае (вторая половина XIX в.) / Е. В. Гальских // Предпринимательство на Алтае XVIII в. – 1920-е. – Барнаул, 1993. – С. 65–76.

33. Ганин А. Последний генштабист: к 90-летию советско-польской войны / А. Ганин // Родина. – 2010. – № 8. – С. 82–86.

34. Ганцкая О. А. Западные славяне / О. А. Ганцкая, H. Н. Грацианская, С. А. Токарев // Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы XIX – начало XX в. Зимние праздники. – Москва: Наука, 1973. – С. 204–234.

35. Глазунов Д. А. Судебная система Сибири (XIX–XX вв.) / Д. А. Глазунов, В. И. Исаев, А. П. Угроватов // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. III. – С. 199–207.

36. Голишева Л. А. Организация национальных отделов при Советах на территории Сибири (1920–1921 гг.) / Л. А. Голишева // Труды Томск, гос. ун-та им. В. В. Куйбышева. Т. 158: Вопросы истории Сибири. – Томск, 1965. – Вып. 2. – С. 167–174.

37. Голишева Л. А. Деятельность национальных коммунистических секций по интернациональному воспитанию и сплочению нерусского населения Сибири после освобождения от колчаковщины / Л. А. Голишева // Труды Томск, гос. ун-та им. В. В. Куйбышева. Т. 231: Вопросы истории Сибири. – Томск, 1972. – Вып. 7. – С. 127–140.

38. Голишева Л. А. О деятельности национальных секций и отделов в 1920–1922 гг. / Л. А. Голишева // Томску 375 лет: сб. статей. – Томск, 1979. – С. 191–198.

39. Голомбевский К. История католической церкви в России / К. Голомбевский // Сибирская католическая газета. – 2002. – № 6. – С. 14–15.

40. Гончаров Ю. М. Межнациональные браки в городах Западной Сибири во второй половине

XIX – начале XX в. / Ю. М. Гончаров // Этнокультурные взаимодействия в Сибири (XVII–XX вв.): тезисы докладов и сообщений Междунар. науч. конф. Новосибирск, 19–20 июня 2003 г. – Новосибирск, 2003. —С. 237–240.

41. Гончаров Ю. М. Мещанское сословие Западной Сибири второй половины XIX – начала XX в. / Ю. М. Гончаров, В. С. Чутчев. – Барнаул: Аз Бука, 2004. – 206 с.

42. Гончаров Ю. М. Очерки истории городского быта дореволюционной Сибири (середина XIX – начало XX в.) / Ю. М. Гончаров. – Новосибирск: Сова, 2004. – 358 с.

43. Гончаров Ю. М. Польская семья в городах Западной Сибири во второй половине XIX – начале XX в. / Ю. М. Гончаров // Процессы урбанизации в Центральной России и Сибири: сб. статей. – Барнаул, 2005. – С. 101–110.

44. Горизонтов Л. Е. Восточное обозрение. История и современность поляков на Востоке / Л. Е. Горизонтов // Вопросы истории. – 1993. – № 4. – С. 189–191.

45. Горизонтов Л. Закон против счастья. Смешанные браки в истории двух народов / Л. Е. Горизонтов // Родина. – 1994. – № 12. – С. 64–67.

46. Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше (XIX – начало XX в.) / Л. Е. Горизонтов. – Москва: Индрик, 1999. – 272 с.

47. Горизонтов Л. Е. «Польская цивилизованность» и «русское варварство»: основания для стереотипов и автостереотипов / Л. Е. Горизонтов // Славяноведение. – 2004. – № 1. – С. 39–48.

48. Горизонтов Л. Е. Познавательный потенциал изучения российско-польской истории XIX–XX вв. / Л. Е. Горизонтов // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог: материалы Междунар. науч. конф. Новосибирск, 23–24 апреля 2013 г. – Новосибирск, 2013. – С. 11–19.

49. Горюшкин Л. М. Сибирское крестьянство на рубеже двух веков (конец XIX – начало XX) / Л. М. Горюшкин. – Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1967. – 412 с.

50. Горюшкин Л. М. Новосибирск в историческом прошлом (конец XIX – начало XX в.) / Л. М. Горюшкин, Г. А. Бочанова, Л. Н. Цепляев. – Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1978. – 294 с.

51. Горюшкин Л. М. «Остановимся на переходе на Кривощеково» / Л. М. Горюшкин // Советская Сибирь. – 1990. – 17 окт., № 239.

52. Государство и диаспоры: опыт взаимодействия / отв. ред. Ю. Е. Фокин. – Москва: ТЕРРА, 2001. —264 с.

53. Гречищев К. М. Здравоохранение в Омской губернии / К. М. Гречищев // Омская губерния. – Омск: СССР. Омск, губерн. экономии, совещание, 1923. – С. 1–40.

54. Гришаев В. Ф. Алтайские горные инженеры / В. Ф. Гришаев. – Барнаул: День, 1999. – 256 с.

55. Гришаев В. Ф. Марцинковский Антоний Иванович / В. Ф. Гришаев // Барнаул: энциклопедия. – Барнаул: Изд-во Алт. гос. ун-та, 2000. – С. 178.

56. Гурак А. Привилегии чиновников русского происхождения в администрации Царства Польского после восстания 1863 г. / А. Гурак // Поляки в России: эпохи и судьбы. – Краснодар: Кубан. гос. ун-т; Парабеллум, 2009. – С. 21–40.

57. Гутерц А. В. В. Ф. Сокульский и история русского маслоделия / А. В. Гутерц // Вопросы истории. – 2010. – № 2. – С. 84–91.

58. Дегальцева Е. А. Культурная миссия ссыльных поляков в Сибири во второй половине XIX в. // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. / Е. А. Дегальцева. – Томск, 1999. – С. 72–74.

59. Дегальцева Е. А. Общественные неполитические организации Западной Сибири (1861–1917 гг.) / Е. А. Дегальцева. – Барнаул: Изд-во Алт. гос. техн. ун-та, 2002. – 288 с.

60. Дегальцева Е. А. Образ жизни сибиряков во второй половине XIX – начале XX вв. / Е. А. Дегальцева. – Барнаул: Изд-во Алт. гос. техн. ун-та, 2005. – 187 с.

61. Дмитриенко Н. Поляки играли заметную роль в жизни Томска / Н. Дмитриенко // Сибирская старина. – 1997. – № 12 (17). – С. 14.

62. Дмитриенко H. М. Недзвецкий Альбин Николаевич / H. М. Дмитриенко // Барнаул: энциклопедия. – Барнаул: Изд-во Алт. гос. ун-та, 2000. – С. 202.

63. Дмитриенко H. М. Сибирский город Томск в XIX – первой трети XX в.: управление, экономика, население / H. М. Дмитриенко. – Томск: Изд-во Томск, ун-та, 2000. – 283 с.

64. Дунин-Горкавич А. Этнографический состав населения Тобольской губернии в 1904 году: сост. по офиц. данным / Тобол, губерн. стат. комитет / А. Дунин-Горкавич. – Тобольск: Тобол, губерн. тип., 1906. – 5 с.

65. Дятлов В. И. Диаспора: попытка определиться в понятиях / В. И. Дятлов // Диаспоры. – 1999. – № 1. —С. 8-23.

66. Дятлов В. И. Трансграничные мигранты и российское общество: стратегии и практики взаимной адаптации / В. И. Дятлов // Евразия: региональные перспективы: сб. материалов Междунар. науч. конф. – Новосибирск: Сибир. науч. изд-во, 2007. – С. 137–148.

67. Евреи и русская революция: материалы и исследования / ред. – сост. О. В. Будницкий. – Москва: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 1999. – 480 с.

68. Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск 1856–1917 гг. / А. И. Ермолаев. – Кемерово: Кузбассву-зиздат, 2008. – 743 с.

69. Ермолович С. В. Поляки на территории Тарского Прииртышья: Краткий обзор фондов Тарского филиала Государственного учреждения Омской области «Государственный архив Омской области» / С. В. Ермолович // Проблемы изучения русско-польских культурных контактов в Тарском Прииртышье XIX–XX вв: материалы междисциплинар. науч. семинара. 28–29 авг. 2008 г. – Тара, 2008. —С. 45–19.

70. Ерохина Е. А. Значение категории «культура» для изучения межэтнических взаимодействий / Е. А. Ерохина // Сибирь в панораме тысячелетий: материалы Междунар. симпозиума: в 2 т. – Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1998. – Т. 2. – С. 179–183.

71. Ефимова М. Движение скаутов на Дальнем Востоке / М. Ефимова // Сибирская католическая газета. – 2001. – № 7–8. – С. 22–23.

72. Залесов В. Г. Оржешко Викентий Флорентинович / В. Г. Залесов // Томск от А до Я: краткая энциклопедия города. – Томск, 2004. – С. 246.

73. Залесов В. Г. Архитекторы Томска (XIX – начало XX века) / В. Г. Залесов. – Томск: Изд-во Томск, гос. архит. – строит, ун-та, 2004. – 170 с.

74. Западные окраины Российской империи. – Москва: Новое лит. обозрение, 2006. – 608 с.

75. Зарипов И. Ю. Термин «этнос» и основные производные от него в отечественной и польской этнологии / И. Ю. Заринов // Этнографическое обозрение. – 1993. – № 1. – С. 159–164.

76. Заринов И. Ю. Поляки в диаспоре. Сравнительная характеристика этнической истории польских диаспор в России, США и Бразилии / И. Ю. Заринов. – Москва: ИЭА РАН, 2010. – 268 с.

77. Зверев В. А. Население / В. А. Зверев // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 434–436.

78. Зиновьев В. 77. Рабочий класс / В. И. Зиновьев, Т. И. Миназева, В. М. Рынков, С. И. Ушакова // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 738–745.

79. Иконников С. К. Доктор Пирусский / С. К. Иконников. – Томск: D’Print, 2005. – 371 с.

80. Иларионова Т. С. Печать российских немцев. Опыт исторического анализа / T. С. Иларионова. – Москва: Российская Академия управления, 1992. – 138 с.

81 .Исаев А. П. Сибирская глубинка и советско-польская война 1920 г. (по материалам архивных документов) / А. П. Исаев. – Санкт-Петербург: Нестор, 1999. – 20 с.

82. Исаев А. П. Уроки советско-польской войны 1920 года / А. П. Исаев. – Санкт-Петербург: С.-Петерб. гос. ун-т (Ин-т химии), 1999. – 211 с.

83. История общественного самоуправления в Сибири второй половины XIX – начала XX века. – Новосибирск: Сова, 2006. – 352 с.

84. История Сибири. Т. 3: Сибирь в эпоху капитализма. – Ленинград: Наука. Ленинград, отд-е, 1968. —530 с.

85. История Сибири. Т. 4: Сибирь в период строительства социализма. – Ленинград: Наука. Ленинград, отд-е, 1968. – 501 с.

86. История Тюменского храма к его 100-летнему юбилею // Сибирская католическая газета. – 2004. —№ 5. —С. 14–15.

87. История храма Пресвятой Троицы // Сибирская католическая газета. – 2007. – № 9. – С. 15–17.

88. Ишмаев Н. Прошлое и настоящее Сибирской сельскохозяйственной академии / И. Ишмаев // Сибирская сельскохозяйственная академия. 1918–1923. – Омск, 1923. – С. 1–54.

89. Кальмана Л. В. «Польский вопрос» в сибирской этнической политике самодержавия (середина XIX – начало XX в.) / Л. В. Каль мина // Межкультурное взаимодействие в Сибири: историко-этнографические, лингвистические, литературоведческие аспекты: материалы Междунар. науч. конф. «Польша в истории и культуре народов Сибири», посвящ. 150-летию со дня рождения Э. К. Пекарского и В. Л. Серошевского (г. Якутск, 5 нояб. 2008 г.). – Якутск, 2009. – С. 10–20.

90. Капчинскый О. «Мы одной крови…». Национальный состав ОГПУ: цифры и факты / О. Капчинский // Родина. – 2007. – № 12. – С. 21–23.

91. Караваева А. Г. Костел / А. Г. Караваева // Томск от А до Я: краткая энциклопедия города / под ред. H. М. Дмитриенко. – Томск, 2004. – С. 167.

92. Караваева А. Г. Пирусский Владислав Станиславович / А. Г. Караваева // Томск от А до Я: краткая энциклопедия города / под ред. H. М. Дмитриенко. – Томск, 2004. – С. 256–257.

93. Кареев Н. И. Теория исторического знания / Н. И. Кареев. – Москва: КРАСАНД, 2010. – 328 с.

94. Карецкая Е. В. Вклад ссыльных поляков в хозяйственное развитие Томской губернии (вторая половина XIX – начало XX века) / Е. В. Карецкая // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов: в 3 ч. – Омск: Наука, 2012. – 4.1. – С. 373–377.

95. Карих Е. В. Роль поляков в хозяйственном освоении Сибири / Е. В. Карих // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 68–69.

96. Карпова Н. П. Библиотеки / Н. П. Карпова // Город Томск. – Томск, 1912. – С. 72.

97. Кауфман А. А. Хозяйственное положение переселенцев, водворенных на казенных землях Томской губернии, по данным произведенного в 1894 г. по поручению г. Томского губернатора подворного исследования / А. А. Кауфман. – Санкт-Петербург: Тип. Безобразова, 1896. – T. I, ч. III. – 150,337 с.

98. Кауфман А. А. Сибирское переселение на исходе XIX века: историко-стат. очерк / А. А. Кауфман. – Санкт-Петербург: Тип. В. Киршбаума, 1901. – 103 с.

99. Кириленко В. Так кого же считать основателем города? / В. Кириленко // Вечерний Новосибирск. – 1990. – 14 мая. № 109.

100. Киселев А. Г. Миней Мариупольский и другие (50 омских капиталистов) / А. Г. Киселев. – Омск: Литер, 1995. – 72 с.

101. Клячкин В. Е. Естественное движение населения города Омска по параллельным данным за 1913, 1916, 1923–1926 гг. / В. Е. Клячкин. – Омск, 1928. – 36 с.

102. Козлов В. И. Проблемы фиксации этнических процессов / В. И. Козлов. – Москва: Наука. Гл. редакция восточ. лит., 1973. – 14 с.

103. Колоткин М. Н. Латгальские поселенцы в Сибири / М. Н. Колоткин. – Новосибирск: НИИГАиК, 1994. – 68 с.

104. Колоткин М. Н. Балтийская диаспора Сибири: опыт исторического анализа 1920-30-х гг. / М. Н. Колоткин. – Новосибирск: РИО СГГА, 1994. – 164 с.

105. Комлева Е. В. Поляки в составе сибирского купечества (конец XVIII – начало XX в.) / Е. В. Комлева // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог: материалы Междунар. науч. конф. Новосибирск, 23–24 аир. 2013 г. – Новосибирск, 2013. С. 296–303.

106. Кон Ф. Я. Исторический очерк Минусинского местного музея за 25 лет (1877–1902 г.) / Ф. Я. Кон. – Казань: Типолитогр. Императ. ун-та, 1902. – 260 с.

107. Костюшко И. И. К вопросу о польских военнопленных 1920 года / И. И. Костюшко // Славяноведение. – 2000. – № 3. – С. 45–62.

108. Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство в СССР (1920-е годы) / И. И. Костюшко. – Москва, 2001. – 223 с.

109. Краевский П. Мы помним вас, поляки Сибири! / П. Краевский // Сибирская католическая газета. – 2008.—№ 11. —С. 10–12.

110. Краевский П. А. Раскулачивание в сибирской деревне (на примере польской семьи) / П. А. Краевский // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф., посвящ. 90-летию Омск. гос. аграр. ун-та и 180-летию агрономической науки в Западной Сибири. – Омск, 2008. – Ч. 1. – С. 263–266.

111. Краткая история Польши: С древнейших времен до наших дней. – Москва: Наука, 1993. – 528 с.

112. Крих А. А. Участники польского восстания 1863 года в русских деревнях среднего Прииртышья / А. А. Крих // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск-Тара, 7-10 авг. 2009 г.). – Омск, 2012. – С. 45–49.

113. Крих А. А. История и этническая идентичность поляков деревни Деспотзиновки / А. А. Крих // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов: в 3 ч. – Омск: Наука, 2012. – Ч. I. – С. 401–404.

114. Крих А. А. Этническая история русского населения Среднего Прииртышья (XVII–XX века) / А. А. Крих. – Омск: Наука, 2012. – 296 с.

115. Кузнецов В. К Сибирские переселенцы / В. К. Кузнецов // Азиатская Россия. T. 1: Люди и порядки за Уралом. – Санкт-Петербург, 1914. – С. 188–199.

116. Kynepm I Ю. Музыкальное прошлое Томска (в письмах к А. Г. Рубинштейну) / Т. Ю. Куперт. – Томск, 2006. – 788 с.

117. Курпешко Н. Н. Национальные школы / H. Н. Курпешко, И. В. Нам, Н. И. Наумова, С. Н. Ушакова // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 456–458.

118. Ламин В. А. Предисловие. Проблемы изучения истории Белорусской диаспоры в Сибири / В. А. Ламин, H. С. Сташкевич, Д. Я. Резун [и др.] // Белорусы в Сибири; отв. ред. В. А. Ламин, H. С. Сташкевич. – Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2000. – С. 3–9.

119. Лебедева Н. Костел и католическая община Омска: ист. очерк / Н. Лебедева // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф. (Иркутск, 11–15 сент. 2000). – Иркутск, 2001. – С. 182–187.

120. Леончик С. В. История и современное состояние преподавания польского языка на юге Енисейской губернии / С. В. Леончик // История и методика преподавания славянских языков и литератур как иностранных с применением технологии диалога культур: материалы регион, науч. конф. – Томск, 2005. – Вып. 2. – С. 22.

121. Леончик С. В. Поезд идет на восток. К вопросу об участии поляков в белом движении в Сибири 1918–1921 гг. / С. В. Леончик // Поляки в Приенисейском крае: сб. материалов межрегион. науч. – практич. конф. и семинаров «Польская тема в работе архивов и музеев Хакасии и Красноярского края» 2003–2004 гг. – Абакан, 2005. – С. 89–96.

122. Леончик С. В. Римско-католические приходы в Тарском Прииртышье в конце XIX – начале XX вв. / С. В. Леончик // Проблемы изучения русско-польских культурных контактов в Тарском Прииртышье XIX–XX вв: материалы междисциплинар. науч. семинара. 28–29 авг. 2008 г. – Тара, 2008. —С. 50–53.

123. Леончик С. В. Религиозная жизнь поляков-переселенцев юга Енисейской губернии конца

XIX – начала XX вв. / С. В. Леончик // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф., посвящ. 90-летию Омского гос. аграр. ун-та и 180-летию агрономической науки в Западной Сибири. – Омск, 2008. – 4.1. – С. 386–389.

124. Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике российского государства в конце XIX – начале XX века / С. В. Леончик // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск – Тара, 7-10 авг. 2009 г.). – Омск, 2012. – С. 6–18.

125. Липатов А. В. Трудное соседство / А. В. Липатов // Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание / сост. А. В. Липатов, И. О. Шайтанов. – Москва: Индрик, 2000. – С. 7–14.

126. Липкин А. Провал «Союза сибирских рабочих» / А. Липкин // Каторга и ссылка. – 1927. – № 8(37). —С. 68–69.

127. Лозовский И. Т. «Польский след» в Томском политехническом университете / И. Т. Лозовский, Н. Б. Моисеенко, В. В. Офицеров // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 141–145.

128. Лукиева Е. Б. Национальные школы в Сибири в 1920-е – начале 1930-х гг. / Е. Б. Лукиева // Национально-культурная политика и практика ее реализации в сибирском регионе в первой трети

XX в. / Новосиб. гос. ун-т. – Новосибирск, 2005. – С. 307–348.

129. Любимов П. П. Религии и вероисповедный состав населения / П. П. Любимов // Азиатская Россия. T. 1: Люди и порядки за Уралом. – Санкт-Петербург, 1914. – С. 200–242.

130. Лясковская Е. М. Польское население Минусинского уезда в 1918–1919 гг. (по материалам местных газет) / Е. М. Лясковская // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв.: сб. материалов межрегион, тематич. чтений «История и культура поляков Сибири». 2006–2007 гг. – Красноярск, 2007. —С. 188–191.

131. Майничева А. Ю. Благотворительная деятельность польских организаций в Новониколаевске (1907–1917 гг.) / А. Ю. Майничева // Сибирская полония. – 2002. – № 1 (40). – С. 5.

132. Манусевич А. Я. Польские интернационалисты в борьбе за победу советской власти в России. Февраль-октябрь 1917 г. / А. Я. Манусевич. – Москва: Наука, 1965. – 412 с.

133. Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля Западной Сибири в период действия акцизной системы (1863–1902 гг.) / А. М. Мариупольский. – Барнаул: Изд-во Алтайс. ун-та,

2000. – 158 с.

134. Масленников А. К истории католической благотворительности в Сибири / А. Масленников // Сибирская католическая газета. – 2002. – № 11. – С. 30–31; № 12. – С. 14–15.

135. Масленников А. Немного истории. Письмо нашего епископа восьмидесятилетней давности / А. Масленников // Сибирская католическая газета. – 2002. – № 4. – С. 14–15.

136. Матханова Н. П. Чиновничество / Н. П. Матханова // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. III. – С. 486–487.

137. Матханова Н. П. Поляки на государственной службе в Сибири: проблемы интеграции до и после Январского восстания / Н. П. Матханова // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог: материалы Междунар. науч. конф. Новосибирск, 23–24 аир. 2013 г. – Новосибирск, 2013. —С. 133–142.

138. Мелконян Э. Л. Диаспора в системе этнических меньшинств (на примере армянского рассеяния) / Э. Л. Мелконян // Диаспоры. – 2000. – № 1–2. – С. 6–28.

139. Меньщиков В. Н. И. В. Плонский – ишимский купец конца XIX в. (социально-психолоический портрет) / В. Н. Меныциков // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф. (Иркутск, 11–15 сент. 2000 г.). – Иркутск, 2001. —С. 250–253.

140. Микитюк В. П. Род Поклевских-Козелл / В. П. Микитюк, Т. П. Мосунова, Е. Г. Неклюдов. – Екатеринбург: Сократ, 2014. – 368 с.

141. Минко Н. Переселенческое движение в 1907 г. / Н. Минко // Вопросы колонизации. – № 3. – Санкт-Петербург, б. г. – С. 28–47.

142. Можан Н. И. Поляки в истории, культуре, образовании города Тары / Н. И. Можан // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф., посвящ. 90-летию Омск. гос. аграр. ун-та и 180-летию агрономической науки в Западной Сибири. – Омск, 2008. – Ч. 1. – С. 403–406.

143. Моношкин А. Н. Станислав Карнацевич / А. Н. Моношкин // Тюменская старина. – Тюмень, 2006. – T. 1. – С. 64.

144. Московский А. С. Формирование городского населения Сибири (1926–1939 гг.) / А. С. Московский, В. А. Исупов. – Новосибирск: Наука, 1984. – 168 с.

145. Мосунова Т. П. Томский римско-католический приход в XIX в. / Т. П. Мосунова // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф. (Иркутск, 11–15 сент. 2000 г.). – Иркутск, 2001. – С. 180–182.

146. Мосунова Т. Последний пастырь лет гонений / Т. Мосунова // Сибирская католическая газета. – 2004. – № 5. —С. 11–13.

147. Мосунова Т. П. Отец Валериан Громадский – штрихи к портрету сибирского пастыря / Т. П. Мосунова // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф., посвящ. 90-летию Омск. гос. аграр. ун-та и 180-летию агрономической науки в Западной Сибири. – Омск, 2008. – Ч. 1. – С. 406–410.

148. Мулина С. А. Участники Польского восстания 1863 г. в Сибири: проблемы адаптации / С. Мулина // Азиатская Россия: люди и структуры империи: сб. науч. статей, к 50-летию со дня рождения профессора А. В. Ремнева / под ред. Н. Г. Суворовой. – Омск: Изд-во ОмГУ, 2005. – С. 496–509.

149. Мулина С. А. Трансформация образа поляка в Сибири (с XVII по XIX в.) / С. А. Мулина // Диаспоры. – 2010. – № 2. – С. 242–260.

150. Мулина С. А. Польское чиновничество на российской службе / С. А. Мулина // Социально-экономическое развитие и историко-культурное наследие Тарского Прииртышья: материалы VI регион. науч. – практич. конф., посвящ. 120-летию со дня рождения А. В. Ваганова (г. Тара, 1–2 марта 2012 г.). – Омск: Амфора, 2012. – С. 108–112.

151. Нагнибеда В. Я. Томский округ: экономический очерк / В. Я. Нагнибеда. – Томск, 1925. – 16 с.

152. Нам И. В. К вопросу о польских организациях Сибири в 1917 г. / И. В. Нам // Из истории социально-экономической и политической жизни Сибири. – Томск, 1980. – С. 118–134.

153. Нам И. В. Самоорганизация национальных меньшинств Сибири в условиях революции и гражданской войны / И. В. Нам // История «белой» Сибири: тезисы науч. конф. (7–8 февраля 1995 г.). – Кемерово, 1995. – С. 101–104.

154. Нам И. В. Формирование этнодисперсных групп в составе населения Сибири (XIX – начало XX в.) / И. В. Нам // Американский и сибирский фронтир (фактор границы в американской и сибирской истории): материалы Междунар. науч. конф. 4–6 окт. 1996. – Томск, 1997. – С. 182–191.

155. Нам И. В. Польские военные формирования в Сибири в 1917 – начале 1918 гг / И. В. Нам // История Белой Сибири: тезисы 4-й науч. конф. 6–7 февр. 2001. – Кемерово, 2001. – С. 82–84.

156. Нам И. В. Беженцы / И. В. Нам // Томск от А до Я: краткая энциклопедия города. – Томск, 2004. – С. 29.

157. Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.) / И. В. Нам. – Томск: Изд-во Томск, ун-та, 2009. – 500 с., 6 вкл.

158. Нам И. В. Польские организации Томска в условиях смены политических режимов (1917–1920) / И. В. Нам // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов: в 3 ч. – Омск: Наука, 2012. – 4.1. – С. 238–242.

159. Нам И. В. Вопрос о выходе поляков из российского подданства в условиях гражданской войны в Сибири (1919 г.)/ И. В. Нам // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог: материалы Междунар. науч. конф. Новосибирск, 23–24 аир. 2013 г. – Новосибирск, 2013. – С. 354–363.

160. Население Западной Сибири в XX веке. – Новосибирск: Изд-во СО РАН, 1997. – 171 с.

161. Наумова Н И. Организации польских женщин в 1918–1919 гг. в Сибири / Н. И. Наумова // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. —С. 88–89.

162. Наумова Н И. Польские организации в Сибири (1918–1920 гг.) / Н. И. Наумова // История Белой Сибири: тезисы 4-й науч. конф. 6–7 февр. 2001. – Кемерово, 2001. – С. 44–46.

163. Национальная политика России: история и современность. – Москва: Русский мир, 1997. – 680 с.

164. Недзелюк Т. Г. П. А. Столыпин о значимости поддержки переселенческим управлением переселенцев-католиков в Сибири / Т. Г. Недзелюк // Сибирь на этапе становления индустриального общества в России (XIX – начало XX вв.): к 75-летию чл. – кор. РАН Л. М. Горюшкина. – Новосибирск, 2002. – С. 78–79.

165. Недзелюк Т. Г.. Национальные организации помощи жертвам Первой мировой войны в Новониколаевске / Т. Г. Недзелюк // Этнокультурные взаимодействия в Сибири (XVII–XX вв.): тезисы докладов и сообщений Междунар. науч. конф. Новосибирск, 19–20 июня 2003 г. – Новосибирск, 2003. —С. 148–152.

166. Недзелюк Т. Г.. Историю Новосибирского католического прихода нам пришлось восстанавливать буквально по крупицам / Т. Г. Недзелюк // Сибирская католическая газета. – 2009. – Июнь-июль. – С. 14–18.

167. Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь в полиэтническом пространстве Западной Сибири 1881–1918 гг. / Т. Г. Недзелюк. – Новосибирск: Прометей, 2009. – 218 с.

168. Недзелюк Т. Г.. На пути к гражданскому обществу: католики на востоке Российской империи (рубеж XIX–XX вв.) / Т. Г. Недзелюк. – Новосибирск: СибАГС, 2011. – 164 с.

169. Никиенко И. В. Из истории библиотек польской диаспоры в Томске (дореволюционный период) / И. В. Никиенко // История и методика преподавания славянских языков и литератур как иностранных с применением технологии диалога культур: материалы регион, науч. конф. – Томск, 2005. – Вып. 2. – С. 236–240.

170. Никитина Е. Ссылка 1905–1910 гг. (историческая справка) / Е. Никитина // Сибирская ссылка / ред. Н. Ф. Чужака. – Москва, 1927. – Сб. 1. – С. 11–24.

171. Николаев А. А. Работники потребительской кооперации Сибири по данным анкетного обследования 1918 г. / А. А. Николаев // Проблемы аграрного и демографического развития Сибири. – Новосибирск, 1997. – С. 42–47.

172. Николаев А. А. Кустари и ремесленники / А. А. Николаев // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 248.

173. Николаев А. А. Маслоделие / А. А. Николаев // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 326.

174. Николаев А. А. Промышленность мелкая и кустарно-ремесленная / А. А. Николаев, Е. И. Соловьева // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 713–715.

175. Ногин К. Значение лесотехнических работ для колонизации лесных (урманных) районов / К. Ногин // Вопросы колонизации: периодич. сборник. – 1910. – № 6. – С. 173–182.

176. Ноздрин Г. А. Аграрно-колонизационная политика государства в кон. XVI – нач. XX в. / Г. А. Ноздрин, T. С. Мамсик // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск: Истор. наследие Сибири, 2009. – T. I. – С. 32–34.

177. Нокун Э. Миссии редемптористов в Сибири в 1908 году / Э. Нокун // Сибирская католическая газета. – 2008. – № 1. – С. 16–17, 24–25.

178. Носкова В. Н Польские военнопленные Первой мировой войны в г. Таре / В. Н. Носкова // Проблемы изучения русско-польских культурных контактов в Тарском Прииртышье XIX–XX вв: материалы междисциплинар. науч. семинара. 28–29 авг. 2008 г. – Тара, 2008. – С. 54–60.

179. Носкова В. Н. Польские беженцы в Тарском уезде в период Первой мировой войны /

B. Н. Носкова // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск – Тара, 7-10 авг. 2009 г.). – Омск, 2012. – С. 107–112.

180. Овчинникова Л. Судьба Казимира Зеленевского, для которого Сибирь стала второй родиной / Л. Овчинникова // Сибирская старина. – 1997. – № 12 (17). – С. 24–26.

181. Овчинникова Л. И. Томский период жизни и творчества К. Зеленевского / Л. И. Овчинникова // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 135–137.

182. Овчинникова Л. И. Зеленевский Казимир Казимирович / Л. И. Овчинникова // Томск от А до Я: краткая энциклопедия города / под ред. H. М. Дмитриенко. – Томск, 2004. – С. 124.

183. Ольшанский П. Н. Рижский договор и развитие советско-польских отношений. 1921–1924. / П. Н. Ольшанский. – Москва: Наука, 1974. – 285 с.

184. Оплаканская Р. В. Польская диаспора в Сибири в XIX в. / Р. В. Оплаканская // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв.: сб. материалов межрегион, тематич. чтений «История и культура поляков Сибири». 2006–2007 гг. – Красноярск, 2007. – С. 89–99.

185. Оплаканская Р. В. Поляки / Р. В. Оплаканская, А. И. Савин, Е. Н. Туманик, Б. С. Шостакович // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 644–649.

186. Островский И. В. Аграрная политика царизма в Сибири периода империализма / И. В. Островский. – Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1991. – 311 с.

187. Островский Л. К. Численность, состав и размещение польских политических ссыльных в Сибири (середина 90-х годов XIX в. – 1917 год) / Л. К. Островский // Социально-экономические отношения и классовая борьба в Сибири дооктябрьского периода. – Новосибирск, 1987. – C. 140–149.

188. Островский Л. К. Источники по истории польской политической ссылки в Сибири в конце XIX – начале XX вв. / Л. К. Островский // Политическая ссылка в Сибири. XIX – начало XX вв.: историография и источники. – Новосибирск, 1987. – С. 162–169.

189. Островский Л. К. Русско-польские революционнные связи в сибирской ссылке (середина 90-х гг. XIX в. – 1917 г.) / Л. К. Островский // Политическая ссылка и революционное движение в России (конец XIX – начало XX в.). – Новосибирск, 1988. – С. 188–195.

190. Очерки истории белорусов в Сибири в XIX–XX вв. – Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2001. —240 с.

191. Очерки революционных связей народов России и Польши. 1815–1917. – Москва: Наука, 1976. —602 с.

192. Очерки истории книжной культуры Сибири и Дальнего Востока. Т. 3: 1917–1930 гг. / отв. ред. А. Л. Посадсков. – Новосибирск, 2002. – 436 с.

193. Патканов С. Статистические данные показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев. T. II: (На основании данных специальной разработки материала переписи 1897 г.) / С. Патканов. – Санкт-Петербург, 1911. – 432 с.

194. Патканов С. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев. T. III / С. Патканов. – Санкт-Петербург, 1912. – 999 с.

195. Показаньев Ф. Поляки играли заметную роль в жизни Сургута // Сибирская старина. – 1997.—№ 12(17). —С. 15–17.

196. Поляков О. Н Город-сад / О. Н. Поляков // Барнаул: энциклопедия. – Барнаул: Изд-во Алтайс. гос. ун-та, 2000. – С. 83.

197. Поляков О. Н Иван Феодосиевич Носович / О. Н. Поляков // Барнаул: энциклопедия. – Барнаул: Изд-во Алтайс. гос. ун-та, 2000. – С. 205–206.

198. Посадсков А. Л. Либеральный полковник из Осведверха: лабиринты судьбы Г. И. Клерже – офицера, журналиста и мемуариста / А. Л. Посадсков // Клерже Г. И. Революция и Гражданская война: личные воспоминания. – Новосибирск, 2012. – С. 30.

199. Прошин В. А. Военный коммунизм в Сибири / В. А. Прошин, В. И. Шишкин // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. I. – С. 326–327.

200. Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка в Западную Сибирь пореформенного периода / С. Г. Пяткова. – Сургут: РИО СурГПУ, 2008. – 161 с.

201. Разгон В. Н. Промысловые занятия сельского населения Алтая по материалам сельскохозяйственной переписи 1917 г. / В. Н. Разгон // Алтайская деревня в первой половине XX века: сб. научных статей. – Барнаул, 2007. – С. 43–64.

202. Райский H. С. Польско-советская война 1919–1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев / H. С. Райский. – Москва: Ин-т рос. истории РАН, 1999. – 91 с.

203. Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика второй половины XIX – начала XX вв. / А. В. Ремнев. – Омск: Омск, ун-т, 1997. – 253 с.

204. Семенов Ю. И. Национальная политика в императорской России: цивилизованные окраины / Ю. И. Семенов // Национальная политика в императорской России. Цивилизованные окраины (Финляндия, Польша, Прибалтика, Бессарабия, Украина, Закавказье, Средняя Азия) / сост., ред., вступит, ст. Ю. И. Семенова. – Москва: Старый сад, 1997. – С. 11–97.

205. Семенов Ю. И. Этнос, нация, диаспора / Ю. И. Семенов // Этнографическое обозрение. – 2000. – № 2. – С. 64–74.

206. Семенова И. Благотворительное общество / И. Семенова // Сибирская старина. – 1997. – № 12(17). —С. 28.

207. Семка Б. И. Производство и сбыт цемента в Западной Сибири накануне и в годы первой мировой войны / Б. И. Семка // Торговля городов Сибири конца XVI – начала XX в. – Новосибирск, 1987. —С. 143–170.

208. Симонов Д. Г. Первая мировая война / Д. Г. Симонов, М. В. Шиловский // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 597–601.

209. Симонов Д. Г. Кавалеры ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия / Д. Г. Симонов // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. III. – С. 641–656.

210. Симонова I М. Некоторые проблемы миграции и репатриации в геопространстве Польша

– Россия в период 1914–1923 гг. / T. М. Симонова // Миграция и эмиграция в странах Центральной и Юго-Восточной Европы в XVIII–XX вв. Сохранение национальной идентичности и историко-культурного наследия России. – Санкт-Петербург, 2011. – С. 226–262.

211. Синельников Н. Опыт исследования имущественного положения водворяющихся переселенцев / Н. Синельников // Вопросы колонизации. – № 3. – С. 190–193.

212. Скворцов Г. В. Участие поляков-томичей в формировании архитектурного образа Томска в период XVII – первой четверти XX вв. / Г. В. Скворцов // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 63–67.

213. Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство в Сибири в годы столыпинской аграрной реформы / Л. Ф. Скляров. – Ленинград: Изд-во Ленинград, ун-та, 1962. – 588 с.

214. Скоробогатова H. Н. Адаптционные механизмы и практики польского населения Сибири в условиях принудительных переселений в XIX–XX веках / H. Н. Скоробогатова // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск – Тара, 7-10 авг. 2009 г.). – Омск, 2012. – С. 50–56.

215. Скубневский В. А. Предприниматели Алтая. 1861–1917: энциклопедия предпринимательства / В. А. Скубневский, А. В. Старцев, Ю. М. Гончаров. – Барнаул, 1996. – С. 34.

216. Скубневский В. А. Купечество Сибири по материалам переписи 1897 г. / В. А. Скубневский // Предприниматели и предпринимательство в Сибири. – Барнаул, 1997. – Вып. 2. – С. 53.

217. Скубневский В. А. Польское население Сибири по материалам переписи 1897 года / В. А. Скубневский // Польская ссылка в России XIX–XX вв.: региональные центры. – Казань: Мастер Лайн, 1998. —С. 170–175.

218. Скубневский В. А. Предпринимательство поляков в Сибири. Вторая половина XIX – начало XX вв / В. А. Скубневский // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 79–81.

219. Скубневский В. А. Андроновский Ипполит Игнатьевич / В. А. Скубневский // Барнаул: энциклопедия. – Барнаул: Изд-во Алтайс. гос. ун-та, 2000. – С. 23.

220. Скубневский В. А. Поляки на Алтае (XIX – начало XX века) / В. А. Скубневский // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв: сб. материалов межрегион, тематич. чтений «История и культура поляков Сибири». 2006–2007 гг. – Красноярск, 2007. – С. 69–74.

221. Скубневский В. А. Поляки в истории и культуре Барнаула XIX – начала XX века / В. А. Скубневский // Проблемы культуры городов России: теория, методология, историография: материалы VIII Всерос. науч. симпозиума (Новосибирск, 21–22 окт. 2010 г.). – Омск: Наука, 2010. – С. 228–232.

222. Скубневский В. А. Поляки в истории и культуре Барнаула XIX – начала XX века / В. А. Скубневский // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск – Тара, 7-10 авг. 2009 г.). – Омск, 2012. – С. 56–60.

223. Смирнов И. Н. Нарымская ссылка накануне революции / И. Н. Смирнов // Каторга и ссылка. – 1927. – № 5 (34). – С. 128–151.

224. Соколовская (Степанова) В. С. Семейные хроники поляков Соколовских в воспоминаниях / В. С. Соколовская (Степанова) // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв: сб. материалов межрегион, тематич. чтений «История и культура поляков Сибири». 2006–2007 гг. – Красноярск, 2007. —С. 183–187.

225. Солнцева С. А. Военнопленные в России в 1917 г. (март – октябрь) / С. А. Солнцева // Вопросы истории. – 2002. – № 1. – С. 143–149.

226. Софронова Л. А. Автопортрет славянина по Мицкевичу / Л. А. Софронова // Автопортрет славянина. – Москва: Индрик, 1999. – С. 102–122.

227. Степанская Т. Архитектор Носович / Т. Степанская // Сибирская старина. – 1997. – № 12(17). —С. 23–24.

228. Стрельченко С. В. Социально-экономическая роль диаспоры в наше время / С. В. Стрельченко // ЭКО. – 2006. – № 3. – С. 159–169.

229. Суворова Н. Г. Крестьянские начальники / Н. Г. Суворова // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 194–195.

230. Сургутянин. Сто лет сургутской ссылки / Сургутянин // Каторга и ссылка. – 1929. – № 12(61). —С. 92-117.

231. Суходолов А. П. Переселение в Сибирь: историко-экономические аспекты / А. П. Суходолов // Историко-экономический научный журнал. – 1997. – № 1. – С. 76–80.

232. Теодорович I Из жизни ссыльной музы / Т. Теодорович // Красное знамя. – 1968. – 14 дек.

233. Тепляков А. Красный бандитизм / А. Тепляков // Родина. – 2000. – № 4. – С. 81–85.

234. Тернер Р. Контент-анализ биографий / Р. Тернер // Сравнительная социология: избр. переводы. – Москва, 1995. – С. 173–189.

235. Титова Т Г. Новониколаевская католическая община вначале XX в. / Т. Г. Титова, В. А. Зверев // Культурный, образовательный и духовный потенциал Сибири (середина XIX–X вв.). – Новосибирск, 1997. —С. 105–118.

236. Титова Т Г. Омская католическая община за 70 лет (1860-1930-е гг.) / Т. Г. Титова // Исторический ежегодник. 1999. – Омск, 2000. – С. 79–90.

237. Титова Т Г. Судьбы сибирского католичества: Новониколаевск-Новосибирск / Т. Г. Титова // Между прошлым и будущим. Вопросы истории и исторического образования: сб. науч. и публицист. трудов. – Новосибирск, 2000. – С. 120–130.

238. Титова Т Г. Католическая община в Барнауле 1860– 1930-х гг. / Т. Г. Титова, В. А. Зверев // Этнография Алтая и сопредельных территорий. – Барнаул, 2001. – Вып. 4. – С. 109–113.

239. Титова Т Г. Католические учебные заведения в Западной Сибири (конец XIX – начало XX в.) / Т. Г. Титова // Моя Сибирь: вопросы региональной истории и исторического образования: сб. науч. трудов / под ред. В. А. Зверева. – Новосибирск, 2002. – С. 53–64.

240. Титова Т Тобольские пастыри / Т. Титова // Сибирская католическая газета. – 2003. – № 1. —С. 25–26.

241. Тишков В. А. Исторический феномен диаспоры / В. А. Тишков // Этнографическое обозрение. – 2000. – № 2. – С. 48–49.

242. Тиьиков В. А. Увлечение диаспорой (о политических смыслах диаспорального дискурса) / В. А. Тишков // Диаспоры. – 2003. – № 2. – С. 160–183.

243. Тощенко Ж. Т. Диаспора как объект социологического исследования / Ж. Т. Тощенко, Т. И. Чаптыкова // СоЦис. – 1996. – № 12. – С. 33–42.

244. Трипольский Л. Опыты обращения лесных пространств в Сибири в сельско-хозяйственные угодья и необходимость правительственной помощи переселенцам в деле раскорчевки леса / Л. Трипольский // Вопросы колонизации. – 1914. – № 15. – С. 113–114.

245. Туманик А. Г. Ожешко Викентий Флорентинович / А. Г. Туманик // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 533.

246. Туманик А. Г. Ломбарда городского здание / А. Г. Туманик // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 292.

247. Туманик Е. Н. Юзеф Адамовский и становление пароходства в Западной Сибири в середине XIX века / Е. И. Туманик. – Новосибирск: Ин-т истории СО РАН, 2011. – 226 с.

248. Турчанинов Н. Переселенческое движение в 1909 году / Н. Турчанинов // Вопросы колонизации: периодич. сборник. – 1910. – № 6. – С. 1–20.

249. Турчанинов Н. В. На очередные темы / Н. В. Турчанинов // Вопросы колонизации: периодич. сборник. – 1911. – № 8. – С. 86–117.

250. Турчанинов Н. В. Земельное обеспечение переселенцев и ликвидация ими надельной земли на родине / Н. В. Турчанинов // Вопросы колонизации: периодич. сборник. – Санкт-Петербург, 1913. – № 12. – С. 248–249.

251. Турчанинов Н. В. Города Азиатской России / Н. В. Турчанинов // Азиатская Россия. T. 1: Люди и порядки за Уралом. – Санкт-Петербург, 1914. – С. 285–360.

252. Тучков А. Г. Краеведческая деятельность Б. П. Юхневича в Томске /А. Г. Тучков // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. —С. 123.

253. Факторы устойчивости малых национальных групп (теоретико-методологические и прикладные вопросы исследования) / под ред. С. В. Соболевой. – Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 2000. – 167 с.

254. Федорова Г. Ф. Медицинские династии Западной Сибири в историко-биографических очерках (конец XIX–XX вв.) / Г. Ф. Федорова, С. Г. Резников. – Омск: Омск. обл. тип., 1999. – 495 с.

255. Федосова Т Ф. Крестьянство Польши и национальное самосознание (1850–1900 гг.) / Т. Ф. Федосова // Нация и национальный вопрос в странах Центральной и Юго-Восточной Европы во второй половине XIX – начале XX в. – Москва, 1991. – С. 76–89.

256. Филь С. Г. Римско-католическая церковь Тюмени: история прихода / С. Г. Филь // Сибирская католическая газета. – 2000. – № 11. – С. 18–19; № 12. – С. 29–30.

257. Филь С. Г. Польские страницы тюменского краеведения / С. Г. Филь. – Тюмень: Вектор Бук, 2005. —320 с.

258. Филь С. Г. Владельцы Падуна / С. Г. Филь // Тюменская старина. – Тюмень, 2006. – T. 1. —С. 179–182.

259. Филь С. Г. Гуманитарные арабески о польском и русском наследии. – Тюмень: Вектор Бук, 2010. 560 с.

260. Фоминых С. Ф. Догель Александр Станиславович / С. Ф. Фоминых, С. А. Некрасов // Томск от А до Я: краткая энциклопедия города. – Томск, 2004. – С. 102.

261. Хазиахметов Э. Ш. Сибирская политическая ссылка 1905–1917 гг. (облик, организации, революционные связи) / Э. Ш. Хазиахметов. – Томск: Изд-во Томск, ун-та, 1978. – 183 с.

262. Ханевич В. А. Белостокская трагедия (из истории геноцида поляков в Сибири) / В. А. Ханевич. – Томск: Томский вестник, 1993. – 191 с.

263. Ханевич В. А. История Томского римско-католического прихода (XVII–XX вв.) / В. А. Ханевич // Культура: философия и история. – Томск, 1994. – С. 111–113.

264. Ханевич В. А. Сибирские ксендзы в 1920-30-х гг. (к истории католической церкви в Сибири) / В. А. Ханевич // Труды Томск, гос. ист. – архитектур. музея. – Томск, 1996. – T. IX. – С. 192–209.

265. Ханевич В. А. Томская полония: история и современность / В. А. Ханевич // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999.

– С. 22–29.

266. Ханевич В. А. Ксендз Валериан Громадский в истории католической общины г. Томска / В. А. Ханевич // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 100–105.

267. Ханевич В. А. Поляки в истории и культуре Томска / В. А. Ханевич // Мы – Томичи, ваши земляки, ваши соседи (национально-культурная панорама Томской области). – Томск, 2000. – С. 53–58.

268. Ханевич В. А. К истории польской колонии Томска конца XIX – начала XX века / В. А. Ханевич // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв: сб. материалов межрегион, тематич. чтений «История и культура поляков Сибири». 2006–2007 гг. – Красноярск, 2007. – С. 119–125.

269. Ханевич В. А. Католики в Кузбассе (XVII–XX вв.) (очерк истории, материалы и документы) / В. А. Ханевич. – Кемерово, 2009. – 348 с.

270. Ханевич В. А. Белосток – польское село в Сибири: прошлое и настоящее / В. А. Ханевич // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск – Тара, 7-10 авг. 2009 г.). – Омск, 2012. – С. 77–83.

271. Ханевич В. А. «Польский компонент» сибирской деревни во второй половине XIX века и в конце XIX – начале XX века: общее и особенное (на примере Томской губернии / В. А. Ханевич // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов: в 3 ч. – Омск: Наука, 2012. – 4.1. – С. 382–386.

272. Чернова И. В. Оржешко Флорентин Феликсович / И. В. Чернова // Томск от А до Я: краткая энциклопедия города / под ред. H. М. Дмитриенко. – Томск, 2004. – С. 246.

273. Четко С. В. Человек и этничность / С. В. Чешко // Этнографическое обозрение. – 1994. – № 6. —С. 35–49.

274. Шекшеев А. 77. Поляки-военнослужащие Белой Армии в советском плену (Красноярск, 1920 г.) / А. П. Шекшеев // Поляки в Приенисейском крае: сб. материалов межрегион, науч. – практич. конф. и семинаров «Польская тема в работе архивов и музеев Хакасии и Красноярского края». 2003–2004 гг. – Абакан, 2005. – С. 84–89.

275. Шиловский М. В. Сибирские поляки-предприниматели до 1917 г. / М. В. Шиловский // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. конф. – Томск, 1999. —С. 82–84.

276. Шиловский М. В. Буржуазия / М. В. Шиловский, Е. В. Демчик // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. I. – С. 259–260.

277. Шиловский М. В. Томский погром 20–22 октября 1905 г.: хроника, комментарий, интерпретация / М. В. Шиловский. – Томск: Изд-во Томск, ун-та, 2010. – 150 с.

278. Шиловский М. В. Первая русская революция 1905–1907 гг. в Сибири / М. В. Шиловский. – Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2012. – 320 с.

279. Шишкин В. И. Западно-Сибирский мятеж / В. И. Шишкин // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. I. – С. 582–584.

280. Шишлов И. Н. Перепись детей школьного возраста города Томска / И. Н. Шишлов. – Томск, 1904. – 129 с.

281. Шостакович Б. С. К истории польской политической ссылки в Сибирь в 1890-е годы / Б. С. Шостакович // Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. – февраль 1917). – Иркутск, 1979. – Вып. 3. – С. 38–55.

282. Шостакович Б. С. Александр-Болеслав Мацеша – историк Томской полонии / Б. С. Шостакович // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 119–121.

283. Шостакович Б. С. Дыбосский Роман / Б. С. Шостакович // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. I. – С. 508–509.

284. Шостакович Б. С. Гижицкий Камиль / Б. С. Шостакович // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. I. – С. 389.

285. Шостакович Б. С. Оссендовский Фердынанд Антони / Б. С. Шостакович // Историческая энциклопедия Сибири. – Новосибирск, 2009. – T. II. – С. 563.

286. Щербаков H. Н. Влияние ссыльных пролетарских революционеров на культурную жизнь Сибири (1907–1917) / H. Н. Щербаков. – Иркутск: Изд-во Иркут, ун-та, 1984. – 244 с.

287. Юрцовский Н. Народное образование в Омской губернии / И. Юрцовский // Омская губерния. – Омск: СССР. Омск, губерн. экономии, совещание, 1923. – С. 41–104.

288. Юферев В. Переселенцы в Тарских урманах / В. Юферев // Вопросы колонизации: периодич. сборник. – Б. г. – № 2. – С. 272–299.

289. Яжборовская И. С. Россия и Польша. Синдром войны 1920 г. / И. С. Яжборовская, В. С. Парсаданова. – Москва: Academia, 2005. – 404 с.

290. Ямзин И. Л. Врачебное дело в Азиатской России / И. Л. Ямзин // Азиатская Россия. T. 1: Люди и порядки за Уралом. – Санкт-Петербург, 1914. – С. 270–284.

На польском языке

1. Fiel S. Tobolskie świątynie // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 106–109.

2. Fiel S. Gubernialne rzymskokatolickie kościoły w Tobolsku (1847–2000) // Kościoł katolicki na Syberii. Historia. Współczesność. Przyszłość. – Wrocław: Wydawnictwo DTSK Silesia, 2002. – S. 271–290.

3. Maslenników A. Reforma struktury i problemy rozwoju Kościoła rzymskokatolickiego na Syberii na początku XX w. // Kościoł katolicki na Syberii. Historia. Współczesność. Przyszłość. – Wrocław: Wydawnictwo DTSK Silesia, 2002. – S. 171–185.

4. Niedzieluk I Polska wspólnota katolicka wsi Spasskoje w powiecie Kainskim Guberni Tomskiej w przestrzeni międzywyznaniowej Syberii Zachodniej / T. Niedzieluk // Zesłaniec. – 2002. – № 10. —

5. Niedzieluk I Rzymskokatolickie organizacje dobroczynne i kulturalno-oświatowe w Zachodniej Syberii na przełomie XIX i XX wieku / T. Niedzieluk // Zesłaniec. – 2003. – № 11. – S. 27–39.

6. Niedzieluk T. Dokumenty Syberyjskiego Przedstawicelstwa Delegacji Rzeczypospolitej Polskiej jako źródło do analizy demograficznej polskiej ludności katolickiej na Syberii na początku lat 20. XX wieku / T. Niedzieluk // Zesłaniec. – 2009. – № 38. – S. 31–35.

На правах рукописи

1. Вибе FI. П. Немецкие колонии в Сибири в условиях социальных трансформаций конца XIX – первой трети XX вв.: автореф. дис… д-ра ист. наук: 07. 00. 02 / П. П. Вибе. – Омск, 2009. – 54 с.

2. Горизонтов Л. Е. Поляки и польский вопрос во внутренней политике Российской империи. 1831 г. – начало XX в.: ключевые проблемы: автореф. дис… д-ра ист. наук: 07. 00. 02 / Л. Е. Горизонтов. – Москва, 1999. – 40 с.

3. Масярж В. Поляки в Восточной Сибири (1907–1947 гг.): автореф. дис… д-ра ист. наук: 07.00.02 / В. Масярж. – Иркутск, 1995. – 36 с.

4. Мулина С. А. Участники польского восстания 1863 года в западносибирской ссылке: автореф. дис… канд. ист. наук: 07. 00. 02 / С. А. Мулина. – Омск, 2005. – 23 с.

5. Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.): дис. д-ра ист. наук: 07. 00. 02 / И. В. Нам. – Томск, 2008. – Ч. I–II. – 890 с.

6. Островский Л. К. Польские политические ссыльные в Сибири (середина 90-х гг. XIX в. – февраль 1917 г.): автореф. дис… канд. ист. наук: 07. 00. 02 / Л. К. Островский. – Новосибирск, 1987. —20 с.

7. Родигина Н. Н. Сибирское переселение в общественном сознании россиян во второй половине XIX в.: автореф. дис… канд. ист. наук: 07. 00. 02 / Н. Н. Родигина. – Новосибирск, 1997. – 23 с.

2.2. Иностранная литература

На языке оригинала

1. Bagiński Н. Wojsko polskie na wschodzie. 1914–1920. – Warszawa: Książka, 1921. – 598, Vis.

2. Biegański S. Repatrjacja jeńców 5-jdywizji syberyjskiej // Polacy na Syberji: szkic historyczny. – Warszawa, 1928. – S. 69–76.

3. Biegański S. Stosunek wojska do polityki na Syberji // Sybiracy. 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-ej rocznicy powstania wojska polskiego na Syberji. – Warszawa, b. r. – S. 27–31.

4. Biegański S. Położenie polityczne zaczątków Wojska polskiego na Syberii w lecie 1918 r. // Sybirak. – 1938. —№ 1–2. —S. 3-10.

5. Blum I. Polacy w Rosji carskiej i w Związku Radzieckim // Wojskowy przegląd historyczny. —

R. XI. – № 3 (39). – Warszawa, 1966. – S. 189–218.

6. Buszko J. Historia Polski. 1864–1948. —Warszawa: Państwowe wydawnictwo naukowe, 1989. – 494 s.

7. Chamerska H. Przyczynek do losów polaków na Syberii w końcu XIX w. // Losy Polaków w XIX–XX w.: studia ofiarowane profesorowi Stefanowi Kieniewiczowi w osiemdziesiątą rocznice jego urodzin. – Warszawa, 1987. – S. 499–507.

8. Chodkiewicz J. P Kościół Polski Rzymsko-Katolicki w Rosji // Przegląd Kościelny. – 1921. – Vol. VIII, zesz. XI. – S. 828–837.

9. Dobrowolski H. Krakowski związek pomocy dla więźniów politycznych i jego działalność na rzecz zesłańców syberyjskich // Z przeszłości Syberii. Zbiórek. – Kraków: Towarzystwo przyjaźni Polsko-Radzieckiej, 1964. – 85 s.

10. Domaszewski A. Generał Janin o Dywizji Syberyjskiej // Sybirak. – 1936. – № 3 (11). – S. 37–39.

11. Dzieje Polski / pod red. J. Topolskiego. – Warszawa: Państwowe wyd. naukowe, 1976. – 936 s.

12. Dzwonkowski R. Kościół katolicki w ZSSR. 1917–1939: zarys historii. – Lublin: Towarzystwo Naukowe Katolickiego Uniwersytetu Lubelskiego, 1997. – 477 s.

13. Dzwonkowski R. Losy duchowieństwa katolickiego w ZSSR. 1917–1939: MARTYROLOGIUM /

R. Dzwonkowski. – Lublin: Towarzystwo Naukowe Katolckiego Uniwersytetu Lubelskiego, 1998. – 664 s.

14. Emisarski J. Polski czyn zbrojny na Syberji / J. Emisarski // Sybiracy. 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-ej rocznicy powstania wojska polskiego na Syberji. – Warszawa: Drukarnia naukowa w Warszawie, b. r. – S. 6-12.

15. Groniowski K. Emigracja z ziem zaboru rosyjskiego (1864–1918) / K. Groniowski // Emigracja z ziem polskich w czasach nowożytnych (XVIII–XX w.) / pod red. A. Pilcha. – Warszawa, 1984. – S. 196–244.

16. Groniowski K. Historia Polski. 1795–1914 / K. Groniowski, J. Skowronek. – Warszawa: Wydawnictwa Szkolne i Pedagogiczne, 1987. – 419 s.

17. GrosfeldL. Polskie reakcyjne formacje wojskowe w Rosji. 1917–1919 / L. Grosfeld. – Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1956. – 226 s.

18. Gzella J. Syberia w ocenie polskich zesłańców (na przykładzie prac Władysława Studnickiego) /

J. Gzella // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф., посвящ. 90-летию Омск. гос. аграр. ун-та и 180-летию агрономической науки в Западной Сибири. – Омск, 2008. – Ч. 1. – С. 374–382.

19. Iwanow М. Pierwszy naród ukarany. Polacy w Związku Radzieckim 1921–1939 / M. Iwanow. – Warszawa; Wrocław: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1991. – 339 s.

20. Janik M. Dzieje Polaków na Syberji / M. Janik. – Kraków: Nakładem krakowskiej spółki wydawniczej, 1928. – 472 s.

21. Kaczyńska E. Syberia: największe więzienie świata (1815–1914) / E. Kaczyńska. – Warszawa, 1991. —298 s.

22. Kaczyńska E. Polacy w społecznościach syberyjskich (1815–1914). Zagadnienia demograficzno-socjologiczne / E. Kaczyńska // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego. – Wrocław, 1998. – S. 253–264.

23. Korzeniowski M. Centralny Komitet Obywatelski na Syberii w latach 1915–1918 / M. Korzeniowski // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego. – Wrocław: Wydawnictwo Silesia Dolnośląskiego Towarzystwa Kulturalnego, 1998. – S. 285–301.

24. Korzeniowski M. Duchowieństwo rzymskokatolickie w akcji pomocy uchodźcom polskim na Syberii w latach I wojny światowej / M. Korzeniowski, M. Mądzik // Kościoł katolicki na Syberii. Historia. Współczesność. Przyszłość. —Wrocław: Wydawnictwo DTSK Silesia, 2002. – S. 413–427.

25. Korzeniowski M. Tułaczy los. Uchodźcy polscy w imperium rosyjskim w latach pierwszej wojny światowej / M. Korzeniowski, M. Mądzik, D. Tarasiuk. – Lublin: Wydawnictwo uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 2007. – 238 s.

26. Kozłowski J. Polacy w rejonie Tomska (do 1914 roku) / J. Kozłowski // Mniejszości polskie i polonia w ZSRR. – Wrocław; Warszawa; Kraków: Zakład Narodowy imienia Ossolińskich, 1992. – S. 401–409.

27. Kuczyński A. Syberia. Czterysta lat polskiej diaspory. Antologia historyczno-kulturowa / A. Kuczyński. – Wrocław; Warszawa; Kraków: Zakład Narodowy imienia Ossolińskich, 1993. – 436 s.

28. Kuczyński A. Polacy w Tomsku. Szkice z przeszłości i współczesność / A. Kuczyński // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв: сб. материалов межрегион, тематич. чтений «История и культура поляков Сибири». 2006–2007 гг. – Красноярск, 2007. – С. 37–51.

29. Lech Z. Syberia Polską pachnąca / Z. Lech. – Warszawa: VERBINUM Wydawnictwo Księży Werbistów, 2002. – 348 s.

30. Leończyk S. Polityka przesiedleńcza caratu wobec dobrowolnych migracji chłopów polskich z zachodnich guberni Cesarstwa Rosyjskiego w latach 1885–1914 / S. Leończyk // Rodacy. – 2011. – № 3. – S. 22–24.

31. Łukawski Z. Polacy w walce o utrwalenie władzy radzieckiej na Syberii / Z. Łukawski // Z przeszłości Syberii. – Kraków, 1964. – S. 75–81.

32. Łukawski Z. Ludność polska w Rosji. 1863–1914 / Z. Łukawski. – Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk: Zakład Narodowy imienia Ossolińskich, 1978. – 229 s.

33. Masiarz W Migracja chłopów polskich na Syberię w końcu XIX i na początku XX wieku / W. Ma-siarz // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego. – Wrocław: Wydawnictwo Silesia Dolnośląskiego Towarzystwa Społeczno-Kulturalnego, 1998. – S. 230–242.

34. Masiarz W Dzieje kościoła i polskiej diaspory w Tobolsku na Syberii. 1838–1922 / W. Masiarz. – Kraków: Wydaw. i poligrafia Zakonu Piarów, 1999. – 201 s.

35. Masiarz W Dobrowolna migracja chłopów polskich na Syberię Zachodnią w końcu XIX i na początku XX wieku / W. Masiarz // Сибирская полония: прошлое, настоящее и будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 38–41.

36. Massaka I. Społeczność polska w Wierszynie (obwód Irkucki). Od etnocentryzmu do względnej asymilacji /1. Massaka // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф., посвящ. 90-летию Омск. гос. аграр. ун-та и 180-летию агрономии, науки в Западной Сибири. – Омск, 2008. – Ч. 1. – С. 50–56.

37. Mądzik М. Działalność Polskiego Towarzystwa Pomocy ofiarom wojny na Syberii w latach I wojny światowej / M. Mądzik // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego. – Wrocław, 1998. – S. 302–311.

38. Mielnikowa К P Wkład Karola Bogdanowicza do badań inżyniersko-geologicznych w Rosji /

К. P. Mielnikowa // Historia Rosyjsko-Polskich kontaktów w dziedzinie geologii I geografii: streszczenia referatów. II. Polsko-Radzieckie sympozjum Leningrad 12 VI – 19 VI 1972 / Akademia nauk ZSSR – Polska Akademia nauk. – Warszawa, 1972. – S. 112–114.

39. Najdus W Lenin i Krupska w Krakowskim związku pomocy dla więźniów politycznych / W. Naj-dus // Z pola walki. – 1960. – № 2 (10). – S. 33–59.

40. Neja J. Charakterystyka środowiska V dywizji strzelców polskich na Syberyii / J. Neja // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego. – Wrocław, 1998. – S. 277–284.

41. Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie / A. Około-Kułak. – Warszawa: Nakładem Tow. Misyjnego, 1929. – 43 s.

42. Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo polskie przed wojną światową / J. Okołowicz. – Warszawa: Nakładem urzędu emigracyjnego skład główny w księgami Gebethnera i Wolfa, 1920. – 412 s.

43. Polska i Polacy w cywilizacjach świata. Słownik encyklopedyczny pod redakcją Władysława Pobóg-Malinowskiego. – Warszawa, 1939. – T. 1, zesz. 3. – S. 258.

44. Radliński I Krwawym szlakiem Sybirskim / T. Radliński. – Warszawa: Towarzystwo Szerzenia oświaty drukowanem słowem «Czytaj», 1916. – 32 s.

45. Radziwiłłowicz D. Polskie organizacje polityczne i wojskowe we Wschodniej Rosji, na Syberii i Dalekim Wschodzie (1917–1919) / D. Radziwiłłowicz // Przegląd historyczno-wojskowy: Kwartalnik. – Warszawa, 2005. – R. VI (LVII). – № 2 (207). – S. 13–64.

46. Rezmer W 5 Dywizja strzelców polskich na Syberii (styczeń 1919 – styczeń 1920) / W. Rezmer // Россия и Польша. Историко-культурные контакты (сибирский феномен). – Новосибирск, 2001. – С. 85–95.

47. Rezmer W Wieś syberyjska w relacjach i wspomnieniach Polaków-żołnierzy 5 dywizji strzelców polskich (1919–1921) / W. Rezmer // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. из и. 36. – Омск, 2008. – 4.1. – С. 292–303.

48. Rezmer W Generał Walerian Czuma, dowódca wojsk polskich we Wschodniej Rosji na Syberii / W. Rezmer // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск – Тара, 7-10 авг. 2009 г.). – Омск, 2012. – С. 112–125.

49. Rogowski J. Dzieje Wojska Polskiego na Syberji / J. Rogowski. – Poznań: K. Rzepecki, 1927. – 92 s.

50. Róziewicz J. Polsko-Radzieckie stosunki naukowe w latach 1918–1939 / J. Róziewicz. – Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk: Zakład Narodowy imienia Ossolińskich, 1979. – 318 s.

51. Róziewicz J. Polsko-Rosyjskie powiązania naukowe (1725–1918) / J. Róziewicz. – Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk; Łódź: Zakład Narodowy imienia Ossolińskich, 1984. – 348 s.

52. SedlaczekS. Harcerstwo na Rusi i w Rosji. 1913–1920 / S. Sedlaczek. – Warszawa: Druk. «Społeczna», 1936. – 97 s.

53. Sieroszewski W Od pierwszych śladów polskości do wojny światowej / W. Sieroszewski // Polacy na Syberji: szkic historyczny. – Warszawa, 1928. – S. 17–26.

54. À P Jan Wojtkiewicz // Sybirak. – 1935. – № 4. – S. 58.

55. À R Prof. Michał Stanisławski // Sybirak. – 1938. – № 1–2 (14). – S. 65–68.

56. Ślisz A. Prasa polska w Rosji w dobie wojny i rewolucji (1915–1919) / A. Ślisz. – Warszawa: Książka i Wiedza, 1968. – 565 s.

57. Wiśniewski J. Postawa żołnierzy Wojska Polskiego wobec ludności wiejskiej na Syberii 1918–1920 / J. Wiśniewski // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. из и. 36. – Омск, 2008. – Ч. 1. – С. 240–246.

58. Wojstomski S. W. Zarys historii Harcerstwa Polskiego na Wschodzie / S. W. Wojstomski // Sybirak. – 1938. – № 1–2. – S. 27–32.

59. Wójcik Z. Karol Bohdanowicz. Szkic portretu badacza Azji / Z. Wójcik. – Warszawa: Polskie Towarzystwo Ludoznawcze oficyna wydawnicza «Biblioteka Zesłańca», 1997. – 410 s.

60. WrzosekM. Polskie korpusy wojskowe w Rosji w latach 1917–1918 / M. Wrzosek. – Warszawa: Książka i Wiedza, 1969. – 365 s.

61. Zesłanie i katorga na Syberii w dziejach polaków: 1815–1914. – Warszawa: Wydawnictwo naukowe PWN, 1992. – S. 386–390.

62. Ziółek J. Księża zesłani na Syberię po powstaniu styczniowym / J. Ziółek // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego. – Wrocław, 1998. – S. 126–135.

В переводах на русский язык

1. Бовуа Д. «Борьба за землю на Правобережной Украине с 1863 по 1914 год»: новая книга об украинско-польско-русских отношениях / Д. Бовуа // Россия-Украина: история взаимоотношений. – Москва, 1997. —С. 171–180.

2. Брубейкер Р. «Диаспоры катаклизма» в Центральной и Восточной Европе и их отношения с родинами (на примере Веймарской Германии и постсоветской России) / Р. Брубейкер // Диаспоры. – 2000. —№ 3. —С. 6-32.

3. Вех С. Проблема переселений крестьян Царства Польского в Сибирь во второй половине XIX – начале XX века / С. Вех, Я. Легец // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов: в 3 ч. – Омск: Наука, 2012. – 4.1. – С. 387–392.

4. Висьневский Я. Войско Польское в Сибири во время революции и гражданской войны в России / Я. Висьневский // Революционная Россия 1917 г. и польский вопрос: Новые источники, новые взгляды: сб. статей польских и российских исследователей. – Москва: Институт славяноведения РАН, 2009. —С. 217–259.

5. Висьневский Я. «Военные жены» в чехословацких и польских войсках в Сибири во время Гражданской войны в России / Я. Висьневский // Славянский мир в эпоху войн и конфликтов XX века. – Санкт-Петербург, 2011. – С. 136–149.

6. Висьневский Я. Сибирь в воспоминаниях польских военнопленных и солдат (1914–1920) / Я. Висьневский // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов: в 3 ч. – Омск: Наука, 2012. —4.1. – С. 425–429.

7. Зелиньский К. Организационная структура Польского бюро ЦК РКП(б) в 1918–1922 гг. / К. Зелиньский // Поляки в России: эпохи и судьбы. – Краснодар: Кубан. гос. ун-т; Парабеллум, 2009. —С. 95-104.

8. Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад /

A. Каппелер. – Москва: Традиция-Прогресс-Традиция, 2000. – 344 с.

9. Качыньска Э. Сибирь в современной польской историографии // Известия Сибирского отделения Академии наук СССР. Серия истории, филологии и философии. – Вып. 1. – Новосибирск, 1990. С. 34–38.

10. Кучиньски А. Сибирь в истории и культуре польского народа / А. Кучиньски // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego. – Wrocław, Wydawnictwo Silesia Dolnośląskiego Towarzystwa Społeczno-Kulturalnego, 1998. – S. 521–542.

11. Кучиньски А. Роль и значение вклада поляков в познание, и освоение Сибири и формирование связи с краем польской диаспоры за Уралом / А. Кучиньски // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. – практич. конф. – Томск, 1999. – С. 30–37.

12. Лор Э. Русский национализм и Российская империя: кампания против «вражеских подданн-ных» в годы Первой мировой войны / Э. Лор. – Москва: Новое лит. обозрение, 2012. – 304 с.

13. Новицка Е. Многоликость польской идентичности (поляки за восточной границей) / Е. Новицка // Диаспоры. – 2005. – № 4. – С. 6–24.

14. Рэзмер В. Польские военнопленные в большевистском плену в Сибири в 1920–1922 гг. /

B. Рэзмер // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф. – Иркутск, 2001. – С. 127–129.

15. Рэзмер В. Польская военная медицинская служба в Сибири в 1918–1920 годах / В. Рэзмер // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов: в 3 ч. – Омск: Наука, 2012. – 4.1. – С. 243–250.

16. Сафран У. Сравнительный анализ диаспор. Размышления о книге Робина Коэна «Мировые диаспоры» / У. Сафран // Диаспоры. – 2004. – № 4. – С. 138–162; 2005. – № 1. – С. 98–122.

17. Чаплицкий Б. Католическая благотворительность в России в 1860–1918 гг. / Б. 4аплицкий. – Гатчина: СЦДБ, 2009. – 427 с.

18. Шеффер Г. Диаспоры в мировой политике / Г. Шеффер // Диаспоры. – 2003. – № 1–2. – C. 162–183.

Примечания

Шеффер Г. Диаспоры в мировой политике // Диаспоры. 2003. № 1–2. С. 163.

Заринов И. Ю. Поляки в диаспоре: Сравнительная характеристика этнической истории польских диаспор в России, США и Бразилии. М., 2010. С. 12.

Там же. С. 219.

Липатов А. В. Трудное соседство // Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание. М., 2000. С. 9.

Яжборовская И. С., Парсаданова В. С. Россия и Польша: синдром войны 1920 г. М., 2005. С. 7.

Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше (XIX – начало XX в.). М., 1999. С. 9.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). Томск, 2009. С. 6.

Кауфман А. А. Хозяйственное положение переселенцев, водворенных на казенных землях Томской губернии, по данным произведенного в 1894 г. по поручению г. Томского губернатора подворного исследования. СПб., 1896. T. I, ч. III; Кауфман А. А. Сибирское переселение на исходе XIX века: историко-статистический очерк. СПб., 1901; Патканов С. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев. T. II: (На основании данных специальной разработки материала переписи 1897 г.). СПб., 1911; 1912. T. III; Турчанинов Н. В. Города Азиатской России // Азиатская Россия. T. 1: Люди и порядки за Уралом. СПб., 1914.

Дунин-Горкавич А. Этнографический состав населения Тобольской губернии в 1904 году. Тобольск, 1906.

Там же. С. 1.

Юферев В. Переселенцы в Тарских урманах // Вопросы колонизации: периодич. сборник. Б. г. № 2; Ногин К. Значение лесотехнических работ для колонизации лесных (урманных) районов // Вопросы колонизации. 1910. № 6; Турчанинов Н. Переселенческое движение в 1909 году//Вопросы колонизации. 1910. № 6; Турчанинов Н. На очередные темы // Вопросы колонизации. 1911. № 8; Полферов А. Сибирь и ее возможности // Вопросы колонизации. 1914. № 15; Трипольский Л. Опыты обращения лесных пространств в Сибири в сельско-хозяйственные угодья и необходимость правительственной помощи переселенцам в деле раскорчевки леса // Вопросы колонизации. 1914. № 15.

Краевский Г. Мировая – транзитная Сибирская железная дорога: сообщение в собрании инженеров путей сообщения 8 марта 1897. Иркутск, 1898.

Кузнецов В. К. Сибирские переселенцы // Азиатская Россия. T. 1; Любимов П. 77. Религии и вероисповедный состав населения // Азиатская Россия. T. 1.

А. В. 77. (Пешехонов А. В.). Очерки политической ссылки // Русское богатство. 1912. № № 7–9; Ларский И. Из жизни современной ссылки // Современный мир. 1909. № 2; Н-ичь 77. Погибшие и погибающие // Наша заря. 1913. № 1.

Анисимов С. С. Драма на этапе: Из записок политического защитника. М., 1929; Багоцкий С. Краковский союз помощи политическим заключенным // Каторга и ссылка. 1924. № 2 (9); Липкин А. Провал «Союза сибирских рабочих» // Каторга и ссылка. 1927. № 8 (37); Никитина Е. Ссылка 1905 – 1910 гг. (историческая справка) // Сибирская ссылка / под ред. Н. Ф. Чужака. М., 1927. Сб. 1; Смирнов И. Н. Нарымская ссылка накануне революции // Каторга и ссылка. 1927. № 5 (34); Сургутянин. Сто лет сургутской ссылки // Каторга и ссылка. 1929. № 12 (61).

Горизонтов Л. Е. Поляки и польский вопрос во внутренней политике Российской империи. 1831 г. – начало XX в.: ключевые проблемы: автореф. дис… д-ра ист. наук. М., 1999. С. 5.

Шостакович Б. С. К истории польской политической ссылки в Сибирь в 1890-е годы // Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. – февраль 1917). Иркутск, 1979. Вып. 3; Хазиахметов Э. Ш. Сибирская политическая ссылка 1905–1917 гг. (облик, организации, революционные связи). Томск, 1978; Щербаков H. Н. Влияние ссыльных пролетарских революционеров на культурную жизнь Сибири (1907–1917). Иркутск, 1984.

Островский Л. К. Источники по истории польской политической ссылки в Сибири в конце XIX – начале XX вв. // Политическая ссылка в Сибири. XIX – нач. XX вв.: историография и источники. Новосибирск, 1987; Островский Л. К. Русско-польские революционные связи в сибирской ссылке (середина 90-х гг. XIX в. – 1917 г.)// Политическая ссылка и революционное движение в России (конец XIX – начало XX в.). Новосибирск, 1988; Островский Л. К. Польские политические ссыльные в Сибири (середина 90-х гг. XIX в. – февраль 1917 г.: автореф. дис… канд. ист. наук. Новосибирск, 1987.

Манусевич А. Я. Польские интернационалисты в борьбе за победу советской власти в России. Февраль – октябрь 1917 г. М., 1965.

Нам И. В. К вопросу о польских организациях Сибири в 1917 г. // Из истории социально-экономической и политической жизни Сибири. Томск, 1980.

Голишева Л. А. Организация национальных отделов при Советах на территории Сибири (1920–1921 гг.) // Труды ТГУ. Т. 158: Вопросы истории Сибири. Томск, 1965. Вып. 2; Голишева Л. А. Деятельность национальных коммунистических секций по интернациональному воспитанию и сплочению нерусского населения Сибири после освобождения от колчаковщины // Труды ТГУ. Т. 231: Вопросы истории Сибири. Томск, 1972. Вып. 7.

Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство в Сибири в годы столыпинской аграрной реформы. Л., 1962.

Очерки революционных связей народов России и Польши. 1815–1917. М., 1976.

Горизонтов Л. Е. Поляки и польский вопрос… С. 7.

Ханевич В. А. История Томского римско-католического прихода (XVII–XX вв.) // Культура: философия и история. Томск, 1994; Ханевич В. А. Сибирские ксендзы в 1920-1930-х гг. (К истории католической церкви в Сибири) // Труды Томск, гос. ист. – архитектур, музея. Томск, 1996. T. IX; Титова Т. Г., Зверев В. А. Новониколаевская католическая община в начале XX в. // Культурный, образовательный и духовный потенциал Сибири (середина XIX–XX вв.). Новосибирск, 1997.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь в полиэтническом пространстве Западной Сибири 1881–1918 гг. Новосибирск, 2009; Недзелюк Т. Г.. На пути к гражданскому обществу: католики на востоке Российской империи (рубеж XIX–XX вв.). Новосибирск, 2011.

Niedzieluk Т. Polska wspólnota katolicka wsi Spasskoje w powiecie Kainskim Guberni Tomskiej w przestrzeni międzywyznaniowej Syberii Zachodniej // Zesłaniec. 2002. № 10; Niedzieluk I Rzymskokatolickie organizacje dobroczynne i kulturalno-oświatowe w Zachodniej Syberii na przełomie XIX–XX wieku // Zesłaniec. 2003. № 11; Niedzieluk I Dokumenty Syberyjskiego Przedstawicelstwa Delegacji Rzeczypospolitej Polskiej jako źródło do analizy demograficznej polskiej ludności katolickiej na Syberii na początku lat 20. XX wieku // Zesłaniec. 2009. № 38.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе (XVII–XX вв.) (Очерк истории, материалы и документы). Кемерово, 2009.

Филь С. Г. Римско-католическая церковь Тюмени. История прихода // Сибирская католическая газета. 2000. № 11–12; Ефимова М. Движение скаутов на Дальнем Востоке // Сибирская католическая газета. 2001. № 7–8; Голомбевский К. История католической церкви в России // Сибирская католическая газета. 2002. № 6; Масленников А. Немного истории. Письмо нашего епископа восьмидесятилетней давности // Сибирская католическая газета. 2002. № 4; Титова I Тобольские пастыри // Сибирская католическая газета. 2003. № 1; История Тюменского храма к его 100-летнему юбилею // Сибирская католическая газета. 2004. № 5; История храма Пресвятой Троицы // Сибирская католическая газета. 2007. № 9; Нокун Э. Миссии редемптористов в Сибири в 1908 году // Сибирская католическая газета. 2008. № 1 ; Краевский П. Мы помним вас, поляки Сибири! // Сибирская католическая газета. 2008. № 11.

Шиловский М. В. Сибирские поляки-предприниматели до 1917 г. // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее: материалы Междунар. науч. конф. Томск, 1999; Скубневский В. А., Старцев А. В., Гончаров Ю. М. Предприниматели Алтая. 1861–1917: энциклопедия предпринимательства. Барнаул, 1996; Скубневский В. А. Купечество Сибири по материалам переписи 1897 г. // Предприниматели и предпринимательство в Сибири. Барнаул, 1997. Вып. 2; Скубневский В. А. Предпринимательство поляков в Сибири. Вторая половина XIX – начало XX вв. // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее; Скубневский В. А. Андроновский Ипполит Игнатьевич // Барнаул: энциклопедия. Барнаул, 2000; Скубневский В. А. Поляки на Алтае (XIX – начало XX века) // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв.: сб. материалов межрегион, тематич. чтений «История и культура поляков Сибири». 2006–2007 гг. Красноярск, 2007; Филь С. Г. Польские страницы тюменского краеведения. Тюмень, 2005; Филь С. Г. Владельцы Падуна // Тюменская старина. Тюмень, 2006. T. 1; Скубневский В. А. Поляки в истории и культуре Барнаула XIX – начала XX века // Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Междунар. науч. – практич. конф. (Омск – Тара, 7-10 авг. 2009 г.). Омск, 2012.

Карецкая Е. В. Вклад ссыльных поляков в хозяйственное развитие Томской губернии (вторая половина XIX – начало XX века) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов: в 3 ч. Омск, 2012. 4.1.

Микитюк В. П., Мосунова Т 77, Неклюдов Е. Г. Род Поклевских-Козелл. Екатеринбург, 2014.

Нам И. В. Самоорганизация национальных меньшинств Сибири в условиях революции и гражданской войны ff История «белой» Сибири: тезисы науч. конф. (7–8 фев. 1995 г.). Кемерово, 1995; Нам И. В. Формирование этнодисперсных групп в составе населения Сибири (XIX – начало XX в.) // Американский и сибирский фронтир: материалы Междунар. науч. конф. «Американский и сибирский фронтир (фактор границы в американской и сибирской истории)». 4–6 окт. 1996 г. Томск, 1997.

Наумова Н И. Организации польских женщин в 1918–1919 гг. в Сибири // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее; Наумова Н И. Польские организации в Сибири (1918–1920 гг.) // История Белой Сибири: тезисы 4-й науч. конф. 6–7 фев. 2001 г. Кемерово, 2001; Нам И. В. Польские военные формирования в Сибири в 1917 – начале 1918 гг. // Там же.

Нам И. В. Национальные меньшинства… Томск, 2009.

Нам И. В. Польские организации Томска в условиях смены политических режимов (1917–1920) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов. Ч. 1.

Гончаров Ю. М. Межнациональные браки в городах Западной Сибири во второй половине XIX – начале XX в. // Этнокультурные взаимодействия в Сибири (XVII–XX вв.): тезисы докладов и сообщений Междунар. науч. конф. Новосибирск, 19–20 июня 2003 г. Новосибирск, 2003.

Гончаров Ю. М. Польская семья в городах Западной Сибири во второй половине XIX – начале XX в. // Процессы урбанизации в Центральной России и Сибири: сб. статей. Барнаул, 2005.

Майничева А. Ю. Благотворительная деятельность польских организаций в Новониколаевске (1907–1917 гг.) // Сибирская полония. 2002. № 1 (40).

Масленников А. К истории католической благотворительности в Сибири // Сибирская католическая газета. 2002. № 11. С. 30–31; № 12. С. 14–15.

Леончик С. В. История и современное состояние преподавания польского языка на юге Енисейской губернии // История и методика преподавания славянских языков и литературы как иностранных с применением технологии диалога культур: материалы регион, науч. конф. Томск, 2005. Вып. 2; Леончик С. В. Римско-католические приходы в Тарском Прииртышье в конце XIX – начале XX вв. // Проблемы изучения русско-польских культурных контактов в Тарском Прииртышье XIX–XX веков: материалы междисциплинар. науч. семинара. 28–29 авг. 2008 г. Тара, 2008. С. 50–53; Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике российского государства в конце XIX – начале XX века // Поляки в социокультурном пространстве…; Leończyk S. Polityka przesiedleńcza caratu wobec dobrowolnych migracji chłopów polskich z zachodnich guberni Cesarstwa Rosyjskiego w latach 1885–1914// Rodacy. 2011. № 3.

Нам И. В. Беженцы 11 Томск от А до Я: краткая энциклопедия города. Томск, 2004; Бочанова Г. А. Беженцы в Томской губернии в годы Первой мировой войны // От Средневековья к Новому времени: этносоциальные процессы в Сибири XVII – начала XX в.: сб. науч. трудов. Новосибирск, 2005; Носкова В. Н Польские беженцы в Тарском уезде в период Первой мировой войны // Поляки в социокультурном пространстве…

Шостакович Б. С. Дыбосский Роман // Историческая энциклопедия Сибири. Новосибирск, 2009. T. I; Шостакович Б. С. Оссендовский Фердынанд Антони // Историческая энциклопедия Сибири. T. II; Шостакович Б. С. Гижицкий Камиль // Историческая энциклопедия Сибири. T. I; Гутерц А. В. В. Ф. Сокульский и история русского маслоделия // Вопросы истории. 2010. № 2; Мосунова Т. Последний пастырь лет гонений // Сибирская католическая газета. 2004. № 5; Микитюк В. П., Мосунова Т. П., Неклюдов Е. Г. Род Поклевских-Козелл.

Ханевич В. А. Белосток – польское село в Сибири: прошлое и настоящее // Поляки в социокультурном пространстве…; Крих А. А. История и этническая идентичность поляков деревни Деспотзиновки // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов. Ч. I.

Соколовская (Степанова) В. С. Семейные хроники поляков Соколовских в воспоминаниях // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв.; Краевский П. А. Раскулачивание в сибирской деревне (на примере польской семьи) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф., посвящ. 90-летию Омск. гос. аграр. ун-та и 180-летию агрономической науки в Западной Сибири. Омск, 2008. Ч. 1.

Ермолович С. В. Поляки на территории Тарского Прииртышья: Краткий обзор фондов Тарского филиала Государственного учреждения Омской области «Государственный архив Омской области» // Проблемы изучения русско-польских культурных контактов…

Крих А. А. Участники польского восстания 1863 года в русских деревнях среднего Прииртышья // Поляки в социокультурном пространстве…

Ханевич В. А. «Польский компонент» сибирской деревни во второй половине XIX века и в конце XIX – начале XX века: общее и особенное (на примере Томской губернии) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов. Ч. I.

Костюшко И. И. К вопросу о польских военнопленных 1920 года // Славяноведение. 2000. № 3; Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство в СССР (1920-е годы). М., 2001.

Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики…

Горизонтов Л. Е. «Польская цивилизованность» и «русское варварство»: основания для стереотипов и автостереотипов // Славяноведение. 2004. № 1.

Мулина С. А. Участники Польского восстания 1863 г. в Сибири: проблемы адаптации // Азиатская Россия: люди и структуры империи: сб. науч. статей: к 50-летию со дня рождения профессора А. В. Ремнева. Омск, 2005. С. 509.

Мулина С. А. Участники польского восстания 1863 года в западносибирской ссылке: автореф. дис… канд. ист. наук. Омск, 2005. С. 10.

Мулина С. А. Польское чиновничество на российской службе // Социально-экономическое развитие и историко-культурное наследие Тарского Прииртышья: материалы VI регион, науч. – практич. конф., посвящ. 120-летию со дня рождения А. В. Ваганова (г. Тара, 1–2 марта 2012 г.). Омск, 2012. С. 108.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка в Западную Сибирь пореформенного периода. Сургут, 2008.

Там же. С. 100.

Бойко В. П. Купечество Западной Сибири в конце XVIII–XIX в.: Очерки социальной, отраслевой и ментальной истории. Томск, 2009; Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля Западной Сибири в период действия акцизной системы (1863–1902 гг.). Барнаул, 2000; Киселев А. Г. Миней Мариупольский и другие (50 омских капиталистов). Омск, 1995.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска (в письмах к А. Г. Рубинштейну). Томск, 2006.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска (XIX – начало XX века). Томск, 2004.

Колоткин М. Н. Латгальские поселенцы в Сибири. Новосибирск, 1994; Колоткин М. Н. Балтийская диаспора Сибири: опыт исторического анализа 1920-1 9 30-х гг. Новосибирск, 1994.

Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. Новосибирск, 1994–1999. Т. 1–4; Энциклопедический словарь по истории купечества и коммерции Сибири. Новосибирск, 2012. Т. 1–2.

Историческая энциклопедия Сибири. Новосибирск, 2009. Т. I–III; Барнаул: энциклопедия; Томск от А до Я: краткая энциклопедия города. Томск, 2004.

Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск 1856–1917 гг. Кемерово, 2008.

Профессора медицинского факультета Императорского (государственного Томского университета – Томского медицинского института – Сибирского государственного медицинского университета). 1878–2003: биограф, словарь. Томск, 2004. T. 1; Профессора Томского политехнического университета: биограф, справочник / авт. и сост. А. В. Гагарин. Томск, 2000. T. 1; Профессора Томского университета: биограф, словарь. T. 1: 1888–1917. Томск, 1996; Т. 2: 1917–1945. Томск, 1998.

Radliński I Krwawym szlakiem Sybirskim. Warszawa, 1916.

Bagiński H. Wojsko polskie na wschodzie. 1914–1920. Warszawa, 1921.

Rogowski J. Dzieje Wojska Polskiego na Syberji. Poznań, 1927; Biegański S. Położenie polityczne zaczątków Wojska polskiego na Syberii w lecie 1918 r. // Sybirak. 1938. № 1–2; Biegański S. Repatrjacja jeńców 5-j dywizji syberyjskiej // Polacy na Syberji: szkic historyczny. Warszawa, 1928.

Sedlaczek S. Harcerstwo na Rusi i w Rosji. 1913 – 1920. Warszawa, 1936; Wojstomski S. W Zarys historii Harcerstwa Polskiego na Wschodzie // Sybirak. 1938. № 1–2.

Sybiracy. 1918–1933. Ku upamiętnieniu 15-j rocznicy powstania wojska polskiego na Syberji. Warszawa, b. r.

Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie. Warszawa, 1929.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo polskie przed wojną światową. Warszawa, 1920.

Ibid. S. 381.

Polska i Polacy w cywilizacjach świata: słownik encyklopedyczny / pod red. W. Pobóg-Malinowskiego. Warszawa, 1939. T. 1, zesz. 3.

JanikМ. Dzieje Polaków na Syberji. Kraków, 1928.

Najdus W Lenin i Krupska w Krakowskim związku pomocy dla więźniów politycznych // Z pola walki. 1960. № 2 (10); Dobrowolski H. Krakowski związek pomocy dla więźniów politycznych i jego działalność na rzecz zesłańców syberyjskich // Z przeszłości Syberii. Zbiórek. Kraków, 1964.

Blum I. Polacy w Rosji carskiej i w Związku Radzieckim // Wojskowy przegląd historyczny. Rok XI. № 3 (39). Warszawa, 1966.

Łukawski Z. Ludność polska w Rosji. 1863–1914. Wrocław, 1978.

GrosfeldL. Polskie reakcyjne formacje wojskowe w Rosji. 1917–1919. Warszawa, 1956; Wrzosek M. Polskie korpusy wojskowe w Rosji w latach 1917–1918. Warszawa, 1969; Groniowski К Emigracja z ziem zaboru rosyjskiego (1864–1918) // Emigracja z ziem polskich w czasach nowożytnych (XVIII–XX w.). Warszawa, 1984.

SliszA. Prasa polska w Rosji w dobie wojny i rewolucji (1915–1919). Warszawa, 1968.

Róziewicz J. Polsko-Radzieckie stosunki naukowe w latach 1918–1939. Wrocław, 1979; Róziewicz J. Polsko-Rosyjskie powiązania naukowe (1725–1918). Wrocław, 1984.

Kaczyńska E. Syberia: największe więzienie świata (1815–1914). Warszawa, 1991.

Zesłanie i katorga na Syberii w dziejach polaków: 1815–1914. Warszawa, 1992.

Kuczyński A. Syberia. Czterysta lat polskiej diaspory: antologia historyczno-kulturowa. Wrocław, 1993.

Kozłowski J. Polacy w rejonie Tomska (do 1914 roku) // Mniejszości polskie i polonia w ZSRR. Wrocław, 1992; Chamerska H. Przyczynek do losów polaków na Syberii w końcu XIX w. // Losy Polaków w XIX–XX w.: studia ofiarowane profesorowi Stefanowi Kieniewiczowi w osiemdziesiątą rocznicę jego urodzin. Warszawa, 1987.

Iwanow М. Pierwszy naród ukarany. Polacy w Związku Radzieckim 1921–1939. Warszawa, 1991.

Dzwonkowski R. Kościół katolicki w ZSSR. 1917–1939: zarys historii. Lublin, 1997; Dzwonkowski R. Losy duchowieństwa katolickiego w ZSSR. 1917–1939: MARTYROLOGIUM. Lublin, 1998.

Kościoł katolicki na Syberii. Historia. Współczesność. Przyszłość. Wrocław, 2002.

Syberia w historii i kulturze narodu polskiego. Wrocław, 1998.

Masiarz W Migracja chłopów polskich na Syberię w końcu XIX i na początku XX wieku // Syberia w historii…

Neja J. Charakterystyka środowiska V dywizji strzelców polskich na Syberyii // Ibid.

Korzeniowski M. Centralny Komitet Obywatelski na Syberii w latach 1915–1918 // Ibid.

Mądzik M. Działalność Polskiego Towarzystwa Pomocy ofiarom wojny na Syberii w latach I Wojny światowej // Ibid.

Wójcik Z. Karol Bohdanowicz. Szkic portretu badacza Azji. Warszawa, 1997.

Висьневский Я. Войско Польское в Сибири во время Революции и Гражданской войны в России // Революционная Россия 1917 года и польский вопрос: Новые источники, новые взгляды: сб. статей польских и российских исследователей. М., 2009; Висьневский Я. Сибирь в воспоминаниях польских военнопленных и солдат (1914–1920) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов. Ч. I; Rezmer W. 5 Dywizja strzelców polskich na Syberii (styczeń 1919 – styczeń 1920) // Россия и Польша: историко-культурные контакты (сибирский феномен). Новосибирск, 2001; Rezmer W Wieś syberyjska w relacjach i wspomnieniach Polaków-żołnierzy 5 dywizji strzelców polskich (1919–1921) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. Ч. 1; Rezmer W. Generał Walerian Czuma, dowódca wojsk polskich we Wschodniej Rosji na Syberii // Поляки в социокультурном пространстве…; Рэзмер В. Польская военная медицинская служба в Сибири в 1918–1920 годах // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов. Ч. I; Radziwiłł owicz D. Polskie organizacje polityczne i wojskowe we Wschodniej Rosji, na Syberii i Dalekim Wschodzie (1917–1919) // Przegląd historyczno-wojsko wy: kwartalnik. Warszawa, 2005. Rok VI (LVII), № 2 (207).

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. Warsawa, 2002.

Зелиньский К. Организационная структура Польского бюро ЦК РКП(б) в 1918–1922 гг. // Поляки в России: эпохи и судьбы. Краснодар, 2009.

Вех С., Легец Я. Проблема переселений крестьян Царства Польского в Сибирь во второй половине XIX – начале XX века // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. трудов. 4.1.

Горизонтов Л. Е. Поляки и польский вопрос… С. 8.

Национальная политика в императорской России. Цивилизованные окраины (Финляндия, Польша, Прибалтика, Бессарабия, Украина, Закавказье, Средняя Азия) / сост., ред., вступ. статья Ю. И. Семенова. М., 1997.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 2. Д. 186. Л. 102а-е.

Декреты Советской власти. Т. 13: 1 февраля – 31 марта 1921 г. М., 1989; Сибирский революционный комитет (Сибревком). Август 1919 – декабрь 1925: сб. документов и материалов. Новосибирск, 1959.

Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. T. LXXIX: Томская губерния. СПб., 1904; T. LXXVIII: Тобольская губерния. СПб., 1905; T. LXXXI: Акмолинская область. СПб., 1904.

Итоги Всесоюзной городской переписи 1923 г. М., 1927. 4. IV; Итоги демографической переписи 1920 года по Омской губернии: Возрастный и национальный состав населения с подразделением по полу и грамотности. Омск, 1923. Вып. 2.

Всесоюзная перепись населения 1926 года. T. IV: Вятский район. Уральская область. Башкирская АССР. М., 1928; T. VI: Сибирский край. Бурято-Монгольская АССР. М., 1928.

Обзор Акмолинской области за: 1903, 1910–1915 год. Омск, 1905, 1911–1915, 1917; Обзор Тобольской губернии за: 1897,1899,1901,1904–1906,1911 -1914год. Тобольск, 1898,1899,1902,1905–1907,1913-1916; Обзор Томской губернии за: 1896, 1897, 1900–1911 год. Томск, 1897, 1898, 1901, 1902, 1904–1908, б. г., 1910, 1912.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на: 1890, 1892, 1895, 1897, 1900, 1909, 1916 год. Томск, 1890, 1892, 1895, 1897, 1900, 1909, 1916; Памятная книжка Томской дирекции народных училищ 1900 года. Томск, 1900; Календарь Тобольской губернии на: 1890, 1891, 1893–1895, 1897 год. Тобольск, 1889, 1890, 1892–1894,1897; Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. Тюмень, 1900; Адрес-календарь Тобольской губернии на: 1901, 1904, 1906 год. Тобольск, 1900, 1904–1906; Памятная книжка Акмолинской области на: 1909, 1916 г. Омск, 1909, 1916; Памятная книжка г. Омска и Акмолинской области на 1913 год. Омск, 1913; Памятная книжка и адрес-календарь Акмолинской области на 1912 год. Омск, 1912; Памятная книжка Тобольской губернии на: 1907–1915 гг. Тобольск, 1907–1915; Памятная книжка Томской губернии на: 1908, 1910, 1911–1915 год. Томск, 1908, 1910, 1911–1915; Адрес-календарь на 1893 г. должностных лиц правительственных и общественных установлений Степного генерал-губернаторства. Омск, 1893; Справочная книжка на 1895 г. о должностных лицах правительственных и общественных установлений Омского военного округа и Степного генерал-губернаторства. Омск, 1894.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1894, 1896, 1898–1901, 1903–1907 год. Томск, 1893, 1895, 1896, 1898–1901, 1903–1907; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1910 г. СПб., 1910; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1911 год. СПб., б. г.; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. СПб., б. г.; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. Петроград, б. г.

Список фабрик и заводов России 1910 г.: по официальным данным фабричного, податного и горного надзора. М., б. г.; Адресная книга фабрично-заводской и ремесленной промышленности всей России / под ред. А. В. Погожева. СПб., 1905; Адресная книга винокуренных, дрожжево-винокуренных и спиртоочистительных заводов Российской империи. СПб., 1911.

Адрес-календарь г. Барнаула на 1910 г. Барнаул, 1909; Адрес-календарь и справочная книга торгово-промышленных фирм г. Кургана и его уезда, Тобольской губ. 1909 г. Курган, б. г.; Весь Новониколаевск: адресно-справочная книга на 1924–1925 г. С краткой историей и планом города. Новониколаевск, 1925; Весь Омск: справочник-указатель на: 1911, 1913 гг. Омск, 1911, б. г.; Город Томск. Томск, 1912; Список улиц г. Томска с поименованием домовладельцев и указанием деления на полицейские, мировые и следственные участки. Составлен по распоряжению Томского полицмейстера за 1908 г. Томск, 1908; Справочная книжка по г. Тюмени на: 1899, 1900 гг. Тюмень, 1899, 1900.

10 лет на службе городу: Новониколаевская Городская Дума в документах и материалах. 1909–1919. Новосибирск, 2008.

Национальные меньшинства Томской губернии. Хроника общественной и культурной жизни. 1885–1919 / Л. А. Кутилова [и др.]. Томск, 1999.

М. П. С. Сибирская железная дорога. Список личного состава на 1 февраля 1911 года: изд. канцелярии начальника дороги. Томск, 1911. Вып. 6; Список горным инженерам: сост. по: 15 авг. 1897 г. СПб., 1897; 15 июля 1901 г. СПб., 1901; 1 дек. 1904 г. СПб., 1904; 1 июня 1910 г. СПб., 1910; 25 марта 1915 г. Петроград, 1915; Справочная книжка Томского округа путей сообщения. Томск, 1908; Список чинам министерства земледелия и государственных имуществ. СПб., 1896; Список чинов ведомства Кабинета Его Императорского величества. 1909 год. Б. м., б. г.; 1916 год. Б. м., б. г.

Список лиц, окончивших курс в Томском технологическом институте императора Николая II. Томск, б. г.; Список студентов, вольнослушателей и вольнослушательниц императорского Томского университета на 1911–1912 учебный год. Томск, 1912.

Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР (1919–1922 годы): документы и материалы / сост. И. И. Костюшко. М., 2004.

AndronowskiМ. Ze wspomnień ojca, powstańca 1863 r., sybiraka// Sybirak. 1938. № 1–2 (14).

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej w Tomsku. Poznań, 1934.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku w latach 1910–1921 // Sybirak. 1938. № 3 (15).

Верещагин В. В. Повести. Очерки. Воспоминания. М., 1990.

Dyboski R. Siedern lat w Rosji i na Syberji (1915–1921). Kraków, 1922.

Smolik R Przez lądy i oceany (sześć lat na Dalekim Wschodzie). Warszawa, b. r.

Sadowski Z. Wiosną 1918 roku // Sybiracy. 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-j rocznicy powstania wojska polskiego na Syberji. Warszawa, b. r.; Scholze-Srokowski W. Geneza Wojska polskiego na Syberji // Sybirak. 1936. № 1 (9).

Dindorf-Ankowicz F Zarys historji wojennej 82-go Syberyjskiego pułku piechoty. Warszawa, 1929; Scholze-Srokowski W. V Dywizja Strzelców polskich na Syberii // Kuczyński A. Syberia…; Chłusiewicz B. W obronie honoru żołnierzy 5-j Dywizji Syberyjskiej // Sybirak. 1937. № 1 (13); Skorobohaty-Jakubowski J. Cieniom towarzyszy broni pod Tajgą // Sybirak. 1935. № 4.

Lubodziecki S. Polacy na Syberii w latach 1917–1920. Wspomnienia // Sybirak. 1935. №№ 2 (6), 3 (7); 1938. № 4(16).

Blutstein-Wojstomski S. Harcerze polscy na Syberji (Skrót wspomnień) // Sybiracy. 1918–1933.

Tyszka P Z tragicznych przeżyć w V-j Syberyjskiej dywizji i w niewoli (1918–1921) // Sybirak. 1936. № 4 (12); Mikołajski J. Kartka z dziejów dywizji Syberyjskiej // Za kratami więzień i drutami obozów (wspomnienia i notatki więźniów ideowych z lat 1914–1921). Warszawa, 1927; Mikołajski J. Więzienie w Krasnojarsku // Za kratami więzień…

Сахаров К. В. Белая Сибирь // Гражданская война в Сибири и Северной области. М.; Л., 1927; Будберг А. Дневник белогвардейца (колчаковская эпопея) // Дневник белогвардейца. Новосибирск, 1991; Клерже Г. И. Революция и Гражданская война: личные воспоминания. Новосибирск, 2012.

Сухачева-Овечкина М. Н. Большевистское подполье в Новониколаевске // Воспоминания о революционном Новониколаевске (1904–1920 гг.). Новосибирск, 1959; Макаров А. И. Боевой путь 27 дивизии 5-й армии // Воспоминания о революционном Новониколаевске…

Анисимов С. С. Исторический город. М., 1930.

Ульянинский Б. Как мы учились на каторге // Учеба и культработа в тюрьме и на каторге: сб. статей и воспоминаний / под ред. В. А. Плескова. М., 1932; Чемоданов Г. Н. Нерчинская каторга: воспоминания бывшего начальника конвойной команды. М.: б. и., 1924; Плесков В. «Вольный университет» и культработа на каторге // Каторга и ссылка. 1930. № 10 (71).

Кон Ф. За пятьдесят лет. Т. 2: На поселении. М.: Советский писатель, 1933; Прибылев А. В. Записки народовольца. М., 1930.

Martynowski S. Droga do wolności. Wspomnienia z katorgi Tobolskiej. Łódź, 1928; SledzińskiL. Katorga Tobolska // Zesłanie i katorga na Syberii w dziejach polaków: 1815–1914. Warszawa, 1992.

Dąbski J. Pół wieku wspomnień. Katowice, 1960; Jastrzębski W Wspomnienia. 1885–1919. Warszawa, 1966; Lisowski I. Etapy: wspomnienia działacza SDKPiL. Warszawa, 1975; Marchlewska Z. Towarzysz Smutny (Bronisław Wesołowski). Warszawa, 1952; Nowosinski S. Z czasów rewolucji 1905 roku, i późniejszych walki o niepodległość Polski // Niepodległość. 1932. T. VI, zesz. 2; PlebanekJ. Wspomnienia byłego bojowca z roku 1907 // Kronika ruchu rewolucyjnego w Polsce. 1937. T. III, № 2 (10); Szynkielewski J. Młodość nie lęka się śmierci // Wspomnienia weteranów rewolucji 1905 i 1917 roku. Łódź, 1967.

Studnicki W. Zprzeżyć i walk. Warszawa, 1928.

Алтайское дело. 1916. 23 авг.; Сибирская жизнь. 1919. 11 янв., 1 фев.

Сибирская жизнь. 1914. 26 окт.; 1915. 10 янв., 4 сент., 17 окт.

Кареев Н. И. Теория исторического знания. М., 2010. С. 197–198.

Тернер Р. Контент-анализ биографий // Сравнительная социология: избр. переводы. М., 1995. С. 188.

Семенов Ю. И. Этнос, нация, диаспора // Этнографическое обозрение. 2000. № 2. С. 66–67.

Семенов Ю. И. Национальная политика в императорской России: цивилизованные окраины // Национальная политика в императорской России… С. 64.

Там же. С. 59–60.

Сафран У. Сравнительный анализ диаспор. Размышления о книге Робина Коэна «Мировые диаспоры» // Диаспоры. 2004. № 4. С. 149–150.

Тишков В. А. Исторический феномен диаспоры // Этнографическое обозрение. 2000. № 2. С. 50, 57.

Тишков В. А. Увлечение диаспорой (о политических смыслах диаспорального дискурса) // Диаспоры. 2003. № 2. С. 170.

Дятлов В. И. Трансграничные мигранты и российское общество: стратегии и практики взаимной адаптации // Евразия: региональные перспективы: сб. материалов Междунар. науч. конф. Новосибирск, 2007. С.139.

Тернер Р. Контент-анализ биографий // Сравнительная социология. С. 188.

Государство и диаспоры: опыт взаимодействия. М., 2001. С. 17–19.

Государство и диаспоры: опыт взаимодействия. М., 2001. С. 19.

Аствацатурова М. А. Диаспоры: этнокультурная идентичность национальных меньшинств (возможные теоретические модели) // Диаспоры. 2003. № 2. С. 198.

Заринов И. Ю. Термин «этнос» и основные производные от него в отечественной и польской этнологии // Этнографическое обозрение. 1993. № 1. С. 159.

Бобрик М. Н. Полония и ее пути во времени и пространстве // Межрасовые и межнациональные отношения в Европе и Америке. XIX–XX вв. М., 1996. С. 118–119.

Мелконян Э. Л. Диаспора в системе этнических меньшинств (на примере армянского рассеяния) // Диаспоры. 2000. № 1–2. С. 9–11.

Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М., 2000. С. 224.

Бухарин Н. И. Российско-польские отношения в XIX – первой половине XX в. // Вопросы истории. 2007.

№ 7. С. 6.

Федосова I Ф. Крестьянство Польши и национальное самосознание (1850–1900 гг.) // Нация и национальный вопрос в странах Центральной и Юго-Восточной Европы во второй половине XIX – начале XX в.

М., 1991. С. 81.

Buszko J. Historia Polski. 1864–1948. Warszawa, 1989. S. 122.

Groniowski К., Skowronek J. Historia Polski. 1795–1914. Warszawa, 1987. S. 324.

Ламин В. А., Сташкевич Н. С. Предисловие. Проблемы изучения истории Белорусской диаспоры в Сибири // Белорусы в Сибири. Новосибирск, 2000. С. 7.

Kaczyńska Е. Syberia: największe więzienie… S. 43.

Недзелюк T. Г. На пути к гражданскому обществу… С. 46.

Азиатская Россия. T. 1. С. 67.

Kaczyńska Е. Polacy w społecznościach syberyjskich (1815–1914). Zagadnienia demograficzno-socjologiczne

// Syberia w historii… S. 256.

Любимов П. П. Религии и вероисповедный состав населения. С. 200–242.

JanikМ. Dzieje Polaków… S. 430.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 75–76.

Население Западной Сибири в XX веке. Новосибирск, 1997. С. 150.

Население Западной Сибири в XX веке. Новосибирск, 1997. С. 150.

Очерки истории белорусов в Сибири в XIX–XX вв. Новосибирск, 2002. С. 113.

Недзелюк Т. Г.. На пути к гражданскому обществу… С. 32.

Зверев В. А. Население // Историческая энциклопедия Сибири. Т. II. С. 435.

Любимов П. П. Религии и вероисповедный состав населения. С. 241.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1899 г. Томск, 1899. С. 99.

Скубневский В. А. Польское население Сибири по материалам переписи 1897 года // Польская ссылка в России XIX–XX веков: региональные центры. Казань, 1998. С. 171.

Патканов С. Статистические данные… Т. II. С. 166.

Города России в 1904 году / Центр, стат. комитет МВД. СПб., 1906. С. 378.

Дмитриенко Н. М. Сибирский город Томск в XIX – первой трети XX века: управление, экономика, население. Томск, 2000. С. 121.

Kraj. 1903. № 40. S. 14.

Скубневский В. А. Поляки на Алтае (XIX – начало XX века) // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв. Красноярск, 2007. С. 72; Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 148.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.): дис. д-ра ист. наук. Томск, 2008. Ч. II. С. 886.

Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1908 год. Томск, б. г.

Весь Новониколаевск… С. 30.

Города России в 1910 году. СПб., 1914. С. 1030–1033.

Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1896 год.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX: Томская губерния. СПб., 1904. С. X–XII.

Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1908 год.

Ведомость о составе населения Томской губернии по вероисповеданию за 1911 год // Обзор Томской губернии за 1911 год.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. XVII.

Скубневский В. А. Польское население Сибири… С. 173.

Там же. С. 172.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. XXI.

Там же. С. 76–96.

История Сибири. Т. 3: Сибирь в эпоху капитализма. Л., 1968. С. 368.

Первая Всеобщая перепись населения… T. LXXIX. С. 132–133.

Там же. С. XXXVII.

Клячкин В. Е. Естественное движение населения города Омска по параллельным данным за 1913, 1916, 1923–1926 гг. Омск, 1928. С. 36.

Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1896 год.

Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1897 год.

Ведомость № 3 // Обзор Томской губернии за 1907 год.

Титова Т. Г. Омская католическая община за 70 лет (1860-1930-е гг.) // Исторический ежегодник. 1999. Омск, 2000. С. 81.

Зверев В. А. Население. С. 435.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. Томск, 1890. С. 13.

Гончаров Ю. М. Польская семья в городах Западной Сибири во второй половине XIX – начале XX в. // Процессы урбанизации в Центральной России и Сибири: сб. статей. Барнаул, 2005. С. 102.

Ведомость № 2 // Обзор Томской губернии за 1908 год.

Гончаров Ю. М. Польская семья… С. 107.

Там же. С. 106.

Гончаров Ю. М. Межнациональные браки… С. 238–239.

Итоги Всесоюзной городской переписи 1923 г. 4. IV. С. 42.

Памятная книжка Томской губернии на 1911 год. С. 223.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 5.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 267.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 73, 81.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1901 год. С. 8; Обзор Тобольской губернии за: 1901 год. С. 22; 1905 год. С. 2, прил. Е: Таблица населения городов и уездов Тобольской губернии по вероисповеданию в 1905 году; 1906 год. С. 11.

Обзор Тобольской губернии за 1914 год. С. 5.

Любимов П. П. Религии и вероисповедный состав населения. С. 241.

Ежегодник России. 1904 г. (год первый). СПб., 1905. С. 89; Ежегодник России. 1907 г. СПб., 1908. С. 61; 1910 г. СПб., 1911. С. 67.

Вольский 3. Д. Вся Сибирь: справочная книга по всем отраслям культурной и торгово-промышленной жизни Сибири: репринт, изд. 1908 г. СПб., 2009. С. 27–28.

Ежегодник России. 1904 г. (год первый). СПб., 1905. С. 92.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII: Тобольская губерния. СПб., 1905. С. 82–83.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. С. 85–109.

Статистический обзор Тобольской губернии за 1897 год. Тобольск, 1898. С. 23.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 73, 81.

Города России в 1904 году. С. 378.

Скубневский В. А. Польское население Сибири… С. 172.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 122.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1901 год. С. 8; Обзор Тобольской губернии за 1901 год. С. 22; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1904 год. С. 235.

Masiarz W. Dzieje kościoła i polskiej diaspory w Tobolsku na Syberii. 1838–1922. Kraków, 1999. S. 162–163.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. С. XXXVII–XXXVIII, 134–135.

Статистический обзор Тобольской губернии за 1899 год. Тобольск, 1900. Прил. 1а.

Обзор Тобольской губернии за 1905 год. С. 2, прил. Е: Таблица населения городов и уездов Тобольской губернии по вероисповеданию в 1905 году.

Обзор Тобольской губернии за 1913 год. Табл. 2.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 76.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI: Акмолинская область. СПб., 1904. С. VI.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI. С. 24–74.

Niedzieluk Т Rzymskokatolickie organizacje… S. 38.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1896 год. С. 139; Города России в 1904 году. С. 320.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI. С. 24–74.

Ведомость № 2 // Обзор Акмолинской области за 1912 год; Обзор Акмолинской области за 1913 год. С. 59.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI. С. VI.

Памятная книжка Акмолинской области на 1909 год. С. 22, 175.

Города России в 1910 году. СПб., 1914. С. 1100; Весь Омск: справочник-указатель на 1911 год. С. 149.

Любимов П. П. Религии и вероисповедный состав населения. С. 242.

Ведомость № 3 // Обзор Акмолинской области за 1911 год.

Весь Омск: справочник-указатель на 1911 год. С. 149.

Ведомость № 2 // Обзор Акмолинской области за 1912 год.

Обзор Акмолинской области за 1913 год. С. 59.

Обзор Акмолинской области за 1915 год. С. 9.

Ведомость № 1 // Обзор Акмолинской области за 1915 год.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 73.

Островский Л. К. Численность, состав и размещение польских политических ссыльных в Сибири (середина 90-х годов XIX в. – 1917 год) // Социально-экономические отношения и классовая борьба в Сибири дооктябрьского периода. Новосибирск, 1987. С. 140–141.

Emisarski J. Polski czyn zbrojny na Syberji // Sybiracy. 1918–1933. S. 6.

Скубневский В. А. Польское население Сибири… С. 174.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 22. Л. 1.

Kaczyńska Е. Polacy w społecznościach… S. 257.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 48.

ГУТО ГАТ. Ф. 482. Оп. 1. Д. 3. Л. 2-73.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.). Ч. I. С. 81.

Gawroński W. Na zesłaniu w Narymie // Zesłanie i katorga na Syberii w dziejach polaków: 1815–1914. Warszawa, 1992. S.373.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 69. Л. 1.

Скубневский В. А. Польское население Сибири… С. 175.

Ślisz A. Prasa polska… S. 29.

Николаев А. А. Работники потребительской кооперации Сибири по данным анкетного обследования 1918 г. // Проблемы аграрного и демографического развития Сибири. Новосибирск, 1997. С. 42ЩЗ.

Sieroszewski W. Od pierwszych śladów polskości do wojny światowej // Polacy na Syberji. S. 18.

Janik M. Dzieje Polaków… S. 429.

Население Западной Сибири в XX веке. С. 150.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 177.

Dzieje Polski / pod red. J. Topolskiego. Warszawa, 1976. S. 552.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 180. Л. 1.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 164. Л. 227.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 162. Л. 166; Д. 151. Л. 149; Д. 158. Л. 88; Д. 163. Л. 345; Д. 175. Л. 11.

Blum I. Polacy w Rosji… S. 193; Masiarz W. Migracja chłopów… S. 241.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 8. Д. 89. Л. 30–31.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 92.

Rezmer W. Wieś syberyjska w relacjach i wspomnieniach Polakow-żolnierzy 5 dywizji strzelców polskich (1919–1921) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. Ч. 1. С. 293.

Groniowski К. Emigracja z ziem zaboru… S. 228.

Оплаканская Р. В. Польская диаспора в Сибири в XIX веке // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв. С. 93.

Государство и диаспоры… С. 21–22.

Арутюнов С. А. Диаспора – это процесс // Этнографическое обозрение. 2000. № 2. С. 77.

Лствацатурова М. А. Диаспоры: этнокультурная идентичность… С. 198.

Заринов И. Ю. Поляки в диаспоре… С. 7–8.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 218.

Зверев В. А. Население // Историческая энциклопедия Сибири. Т. II. С. 435.

Клячкин В. Е. Естественное движение населения города Омска… С. 36.

Там же. С. 46.

Весь Новониколаевск… С. 30.

Булыгин Ю. С., Дьяченко Ю. С., Скубневский В. А. Население//Барнаул: энциклопедия. С. 198–199.

Нам И. В. К вопросу о польских… С. 118.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1107. Л. 4-11.

Жизнь Сибири. 1923. № 9-10 (13–14). С. 61.

Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство… С. 10.

ГААК. Ф. Р-922. Он. 1. Д. 13. Л. 1.

Ханееич В. А. К истории польской колонии Томска конца XIX– начала XX века // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв. С. 124.

Нагнибеда В. Я. Томский округ. Экономический очерк. Томск, 1925. С. 16.

Итоги демографической переписи 1920 года по Омской губернии… С. 98–103.

Нам И. В. Формирование этнодисперсных… С. 188.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 5. Д. 435. Л. 7.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 18; Д. 485. Л. 28.

Алтайский ежегодник за 1921–1922 хозяйственный год. Барнаул, 1923. С. 64.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 32об.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 4.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1536. Л. 44; Д. 1537. Л. 4; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 12–53.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 608. Л. 3.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 8; Д. 1546. Л. 6.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1532. Л. 21–22.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 4.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1551. Л. 67.

Stosunki Rzeczypospolitej Polskiej z państwem radzieckim. 1918–1943: wybór dokumentów. Warszawa, 1991. S. 131.

Масярж В. Поляки в Восточной Сибири (1907–1947 гг.): автореф. дис… д-ра ист. наук. Иркутск, 1995. С. 22.

Московский А. С., Исупов В. А. Формирование городского населения Сибири (1926–1939 гг.). Новосибирск, 1984. С. 116.

Всесоюзная перепись населения 1926 года. T. VI: Сибирский край. Бурято-Монгольская АССР. 1928. С. 11–75.

Там же. T. IV: Вятский район. Уральская область. Башкирская АССР. С. 103, 115–254.

Там же. T. VI: Сибирский край. Бурято-Монгольская АССР. С. 15–79.

Chamerska Н. Przyczynek do losów polaków… S. 501.

Новицка Е. Многоликость польской идентичности (поляки за восточной границей) // Диаспоры. 2005. № 4. С. 11.

Там же. С. 16–17.

Там же. С. 22.

Оплаканская Р. В. Польская диаспора… С. 98.

Кальмина Л. В. «Польский вопрос» в сибирской этнической политике самодержавия (середина XIX – начало XX в.) // Межкультурное взаимодействие в Сибири: историко-этнографические, лингвистические, литературоведческие аспекты: материалы Междунар. науч. конф. «Польша в истории и культуре народов Сибири», посвящ. 150-летию со дня рожд. Э. К. Пекарского и В. Л. Серошевского (г. Якутск, 5 нояб. 2008 г.). Якутск, 2009. С. 12.

Сибирская советская энциклопедия. М., 1931. Т. 2. С. 591; Ziółek J. Księża zesłani na Syberię po powstaniu styczniowym // Syberia w historii… S. 126.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 116.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 81–83.

Там же. С. 83.

Кальмина Л. В. «Польский вопрос»… С. 16.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 21.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo… S. 367.

Дятлов В. И. Диаспора: попытка определиться в понятиях // Диаспоры. 1999. № 1. С. 14–16.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 93.

Кальмина Л. В. «Польский вопрос»… С. 15–16.

Скубневский В. А. Польское население Сибири… С. 174.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX: Томская губерния. С. 152–153.

М. П. С. Сибирская железная дорога… Вып. 6. С. 10–86.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI: Акмолинская область. С. 100–101.

Отчет о деятельности библиотек за 1899–1910 гг. Томск, 1911. С. 14.

М. П. С. Сибирская железная дорога… Вып. 6. С. 85; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 113.

Справочная книжка Томского округа путей сообщения. С. 351.

Groniowski К., Skowronek J. Historia Polski. 1795–1914. S. 335.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 3. Д. 116. Л. 222.

Горюшкин Л. М. «Остановимся на переходе на Кривощеково» // Советская Сибирь. 1990. 17 окт. № 239. С. 3.

Кириленко В. Так кого же считать основателем города? // Вечерний Новосибирск. 1990. 14 мая. № 109. С. 3.

Власов Г. М. Первый железнодорожный мост через Обь (изыскания, проектирование, строительство). Новосибирск, 2000. С. 7.

Горюшкин Л. М., Бочанова Г. А., Цепляев Л. Н. Новосибирск в историческом прошлом (конец XIX – начало XX в.). Новосибирск, 1978. С. 31.

Горюшкин Л. М. «Остановимся на переходе на Кривощеково» // Советская Сибирь. 1990. 17 окт. № 239. С. 3.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 108–109; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1901 год. С. 145.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1901 год. С. 145–146.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1903 год. С. 283.

Шиловский М. В. Томский погром 20–22 октября 1905 г.: хроника, комментарий, интерпретация. Томск, 2010. С. 144–145.

Księga Pamiątkowa inżynierów technologów Polaków wychowańców Instytutu Technologicznego w Petersburgu (w rocznicę stulecia uczelni). Warszawa, 1933. S. 91.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1905 год. С. 320.

Народная летопись. 1906. 16 апр.

Недзелюк Т. Историю Новосибирского католического прихода нам пришлось восстанавливать буквально по крупицам // Сибирская католическая газета. 2009. Июнь-июль. С. 14.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 9.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1894 год. С. 295; 1896 год. С. 575; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 106.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 9.

М. П. С. Сибирская железная дорога… Вып. 6. С. 57; Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 7.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1898 год. С. 101.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. Томск, 1900. С. 239.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 53; М. П. С. Сибирская железная дорога… Вып. 6. С. 78.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1901 год. С. 258; Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 16.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1903 год. С. 282; 1905 год. С. 320; ГАТО. Ф. З.Оп. 2. Д. 3152. Л. 53.

Скворцов Г. В. Участие поляков-томичей в формировании архитектурного образа Томска в период XVII – первой четверти XX веков // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 65; Памятная книжка Тобольской губернии на 1908 год. С. 45; Памятная книжка Томской губернии на 1913 год. С. 97.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 437.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 11.

История Сибири. Т. 3. С. 437.

ГАТО. Ф. 438. Оп. 1. Д. 403. Л. 1-12.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 251. Л. 28.

Информация получена автором от Альфонса Ксаверьевича Ескевича 10. 02. 1990.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 115; М. И. С. Сибирская железная дорога… Вып. 6. С. 15.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 464; То же на 1898 год. С. 101.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 53; М. И. С. Сибирская железная дорога… Вып. 6. С. 84.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 17.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 463.

Население Западной Сибири в XX веке. С. 151.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 172. Л. 234.

Polski słownik biograficzny. Wrocław, 1971. T. XVI/2, z. 69. S. 256.

Księga Pamiątkowa inżynierów… S. 87.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 163. Л. 175; Памятная книжка Акмолинской области на 1909 год. Омск, 1909. С. 159; М. П. С. Сибирская железная дорога… Вып. 6. С. 64–67.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 123.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 203. Л. 256.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 69.

Łukawski Z. Ludność polska… 66.

История Сибири. T. 3. С. 52.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 202. Л. 49.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 168. Л. 293.

ГААК. Ф. Д-52. Оп. 1. Д. 1099. Л. 1-2об; Д. 1686. Л. 1-Зоб.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 250. Л. 372; Д. 255. Л. 375.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 172. Л. 115.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 137. Л. 53.

ГАОО. Ф. 381. Оп. 1. Д. 1. Л. 152–158.

Шиловский М. В. Первая русская революция 1905–1907 гг. в Сибири. Новосибирск, 2012. С. 135.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 203. Л. 55.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 274. Л. 247.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 61-61об.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 280. Л. 27.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 198. Л. 318.

Материалы о В. Л. Бунинском автор получил от господина Ришарда Дмоха.

Историческая энциклопедия Сибири. Т. II. С. 740.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 117.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.). 4.1. С. 112.

Скубневский В. А. Польское население Сибири… С. 172–173.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX: Томская губерния. С. 152–153; T. LXXVIII: Тобольская губерния. С. 156; T. LXXXI: Акмолинская область. С. 102–103.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo… S. 367–368.

Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики… С. 62, 73.

Dzieje Polski / pod red. J. Topolskiego. Warszawa, 1976. S. 552.

Горизонтов Л. E. Парадоксы имперской политики… С. 65.

Kraj. 1903. № 52. S. 10.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 3. Д. 176. Л. 216.

TATO. Ф. 3. Оп. 56. Д. 97. Л. 148.

Polski słownik biograficzny. T. XXVIII/3, z. 118. S. 494.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 282. Л. 297.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.). Ч. I. С. 113.

Карих Е. В. Роль поляков в хозяйственном освоении Сибири // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 68.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI: Акмолинская область. С. X.

Мулина С. Трансформация образа поляка в Сибири (с XVII по XIX в.) // Диаспоры. 2010. № 2. С. 253.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX: Томская губерния. С. 152–153; T. LXXVIII: Тобольская губерния. С. 156; T. LXXXI: Акмолинская область. С. 102–103.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 252. Л. 261.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 164. Л. 26.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 173. Л. 120; Д. 175. Л. 58.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153.

Там же. T. LXXVIII. С. 156.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI. С. 102–103.

Карецкая Е. В. Вклад ссыльных поляков… С. 374.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 101.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 195. Л. 246.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 250. Л. 390.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 27. Л. 154.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 169. Л. 208.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 289.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–163; T. LXXXI. С. 102–103.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 99

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 168. Л. 96.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 186. Л. 36.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 171. Л. 386.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 160. Л. 265.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 253. Л. 427.

Там же. Л. 434.

Сибирский вестник. 1895. 30 января; Список улиц г. Томска… С. 83.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 188. Л. 420.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 251. Л. 180–186.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 196. Л. 197; Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 280. Л. 28.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 960. Л. 1а; Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 79.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 78.

Беловинский Л. В. Культура русской… С. 617.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 191. Л. 6.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. СПб., б. г. С. 34; Памятная книжка Томской губернии на 1912 год. С. 85.

ГААК. Ф. Д-52. Оп. 1. Д. 959. Л. 1–7.

Филь С. Г. Римско-католическая церковь Тюмени… С. 19.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 73.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 216.

ГААК. Ф. Д-52. Оп. 1. Д. 1034. Л. 1–5.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1905 год. С. 239; Список улиц г. Томска… С. 97.

Беловинский Л. В. Культура русской… С. 525.

Бурак А. Привилегии чиновников русского происхождения в администрации Царства Польского после восстания 1863 г. // Поляки в России… С. 21.

Гурак А. Привилегии чиновников русского происхождения в администрации Царства Польского после восстания 1863 г… С. 39–40.

Цит. по: Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики… С. 64.

Карих Е. В. Роль поляков… С. 68.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 44.

Studnicki W Zprzeżyć i walk. S. 27.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. C. 156.

Там же. T. LXXXI. C. 100–101.

Матханова Н. П. Поляки на государственной службе в Сибири: проблемы интеграции до и после Январского восстания // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог: материалы Междунар. науч. конф. (Новосибирск, 23–24 апреля 2013 г.). Новосибирск, 2013. С. 134.

Горизонтов Л. Е. Восточное обозрение. История и современность поляков на Востоке // Вопросы истории. 1993. № 4. С. 190.

Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 19.

Анисимов С. С. Исторический город. С. 34.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 160. Л. 97-100.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 171. Л. 383.

Суворова Н. Г. Крестьянские начальники // Историческая энциклопедия Сибири. Т. II. С. 194–195.

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика второй половины XIX – начала XX веков. Омск, 1997. С. 212.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1898 год. С. 114; 1903 год. С. 287.

Календарь Тобольской губернии на 1897 год. С. 34; Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 54.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1911 год. С. 188; 1915 год. С. 5.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 221. Л. 70-74об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 705. Л. 2об.

Матханова Н. П. Чиновничество // Историческая энциклопедия Сибири. T. III. С. 487.

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь… С. 215.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 705. Л. 71; Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 138.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 220. Л. 65об.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 3.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 705. Л. 9; Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 25.

ГУТО TAT. Ф. 152. Оп. 34. Д. 201. Л. 5об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 201. Л. 4об.

Календарь Тобольской губернии на 1890 год. С. 3–7; ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 15. Д. 725. Л. 114.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1910 год. С. 189; ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 90.

Календарь Тобольской губернии на 1890 год. С. 7.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 213. Л. 1664 об; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 1; Памятная книжка Тобольской губернии на 1910 год. С. 189.

Бубнович В. Поляки играли заметную роль в жизни Алтая // Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 14.

Гришаев В. Ф. Алтайские горные инженеры. Барнаул, 1999. С. 243–244.

Список горным инженерам: сост. по 1 июня 1910 г. С. 25.

Список горным инженерам: сост. по: 15 июля 1901 г. С. 19; 15 авг. 1897 г. С. 130; 15 июля 1901 г. С. 68.

Список горным инженерам: сост. по: 15 авг. 1897 г. С. 45; 15 июля 1901 г. С. 37; 1 дек. 1904 г. С. 29.

ГААК. Ф. Д-4. Оп. 1. Д. 102. Л. 5об.; ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 26.

Глазунов Д. А., Исаев В. И., Угроватов А. 77. Судебная система Сибири (XIX–XX вв.) // Историческая энциклопедия Сибири. T. III. С. 202–203.

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь… С. 207.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1898 год. С. 662–663; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 107.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153; T. LXXVIII. С. 156.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1904 год. С. 317; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 107.

Сибирская жизнь. 1917. 5 фев.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 265. Л. 398.

Памятная книжка Томской губернии на: 1908 год. С. 130; 1915 год. С. 109.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1904 год. С. 317; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 498; Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 61.

ГААК. Ф. 52. Оп. 1. Д. 468. Л. 1–5; Памятная книжка Томской губернии на: 1910 год. С. 99; 1915 год. С.109.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1898 год. С. 663; 1905 год. С. 312; Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. С. 305.

Сибирская жизнь. 1919. 9 апр.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1898 год. С. 102; 1905 год. С. 320.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 109; Памятная книжка г. Омска и Акмолинской области на 1913 год. С. 44.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1898 год. С. 662; Памятная книжка Тобольской губернии на 1913 год. С. 33.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1903 год. С. 273–274.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 256. Л. 204–208.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1908 год. С. 42; 1915 год. С. 49.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 256. Л. 204–208.

Календарь Тобольской губернии на: 1894 г. С. 30; 1897 год. С. 15.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 160. Л. 92; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 100.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1914 год. С. 65.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 160. Л. 92.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 179; Памятная книжка Тобольской губернии на: 1912 год. С. 19; 1914 год. С. 39.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 100.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 168; Календарь Тобольской губернии на 1890 г. С. 28.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 100.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 178.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 49.

Studnicki W. Zprzeżyć i walk. S. 23.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 198. Л. 11.

Справочная книжка на 1895 г. о должностных лицах… С. 15.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 109.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 265. Л. 121; Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. С. 230.

Календарь Тобольской губернии на 1894 г. С. 35.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 100; Памятная книжка Тобольской губернии на 1912 год. С. 59.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 5283. Л. 4; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 101; Памятная книжка Тобольской губернии на 1907 год. С. 150.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 46.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 9; Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск… С. 634–635.

ГУТО TAT. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 18; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 32.

Беловинский Л. В. Культура русской… С. 617.

ГУТО TAT. Ф. 482. Оп. 1. Д. 3. Л. 11; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 120.

Вольский 3. Д. Вся Сибирь… С. 229; Памятная книжка Акмолинской области на 1909 год. С. 141.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1903 год. С. 269.

Филь С. Г. Римско-католическая церковь Тюмени. История прихода // Сибирская католическая газета. 2000. № 12. С. 29.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1904 год. С. 317; Отчет о действиях правления римско-католического Благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1896 год. Томск, 1897. С. 21; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 64.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 274. Л. 173об., 232об.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 7–10; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1910 год. С. 130; Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск… С. 336.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 61.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Он. 34. Д. 143. Л. 1об.

Календарь Тобольской губернии на: 1890 год. С. 27; 1894 год. С. 23.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Он. 34. Д. 143. Л. 2-36.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Он. 34. Д. 143. Л. 160; Ф. И-156. Он. 15. Д. 725. Л. 83.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 209. Л. 767–770 об.; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 7.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 382. Л. 12об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 157. Л. Зоб.

Там же. Л. 55.

Там же. Л. 129.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 157. Л. 9об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 382. Л. 22.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 157. Л. Юоб.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 157. Л. 149, 196.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1004. Л. 1об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1004. Л. 9.

Там же. Л. 4об.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1909 год. С. 215; ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1004. Л. 5об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1004. Л. 79.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152; T. LXXVIII. С. 156.

Носкова В. Н. Польские беженцы… С. 108.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1899 год. С. 201; ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 280. Л. 5об.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1894 год. С. 297; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 121.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 483–674.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 274. Л. 105об.; Д. 280. Л. 25об.; Памятная книжка Тобольской губернии на 1907 год. С. 153.

ГААК. Ф. Д-52. Он. 1. Д. 832. Л. 5.

Список чинов ведомства… 1909 год. С. 146; Памятная книжка Томской губернии на 1912 год. С. 41.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 36; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 121.

ГААК. Ф. Д-4. Оп. 1. Д. 708. Л. 2-32.

ГААК. Ф. Д-53. Оп. 1. Д. 42. Л. 1–9; Памятная книжка Томской губернии на: 1908 год. С. 29; 1915 год. С. 131; Список чинов ведомства… 1909 год. Б. м., б. г. С. 58–67.

Список чинов ведомства… 1909 год. С. 67–105; 1916 год. С. 86–167.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1910 год. С. 231; ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 16.

Ноздрин Г. А., Мамсик I С. Аграрно-колонизационная политика государства в кон. XVI – нач. XX в. // Историческая энциклопедия Сибири. T. I. С. 33.

Обзор Акмолинской области за 1903 год. С. 6.

Адрес-календарь на 1893 г. должностных лиц… С. 9; Справочная книжка на 1895 г. о должностных лицах… С. 8; Список чинам министерства земледелия… С. 262.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 189. Л. 110–113; Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. С. 11.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 21; Памятная книжка Акмолинской области на 1915 год. С. 27.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 27. Л. 151; Список чинам министерства земледелия… С. 266.

Вопросы колонизации. 1912. № 10. С. 233.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 160. Л. 38.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 120.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 137. Л. 42; Памятная книжка Тобольской губернии на: 1911 год. С. 211. 1915 год. С. 57.

ГАОО. Ф. 2200. Оп. 2. Д. 684. Л. 2–4.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 7.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 44.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1898 год. С. 113; 1910 год. С. 124; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 89.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 299; ГААК. Ф. Д-69. Оп. 1. Д. 167. Л. 4; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 89.

Памятная книжка Томской губернии на: 1910 год. С. 110; 1914 год. С. 63.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое… С. 765.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. С. 228; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1904 год. С. 305.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 84–86.

Справочная книжка по Бийскому уезду на 1910 год. Бийск, 1910. С. 45.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 99.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 91.

Календарь Тобольской губернии на 1894 год. С. 6; ГУТО TAT. Ф. 156. Оп. 15. Д. 725. Л. 63.

Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 91.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1911 год. Тобольск, 1911. С. 221; ГУТО TAT. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 138.

Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 91.

ГУТО TAT. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 13.

Календарь Тобольской губернии на 1893 год. С. 28; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год. С. 23.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1901 год. С. 20; Памятная книжка Тобольской губернии на 1912 год. С. 9.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1911 год. С. 235; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 86.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1914 год. С. 33; 1911 год. С. 238.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1912 год. С. 46.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 8.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 462.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1901 год. С. 267; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 93.

Календарь Тобольской губернии на 1895 год. С. 17; Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 103.

ГУТО TAT. Ф. И-156. Он. 15. Д. 724. Л. 19.

Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. С. 22.

ГАРФ. Ф. Р -5122. Он. 1. Д. 197. Л. 17.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 28.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1896 год. С. 575; Город Томск. С. 21;

Памятная книжка Томской губернии на 1914 год. С. 88.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 89.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. С. 226; Памятная книжка Томской губернии на 1914 год. С. 77.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 67.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152; T. LXXVIII. С. 156; T. LXXXI. С 102–103.

Календарь Тобольской губернии на 1890 год. С. 15; ГУТО TAT. Ф. 156. Оп. 15. Д. 725. Л. 63; Памятная книжка Тобольской губернии на 1909 год. С. 218.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник 1913. С. 302; Памятная книжка Акмолинской области на 1915 год. С. 15.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1894 год. С. 276; 1898 год. С. 99.

ГААК. Ф. Д-65. Он. 1. Д. 191. Л. 1.

Алтайская газета. 1911.4 янв.; 9 янв.

Алтайская газета. 1911. 15 янв.

ГААК. Ф. Д-65. Он. 1. Д. 191. Л. 126.

Там же. Л. 163.

Календарь Тобольской губернии на 1894 год. С. 76; Справочная книжка по г. Тюмени на 1900 г. С. 30.

Бухарин Н. И. Российско-польские отношения… С. 6.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152; T. LXXVIII. С. 156.

Справочная книжка на 1895 г. о должностных лицах… С. 9.

Отчет о действиях правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1895 год. Томск, 1896. С. 24.

Календарь Тобольской губернии на 1897 год. С. 29; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 114.

Календарь Тобольской губернии на 1894 год. С. 27; Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 19.

ГУТО TAT. Ф. 159. Он. 2. Д. 115. Л. 299.

Адрес-календарь на 1893 г. должностных лиц… С. 23.

Памятная книжка Акмолинской области на 1913 год. С. 45; Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 12; Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 39.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 58.

Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 45–46.

Там же. С. 49.

ГУТО TAT. Ф. И-156. Он. 15. Д. 657. Л. 85.

Календарь Тобольской губернии на 1897 год. С. 16; ГУТО TAT. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 19.

Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 103; Памятная книжка Тобольской губернии на 1911 год. С. 198.

ГУТОГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 54.

Masiarz W. Dzieje kościoła i polskiej diaspory w Tobolsku na Syberii. 1838–1922. Kraków, 1999. S. 163.

Обзор Томской губернии за: 1907 год. С. 20; 1909 год. С. 30.

Обзор Томской губернии за 1908 год. С. 29.

Обзор Томской губернии за 1912 год. С. 40.

Статистический обзор Тобольской губернии за 1897 год. Тобольск, 1898. С. 35; Обзор Тобольской губернии за 1905 год. С. 19.

Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 52.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1004. Л. 109.

Николаев А. А. Работники потребительской кооперации… С. 43.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 116. Л. 2.

Показаньев Ф. Поляки играли заметную роль в жизни Сургута // Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 16.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1052. Л. 319.

ГААК. Ф. Д-52. Оп. 1. Д. 1835. Л. 1-1об.

Шекшеев А. П.Поляки-военнослужащие Белой Армии в советском плену (Красноярск, 1920 г.) // Поляки в Приенисейском крае: сб. материалов межрегион, науч. – практич. конф. и семинаров «Польская тема в работе архивов и музеев Хакасии и Красноярского края» (2003–2004 гг.). Абакан, 2005. С. 84.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 160. Л. 130; Д. 182. Л. 436.

Четко С. В. Человек и этничность // Этнографическое обозрение. 1994. № 6. С. 41.

Шиловский М. В. Томский погром… С. 144.

Родигина H. Н. Сибирское переселение в общественном сознании россиян во второй половине XIX в.: автореф. дис… канд. ист. наук. Новосибирск, 1997. С. 13–14.

Федосова I Ф. Крестьянство Польши… С. 89.

Бовуа Д. «Борьба за землю на Правобережной Украине с 1863 по 1914 год»: новая книга об украинско-польско-русских отношениях // Россия – Украина: история взаимоотношений. М., 1997. С. 175.

Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике… С. 7.

Очерки истории белорусов… С. 59.

Там же. С. 68.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 162. Л. 166; Д. 151. Л. 149; Д. 158. Л. 88; Д. 163. Л. 345. Д. 175. Л. 11.

Вопросы колонизации. Б. г. № 2. С. 85.

Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике… С. 7.

Островский И. В. Аграрная политика царизма в Сибири периода империализма. Новосибирск, 1991. С. 119.

История Сибири. Т. 3. С. 22.

Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики… С. 65.

Leończyk S. Polityka przesiedleńcza… S. 23.

Островский И. В. Аграрная политика… С. 126–128.

Вех С., ЛегецЯ. Проблема переселений крестьян… С. 389.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 256. Л. 147.

Kraj. 1903. № 36. S. 17.

Турчанинов Н. Земельное обеспечение переселенцев и ликвидация ими надельной земли на родине // Вопросы колонизации. 1913. № 12. С. 248–249.

Ноздрин Г. А., Мамсик I С. Аграрно-колонизационная политика… С. 33.

Островский И. В. Аграрная политика… С. 120–121.

Суходолов А. П. Переселение в Сибирь: историко-экономические аспекты // Историко-экономический научный журнал. 1997. № 1. С. 78.

Очерки истории белорусов… С. 65.

Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике… С. 8.

Обзор Томской губернии за 1896 год. С. 49, 51.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 69.

Kuczyński A. Syberia… S. 103; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 196. Л. 288.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 151. Л. 39.

Ханевич В. А. «Польский компонент»… С. 385.

Masiarz W Migracja chłopów… S. 232.

Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство… С. 156.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 115.

Ханевич В. А. «Польский компонент»… С. 384.

Emigracja z ziem polskich… S. 227.

Ханевич В. А. «Польский компонент»… С. 382.

Крих А. А. Этническая история русского населения Среднего Прииртышья (XVII–XX века). Омск, 2012. С.186.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 58, 65.

Ханевич В. А. «Польский компонент»… С. 383.

Крих А. А. Этническая история… С. 160.

Крих А. А. История и этническая идентичность… С. 401–402.

Нам И. В. Формирование этнодисперсных групп… С. 187.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 55.

Крих А. А. Этническая история… С. 189, 194.

Можан Н. И. Поляки в истории, культуре, образовании города Тары // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. Ч. 1. С. 404.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 55.

Ермолович С. В. Поляки на территории Тарского Прииртышья… С. 46.

Крих А. А. История и этническая идентичность… С. 402.

Бережнова М. Л., Крих А. А. Гриневичи: польское кладбище «русской» деревни… С. 103.

Список населенных мест Сибирского края. T. 1: Округа Юго-Западной Сибири. Новосибирск, 1928. С. 48.

Недзелюк Т. Г. На пути к гражданскому обществу… С. 51.

Крих А. А. Этническая история… С. 182–183.

Краевский П. Мы помним вас… С. 10–11.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 17. Л. 34; Д. 2. Л. 58.

Вибе П. П. Немецкие колонии в Сибири в условиях социальных трансформаций конца XIX – первой трети XX вв.: автореф. дис… д-ра ист. наук. Омск, 2009. С. 27.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 69.

Крих А. А. Этническая история… С. 182–183.

Groniowski К. Emigracja z ziem zaboru… S. 223.

Kuczyński A. Syberia… S. 103.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 3. Л. 19.

Скубневский В. А. Польское население Сибири… С. 173.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153.

Карих Е. В. Роль поляков… С. 68.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. С. XXXVII, 156.

Обзор Тобольской губернии за 1905 год. С. 2, прил. Е: Таблица населения городов и уездов Тобольской губернии по вероисповеданию в 1905 году.

Вибе П. П. Немецкие колонии… С. 32.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI. С. X.

Статистический обзор Тобольской губернии за 1897 год. С. 90.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 5. Л. 9-60.

Там же. Л. 28.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 31. Л. 26.

Kraj. 1901. № 36. S. 9.

Обзор Томской губернии за 1903 год. С. 40.

Ведомость о составе населения Томской губернии по вероисповеданию за 1911 год // Обзор Томской губернии за 1911 год.

Ślisz A. Prasa polska… S. 122.

Колоткин M. Н. Латгальские поселенцы в Сибири. С. 6.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 17. Д. 44.

Список населенных мест Сибирского края. Т. 2: Округа Северо-Восточной Сибири. Новосибирск, 1929. С. 278

ГАНО. Ф-1. Оп. 3. Д. 163. Л. 345.

Leończyk S. Polityka przesiedleńcza… S. 24.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 3. Д. 250. Л. 203.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo… S. 381.

Dzieje Polski / pod red. J. Topolskiego. Warszawa, 1976. S. 532.

Вех С., ЛегецЯ. Проблема переселений крестьян… С. 389.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 172. Л. 1–7; Д. 177. Л. 60; Д. 166. Л. 15.

Из истории земли Томской. Сибирский Белосток: сб. документов и материалов. Томск, 1998. С. 18.

Ханевич В. А. Белостокская трагедия (из истории геноцида поляков в Сибири). Томск, 1993. С. 132–133.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 192. Л. 197.

Список населенных мест Томской губернии: по данным позднейших переписей (1910, 1917 и 1920 гг.). Томск, 1923. С. 12; Список населенных мест Сибирского края. Т. 2. С. 90.

Ханевич В. А. «Польский компонент»… С. 385.

Список населенных мест Сибирского края. Т. 2. С. 114.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 250. Л. 70-172.

Список населенных мест Сибирского края. Т. 2. С. 516–532.

Кауфман А. А. Хозяйственное положение переселенцев… С. 36–37.

Там же. С. 37–38.

Кауфман А. А. Хозяйственное положение переселенцев… С. 38.

Кауфман А. А. Хозяйственное положение переселенцев… С. 42.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 254. Л. 26.

ГАНО. Ф. 600. Он. 1. Д. 69. Л. 2.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4603. Л. 16.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 5478. Л. 1–4.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 1. Д. 301. Л. 30–31.

ГАНО. Ф-1. Оп. 3. Д. 246. Л. 360.

ГАНО. Ф-1. Оп. 3. Д. 249. Л. 198.

Бовуа Д. Борьба за землю… С. 177.

Leończyk S. Polityka przesiedleńcza… S. 23.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 3. Д. 174. Л. 13.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 256. Л. 192.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 124.

Кауфман А. А. Сибирское переселение… С. 53.

Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство… С. 166–167.

История Сибири. Т. 3. С. 303.

Мишо Н. Переселенческое движение в 1907 г. // Вопросы колонизации. Б. г. № 3. С. 47.

Недзелюк Т. Г.. П. А. Столыпин о значимости поддержки переселенческим управлением переселенцев-католиков в Сибири // Сибирь на этапе становления индустриального общества в России (XIX – начало XX вв.): к 75-летию чл. – кор. РАН Л. М. Горюшкина. Новосибирск, 2002. С. 78.

Кучинский А. Сибирь в истории и культуре польского народа // Syberia w historii… S. 532.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo… S. 377.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 17. Д. 44.

Список населенных мест Сибирского края. Т. 2. С. 282.

ГАТО. Ф. 239. Он. 8. Д. 72. Л. 13-13об.

Там же. Л. 12–21.

Там же. Л. 35–59.

Бочанова Г. А. Выходцы из Белоруссии в Сибири второй половины XIX – начала XX в.: вопросы миграции и расселения // Белорусы в Сибири. С. 83, 100.

Список населенных мест Сибирского края. T. 1. С. 252.

Подсчитано по: Список населенных мест Сибирского края. T. 1 С. 246–302.

Турчанинов Н. На очередные темы // Вопросы колонизации. 1911. № 8. С. 117.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 172. Л. 115; Д. 169. Л. 1.

Информация получена автором от Альбины Адамовны Беднарской 03. 02. 1990.

Emigracja z ziem polskich… S. 225.

Masiarz W Migracja chłopów… S. 235.

Ibid. S. 240–241.

Список населенных мест Сибирского края. T. 1. С. 106–200.

Masiarz W. Dobrowolna migracja chłopów polskich na Syberię Zachodnią w końcu XIX i na początku XX wieku // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 39; Вопросы колонизации. 1912. № 11. С. 231.

Ежегодник России. 1907 г. СПб., 1908. С. LXIII–LXIV.

Подсчитано по: Кауфман А. А. Сибирское переселение… С. 48.

Рубакин Н. Рассказы о Западной Сибири или о губерниях Тобольской и Томской…С. 81.

Ведомость № 11 // Обзор Томской губернии за 1891 год.

Ведомость № 11 // Обзор Томской губернии за 1896 год.

Обзор Томской губернии за 1897 год. С. 51.

Обзор Томской губернии за 1902 год. С. 53.

ГАТО. Ф. 239. Он. 8. Д. 89. Л. 23.

Masiarz W. Migracja chłopów… S. 234.

Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство… С. 156–159.

Минко Н. Переселенческое движение… С. 28.

Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство… С. 159.

ГАТО. Ф. 239. Он. 1. Д. 301. Л. 30–31.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. С. 38–41.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 189. Л. 203.

Вех С, ЛегецЯ. Проблема переселений крестьян… С. 390.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока… С. 94.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 8. Д. 89. Л. 30–31.

Введенский И. Землеустройство и колонизация // Вопросы колонизации. 1912. № 11. С. 67, 85; Турчанинов Н.

Переселенческое движение в 1909 году // Вопросы колонизации. 1910. № 6. С. 2.

Masiarz W. Migracja chłopów… S. 235.

Информация получена автором от Бронислава Стефановича Студзинского 17. 02. 1990.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 166. Л. 14.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 44.

Masiarz W Dobrowolna migracja… S. 40.

Emigracja z ziem polskich… S. 227.

Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике… С. 10.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 164. Л. 2; Massaka I. Społeczność polska w Wierszynie (obwód Irkucki). Od etnocen-tryzmu do względnej asymilacji // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. Ч. 1. С. 51

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 184. Л. 110; Информация получена автором от жителя села Митренга Михаила Ивановича 22. 03. 1990.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 45.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 70. Д. 963. Л. 28.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 22. Д. 226. Л. 20.

ГАКК. Ф. 827. Оп. 1. Д. 340а. Л. 43.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 70. Д. 776. Л. 45.

Dąbski J. Pół wieku wspomnień. S. 78; Lisowski I. Etapy… S. 139; Jastrzębski W. Wspomnienia… S. 408.

Nowosiński S. Z czasów rewolucji 1905 roku… S. 243–244.

Сибирская жизнь. 1910. 22 авг.

Emigracja z ziem polskich… S. 223.

Из истории земли Томской… С. 38.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo… S. 375.

Справочная книжка по Томскому переселенческому району на 1912 год. С. 8–11.

Список населенных мест Сибирского края. Т. 2. С. 20–182.

Там же. С. 178.

Справочная книжка по Тобольскому переселенческому району на 1912 год. СПб., 1912. С. 16–27.

Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 86.

Справочная книжка по Тобольскому переселенческому району на 1912 год. С. 10.

Юферев В. Переселенцы в Тарских урманах // Вопросы колонизации. Б. г. № 2. С. 272–299.

Трипольский Л. Опыты обращения… С. 113.

Мишо Н. Переселенческое движение… С. 8–23.

Massakal. Społeczność polska… S. 52.

Недзелюк T. Г. Римско-католическая церковь… С. 73.

Информация получена автором от Б. С. Студзинского 17. 02. 1990; Вопросы колонизации. 1917. № 20.

Вопросы колонизации. 1911. № 8. С. 339.

Крих А. А. Участники польского восстания… С. 46.

Крих А. А. Этническая история… С. 161.

Masiarz W Migracja chłopów… S. 231.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 44.

Недзелюк T. Г. Римско-католическая церковь… С. 37.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 5478. Л. боб.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 31. Л. 1.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 657. Л. 141; Д. 725. Л. 61, 127.

Синельников Н. Опыт исследования имущественного положения водворяющихся переселенцев // Вопросы колонизации. Б. г. № 3. С. 190–193.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 8. Д. 114. Л. 5-5об.

МинкоН. Переселенческое движение… С. 36, 47.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 93.

Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике… С. 12.

Крих А. А. Этническая история… С. 195.

Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике… С. 11.

Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство… С. 454–457.

Кузнецов В. К. Сибирские переселенцы // Азиатская Россия. T. 1. С. 198.

Kraj. 1901. № 36. S. 9.

История Сибири. Т. 3. С. 29.

Ногин К. Значение лесотехнических работ… С. 181–182.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 70.

Из истории земли Томской… С. 42.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 100.

Masiarz W. Dobrowolna migracja… S. 40Щ1.

Национальные меньшинства Томской гуернии… С. 43.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 249. Л. 330.

Николаев А. А. Кустари и ремесленники // Историческая энциклопедия Сибири. T. II. С. 248.

Разгон В. Н. Промысловые занятия сельского населения Алтая по материалам сельскохозяйственной переписи 1917 г.// Алтайская деревня в первой половине XX века: сб. науч. статей. Барнаул, 2007. С. 46.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153.

Соколовская (Степанова) В. С. Семейные хроники… С. 183.

Недзелюк Т Г. Римско-католическая церковь… С. 70–71.

Николаев А. А., Соловьева Е. И. Промышленность мелкая и кустарно-ремесленная // Историческая энциклопедия Сибири. Т. II. С. 713–714.

Полферов А. Сибирь и ее возможности // Вопросы колонизации. 1914. № 15. С. 12.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4101. Л. 5.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 179. Л. 177.

Список населенных мест Сибирского края. Т. 2. С. 36, 42.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 730. Л. 1а, 22.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 942. Л. 7.

Список фабрик и заводов России 1910 г… С. 790.

Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике… С. 12.

Разгон В. Н. Промысловые занятия… С. 51.

Список населенных мест Сибирского края. T. 1. С. 734.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4108. Л. ЗЩ.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 292. Л. 130.

Горюшкин Л. М. Сибирское крестьянство на рубеже двух веков (конец XIX – начало XX). Новосибирск, 1967. С. 170.

Список населенных мест Сибирского края. Т. 2. С. 74.

Николаев А. А. Маслоделие // Историческая энциклопедия Сибири. Т. II. С. 326.

Вопросы колонизации. 1911. № 8. С. 357.

Островский И. В. Аграрная политика… С. 184–185.

ГутерцА. В. В. Ф. Сокульский и история… С. 84.

Горюшкин Л. М. Сибирское крестьянство… С. 158.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1910 год. С. 67–74.

Горюшкин Л. М. Сибирское крестьянство… С. 159.

ГутерцА. В. В. Ф. Сокульский и история… С. 85.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1901 год. С. 8; Гутерц А. В. В. Ф. Сокульский и история… С. 86.

ГутерцА. В. В. Ф. Сокульский и история… С. 87.

Там же. С. 89.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1909 год. С. 258; 1915 год. С. 53; Гутерц А. В. В. Ф. Сокульский и история… С. 91.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год. С. 23; ГУТО TAT. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 98; Памятная книжка Тобольской губернии на 1912 год. С. 26.

Календарь на 1919 г. Союза Сибирских маслодельных артелей и других кооперативов. Курган, б. г. С. 32.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4839. Л. 1, 10.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 5416. Л. 1.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. С. 339.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 172. Л. 237.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153; T. LXXVIII. С. 156; T. LXXXI. С 102–103.

ГАНО. Ф. P-1133. Оп. 1. Д. 168. Л. 38.

ГАНО. Ф. P-1133. Оп. 1. Д. 168. Л. 45, 85.

Kuczyński A. Syberia… S. 106.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 154. Л. 56.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 11. Л. 580об.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 154. Л. 54–56.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 292.

MądzikM. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 304.

Носкова В. H. Польские беженцы… С. 109.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 187. Л. 62.

ГААК. Ф. Д-65. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-4об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1052. Л. 28.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 192. Л. 192; Д. 190. Л. 72; Д. 200. Л. 360; Д. 201. Л. 340.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 192. Л. 192; Д. 201. Л. 340; Д. 188. Л. 373.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 217 г. Л. 28-28об.

Из истории земли Томской… С. 45–46.

Прошин В. А., Шишкин В. И. Военный коммунизм в Сибири // Историческая энциклопедия Сибири. T. I.

Из истории земли Томской… С. 56.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 217 в. Л. 99.

МасяржВ. Поляки в Восточной Сибири… С. 27.

Kuczyński A. Syberia… S. 115.

Краевский Г. Мировая – транзитная… С. 51.

Бойко В. П. Купечество Западной Сибири… С. 30–31.

Скубневский В. А. Предпринимательство поляков… С. 80.

Стрельченко С. В. Социально-экономическая роль диаспоры в наше время // ЭКО. 2006. № 3. С. 159–160.

Стрельченко С. В. Социально-экономическая роль… С. 162–164.

Дятлов В. И. Диаспора: попытка определиться в понятиях… С. 16–17.

Верещагин В. В. Повести. Очерки. Воспоминания. С. 257.

Вибе П. П. Немецкие колонии… С. 34.

Карих Е. В. Роль поляков в хозяйственном освоении… С. 68.

Скубневский В. А. Купечество Сибири… С. 53.

Шиловский М. В. Сибирские поляки-предприниматели до 1917 г.// Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 82.

Kraj. 1903. № 34. S. 15.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1906 год. С. 200.

Гальских Е. В. Предпринимательство в текстильной торговле на Алтае (вторая половина XIX века) // Предпринимательство на Алтае XVIII в. – 1920-е. Барнаул, 1993. С. 75; Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. С. 216.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. С. 216.

Шиловский М. В. Томский погром… С. 144.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 192. Л. 196.

Карецкая Е. В. Вклад ссыльных поляков… С. 374.

Кучиньски А. Роль и значение вклада поляков в познание и освоение Сибири и формирование связи с краем польской диаспоры за Уралом // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 35; Город Томск. С. 54.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год. С. 34; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 502.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. С. 319; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 56.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4368. Л. 1; Список улиц г. Томска… С. 37.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1899 год. С. 201; Список улиц г. Томска… С. 13.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 201. Л. 316.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 189. Л. 205; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1903 год. С. 219; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 445.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1896 год. С. 521; Список улиц г. Томска… С. 14.

Сибирская жизнь. 1919. 18 мая.

Сибирская жизнь. 1919. 28 янв.; 16 мар.

Сибирская жизнь. 1919. 8 фев.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год. С. 81; Список фабрик и заводов России 1910 г… С. 319.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 502; Сибирская жизнь. 1919. 9 мая.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 440–449.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 125. Л. 9.

ГАНО. Ф. Д-97. Оп. 1. Д. 162. Л. 13; Д. 47. Л. 222.

ГАНО. Ф. Д-97. Оп. 1. Д. 47. Л. 222-223об.

Народная летопись. 1909. 20 фев.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 255. Л. 180.

Информация получена автором от Альфонса Ксаверьевича Ескевича 10. 02. 1990.

ГАНО. Ф. Д-97. Он. 1. Д. 162. Л. 176.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. С. 173.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 274. Л. 257об.; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 388.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 292. Л. 51; Д. 280. Л. 14об.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 115-115об.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 99. Л. 6; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 157. Л. 77.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 197; Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. Т. 3, кн. 2. С. 128.

Турчанинов Н. В. Города Азиатской России // Азиатская Россия. T. 1. С. 297.

Акционерно-паевые предприятия России: сост. по официальным данным Министерства торговли и промышленности и Министерства финансов. М., 1917. С. 515.

Весь Омск: справочник-указатель на 1911 год. С. 149; Памятная книжка и адрес-календарь Акмолинской области на 1912 год. С. 87; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1906 год. С. 202.

Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 106.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 52.

Там же. С. 95.

Киселев А. Г. Миней Мариупольский… С. 59.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. С. 116.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 123; Адресная книга фабрично-заводской и ремесленной промышленности всей России. С. 351.

Киселев А. Г. Миней Мариупольский… С. 59.

Список фабрик и заводов России 1910 г… С. 813.

Киселев А. Г. Миней Мариупольский… С. 59.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник на 1913 год. С. 187.

Киселев А. Г. Миней Мариупольский… С. 59–60.

Киселев А. Г. Миней Мариупольский… С. 60.

Скубневский В. А. Предпринимательство поляков… С. 80; Памятная книжка Акмолинской области на

1914 год. С. 41; Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 9.

Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 59; Весь Омск: справочник-указатель на 1911 год.

Торгово-промышленная Россия: справ, книга для купцов и фабрикантов / под ред. А. А. Блау. СПб., 1899.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1903 год. С. 196; ГАОО. Ф. 348. Оп. 3.

Д. 30. Л. 11.

Studnicki W. Zprzeżyć i walk… S. 28.

Рубакин H. Рассказы о Западной Сибири или о губерниях Тобольской и Томской и как там живут люди.

С рисунками. М., 1915. С. 78–79.

Календарь Тобольской губернии на 1895 год. С. 135.

Там же на 1897 год. С. 15; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1901 год. С. 6.

ГУТО TAT. Ф. 156. Оп. 15. Д. 725. Л. 95.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 413.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Он. 15. Д. 725. Л. 33.

Календарь Тобольской губернии на 1897 год. С. 28; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913.

С. 526; ГУТО ГАТ. Ф. 156. Он. 15. Д. 725. Л. 106.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Он. 15. Д. 724. Л. 166.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1903 год. С. 201.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1905 год. С. 201.

Указатель фабрик и заводов окраин России: Царства Польского, Кавказа, Сибири и Средне-Азиатских

владений: материалы для фабрич. – завод, стат. / сост. П. А. Орлов. СПб., 1895. С. 209.

Календарь Тобольской губернии на 1895 год. С. 134.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 425–427.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 168.

Меньщиков В. Н. И. В. Плонский – ишимский купец конца XIX в. (социально-психологический портрет) // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф. (Иркутск, 11–15 сент. 2000 г.). Иркутск, 2001. С. 251.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 18; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1901 год. С. 188.

Календарь Тобольской губернии на 1897 год. С. 37; ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 39.

Календарь Тобольской губернии на 1897 год. С. 37; Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. С. 125; ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 657. Л. 124.

Краевский П. А. Раскулачивание в сибирской деревне… С. 263–264.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. С. 161; ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 4. Л. 4.

Энциклопедический словарь по истории купечества и коммерции Сибири. T. 1. С. 82.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1912 год. С. 55; 1914 год. С. 35.

Адрес-календарь и справочная книга торгово-промышленных фирм г. Кургана и его уезда, Тобольской губернии. 1909 г. С. 166.

Шостакович Б. С. Гижицкий Камиль // Историческая энциклопедия Сибири. T. 1. С. 389.

Giżycki К. Przez Urjanchaj i Mongolję. Lwów, 1929. S. 5–6.

Шиловский М. В. Сибирские поляки-предприниматели… С. 84.

Шиловский М. В., ДемчикЕ. В. Буржуазия // Историческая энциклопедия Сибири. T. 1. С. 259.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–163.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. С. 156.

Там же. T. LXXXI. С 102–103.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 47.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. C. 152; T. LXXVIII. C. 156.

Обзор Тобольской губернии за 1900 год. С. 9.

Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля. С. 60.

Бойко В. П. Купечество Западной Сибири… С. 108–109.

Polski słownik biograficzny. T. XIV/4, zesz. 63. S. 621.

Микитюк B. 77., Мосунова T. 77., Неклюдов E. Г. Род Поклевских-Козелл. С. 44.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1896 год. С. 432.

Туманик Е. 77. Юзеф Адамовский и становление пароходства в Западной Сибири в середине XIX века. Новосибирск, 2011. С. 198.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 27.

Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля… С. 28.

Бойко В. П. Купечество Западной Сибири… С. 109.

Филь С. Г. Владельцы Падуна // Тюменская старина. T. 1. С. 179–180.

ГААК. Ф. 4. Оп. 1. Д. 2153. Л. 3.

ГААК. Ф. 4. Оп. 1. Д. 2153. Л. 205.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 27.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. ЗОоб.

Филь С. Г. Владельцы Падуна. С. 181.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 471. Л. 1а.

Адресная книга фабрично-заводской… С. 443.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 605. Л. 8-11.

Список фабрик и заводов России 1910 г… С. 503.

Филь С. Г. Владельцы Падуна. С. 181–182; Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 73.

Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля… С. 53.

Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. Т. 3, кн. 3. С. 24.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1896 год. С. 500.

Адресная книга фабрично-заводской… С. 443.

Бочанова Г. А., Горюшкин Л. М., Ноздрин Г. А. Очерки истории благотворительности в Сибири во второй

половине XIX – начале XX в. Новосибирск, 2000. С. 180.

Адресная книга фабрично-заводской… С. 443.

Филь С. Г. Владельцы Падуна. С. 181.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 61; Polski słownik biograficzny. T. XIV/4, zesz. 63. S. 621.

МикитюкВ. 77., Мосуноеа T. 77., Неклюдов E. Г. Род Поклевских-Козелл. С. 202.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 27. Л. 32.

Недзелюк Т Г. Римско-католическая церковь… С. 90.

Бочанова Г. А., Горюшкин Л. М., Ноздрин Г. А. Очерки истории… С. 180.

Филь С. Г. Владельцы Падуна. С. 181.

ТуманикЕ. Н. Юзеф Адамовский… С. 198.

Бочанова Г. А., Горюшкин Л. М., Ноздрин Г. А. Очерки истории… С. 18.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 68.

Филь С. Г. Владельцы Падуна. С. 181.

Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля… С. 151.

Календарь Тобольской губернии на 1895 год. С. 114; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 652.

Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля… С. 60.

Сибирский торгово-промышленный справочный календарь на: 1903 год. С. 206; 1910 год. С. 124.

Адрес-календарь и справочная книга торгово-промышленных фирм г. Кургана и его уезда, Тобольской губернии. 1909 г. С. 131.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 41.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 187.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 370, 530; 1913. С. 319.

Овчинникова Л. Судьба Казимира Зеленевского, для которого Сибирь стала второй родиной // Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 26; Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 141–146.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1894 год. С. 125.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4603. Л. 1–2.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4577. Л. 1–3.

Вольский 3. Д. Вся Сибирь: справ, книга по всем отраслям культурной и торгово-промышленной жизни Сибири: репринт, изд. 1908 г. СПб., 2009. С. 388.

Список фабрик и заводов России 1910 г. С. 614.

Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. Т. 2, кн. 1. С. 52; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год. С. 81.

Бойко В. П. Купечество Западной Сибири… С. 277.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 43.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 265. Л. 369.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 141–146.

Отчет о действиях правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1895 год. Томск, 1896. С. 24.

Скоробогатова H. Н. Адаптационные механизмы и практики польского населения Сибири в условиях принудительных переселений в XIX–XX веках // Поляки в социокультурном пространстве… С. 53.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1896 год. С. 520; 1901 год. С. 198; Список улиц г. Томска… С. 37.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 143.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 2. Л. 10–32.

Адрес-календарь г. Барнаула на 1910 г. С. 48.

AndronowskiМ. Ze wspomnień ojca… S. 22.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 54.

Обзор Томской губернии за 1890 год. С. 17.

Обзор Томской губернии за 1891 год. С. 14; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1896 год. С. 164.

Бойко В. П. Купечество Западной Сибири… С. 109.

Список фабрик и заводов России 1910 г. С. 561; Адресная книга винокуренных… С. 251.

Архитектура городов Томской губернии и сибирское купечество (XVII – начало XX века). Томск, Бийск, Барнаул, Кузнецк, Колывань, Камень-на-Оби, Нарым, Мариинск, Новониколаевск. Томск, 2011. С. 153.

Скубневский В. А., Старцев А. В., Гончаров Ю. М. Предприниматели Алтая… С. 34; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 63.

Скубневский В. А. Андроновский Ипполит Игнатьевич // Барнаул: энциклопедия. С. 23.

ГААК. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1150. Л. 2об.

Там же. Л. 42^12об.

Сибирский торгово-промышленный справочный календарь на 1903 год. С. 214, 219; Сибирский торгово-

промышленный ежегодник. 1913. С. 499.

Архитектура городов… С. 153.

Скубневский В. А., Старцев А. В., Гончаров Ю. М. Предприниматели Алтая… С. 34; Список улиц

г. Томска… С. 31.

Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. T. 1, кн. 1. С. 34; ГААК. Ф. Д-69. Оп.

1. Д. 459. Л. 46.

AndronowskiМ. Ze wspomnień ojca… S. 22.

ГААК. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1150. Л. 97.

ГААК. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1150. Л. 96–91 об.

Список фабрик и заводов России 1910 г… С. 614.

Скубневский В. А. Андроновский Ипполит Игнатьевич // Барнаул: энциклопедия. С. 23; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 59.

Сибирская жизнь. 1919. 30 аир.; ГА РФ. Ф Р-3333. Оп. 4. Д. 709. Л. 3.

Сибирский революционный комитет… С. 77.

ГА РФ. Ф Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 434.

Скубневский В. А., Старцев А. В., Гончаров Ю. М. Предприниматели Алтая… С. 61; Информация получена автором от внука предпринимателя И. М. Красимовича С. Ф. Корытковского 23. 10. 1997.

Бойко В. П. Купечество Западной Сибири… С. 288.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 151; Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля… С. 152.

Скубневский В. А., Старцев А. В., Гончаров Ю. М. Предприниматели Алтая… С. 61.

Информация получена автором от внука предпринимателя И. М. Красимовича С. Ф. Корытковского 23.10.1997.

Скубневский В. А., Старцев А. В., Гончаров Ю. М. Предприниматели Алтая… С. 61.

ГААК. Ф. Д-4. Оп. 1. Д. 3284. Л. 40, 137–138, 250.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 70. Д. 825. Л. 51.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 77. Д. 2419. Л. 8-8об.

Мариупольский А. М. Винокурение и виноторговля… С. 89.

Верещагин В. В. Повести. Очерки. Воспоминания. С. 257.

Цитируется по: История Сибири. Т. 3. С. 120.

Карих Е. В. Роль поляков… С. 68; Список улиц г. Томска… С. 3, 91.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 173. Л. 13; Д. 179. Л. 78.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 250. Л. 426.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 363; Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 106.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 201. Л. 52.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 71.

Там же. С. 88.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 163. Л. 346.

Ведомость № 9 // Обзор Акмолинской области за 1911 год; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 312; Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 105.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 198; 1914–1915. С. 226.

Скубневский В. А. Поляки на Алтае XIX – начало XX века // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв. С. 72; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1910 год. С. 12; Адрес-календарь г. Барнаула на 1910 г. С. 100.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 345; 1913. С. 294.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 156. Л. 193.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1904 год. С. 237; Вольский 3. Д. Вся Сибирь… С. 539.

Polski słownik biograficzny. T. XXVI/4, zesz. 111. S. 641.

Дмитриенко H. Поляки играли заметную роль в жизни Томска // Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 14; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 137. Л. 41.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 137. Л. 41.

Андрющенко Б. К. Конфетно-шоколадная фабрика Б. В. Бородзича // Сибирь в составе России XIX – начала XX вв. Томск, 1999. С. 66.

Там же. С. 68–69.

Список фабрик и заводов России 1910 г… С. 811.

Андрющенко Б. К. Конфетно-шоколадная фабрика… С. 70–71; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год. С. 72.

Город Томск. С. 54.

Андрющенко Б. К. Конфетно-шоколадная фабрика… С. 75.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 294.

Андрющенко Б. К. Конфетно-шоколадная фабрика… С. 77.

Сибирская жизнь. 1919. 13 аир.; 7 мая.

Сибирская жизнь. 1919. 11 мая.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 60; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 200. Л. 452; Д. 150. Л. 229.

Календарь Тобольской губернии на 1895 год. С. 135.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153; T. LXXVIII. С. 156.

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 15. Д. 725. Л. 116об.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 168. Л. 14.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 168. Л. 93.

История Сибири. Т. 3. С. 186.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 60.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 73; Список фабрик и заводов России 1910 г… С. 237.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 1003. Л. 3.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 168.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 136.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 452.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 136.

Семка Б. И. Производство и сбыт цемента в Западной Сибири накануне и в годы Первой мировой войны // Торговля городов Сибири конца XVI – начала XX в. Новосибирск, 1987. С. 151.

Там же. С. 149.

Семка Б. И. Производство и сбыт… С. 151.

ТуманикА. Г. Ломбарда городского здание // Историческая энциклопедия Сибири. Т. II. С. 105–106.

Z żałobnej karty. S. P. Prof. Michał Stanisławski // Sybirak. 1938. № 1–2 (14). S. 66.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI. С. 102–103.

Города России в 1904 году. С. 328.

Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. Т. 4, кн. 3. С. 56; Сибирский торгово-

промышленный и справочный календарь на 1896 год. С. 500; Памятная книжка Акмолинской области на

1914 год. С. 71; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 203. Л. 83об.-86.

Титова Т. Г. Омская католическая община… С. 83; ГАОО. Ф. 361. Оп. 1. Д. 1. Л. 118.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. С. 156.

Studnicki W. Zprzeżyć i walk. S. 28.

Справочная книжка по г. Тюмени на 1900 г. С. 68; Вольский 3. Д. Вся Сибирь… С. 391.

Календарь Тобольской губерниина 1894 год. С. 72; Masiarz W. Dzieje kościoła i polskiej diaspory w Tobolsku na Syberii. 1838–1922. Kraków, 1999. S. 146.

Обзор Тобольской губернии за 1903 год. С. 23; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1906 год. С. 206.

Микитюк В. П., Мосунова Т. П., Неклюдов Е. Г. Род Поклевских-Козелл. С. 272.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 241; Адрес-календарь и справочная книга торгово-промышленных фирм г. Кургана и его уезда, Тобольской губ. 1909 г. С. 115.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1912 год. С. 14; 1915 год. С. 15.

Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. Т. 4, кн. 2. С. 109.

Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 97.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 75.

ГАОО. Ф. 361. Оп. 1. Д. 1. Л. 132.

Kozłowski J. Polacy w rejonie Tomska… S. 403.

Ямзин И. Л. Врачебное дело в Азиатской России // Азиатская Россия. T. 1. С. 278.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. С. 180; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год. С. 57; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 64.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 138–143; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1907 год. С. 65; Polski słownik biograficzny. T. XIV/4, zesz. 63. S. 589.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. С. 275; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 343.

Торгово-промышленная Россия… С. 2267.

Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск… С. 95, 476; Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 233.

Подсчитано по: Вольский 3. Д. Вся Сибирь… С. 512.

Вольский 3. Д. Вся Сибирь… С. 513.

Календарь Тобольской губернии на 1893 год. С. 115; Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 90.

Календарь Тобольской губернии на 1890 год. С. 234–250.

Календарь Тобольской губернии на 1897 год. С. 134; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 427.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 72.

Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. С. 114; Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 301.

Торгово-промышленная Россия… С. 593.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 133.

Ханевич В. А. Поляки в истории… С. 55.

ГУТО TAT. Ф. 353. Оп. 1. Д. 818. Л. 2.

Там же. Л. 9.

Там же. Л. 21.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 476.

Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 14.

Сибирская жизнь. 1919. 18 янв.; 19 янв.; 11 аир.; 4 мая; 18 мая.

Polski słownik biograficzny. Т. XX/1, zesz. 84. S. 89.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 3. Д. 181. Л. 79.

Витольдова-Лютык С. На Восток… С. 541.

AndronówskiМ. Ze wspomnień ojca… S. 14.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 284.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 126.

Сибирская жизнь. 1919. 7 окт.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 278–279.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 217 г. Л. 71-71°6.

Там же. Л. 93.

История Сибири. Т. 3. С. 33.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 44; Филь С. Г. Польские страницы… С. 82.

Краевский П. А. Раскулачивание в сибирской деревне… С. 263–264.

Факторы устойчивости малых национальных групп (теоретико-методологические и прикладные вопросы исследования). Новосибирск, 2000. С. 32–33.

Комлева Е. В. Поляки в составе сибирского купечества (конец XVIII – начало XX в.) // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог: материалы Междунар. науч. конф. (Новосибирск, 23–24 аир. 2013 г.). Новосибирск, 2013. С. 303.

AndronowskiМ. Ze wspomnień ojca… S. 22.

Микитюк В. П., Мосунова Т. П., Неклюдов Е. Г. Род Поклевских-Козелл. С. 210.

Гончаров Ю. М., Чутчев В. С. Мещанское сословие Западной Сибири второй половины XIX – начала XX в. Барнаул, 2004. С. 79–82.

История общественного самоуправления в Сибири второй половины XIX – начала XX века. Новосибирск, 2006. С. 69.

Аствацатурова М. А. Диаспоры: этнокультурная идентичность… С. 189.

10 лет на службе городу… С. 203.

Справочник по городу Ново-Николаевску. Новосибирск, 1992. С. 122–123; ГАНО. Ф. Д-97. Оп. 1. Д. 46. Л. 29; Д. 162. Л. 6-6об.

ГАНО. Ф. Д-97. Оп. 1. Д. 47. Л. 29.

10 лет на службе городу… С. 53.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 8.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1908 год. С. 9.

Гончаров Ю. М., Чутчев В. С. Мещанское сословие… С. 92.

История общественного… С. 103.

Город Томск. С. 6–8; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 60.

Памятная книжка Акмолинской области на 1915 год. С. 18.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 61.

Скубневский В. А. Поляки в истории и культуре Барнаула XIX – начала XX века // Проблемы культуры городов России: теория, методология, историография: материалы VIII Всерос. науч. симпозиума (Новосибирск, 21–22 окт. 2010 г.). Омск, 2010. С. 230–231.

Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск… С. 618.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 168.

Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск… С. 81.

Там же. С. 620.

ГАНО. Ф. Д-97. Он. 1. Д. 47. Л. 50-50об.

Вопросы колонизации. 1910. № 6. С. 495.

10 лет на службе городу… С. 222–223.

ГАНО. Ф. Д-97. Оп. 1. Д. 162. Л. 7, 170.

Гончаров Ю. М., Чутчев В. С. Мещанское сословие… С. 97.

Дегальцева Е. А. Образ жизни сибиряков во второй половине XIX – начале XX вв. Барнаул, 2005. С. 87.

Дегальцева Е. А. Общественные неполитические организации Западной Сибири (1861–1917 гг.). Барнаул, 2002. С. 29–30.

История общественного… С. 122.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1895 год. С. 476.

Справочная книжка на 1895 г. о должностных лицах… С. 22.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1907 год. С. 176.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1912 год. С. 57–59; 1914 год. С. 61.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 4. Л. 58.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 31. Л. 53-53об.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1912 год. С. 57–59; 1914 год. С. 61.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1912 год. С. 61; ГУТО ГАТ. Ф. 159. Оп. 2. Д. 115. Л. 304; Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 68.

История общественного… С. 219.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 57.

Шиловский М. В. Первая русская… С. 252.

Киселев А. Г. Миней Мариупольский… С. 60.

Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 19, 59, 90.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 87.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1901 год. С. 20.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1909 год. С. 259; 1914 год. С. 61–64.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 64.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1900 год. С. 245.

Адрес-календарь г. Барнаула на 1910 г. С. 99.

Там же. С. 99.

Дегальцева Е. А. Образ жизни сибиряков… С. 141.

Гончаров Ю. М. Очерки истории городского быта дореволюционной Сибири (середина XIX – начало XX в.). Новосибирск, 2004. С. 316.

Вольский 3. Д. Вся Сибирь… С. 279.

Горизонтов Л. Е. Познавательный потенциал изучения российско-польской истории XIX–XX вв. // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог: материалы Междунар. науч. конф. (Новосибирск, 23–24 аир. 2013 г.). Новосибирск, 2013. С. 15.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 41.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 19.

ЗариновИ. Ю. Поляки в диаспоре… С. 151.

Отчет о действиях правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви

Покрова Пресвятой Богородицы за 1895 год. Томск, 1896. С. 24.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 20.

TATO. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4502. Л. 20e.

Волкова В. Н. Книга и чтение на пересечении эпох и культур: из века XIX в век XXI (сибирские наблюдения). Новосибирск, 2009. С. 111–112.

Там же. С. 113.

Отчет общества попечения о начальном образовании в г. Томске за 1902 год. Томск, 1904. С. 10, 28.

Там же. С. 15, 37.

Скубневский В. А. Поляки в истории и культуре… С. 230.

Волкова В. Н Книга и чтение… С. 113.

Никиенко И. В. Из истории библиотек польской диаспоры в Томске (дореволюционный период) // История и методика преподавания… Вып. 2. С. 237.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 18; TATO. Ф. 3. Оп. 2. Д. 6442. Л. 47об.

Карпова Н. 77. Библиотеки // Город Томск. С. 72.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 89.

Никиенко И. В. Из истории библиотек… С. 238–239.

Mańkowski W. Dzieje kolonii polskiej… S. 45.

Никиенко И. В. Из истории библиотек… С. 240.

Тенненбаум Э. По тюрьмам из Лодзи в Нарымский край. М.; Л., 1926. С. 75, 79.

Gawroński W. Na zesłaniu w Narymie… S. 373.

Najdus W Lenin i Krupska w Krakowskim związku pomocy dla więźniów politycznych // Z pola walki. 1960. № 2(10). S. 49.

DobrowolskiH. Krakowski związek pomocy… S. 71.

Stadnicki W. Zprzeżyć i walk. S. 28.

Зарипов И. Ю. Поляки в диаспоре… С. 163.

Алтайское дело. 1916. 4 мая; Сибирская жизнь. 1916. 27 июля.

Ślisz A. Prasa polska… S. 95.

Алтайское дело. 1916. 28 сент.

Ślisz A. Prasa polska… S. 95.

Ślisz A. Prasa polska… S. 122.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 89.

Бочанова Г. А., Горюшкин Л. М., Ноздрин Г. А. Очерки истории благотворительности… С. 28.

Дятлов В. И. Диаспора: попытка определиться… С. 18–19.

Герцен А. И. Былое и думы. М., 1967. 4. 1–3. С. 221.

Горизонтов Л. Е. Восточное обозрение… С. 190–191.

Кон Ф. За пятьдесят лет. Т. 2. С. 72.

Там же. С. 219.

Волкова В. Н. Книга и чтение… С. 110.

ГАТО. Ф. 3. Он. 2. Д. 3152. Л. 1–1 об.

Масленников А. К истории католической… С. 30.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность в России в 1860–1918 гг. Гатчина, 2009. С. 104.

Ханевич В. А. Ксендз Валериан Громадский в истории католической общины г. Томска // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 104.

Дмитриенко Н. Поляки играли… С. 14.

Масленников А. К истории католической… С. 31.

Недзелюк Т.Г. На пути к гражданскому обществу… С. 64–65.

Сибирский вестник. 1895. 28 янв.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 17.

Масленников А. К истории католической… С. 30.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 83.

Сибирский вестник. 1895. 30 янв.

Отчет о действиях правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1895 год. Томск, 1896. С. 24–26.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 302.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 305.

Отчет о действиях правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1895 год. С. 23–26.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 19.

Там же. Л. 19–39.

Mańkowski W Polacy w Tomsku… S. 4.

Отчет о действиях правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы за 1896 год. С. 19.

Список улиц г. Томска… С. 18–58.

ГАРФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 238. Л. 365об.

Niedzieluk I Rzymskokatolickie organizacje… S. 28.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 35-35об.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 53–67.

Масленников Л. К истории католической… С. 31.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 137.

Масленников А. К истории католической… С. 31.

Там же. С. 30.

Отчет о действиях правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви Покрова Пресвятой Богородицы. С. 8.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 20.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 59.

Chamerska 77. Przyczynek do losów polaków… S. 504.

Polski słownik biograficzny. T. XII/4, zesz. 55. S. 500.

Голос Томска. 1908. 12 янв.; 21 фев.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3152. Л. 60.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 21.

Мосунова T. 77. Отец Валериан Громадский – штрихи к портрету сибирского пастыря // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич.

конф. Ч. 1.С. 409

Łukawski Z. Ludność polska… S. 145.

Сибирская жизнь. 1898. 18 аир.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и гражданской

войны (1917–1922 гг.). Ч. 1. С. 154.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 104.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4502. Л. 21.

Там же. Л. 206.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 138.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4502. Л. 20д.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 105.

Масленников А. К истории католической… С. 14; Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 175.

Kozłowski J. Polacy w rejonie… S. 408.

Семенова И. Благотворительное общество // Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 28.

Chamerska Н. Przyczynek do losów polaków… S. 507.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4502. Л. 1–3.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 20.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 44.

Недзелюк T. Г. Римско-католическая церковь… С. 138.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 175.

Семенова И. Благотворительное общество… С. 28.

Список улиц г. Томска… С. 1.

Масленников А. К истории католической… С. 14.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 105.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 141.

Памятная книжка Томской губернии: на 1914 год. С. 97; 1913 год. С. 104–105; 1912 год. С. 105–106;

1911 год. С. 100–101; 1910 год. С. 130–131.

Сибирская жизнь. 1919. 13 аир.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 275.

Алтайское дело. 1916. 18 окт.

Алтайское дело. 1916. 18 окт.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 120.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 89.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 86.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1909 год. С. 260.

Вольский 3. Д. Вся Сибирь… С. 243.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 83.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 110.

Fiel S. Tobolskie świątynie // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 107–108; Памятная

книжка Тобольской губернии на: 1911 год. С. 238; 1913 год. С. 61.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1914 год. С. 64; 1915 год. С. 64.

Martynowski S. Droga do wolności… S. 39–43.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 4. Л. 47.

Памятная книжка Акмолинской области на 1909 год. С. 118.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 175.

Памятная книжка Акмолинской области на 1915 год. С. 51.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 90.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 168. Л. 93; Памятная книжка Акмолинской области на 1909 год. С. 159.

Весь Омск: справочник-указатель на 1911 год. С. 88.

Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. С. 58.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 58.

Волкова В. Н. Книга и чтение… С. 111.

Титова Т Г. Омская католическая община… С. 83.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 91.

Мулина С. Трансформация образа поляка… С. 254–255.

ГАОО. Ф. 361. Оп. 1. Д. 1. Л. 4об.

ГАОО. Ф. 381. Оп. 1. Д. 1. Л. 152–158; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 255. Л. 423.

ГАОО. Ф. 381. Оп. 1. Д. 1. Л. 128.

Там же. Л. 140.

ГАОО. Ф. 381. Оп. 1. Д. 1. Л. 118, 132.

Там же. Л. 59-100.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 486. Л. 65.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo… S. 374.

Брубейкер Р. «Диаспоры катаклизма» в Центральной и Восточной Европе и их отношения с родинами (на

примере Веймарской Германии и постсоветской России) // Диаспоры. 2000. № 3. С. 6–8.

Korzeniowski М., Mądzik М., Tarasiuk D. Tułaczy los. Uchodźcy polscy w imperium rosyjskim w latach pierwszej wojny światowej. Lublin, 2007. S. 15.

KorzeniowskiM. Centralny Komitet Obywatelski… S. 291.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 280.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 304.

Манусевич А. Я. Польские интернационалисты… С. 19.

Korzeniowski М., MądzikМ., TarasiukD. Tułaczy los… S. 24.

Blum I. Polacy w Rosji… S. 204.

Симонова T M. Некоторые проблемы миграции и репатриации в геопространстве Полыиа-Россия в период 1914–1923 гг. // Миграция и эмиграция в странах Центральной и Юго-Восточной Европы в XVIII–XX вв. Сохранение национальной идентичности и историко-культурного наследия России. СПб., 2011. С. 239–240.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 304–305.

Лор Э. Русский национализм и Российская империя: кампания против «вражеских подданных» в годы Первой мировой войны. М., 2012. С. 190.

БочановаГ. А. Беженцы в Томской губернии… С. 150–155.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 117.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 291.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 39.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибирии Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 487.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.). 4. 1. С. 114.

ГАТО. Ф. 7. Он. 1. Д. 15. Л. 6-106об.

ГАТО. Ф. 7. Он. 2. Д. 7. Л. 67–70.

Там же. Л. 148.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 37. Л. 2-2об.

Недзелюк Т Г. Римско-католическая церковь… С. 45.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 44–45.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 65.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Л. 42.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 92. Л. 1-35.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 44^-5.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 2. Д. 7. Л. 84–91.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 53. Л. 11.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 134.

ГА РФ. Ф. P-5115. Оп. 1. Д. 153. Л. 5об.-6.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 99. Л. 7об.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 275.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 11. Л. 4-11.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 223.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 11. Л. 31–39.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 267.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 88. Л. 2-2об.

Там же. Л. 94об.

Там же. Л. 94–95.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 39.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Л. 33, 40.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 12. Л. 1-48; Д. 97. Л. 164–169.

Обзор Акмолинской области за 1915 год. С. 13.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 291.

Сибирский листок. 13 авг. 1915.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 305.

KorzeniowskiM. Centralny Komitet Obywatelski… S. 291.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917—

1922 гг.). С. 488.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 135.

Западные окраины Российской империи. М., 2006. С. 410.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской

войны (1917–1922 гг.). Ч. I. С. 170.

Беженцы в Томской губернии. Список семейств беженцев и адреса их. Томск, 1916. С. 1–468; Вып. 2.

Сибирская жизнь. 1914. 26 окт.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 46.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 285.

Ibid. S. 293.

KorzeniowskiM. Centralny Komitet Obywatelski… S. 290.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 97.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 288.

Ibid. S. 292.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 288.

ГАРФ. Ф. P-5115. Оп. 3. Д. 232. Л. 3.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 274.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 289.

Ibid. S. 294.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 1–6, 22.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 40–42.

ГАОО. Ф. 361. Оп. 1. Д. 1. Л. 179об.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 298.

Недзелюк T Г. На пути к гражданскому обществу… С. 67–69.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 298.

Ibid. S. 299–300.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 309.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917—

1922 гг.). С. 98.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 279–280.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 303.

TATO. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 19.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 135.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 46–47.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku…

Сибирская жизнь. 1915. 10 янв.

Сибирская жизнь. 1915. 15 янв.

Сибирская жизнь. 1915.4 сент.

Сибирская жизнь. 1915. 17 окт.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 21.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 15. Л. 38–40.

ГА РФ. Ф. 5122. Оп. 1. Д. 197. Л. 39.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 62–63.

ГА РФ. Ф. P-5115. Оп. 1. Д. 567. Л. 241.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 65об.-66об.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 143–148.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 308.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917 —

1922 гг.). С. 154.

ГА РФ. Ф. Р-5115. Оп. 1. Д. 277. Л. 351.

Там же. Л. 11, 43.

ГА РФ. Ф. Р-5122. Оп. 2. Д. 54. Л. 43.

Голос Сибири. 1919. 12 фев.

Сибирская жизнь. 1919. 28 янв.

ГАРФ. Ф. Р-5122. Оп. 1. Д. 197. Л. 17об.

Mądzik М. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 303; Памятная книжка Акмолинской области на

1916 год. С. 81.

Ostrowska I Melanowski Władysław… S. 401.

ГАРФ. Ф. Р-5122. Оп. 1. Д. 197. Л. 35об.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 305; ГА РФ. Ф. Р-5115. Оп. 1. Д. 566. Л. 48.

ГАРФ.Ф. Р-5115. Оп. 1. Д. 566. Л. 50.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 5; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 136; ГАРФ. Ф. Р-3333.

Он. 1а. Д. 73. Л. 175.

Korzeniowski М., Mądzik М. Duchowieństwo rzymskokatolickie w akcji po^mocy uchodźcom polskim na

Syberii w latach I wojny światowej // Kościoł katolicki na Syberii. Historia. Współczesność. Przyszłość. Wrocław,

2002. S. 427.

ГАРФ. Ф. P-3333. Оп. la. Д. 73. Л. 179.

ГААК. Ф. 52. Оп. 1. Д. 468. Л. 1–5; ГАРФ. Ф. P-5122. Оп. 1. Д. 197. Л. 27°6.

Жизнь Алтая. 1917. 17 июня.

Жизнь Алтая. 1917. 2 сент.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 55.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 309.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 278.

Недзелюк Т. Г. Национальные организации помощи жертвам Первой мировой войны в Новониколаевске // Этнокультурные взаимодействия в Сибири (XVII–XX вв.). С. 150.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 82.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 57-61об., 78–79.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 99. Л. 4–6.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 63.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 99. Л. 6.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 71.

Там же. Л. 32–36.

Там же. Л. 47.

ГА РФ. Ф. P-5115. Оп. 1. Д. 567. Л. 351.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 308.

ГА РФ. Ф. P-5115. Оп. 1. Д.566. Л.44–45.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 99.

Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 14.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 294.

KorzeniowskiM., MądzikМ. Duchowieństwo rzymskokatolickie… S. 415.

ГА РФ. Ф. P-5115. Оп. 1. Д. 567. Л. 237.

ГУТО ГАТ. Ф. 159. Оп. 2. Д. 115. Л. 304.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 69.

ГА РФ. Ф. Р-5122. Оп. 1.Д. 197. Л. 37об.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 306.

ГУТО ГАТ. Ф. 159. Оп. 1. Д. 170. Л. 4.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 433. Л. 1–2; Д. 431. Л. 2; Д. 430. Л. 2; Д. 429. Л. 2; Д. 435. Л. 4.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 413. Л. 1–3.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 280.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1052. Л. 18.

Там же. Л. 42.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 304.

Яжборовская И. С., Парсаданова В. С. Россия и Польша… С. 31.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 3.

ГА РФ. Ф. Р-5115. Оп. 1. Д.277. Л. 12.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 308.

Алтайское дело. 1916. 23 авг.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 307–308.

Martynowski S. Rozmowa katorżnika z carem Mikołajem II // Kuczyński A. Syberia. Czterysta lat polskiej diaspory: antologia historyczno-kulturowa. Wrocław, 1993. S. 340.

Martynowski S. Droga do wolności… S. 87.

Rezmer W. 5 Dywizja strzelców… C. 85.

TATO. Ф. 416. Оп. 2. Д. 8. Л. 589.

ГУТО FAT. Ф. 159. Оп. 2. Д. 115. Л. 2–3.

Висьневский Я. Сибирь в воспоминаниях… С. 426.

ГУТО ГАТ. Ф. 159. Оп. 2. Д. 115. Л. 26.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 2. Л. 1-Зоб.

Dyboski R. Sidem lat w Rosji… S. 48.

Солнцева С. А. Военнопленные в России в 1917 г. (март – октябрь) // Вопросы истории. 2002. № 1. С.146.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 1. Д. 2. Л. 494.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 1. Д. 2. Л. 71, 130об.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 6. Л. 59-59об., 113.

Там же. Л. 350.

SmolikР. Przez lądy… S. 16.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 21.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 95.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 1. Д. 1. Л. 551.

Жизнь Алтая. 1917 г. 18 июня.

ГА РФ. Ф. P-5115. Оп. 1. Д. 604. Л. 32–35.

Вопросы колонизации. 1915. № 17. С. 208; № 18. С. 289.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 8. Л. 137-137об.

ГААК. Ф. 235. Оп. 1а. Д. 12. Л. 8-50об.

Носкова В. Н. Польские военнопленные Первой мировой войны в г. Таре // Проблемы изучения русско-

польских культурных контактов… С. 56.

ГА РФ. Ф. P-5115. Оп. 1. Д. 604. Л. 2-Зоб.

Там же. Л. 19.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 28. Л. 68.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 11. Л. 609.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 18. Л. 71.

ГУТО TAT. Ф. 159. Оп. 2. Д. 115. Л. 63.

Там же. Л. 304.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1052. Л. 122.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 1а. Д. 68. Л. 271, 285.

Национальная политика России: история и современность. М., 1997. С. 203.

SmolikР. Przez lądy… S. 39.

Цит. по: Горизонтов Л. Закон против счастья. Смешанные браки в истории двух народов // Родина. 1994. № 12. С. 67.

Вибе П. П. Немецкие колонии… С. 34.

Семенов Ю. И. Этнос, нация, диаспора. С. 71.

Шеффер Г. Диаспоры в мировой политике. С. 177–178.

RadziwiłowiczD. Polskie organizacje… S. 26.

Dyboski R. Szabla i duch (na Syberji czternaście lat temu) // Sybiracy. 1918–1933. S. 13–14.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 105.

Голос Сибири. 1917. 15 аир.

Голос Сибири. 1917. 19 мая.

Голос Сибири. 1917. 4 июля.

Нам И. В. К вопросу о польских организациях… С. 122.

Майничева А. Ю. Благотворительная деятельность… С. 5.

Голос Сибири. 1917. 6 сент.

Недзелюк Т. Г. Национальные организации помощи… С. 151.

Голос Сибири. 1917. 26 авг.

ГА РФ. Ф. 5122. Оп. 1. Д. 197. Л. 54–55.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 217–218.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 169. Л. 209.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 240.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 162. Л. 385; Оп. 5. Д. 172. Л. 234.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 167. Л. 20.

Революционная мысль. 1918. 3 янв.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 310.

Народная газета. 1918. 8 дек.

Сибирская жизнь. 1919. 25 янв.; 13 февр.; 24 мая.

Сибирская жизнь. 1919. 3 мая.

Сибирская жизнь. 1919. 8 мая.

Сибирская жизнь. 1919. 18 мая.

Сведения получены автором от С. Ф. Корытковского.

Сибирская жизнь. 1919. 29 аир.

Нам И. В. Польские организации Томска… С. 238.

Сибирская жизнь. 1917. 14 июня.

Ханевич В. А. Томская полония: история и современность // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 24.

Polski słownik biograficzny. T. XXVI/3, zesz. 110. S. 478.

Нам И. В. К вопросу о польских организациях… С. 123.

Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 15.

Алтайская мысль. 1919. 22 мар.

Алтайская мысль. 1919. 24 июня.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 170. Л. 190.

Алтайский день. 1919. 30 окт.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 289–299.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 210.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 211.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 674. Л. 1.

Культурно-национальная автономия в истории России: документальная антология. T. 1: Сибирь 1917–1920. Томск, 1998. С. 87–88.

Симонов Д. Г., Шиловский М. В. Первая мировая война // Историческая энциклопедия Сибири. T. II. С. 601.

Parkot-Wójt S. WNZR, katordze i na Sybirze //Niepodległość. 1935. T. XII, zesz. 1 (30). S. 389.

ГАТО. Ф. P-549. Оп. 1. Д. 3. Л. 43.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917—

1922 гг.). С. 152.

Голос Сибири. 1917. 2 мая.

Нам И. В. К вопросу о польских организациях… С. 126.

Emisarski J. Polski czyn… S. 7.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 108.

Нам И. В. Польские организации Томска… С. 239.

Polski słownik biograficzny. Т. XX/1, zesz. 84. S. 89.

Martynowski S. Droga do wolności… S. 88.

Показаньев Ф. Поляки играли заметную роль… С. 17.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 276. Л. 11.

Там же. Л. 12.

Нам И. В. К вопросу о польских организациях… С. 133.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 470. Л. 2-21об.

Революционная мысль. 1918. 5 янв.

Łukawski Z. Polacy w walce o utrwalenie władzy radzieckiej na Syberii // Z przeszłości Syberii… S. 77.

ГА РФ. Ф. P-5111. Оп. 1. Д.29. Л. 197.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях Революции и гражданской войны (1917–1922 гг.). Ч. I. С. 274.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 28. Л. 8; ГА РФ. Ф. Р– 5122. Оп. 1.Д. 197.Л.58об.

Голос Сибири. 1917. 30 аир.

Голос Сибири. 1917. 18 мая.

Краткая история Польши: с древнейших времен до наших дней. М., 1993. С. 239.

ГА РФ. Ф. Р– 5111. Оп. 1. Д.29. Л. 141.

Краткая история Польши… С. 239.

Нам И. В. К вопросу о польских организациях… С. 121.

ГА РФ. Ф. P-5122. Оп. 1. Д. 197. Л. 58об.

ГА РФ. Ф. P-5111. Оп. 1. Д. 290. Л. 200.

ГА РФ. Ф. P-5 111. Оп. 1. Д. 20. Л. 199-199об.

Там же. Л. 199об.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917—

1922 гг.). С. 212.

ГАОО. Ф. P-1502. Оп. 1. Д. 2. Л. 491.

Нам И. В. Польские военные формирования… С. 84.

Scholtze-Srokowski Ж Geneza Wojska Polskiego… S. 11.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 219.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 242.

Biegański S. Położenie polityczne zaczątków… S. 10.

Sadowski Z. Wiosną 1918 roku. S. 23.

Ibid. S. 23.

Sadowski Z. Wiosną 1918 roku. S. 24–25.

Ibid. S. 25.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 219–221.

Scholtze-Smkowski W. Geneza Wojska Polskiego… S. 13; Висьневский Я. Войско Польское… С. 224–225.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 224.

Biegański S. Stosunek wojska do polityki na Syberji // Sybiracy. 1918–1933. S. 27.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 363.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 226.

Wiśniewski J. Postawa żołnierzy Wojska Polskiego wobec ludności wiejskiej na Syberii 1918–1920 // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. Ч. 1.С. 241.

Bagiński Н. Wojsko polskie na Wschodzie. 1914–1920. Warszawa, 1921. S. 541.

Лясковская E. M. Польское население Минусинского уезда в 1918–1919 гг. (по материалам местных газет) // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв. С. 188.

BagińskiН. Wojsko polskie… S. 549.

Rezmer W. Generał Walerian Czuma… S. 117; Biegański S. Stosunek wojska… S. 27.

ГА РФ. Ф. P-5122. Оп. 1. Д. 242. Л. 4^-o6.

Там же. Л. 18–19.

ГА РФ. Ф.Р-5122. Оп. 1. Д. 242. Л. 19.

Там же. Л. 4^к>б.

ГА РФ. Ф. P-5122. Оп. 1. Д. 242. Л. 1-Зоб.

Там же. Л. 9об. -12об.

Там же. Л. 16об.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 255.

Сибирская жизнь. 1919. 13 аир.

Наумова Н. И. Польские организации… С. 46.

Нам И. В. Самоорганизация национальных меньшинств… С. 103.

Национальная политика России… С. 235.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 207. Л. 1.

Национальная политика России… С. 238.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 165. Л. 4; Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922). С. 328.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 171. Л. 3.

ГА РФ. Ф.Р-5122. Оп. 1. Д. 242. Л. 21.

Съезды, конференции и совещания социально-классовых, политических, религиозных, национальных

организаций в Томской губернии (март 1917 – ноябрь 1918 гг.). Томск, 1992. Ч. 2. С. 308.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 206.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 129. Л. 32.

SmolikР. Przez lądy… S. 98.

Съезды, конференции и совещания… С. 309.

Biegański S. Stosunek wojska… S. 28.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 177. Л. 230.

Сибирская жизнь. 1919. 27 мар.

Lubodziecki S. Polacy na Syberii… S. 20.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 158. Л. 88.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 174. Л. 585.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 175. Л. 55, 214.

Нам И. В. Вопрос о выходе поляков из российского подданства в условиях гражданской войны в Сибири (1919 г.)// Проблемы российско-польской истории и культурный диалог. С. 355–356.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 183. Л. 355.

Sybirak. 1935. № 3 (7). S. 48.

SmolikР. Przez lądy… S. 39.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 202. Л. 185.

Сибирская жизнь. 1919. 28 мая.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 167. Л. 21.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922). С. 329.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 150. Л. 229; Д. 184. Л. 113.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 246. Л. 519.

Сибирская жизнь. 1919. 3 авг.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 168. Л. 374.

Dyboski R. Sidem lat w Rosji… S. 117.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922). Ч. II. С. 623.

Национальная политика России… С. 239.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 233–235.

Biegański S. Stosunek wojska… S. 30–31.

Сибирская жизнь. 1919. 22 фев.

Сибирская жизнь. 1919. 13 аир.

Сибирская жизнь. 1919. 25 аир.; 26 аир.

Алтайская мысль. 1919. 24 июня.

Domaszewski A. Generał Janin о Dywizji Syberyjskiej 11 Sybirak. 1936. № 3 (11). S. 37.

Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 37.

Сибирская жизнь. 1919. 23 июля.

Сибирская жизнь. 1919. 3 авг.

Алтайская мысль. 1919. 25 июля.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 341.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 228–229.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 332–333.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 218.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 159. Л. 76; Д. 167. Л. 3.

Алтайская мысль. 1919. 25 июля.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 177. Л. 230.

Сибирская жизнь. 1919. 21 янв.

Сибирская жизнь. 1919. 22 февр.

Сибирская жизнь. 1919. 30 аир.; 3 мая; 7 мая.

Сибирская жизнь. 1919. 25 мая; 7 мая.

Сибирская жизнь. 1919. 25 мая; 28 мая.

Bagiński Н. Wojsko polskie… S. 203.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 23.

Висьневский Я. «Военные жены» в чехословацких и польских войсках в Сибири во время Гражданской войны в России // Славянский мир в эпоху войн и конфликтов XX века. СПб., 2011. С. 147.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 232.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 278.

Ганин A. Последний генштабист: к 90-летию советско-польской войны // Родина. 2010. № 8. С. 85.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 232.

Сибирская жизнь. 1919. 28 янв.; 27 мая.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 235–236.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской

войны (1917–1922). Ч. IL С. 890.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 232.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 709. Л. 17.

Сибирская жизнь. 1919. 28 янв.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922). 4. II. С. 890.

ВисъневскшЯ. Войско Польское… С. 243.

Bohdanowicz S. Ochotnik. Warszawa, 2006. S. 22.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922). 4. IL С. 890.

10 лет на службе городу… С. 489.

Bagiński Н. Wojsko polskie… S. 558.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922). С. 496.

Рэзмер В. Польские военнопленные в большевистском плену в Сибири в 1920–1922 гг. // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф. Иркутск, 2001. С. 128.

Информация получена автором от внука И. М. Красимовича С. Ф. Корытковского 23. 10. 1997; ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 709. Л. 3; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 39.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 198. Л. 123.

Лясковская Е. М. Польское население… С. 188.

Suchenek-SucheckiН. То się pamięta… S. 36.

Sybirak. 1938. № 4 (16). S. 22; ГАРФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 709. Л. 11.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 244.

Emisarski J. Polski czyn… S. 10.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 17.

Рэзмер В. Польская военная медицинская служба… С. 243.

Народная газета. 1918. 31 дек.

Сибирская жизнь. 1919. 28 янв.

Рэзмер В. Польская военная медицинская служба… С. 246.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 709. Л. 19–20.

Polski słownik biograficzny. T. XI/1, zesz. 48. S. 77; ГАРФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 709. Л. 41Щ2.

Сибирская жизнь. 1917. 22 авг.

Dy boski R. Szabla i duch… S. 14.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 241.

Христианский молодежный союз (YMCA) – христианская культурно-просветительская организация, созданная в 1844 г. в Лондоне. YMCA проводит клубную, культурную и спортивную работу среди молодежи,

организует выступления перед солдатами, заключенными и беженцами.

Pindela-Emisarski J. Formacje Wojska polskiego na Syberyi. Część I: Nasze boje. Warszawa, 1920. S. 48–49.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 282.

Шостакович Б. С. Дыбосский Роман // Историческая энциклопедия Сибири. T. 1. С. 508–509.

Lubodziecki S. Polacy na Syberii… S. 27.

Rogowski J. Dzieje Wojska Polskiego… S. 75; Национальные меньшинства Томской губернии… С. 233.

Dyboski R. Szabla i duch… S. 15.

Polski słownik biograficzny. T. XI/3, zesz. 50. S. 398.

Dyboski R. Szabla i duch… S. 14.

Tyszka Р. Z tragicznych przeżyć… S. 18.

Polski słownik biograficzny. T. XXVII/2, zesz. 113. S. 353.

Ślisz A. Prasa polska… S. 523.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 23.

Ефимова M. Движение скаутов на Дальнем Востоке. С. 22.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca… S. 262–263.

Ślisz A. Prasa polska… S. 524–525.

Emisarski J. Polski czyn… S. 10.

Сибирская жизнь. 1919. 16 июля.

Dyboski R. Sidem lat w Rosji… S. 129.

SmolikР Przez lądy… S. 94.

Ślisz A. Prasa polska… S. 527.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 237.

Wiśniewski J. Postawa żołnierzy… S. 241.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 228.

BagińskiН. Wojsko polskie … S. 554.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 227–228.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 203.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 49.

Наумова H. И. Организации польских женщин… С. 88.

Нам И. В. Польские организации Томска… С. 241.

Сибирская жизнь. 1919. 16 мар.

Сибирская жизнь. 1919. 20 мар.

Сибирская жизнь. 1919. 9 аир.

Сибирская жизнь. 1919. 21 янв.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca… S. 258.

ГАРФ. Ф. P-5115. Оп. З. Д. 227. Л. 4.

Wojstomski S. Zarys historii… S. 30.

Blutstein-Wojstomski S. Harcerze polscy… S. 39.

Blutstein-Wojstomski S. Harcerze polscy… 39–40.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 259–260.

Dyboski R. Szabla i duch… S. 14.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 261.

Ś. P. Jan Wojtkiewicz // Sybirak. 1935. № 4. S. 58.

Алтайская мысль. 1919. 24 июня.

SedlaczekS. Harcerstwo na Rusi… S. 73.

Wojstomski S. Zarys historii… S. 31.

Bluts tein-Wojstomski S. Harcerze polscy… S. 40.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 266–267.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 282.

Bluts tein-Wojstomski S. Harcerze polscy… S. 40.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 228.

Rogowski J. DziejeWojska Polskiego na Syberji. S. 92.

ГА РФ. Ф. P-3333. Оп. 4. Д. 709. Л. 1-44; Д. 711. Л. 3-7об.; Д. 713. Л. 1-11.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 3–5.

Bohdanowicz S. Ochotnik… S. 25–26.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 6.

БудбергА. Дневник белогвардейца (колчаковская эпопея). С. 307.

Масярж В. Поляки в Восточной Сибири… С. 21; Висьневский Я. Войско Польское… С. 222–223.

Dyboski R. Siedem lat w Rosji… S. 107.

SmolikP Przez lądy… S. 99-100.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 4–5.

Dzwonkowski R. Losy duchowieństwa… S. 242.

Rogowski J. Dzieje Wojska Polskiego… S. 69–70.

Scholtze-Srokowski W. Geneza Wojska polskiego na Syberji. S. 11.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 280.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 13.

Biegański S. Stosunek wojska… S. 29.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917—

1922 гг.). С. 330.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 14.

Там же. Л. 14.

Там же. Л. 9-11.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 280.

Polski słownik biograficzny. T. XXVIII/4, zesz. 113. S. 708.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 281.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 235.

Biegański S. Stosunek wojska… S. 30.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917—

1922 гг.). С. 336.

Сибирская жизнь. 1919. 28 янв.; Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на

историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 330.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 244.

Там же. С. 237–238.

Цитируется по: Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 343–344.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны (1917–1922). Ч. II. С. 617.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 283.

Dyboski R. Siedem lat w Rosji… S. 119.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 92а. Л. 28; Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 276. Л. 14.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 22–23.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 5. Д. 256. Л. 26.

Rezmer W. Wieś syberyjska… S. 296.

Rezmer W 5 dywizja strzelców… S. 89.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 276. Л. 13.

Симонов Д. Г. Кавалеры ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия // Историческая энциклопедия Сибири. T. III. С. 649; Сибирская жизнь. 1919. 5 мар., 15 мар.

СимоновД. Г. Кавалеры ордена… С. 655.

Сибирская жизнь. 1919. 28 мар.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 161. Л. 613.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 50; Polski słownik biograficzny. T. XXIV/2, zesz. 101. S. 382.

КлержеГ. И. Революция и Гражданская война… С. 355.

Очерки истории книжной культуры Сибири и Дальнего Востока. Т. 3: 1917–1930 гг. / отв. ред. А. Л. Посадсков. Новосибирск, 2002. С. 106.

Посадское А. Л. Либеральный полковник из Осведверха: лабиринты судьбы Г. И. Клерже – офицера, журналиста и мемуариста // Клерже Г. И. Революция и Гражданская война… С. 30.

Bagiński Н. Wojsko polskie… S. 355.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 962. Л. 7–9.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 367.

ChłusiewiczВ. W oboronie honoru… S. 10.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 367.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 10. Л. 14.

Scholze-Srokowski W. V Dywizja Strzelców… S. 356.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 205. Л. 110.

Chłusiewicz В. W oboronie honoru… S. 10.

Dindorf-Ankowicz F Zarys historji… S. 22.

Scholze-Srokowski W VDywizja Strzelców… S. 356.

Dindorf-Ankowicz F Zarys historji… S. 22.

ГААК. Ф. P-602. Оп. 1. Д. 1. Л. 73.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 246.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 129. Л. 99.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 92. Л. 229.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 1. Д. 205. Л. 229.

Scholze-Srokowski W. V Dywizja Strzelców… S. 357.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 197. Л. 23.

Dindorf-Ankowicz F. Zarys historji… S. 23–24.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 247.

Dindorf-Ankowicz F. Zarys historji… S. 24.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 1. Д. 205. Л. 245.

Wiśniewski J. Postawa żołnierzy… S. 243.

Rezmer W Wieś syberyjska… S. 299.

БудбергА. Дневник белогвардейца… С. 307.

ГАНО. Ф. П-5. Он. 3. Д. 212. Л. 68-74об.

ГАНО. Ф. П-5. Он. 4. Д. 1428. Л. 1–5.

ГАНО. Ф. П-5. Он. 4. Д. 895. Л. 1.

Dyboski R. Siedern lat w Rosji… S. 125.

SmolikR Przez lądy… S. 109.

ГАНО. Ф. П-5. Он. 3. Д. 145. Л. 5

ГАНО. Ф. П-5. Он. 4. Д. 1524. Л. 420.

Rezmer W. Wieś syberyjska… S. 299.

ГАНО. Ф. П-5. Он. 4. Д. 1218. Л. 1.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 368.

Висьневский Я. «Военные жены» в чехословацких и польских войсках в Сибири во время Гражданской войны в России // Славянский мир в эпоху войн и конфликтов XX века. СПб., 2011. С. 136–149.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 283.

Wiśniewski J. Postawa żołnierzy… S. 244.

Rezmer W 5 Dywizja Strzelców… S. 91; Сахаров К. В. Белая Сибирь. С. 88.

Domaszewski A. Generał Janin… S. 41.

Ibid. S. 40.

Wiśniewski J. Postawa żołnierzy… S. 244.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 247–248.

NejaJ. Charakterystyka środowiska… S. 283.

Rezmer W. Wieś syberyjska… S. 301.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 145. Л. 5.

Kuczyński A. Syberia… S. 110.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 112. Л. 26.

Dindorf-AnkowiczF Zarys historji… S. 26–21.

Sybirak. 1938. № 1–2 (14). S. 67.

Scholtze-Srokowski W. VDywizja Strzelców… S. 578.

Rezmer W 5 Dywizja Strzelców… S. 93.

Витольдова-Лютык С. На Восток // Великий сибирский ледяной поход / Сост., науч. ред., предис., ком.

С. В. Волкова. М., 2004. С. 529.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 112. Л. 27.

Skorobohaty-Jakubowski J. Cieniom towarzyszy… S. 54.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 112. Л. 27.

Bagiński H. Wojsko polskie… S. 580.

Витольдова-Лютык С. На Восток… С. 541.

Dindorf-AnkowiczF Zarys historji… S. 31.

Domaszewski A. General Janin… S. 42.

Mikołajski J. Kartka z dziejów dywizji Syberyjskiej. S. 255.

Bagiński H. Wojsko Polskie… S. 363.

Витольдова-Лютык С. На Восток… C. 545.

Рэзмер В. Польские военнопленные в большевистском плену в Сибири в 1920–1922 гг. // Сибирско-

польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф. (Иркутск,

11-15 сент. 2000 г.). Иркутск, 2001. С. 128.

Dindorf-Ankowicz F. Zarys historji… S. 31.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 248.

Dindorf-AnkowiczF Zarys historji… S. 32.

BagińskiH. Wojsko polskie… S. 592.

Висьневский Я. Войско Польское… С. 249.

Национальная политика России… С. 236.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 709. Л. 1-44; Д. 711. Л. 3-7об.; Д. 713. Л. 1-11.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 11; ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 17–18.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 162. Л. 385.

Исаев А. П. Уроки советско-польской войны 1920 года. СПб., 1999. С. 144.

Евреи и русская революция: материалы и исследования. М., 1999. С. 201.

Капчинский О. «Мы одной крови…» Национальный состав ОГПУ: цифры и факты // Родина. 2007. № 12.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 2.

Blum I. Polacy w Rosji… S. 214.

IwanowM. Pierwszy naród ukarany… S. 159.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1532. Л. 22; Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 483. Л. 2.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 483. Л. 16.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 30; Оп. 1. Д. 6. Л. 79.

История Сибири. Т. 4: Сибирь в период строительства социализма. Л., 1968. С. 151.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 284. Л. 11.

Там же. Л. 11 об.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 284. Л. 12.

Там же. Л. 19.

Голишева Л. А. Организация национальных отделов… С. 170.

Там же. С. 173–174.

Голишева Л. А. О деятельности национальных секций и отделов в 1920–1922 гг. // Томску 375 лет: сб.

статей. Томск, 1979. С. 191.

Зелиньский К. Организационная структура… С. 96–97.

ГАНО. Ф. П-1. Он. 1. Д. 1532. Л. Збоб.

Там же. Л. 22.

ГАНО. Ф. П-1. Он. 1. Д. 1534. Л. 12–13.

Голишева Л. А. Деятельность национальных коммунистических секций… С. 132.

Нам И. В. Польские организации Томска… С. 241–242.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 1–5.

Там же. Л. 27.

Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство… С. 147.

Борщева С. Я. Документы Центра документации новейшей истории Томской области о поляках // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 154.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1532. Л. 22; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 20.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 21.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 51.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 32°6.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 2176. Л. 144.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 6.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 51.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1532. Л. 22.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1534. Л. 23; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 22; Д. 247. Л. 3.

Зелиньский К. Организационная структура… С. 99–101.

ГАНО. Ф. П-1. Он. 1. Д. 1532. Л. 22.

ГАНО. Ф. П-1. Он. 1. Д. 1531. Л. 2–7.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 10–12; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 1.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 71. Л. 18.

ЦДНИОО. Ф. 11. Оп. 2. Д. 222. Л. 6.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 1.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 217 г. Л. 82; Д. 2176. Л. 144.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 18–34; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 11.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 10.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 20, 44.

Сибирский революционный комитет… С. 434.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1534. Л. 2.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 10.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1536. Л. 11.

Информация получена автором от Альфонса Ксаверьевича Ескевича 10. 02. 1990.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 49.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 7.

Иларионова I С. Печать российских немцев: опыт исторического анализа. М., 1992. С. 49.

Исаев А. П. Уроки советско-польской войны… С. 148.

Голишева Л. А. Деятельность национальных коммунистических секций… С. 140.

Ślisz A. Prasa polska… S. 539.

Иларионова T. С. Печать российских немцев… С. 55.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 244. Л. 6.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 15.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 12–19.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 21.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1329. Л. 1.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 29; Д. 1531. Л. 10.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 198. Л. 11.

Яжборовская И. С., Парсаданова В. С. Россия и Польша… С. 215.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 413. Л. 84.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 483. Л. 51.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 27.

ЗелиньскийК. Организационная структура… С. 103.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 21.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 2–4.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1536. Л. 25; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 36.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 485. Л. 2.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1329. Л. 73.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 8.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 4.

Там же. Л. 8.

Там же. Л. 13.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1536. Л. 48.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 32об.; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 2176. Л. 143.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 413. Л. 84.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 38.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1536. Л. 19–20.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 18.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1534. Л. 16.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 12.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 53.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 12–16.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 4.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 483. Л. 46; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 5.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1532. Л. 5.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1534. Л. 13.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 7–8.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 486. Л. 38.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 244. Л. 1об.; Д. 247. Л. 1.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 5.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 6.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 10.

Там же. Л. 11–28.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 15–56.

Там же. Л. 15–56.

Там же. Л. 59.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 30.

Там же. Л. 53.

Там же. Л. 25.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 406.

Там же. Л. 49–65.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 244. Л. 1-1об.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 244. Л. 1–1 об.

Там же. Л. 5.

Там же. Л. 1-1об.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 244. Л. 4.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 244. Л. 2, 5.

Зелиньский К. Организационная структура… С. 95.

Яжборовская 77. С, Парсаданова В. С. Россия и Польша… С. 213–214.

Яжборовская И. С, Парсаданова В. С. Россия и Польша… С. 287.

Ленин В. И. Речь на съезде рабочих и служащих кожевенного производства 2 окт. 1920 г. // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М., 1963. Т. 41. С. 323–324.

Колоткин М. Н. Балтийская диаспора Сибири… С. 69.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 11.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 18; Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 12.

Исаев А. П. Сибирская глубинка и советско-польская война 1920 г. (по материалам архивных документов). СПб., 1999. С. 13.

Исаев А. П. Уроки советско-польской войны… С. 139.

ЦДНИОО. Ф. Î. Оп. 2. Д. 483. Л. 21.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 483. Л. 26-26об.; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 5.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1533. Л. 3.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 18; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 12.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 483. Л. 27.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 21.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 22–24.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1531. Л. 2–3.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 485. Л. 13об.; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 5.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 9, 12.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1534. Л. 15-15об.; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 6.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 7.

Из истории земли Томской… С. 55.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 40.

Борщева С. Я. Документы Центра документации… С. 154.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1534. Л. 15.

Леончик С. В. Поляки в переселенческой политике… С. 14–15.

Борщева С. Я. Документы Центра документации… С. 155.

FielS. Tobolskie świątynie… S. 108.

Борщева С. Я. Документы Центра документации… С. 156.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 233. Л. 401.

ГАНО. Ф. П-Г Оп. 1. Д. 1531. Л. 11.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 296.

Ольшанский П. Н. Рижский договор и развитие советско-польских отношений. 1921–1924. М., 1974.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 295–296.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 2176. Л. 189.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 38.

Kuczyński A. Syberia… S. 114.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1421. Л. 7-10.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 66.

Там же. Л. 102а.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 102в.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 265. Л. 271.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 19.

Жизнь Сибири. 1923. № 9-10 (13–14). С. 63.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 13.

Поляки / Р. В. Оплаканская, А. И. Савин, Е. Н. Туманик, Б. С. Шостакович // Историческая энциклопедия

Сибири. T. II. С. 647.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 43–54; ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 268.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 174; ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 269.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 268.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 213. Л. 44.

Там же. Л. 41ЩЗ.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 189. Л. 109–110.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 213. Л. 50.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 217 в. Л. 79.

Жизнь Сибири. 1923. № 9-10 (13–14). С. 64.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 147. Л. 122.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 213. Л. 4об.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 213. Л. 55.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 158. Л. 61.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 181. Л. 280.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 213. Л. 32–33.

Biegański S. Repatrjacj a jeńców… S. 74.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 192. Л. 39.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 2176. Л. 59.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 217 в. Л. 79–82.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 213. Л. 18.

Там же. Л. 29.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 265. Л. 109об.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 265. Л. 112—112°6.

Там же. Л. 183.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 265. Л. 111.

Недзелюк Т. Историю новосибирского католического прихода… С. 17.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 6.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 196. Л. 195.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 187. Л. 61.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 189. Л. 418.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 185. Л. 215.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 170. Л. 131.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 146а. Л. 124.

Прошин В. А., Шишкин В. И. Военный коммунизм… С. 327.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 185. Л. 470Щ70об.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 201. Л. 548.

ГАТО. Ф. 214. Оп. 1. Д. 629. Л. 2, 86.

ГА РФ. Ф. 3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 258.

ГА РФ. Ф. 3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 347.

ГА РФ. Ф. 3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 102е.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 161. Л. 115; Д. 190. Л. 254.

ГА РФ. Ф. 3333. Оп. 3. Д. 238. Л. 365.

ГАТО. Ф. 214. Оп. 1. Д. 629. Л. 3.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 268.

Там же. Л. 289.

Dyboski R. Siedern lat w Rosji… S. 244.

Костюшко И. И. К вопросу о польских военнопленных… С. 49–50.

Исаев А. П. Уроки советско-польской войны… С. 133.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 50.

Там же. Л. 52.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1532. Л. 18.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1531. Л. 9-10.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 485. Л. 13-13об.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1536. Л. 49; Д. 1532. Л. 32.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 43.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 466. Л. 28.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 483. Л. 2.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1537. Л. 7.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 42.

Борисенок Ю. Без тебя большевики обойдутся // Родина. 1994. № 12. С. 123–124.

Информация получена автором от Сигизмунда Петровича Бзинковского 16. 11. 1989.

ГА РФ. Ф Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 267.

ГА РФ. Ф Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 228.

Масярж В. Поляки в Восточной Сибири… С. 22.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 2126. Л. 168.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 268. Л. 5.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 267. Л. 17.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 53.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 74; ГА РФ. Ф. P-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. Зббоб.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 13, 17.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 221.

Шишкин В. И. Западно-Сибирский мятеж // Историческая энциклопедия Сибири. T. I. С. 584.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 251. Л. 277.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 265. Л. 190.

Там же. Л. 196.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 265. Л. 199.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 265. Л. 308.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 53.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 188. Л. 134.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 1. Д. 492. Л. 102, 117.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 1. Д. 492. Л. 157.

ГА РФ. Ф. P-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 347°6.

ГА РФ. Ф. P-3333. Оп. 3. Д. 282. Л. 213–215.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 259–261.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 238. Л. 249.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 261.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 158.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1534. Л. 15.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 128, 258.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 2. Д. 255. Л. 381.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1566. Л. 2; ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 23. Д. 25. Л. 10.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 288. Л. 316.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 308. Л. 58; Д. 703. Л. 12.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 703. Л. 29.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 2. Д. 255. Л. 87, 95.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 347об.

Martynowski S. Droga do wolności… S. 96.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 288. Л. 89.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 2. Д. 255. Л. 170; Д. 288. Л. 174.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 288. Л. 124-124об., 131.

Там же. Л. 136.

Biegański S. Repatrjacj a jeńców… S. 76.

ГАРФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 251. Л. 248.

Там же. Л. 274.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 324, 423.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 23. Д. 25. Л. 62.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 444.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 260–261.

Райский H. С. Польско-советская война 1919–1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев. М., 1999. С. 62.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 53.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 1. Д. 492. Л. 448; ГА РФ. Ф. P-3333. Оп. 23. Д. 25. Л. 56.

ГАРФ. Ф. P-3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 270.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 485. Л. 21–22.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 485. Л. 23–26.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 68. Л. 1-1об.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 265. Л. 319.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 265. Л. 268–269.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 12.

Rezmer W. Generał Walerian Czuma… S. 121

Mikołajski J. Kartka z dziejów dywizji Syberyjskiej. S. 263.

Польские военнопленные… С. 77.

Mikołajski J. Kartka z dziejów dywizji Syberyjskiej. S. 264.

ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 492. Л. 200.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 608. Л. 4.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 242.

Там же. Л. 156.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 233. Л. 116,233.

Тепляков А. Красный бандитизм // Родина. 2000. № 4. С. 81.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 486. Л. 66.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 164. Л. 77.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 217 г. Л. 109.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 25, 70, 149, 189.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 716. Л. 68об. -69.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 149.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 111.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 6.

Giżycki К. Przez Urjanchaj iMongolję… S. 10.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 130.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 164. Л. 226.

Dyboski R. Siedem lat w Rosji… S. 48.

Mikołajski J. Kartka z dziejów dywizji Syberyjskiej. S. 261.

Рэзмер В. Польские военнопленные… С. 128.

Dyboski R. Siedem lat w Rosji… S. 142.

Рэзмер В. Польские военнопленные… С. 128.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 372.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Он. 3. Д. 60. Л. 254-256об.

Польские военнопленные… С. 278.

ЦДНИОО. Ф. 1. Он. 2. Д. 470. Л. 10.

Mikołajski J. Więzienie w Krasnojarsku. S. 271.

Леончик С. В. Поезд идет на восток. К вопросу об участии поляков в белом движении в Сибири 1918–1921 гг. // Поляки в Приенисейском крае: сб. материалов межрегион, науч. – практич. конф. и семинаров «Польская тема в работе архивов и музеев Хакасии и Красноярского края» 2003–2004 гг. Абакан, 2005. С. 94.

Польские военнопленные… С. 274.

Рэзмер В. Польские военнопленные… С. 129.

Tyszka Р. Z tragicznych przeżyć… S. 24.

Декреты Советской власти. Т. 13. С. 315.

Dyboski R. Siedern lat w Rosji… S. 49.

Ibid. S. 133–134.

Костюшко И. И. К вопросу о польских военнопленных… С. 48.

Dyboski R. Szabla i duch… S. 16.

ЦДНИОО. Ф. 1. Он. 2. Д. 485. Л. 9.

Dyboski R. Siedem lat w Rosji… S. 122.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 123.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 188.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 186. Л. 260–261.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 340.

Носкова В. Н. Польские военнопленные… С. 58–59.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 6. Д. 344. Л. 1.

Польские военнопленные в РСФСР… С. 380–381.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 492. Л. 109.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 60. Л. 289.

Польские военнопленные в РСФСР… С. 379.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 1. Д. 492. Л. 306.

Там же. Л. 443.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Он. 4. Д. 709. Л. 1-44; Д. 711. Л. 3-7об.; Д. 713. Л. 1-11.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Он. 3. Д. 60. Л. 348.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Он. 3. Д. 60. Л. 437.

Польские военнопленные в РСФСР… С. 380.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 213. Л. 55.

Ольшанский 77. Н. Рижский договор… С. 26.

ГАНО. Ф. П-1. Он. 1. Д. 1476. Л. 1.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1536. Л. 50.

Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство… С. 49.

ГАНО. Ф. П-1. Он. 1. Д. 1566. Л. 1.

ГАНО. Ф. П-1. Он. 1. Д. 1535. Л. 40.

ЦДНИОО. Ф. 1. Он. 3. Д. 396. Л. 17.

ЦДНИОО. Ф. 1. Он. 2. Д. 484. Л. 15об.

Бюллетени Алтайского губернского статистического бюро. № 13. 15 сент. 1923. С. 13.

Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство… С. 55.

Национальная политика в императорской России… / сост., ред., вступит, ст. Ю. И. Семенов. С. 35–36.

Ерохина Е. А. Значение категории «культура» для изучения межэтнических взаимодействий // Сибирь в панораме тысячелетий: материалы Междунар. симпозиума: в 2 т. Новосибирск, 1998. Т. 2. С. 179–180.

Дегальцева Е. А. Образ жизни сибиряков… С. 130.

Вибе П. П. Немецкие колонии в Сибири в условиях социальных трансформаций конца XIX – первой трети XX вв.: автореф. дис… д-ра ист. наук. Омск, 2009. С. 15.

Кальмина Л. В. «Польский вопрос» в сибирской этнической политике самодержавия… С. 16.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 109.

Ганцкая О. А., Грацианская Н. К, Токарев С. А. Западные славяне // Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы XIX – начала XX в. Зимние праздники. М., 1973. С. 205.

Ганцкая О. А., Грацианская H. Н., Токарев С. А. Западные славяне. С. 208–212.

Там же. С. 217.

Там же. С. 223–224.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 110–111.

Факторы устойчивости малых национальных групп… С. 76.

Зарипов И. Ю. Поляки в диаспоре… С. 13–14.

Там же. С. 173–174.

Там же. С. 218–219.

Государство и диаспоры… С. 11.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 44.

Соколовская (Степанова) В. С. Семейные хроники… С. 183–185.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 83–84.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 46.

Chamerska Н. Przyczynek do losów polaków… S. 503.

Z żałobnej karty. Ś. P. Prof. Michał Stanislawski // Sybirak. 1938. № 1–2 (14). S. 66.

Информация получена автором от Янины Станиславовны Левченко 17.12.1989.

Информация получена автором от Бронислава Стефановича Студзинского 17.02.1990.

Кауфман А. А. Хозяйственное положение переселенцев… T. I, ч. ПП. С. 51.

Ханевич В. А. «Польский компонент»… С. 385.

Информация получена автором от Бронислава Стефановича Студзинского 17.02.1990.

Быструшкина I В. Образ поляка-переселенца в преданиях и устных рассказах Тарского Прииртышья // Проблемы изучения русско-польских культурных контактов в Тарском Прииртышье XIX–XX веков: материалы междисциплинар. науч. семинара. 28–29 авг. 2008 г. Тара, 2008. С. 103–105.

ГАНО. Ф. 600. Он. 1. Д. 69. Л. 3.

Studnicki W. Zprzeżyć i walk. S. 28.

Maslenników A. Reforma struktury i problemy rozwoju Kościoła rzym-skokatolickiego na Syberii na początku

XX w. // Kościoł katolicki na Syberii. Historia.Współczesność. Przyszłość. Wrocław, 2002. S. 180.

Radliński T Krwawym szlakiem Sybirskim. S. 31.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 253. Л. 252; Д. 196. Л. 288-288°6.

SmolikP. Przez lądy… S. 39.

ЦДНИОО. Ф. 11. Оп. 2. Д. 105. Л. 4; Д. 52. Л. 4.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo… S. 372.

Горизонтов Л. Закон против счастья. Смешанные браки в истории двух народов // Родина. 1994. № 12.

Козлов В. И. Проблемы фиксации этнических процессов. М., 1973. С. 6.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 159.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 2087. Л. 14-103.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 2173. Л. 44, 65.

Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики… С. 93.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 437. Л. 4; Д. 2087. Л. 14.

ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 437. Л. 44.

Вех С, ЛегецЯ. Проблема переселений крестьян… С. 390.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1532. Л. 22.

Бюллетени Алтайского губернского статистического бюро. 10 аир. 1921. № 5. С. 1.

Подсчитано по: Всесоюзная перепись населения 1926 года. T. VI. С. 11–15.

Всесоюзная перепись населения 1926 года. T. IV. С. 103.

Софронова Л. А. Автопортрет славянина по Мицкевичу // Автопортрет славянина. М., 1999. С. 119.

Тощенко Ж. I, Чаптыкова I И. Диаспора как объект социологического исследования // СоцИс. 1996. № 12. С. 36.

Информация получена автором от Альфонса Ксаверьевича Ескевича 10. 02. 1990.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 111.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 40.

Мосунова Т. П. Томский римско-католический приход в XIX в. // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф. (Иркутск, 11–15 сент. 2000 г.). Иркутск,

2001. С. 182.

Мосунова Т. П. Отец Валериан Громадский – штрихи к портрету сибирского пастыря // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф.

4. 1. С. 407.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 48.

Kraj. 1901. № 36. S. 9.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 248.

Из истории земли Томской… С. 50.

Łukawski Z. Ludność polska… S. 51.

Masiarz W Migracja chłopów… S. 233.

Нокун Э. Миссии редемптористов… С. 24.

Голомбевский К. История католической церкви… С. 14.

Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie… S. 31.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 34.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 38–39, 44.

Любимов П. П. Религии и вероисповедный состав… С. 240.

Города России в 1910 году. С. 1050–1053.

Недзелюк Т Г. Римско-католическая церковь… С. 84–85.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 27. Л. 43.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4603. Л. 10-10об.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 5478. Л. 13.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 268–270.

Мосунова Т. 77. Томский римско-католический… С. 180.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь. С. 53–54.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 78.

Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie. S. 31.

Ханевич В. А. Ксендз Валериан Громадский в истории католической общины г. Томска // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 103.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 77.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской

войны (1917–1922). Ч. 1. С. 153.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 87.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3303. Л. 4.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 302.

Приложение к ведомости № 3 // Обзор Томской губернии за 1896 год; Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX: Томская губерния. С. 152.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 22.

Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie… S. 31.

Адрианов А. В. Костел в Томске // Город Томск. С. 112.

Lech Z. Syberia Polską pachnąca. S. 77–78.

Нокун Э. Миссии редемптористов… С. 25.

Список улиц г. Томска… С. 31.

Maslenników A. Reforma struktury… S. 183.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 44.

Сибирская жизнь. 1909. 16 мая.

Нокун Э. Миссии редемптористов… С. 17.

Maslenników A. Reforma struktury… S. 176.

Адрианов А. В. Костел в Томске… С. 112.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 124.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 67.

Сибирская жизнь. 1919. 1 мая.

Korzeniowski М., MądzikМ. Duchowieństwo rzymskokatolickie… S. 420, 423.

Сведения получены автором от С. Ф. Корытковского.

ГАТО. Ф. 3. Он. 2. Д. 5283. Л. 3-14об.

ГАТО. Ф. 3. Он. 2. Д. 5283. Л. 26об.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 41–42.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 189. Л. 417.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 114.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 117.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 330. Л. 1–1 Ооб.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 95–96.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 247. Л. 329.

Весь Новониколаевск…

Титова Т Г. Судьбы сибирского католичества: Новониколаевск-Новосибирск // Между прошлым и будущим. Вопросы истории и исторического образования: сб. науч. и публицистич. трудов. Новосибирск, 2000.

С. 121; ГААК. Ф. Д-4. Оп. 1. Д. 2636. Л. 2-12.

Народная летопись. 1906. 14 июля.

Памятная книжка Томской губернии на 1911 год. С. 39.

Книга памяти: Мартиролог Католической церкви в СССР / сост. о. Б. Чаплицкий, И. Осипова. М., 2000.

Maslenników A. Reforma struktury… S. 177.

Майничева А. Ю. Благотворительная деятельность… С. 5.

Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 67.

Титова Т. Г. Судьбы сибирского католичества… С. 122–125.

Архитектура городов… С. 420.

Недзелюк Т. Историю новосибирского католического прихода… С. 17.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 308–309.

Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск… С. 412–413.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 98–99.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 100–102.

Ермолаев А. Н. Уездный Мариинск… С. 413.

ГААК. Ф. Д-4. Оп. 1. Д. 2783. Л. 2.

ГААК. Ф. Д-65. Оп. 1. Д. 232. Л. 6, 12.

ГААК. Ф. Д-4. Оп. 1. Д. 2783. Л. 20.

Города России в 1910 году. С. 1050–1053.

Титова Т. Г., Зверев В. А. Католическая община в Барнауле 1860-1930-х гг. // Этнография Алтая и сопредельных территорий. Барнаул, 2001. Вып. 4. С. 110; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 67.

Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie. S. 31.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 247. Л. 100.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 88.

NiedzielukT Polska wspólnota katolicka… S. 54–56.

Памятная книжка Томской губернии на: 1904 год. С. 249; 1915 год. С. 67.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1914–1915. С. 444.

ГАНО. Ф. Д-156. Он. 1. Д. 274. Л. 191.

ГАНО. Ф. Д-156. Он. 1. Д. 280. Л. 13, 25.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 124.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 106.

Kraj. 1903. № 52. S. 10; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 197. Л. 358.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 8. Д. 72. Л. 13.

Chodkiewicz J. Р. Kościół Polski Rzymsko-Katolicki w Rosji // Przegląd Kościelny. 1921. Vol. VIII, zesz. XI. S. 832–833; ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 182. Л. 142.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 166. Л. 13.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 270. Л. 1-Поб.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 5478. Л. 1–7.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 5478. Л. 8-19.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 8. Д. 114. Л. 1–6.

Там же. Л. Юоб.

Ханевич В. А. Белосток – польское село… С. 78.

Памятная книжка Томской губернии на 1914 год. С. 35.

Maslenników A. Reforma struktury… S. 177.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 8. Д. 72. Л. 1.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 242.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 8. Д. 72. Л. 13-15об.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 244, 265.

Информация получена от Бронислава Стефановича Студзинского 17. 02. 1990.

ГАТО. Ф. 239. Оп. 8. Д. 72. Л. 23об.

Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie. S. 31.

Календарь Тобольской губернии на 1891 год. С. 147.

Справочная книжка на 1895 г. о должностных лицах… С. 20.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 31. Л. 73.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 2. Л. 4-19.

Там же. Л. 24.

Недзелюк Т Г. Римско-католическая церковь… С. 95.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 2. Л. 112.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 2. Л. 139; Д. 3. Л. 18.

Ведомость под литерой А // Обзор Акмолинской области за 1896 г.; Ведомость под литерой А // Обзор

Акмолинской области за 1897 г.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 29. Л. 16об.

ProfŚ. Р. Michał Stanisławski // Sybirak. 1938. № 1–2 (14). S. 66.

Ведомость под литерой А // Обзор Акмолинской области за 1900 год.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 32. Л. 6.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 30. Л. 7.

Нокун Э. Миссии редемптористов… С. 25.

Ведомость № 2 // Обзор Акмолинской области за 1911 год; Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. С. 56.

Памятная книжка Акмолинской области на: 1915 год. С. 50; 1916 год. С. 76; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 204. Л.83об.

Korzeniowski М., MądzikМ. Duchowieństwo rzymskokatolickie… S. 417.

KorzeniowskiM., MądzikM. Duchowieństwo rzymskokatolickie… S. 418, 426.

История храма Пресвятой Троицы // Сибирская католическая газета. 2007. № 9. С. 16.

Календарь Тобольской губернии на 1890 год. С. 11.

Аширбакиева О. М. Тобольский римско-католический приход Пресвятой Троицы // Диалог культур и цивилизаций: тезисы VII Всерос. науч. конф. молодых историков. Тобольск, 2006. С. 61.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 146.

Недзелюк Т Г. На пути к гражданскому обществу… С. 50.

ГУТО TAT. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 657. Л. 96.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 148.

Fiel S. Gubemialne rzymskokatolickie kościoły w Tobolsku (1847–2000) // Kościoł katolicki na Syberii: Historia.

Współczesność. Przyszłość. Wrocław, 2002. S. 279.

Masiarz W Dzieje kościoła… S. 150–151.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. C. 156; Статистический обзор Тобольской губернии за 1899

год. Прил. 16.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 149.

Martynowski S. Droga do wolności… S. 63.

Masiarz W Dzieje kościoła… S. 152–153.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 470. Л. 4.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 31. Л. 14.

Обзор Тобольской губернии за 1901 год. С. 22.

Kraj. 1903. № 35. S. 15.

Masiarz W Dzieje kościoła… S. 153–154.

Ibid. S. 156.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 470. Л. 9.

Masiarz W Dzieje kościoła… S. 157.

Нокун Э. Миссии редемптористов… С. 25.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 161–165.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1912 год. С. 55.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 165–166.

Недзелюк Т. Г. На пути к гражданскому обществу… С. 61.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1913 год. С. 44.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 167–169; Памятная книжка Тобольской губернии на 1914 год. С. 48; Обзор

Тобольской губернии за 1914 год. Табл. № 5.

Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 104.

Филь С. Г. Римско-католическая церковь Тюмени… // Сибирская католическая газета. 2000. № 11.

История Тюменского храма… С. 14.

Филь С. Г. Римско-католическая церковь Тюмени …II Сибирская католическая газета. 2000. № 11. С. 19.

История Тюменского храма… С. 14.

JanikМ. Dzieje Polaków… S. 427.

История Тюменского храма… С. 14.

Филь С. Г. Римско-католическая церковь Тюмени …II Сибирская католическая газета. 2000. № 12. С. 29.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 76.

ГутерцА. В. В. Ф. Сокульский и история… С. 86.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1913 год. С. 44; ГУТО TAT. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 13.

ГУТО TAT. Ф. 353. Оп. 1. Д. 1063. Л. 4–8.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 158.

ГУТО TAT. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 41.

Города России в 1904 году. С. 394.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 114.

Леончик С. В. Римско-католические приходы… С. 51.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 164.

Бережнова М. Л., Kpwc А. А. Гриневичи: польское кладбище… С. 103.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 828. Л. 1а-6.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 154.

Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie… S. 37.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 4. Л. 4.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 32. Л. 9.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 30. Л. 9.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 74–75, 84–87.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 26. Л. 10-Юоб.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 31. Л. 28.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 34.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 294.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 1. Д. 2. Л. 46.

ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 6. Л. 226.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 306.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 317.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 37. Л. 49, 68.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 37. Л. 30-30об.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 37. Л. 70.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 63.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 170.

Około-Kułak A. Szkice misyjno-wschodnie. S. 34.

Наумова H. И. Польские организации… С. 46.

Dzwonków ski R. Kościół katolicki… S. 161.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 201. Л. 49.

Книга памяти… С. 181, 311.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 247. Л. 504.

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 962. Л. 19–23.

Dzwonkowski R. Kościół katolicki… S. 49.

Масленников A. Немного истории… С. 15.

Титова I Тобольские пастыри. С. 26.

Masiarz W. Dzieje kościoła… S. 170–171.

Masiarz W Dzieje kościoła… S. 171–172.

Мосунова Т. Последний пастырь… С. 12.

Книга памяти… С. XXIII.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 51.

Борщева С. Я. Документы Центра документации… С. 155.

Книга памяти… С. 57.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 1. Д. 492. Л. 169.

Книга памяти… С. XXIV.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 124.

Караваева А. Г. Костел // Томск от А до Я. С. 167.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 124–125.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 246. Л. 429.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 9. Л. 17.

Книга памяти… С. 73.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 160. Л. 92; Д. 159. Л. 77.

Информация получена автором от Бронислава Стефановича Студзинского 17. 02. 1990.

ГАНО. Ф.Р-l.On. 3. Д.213.Л. 5об.

Dzwonkowski R. Kościół katolicki… S. 72–73.

Недзелюк T. Историю новосибирского католического прихода… С. 17.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 166. Л. 13; Информация получена автором от Альфонса Ксаверьевича Ескевича

10. 02. 1990.

Титова Т Г. Судьбы сибирского католичества… С. 126.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 200. Л. 329.

Dzwonków ski R. Kościół katolicki… S. 219.

Ibid. S. 245.

Ibid. S. 106.

Ханевич В. А. Сибирские ксендзы… С. 195.

Беловинский Л. В. Культура русской повседневности. М., 2008. С. 662.

Okołowicz J. Wychodźtwo i osadnictwo… S. 368.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej w Tomsku. Poznań, 1934. S. 16.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1898 год. С. 627; Обзор Томской губернии за 1895 год. С. 20.

Годичный акт в Императорском… С. 11.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 137. Л. 42.

Список студентов… С. 59, 71.

AndronowskiМ. Ze wspomnień ojca… S. 14.

Список студентов… С. 81.

Список студентов…С. 70.

Подсчитано по: Список студентов… С. 3–88.

Список студентов… С. 3–88.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 150. Л. 126.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 165. Л. 7; Список студентов… С. 74.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 168. Л. 94.

Лозовский И. Т., Моисеенко Н. Б., Офицеров В. В. «Польский след» в Томском политехническом университете // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 143.

Список лиц, окончивших курс… С. 11–12.

Лозовский И. Т., Моисеенко Н. Б., Офицеров В. В. «Польский след»… С. 143.

Гончаров Ю. М., Чутчев В. С. Мещанское сословие… С. 96.

Беловинский Л. В. Культура русской повседневности… С. 669.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 19–20.

Kozłowski J. Polacy w rejonie… S. 408.

Годичный акт в Императорском Томском университете… С. 110–115.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917—

1922 гг.). С. 89.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 137. Л. 12.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 195. Л. 9.

Список студентов… С. 29.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 186. Л. 360; Д. 189. Л. 418.

Шишлов И. Н. Перепись детей школьного возраста города Томска. Томск, 1904. С. 60.

Шишлов И. Н. Перепись детей школьного возраста города Томска. Томск, 1904. С. 66.

Шишлов И. Н. Перепись детей школьного возраста… С. 129.

Niedzieluk I Rzymskokatolickie organizacje… S. 37.

Алтайский ежегодник за 1921–1922 хозяйственный год. С. 79.

Всесоюзная перепись населения 1926 года. T. VI. С. 11; T. IV. С. 106.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 113–114.

Волкова В. Н. Книга и чтение… С. 99.

Chamerska Н. Przyczynek do losów polaków… S. 501.

Niedzieluk T. Rzymskokatolickie organizacje… S. 31.

Карецкая E. В. Вклад ссыльных поляков… С. 374.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. Ъ1-А2.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 763–766.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 160. Л. 7.

Обзор Акмолинской области за 1911 год. С. 71.

Обзор Акмолинской области за 1912 год. С. 70.

Ведомость № 17 // Обзор Акмолинской области за 1913 год.

Обзор Акмолинской области за 1914 год. С. 68.

Обзор Акмолинской области за 1915 год. С. 70.

Fiel S. Gubernialne rzymskokatolickie… S. 278.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 3. Д. 168. Л. 435.

Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь… С. 98.

Niedzieluk I Rzymskokatolickie organizacje… S. 31.

Историческая энциклопедия Сибири. Т. II. С. 457.

Недзелюк Т. Г.. Римско-католическая церковь… С. 103.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1915 год. С. 19.

Fiel S. Tobolskie świątynie. С. 107; Памятная книжка Тобольской губернии на 1909 год. С. 239.

Dzwonkowski R. Losy duchowieństwa… S. 179.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1908 год. С. 30; 1915 год. С. 21

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1900 год. С. 58; ГАОО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 3. Л. 143.

ГАОО. Ф. 348. Он. 3. Д. 29. Л. 8.

ГАОО. Ф. 348. Он. 3. Д. 30. Л. 15.

ГАОО. Ф. 348. Оп. 3. Д. 31. Л. 106; Весь Омск: справочник-указатель на 1911 год. С. 85.

Лебедева Н. Костел и католическая община Омска: исторический очерк // Сибирско-польская история и современность… С. 184; Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 71.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 70.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1909 год. С. 189.

Niedzieluk I Rzymskokatolickie organizacje… S. 36.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и гражданской войны (1917–1922 гг.). 4. 1. С. 154.

Волкова В. Н. Развитие национальной школы в еврейской и польской диаспорах Сибири (вторая половина XIX – начало XX в.) // Этнокультурные взаимодействия в Сибири (XVII–XX вв.). С. 137.

ЗариновИ. Ю. Поляки в диаспоре… С. 139–140.

Цит. по: Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 111.

Niedzieluk Т. Rzymskokatolickie organizacje… S. 31.

Мосунова T. 77. Отец Валериан Громадский… С. 409.

Масленников А. К истории католической… С. 15.

Семенова И. Благотворительное общество. С. 28–29.

Масленников А. К истории католической… С. 14.

Ведомость № 19 // Обзор Томской губернии за 1908 г.; Ведомость № 19 // Обзор Томской губернии за 1909 г; Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911. С. 206.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 44.

Чаплицкий Б. Католическая благотворительность… С. 105, 142.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 304. Л. 2–6.

Нам И. В. Польские организации Томска… С. 239.

Семенова И. Благотворительное общество. С. 28–29.

Сибирская жизнь. 1919. 11 янв.; 1 фев.; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 17.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1909 год. С. 335.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1908 год. С. 23.

ГУТО TAT. Ф. 152. Оп. 34. Д. 157. Л. 3.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1909 год. С. 335.

ГУТО ГАТ. Ф. И-483. Оп. 1. Д. 21. Л. 133.

Недзелюк Т Г. Римско-католическая церковь… С. 108–111.

ГУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 1099. Л. 1–2.

Ведомость № 9 // Обзор Акмолинской области за 1907 год.

Памятная книжка Акмолинской области на 1909 год. С. 119.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1909 год. С. 364.

Титова Т. Г. Омская католическая община… С. 85.

Сведения № 20 // Обзор Акмолинской области за 1911 год.

Весь Омск: справочник-указатель на 1911 год. С. 66.

Волкова В. Н. Развитие национальной школы… С. 139.

Ведомость № 17 // Обзор Акмолинской области за 1913 год.; Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 43; Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. С. 53.

Обзор Акмолинской области за 1914 год. С. 78.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 32.

Ведомость № 19 // Обзор Акмолинской области за 1915 год.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 525.

Юрцовский Н. Народное образование в Омской губернии // Омская губерния. Омск, 1923. С. 55.

Ведомость № 17 // Обзор Акмолинской области за 1913 год.

Niedzieluk Т Rzymskokatolickie organizacje… S. 34.

Титова Т. Г. Католические учебные заведения в Западной Сибири (конец XIX – начало XX в.) // Моя Сибирь: вопросы региональной истории и исторического образования: сб. науч. трудов / под ред. В. А. Зверева. Новосибирск, 2002. С. 58.

Niedzieluk I Rzymskokatolickie organizacje… S. 35.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). С. 112.

Ульянинский Б. Как мы учились на каторге. С. 141.

Martynowski S. Droga do wolności… S. 43.

ГАКК. Ф. 827. Оп. 1. Д. 792. Л. 38.

Ларский И. Из жизни современной ссылки. С. 63.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 295.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 525.

ГАТО. Ф. 7. Он. 1. Д. 97. Л. 62.

Майничева А. Ю. Благотворительная деятельность… С. 5.

ГАТО. Ф. 7. Он. 1. Д. 97. Л. 169.

Алтайское дело. 1916. 23 авг.

Korzeniowski М., MądzikМ. Duchowieństwo rzymskokatolickie… S. 427.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 239. Л. 71; Ф. 7. Оп. 1. Д. 99. Л. 6.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 275.

MądzikМ. Działalność Polskiego Towarzystwa… S. 306.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917—

1922 гг.). С. 112.

ГАРФ. Ф. Р-5115. Оп. 1. Д. 567. Л. 245.

Polski słownik biograficzny. T. XXVI/3, zesz. 110. S. 478.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 79.

ГАТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 97. Л. 225; ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 1а. Д. 73. Л. 170.

Korzeniowski М. Centralny Komitet Obywatelski… S. 295.

Леончик С. В. Римско-католические приходы… С. 51.

Сибирская жизнь. 1919. 21 мая.

Сибирская жизнь. 1919. 15 июля.

Жизнь Алтая. 1917 г. 2 сент.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 139, 147.

Там же. С. 150.

Martynowski S. Droga do wolności… S. 88.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 3. Д. 160. Л. 264.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 21.

Национальные школы / H. Н. Курпешко, И. В. Нам, Н. И. Наумова, С. Н. Ушакова. С. 457.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 9.

Леончик С. В. История и современное состояние… С. 22.

IwanowМ. Pierwszy naród ukarany… S. 175.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 5. Д. 435. Л. 5.

Колоткин М. Н. Балтийская диаспора Сибири… С. 101.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1536. Л. 43.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1531. Л. 3.

Сибирский революционный комитет… С. 458.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 22.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 10; Д. 483. Л. 49; РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 9.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 9. Д. 70. Л. 152.

Ермолович С. В. Поляки на территории… С. 47.

Список населенных мест Сибирского края. T. 1. С. 48.

Носкова В. Н. Польские военнопленные… С. 56.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 24–25, 68.

Там же. Л. 49.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 244. Л. 6; Д. 247. Л. 24.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 247. Л. 41.

ГААК. Ф. P-922. Оп. 1. Д. 13. Л. 2–3.

Сибирский революционный комитет… С. 434.

Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство… С. 121.

ГАНО. Ф. P-1. Оп. 1. Д. 413. Л. 84.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1546. Л. 10.

Титова Т Г. Омская католическая община… С. 86.

Титова Т Г., Зверев В. А. Католическая община… С. 111; ГААК. Ф. P-922. Оп. 1. Д. 21. Л. 93–94; ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 11.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 8.

ГААК. Ф. P-922. Оп. 1. Д. 21. Л. 42.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 9. Д. 70. Л. 19-19об.

Ханевич В. А. Томская полония… С. 24.

Лукиева Е. Б. Национальные школы в Сибири в 1920-е – начале 1930-х гг. // Национально-культурная политика и практика ее реализации в сибирском регионе в первой трети XX в. Новосибирск, 2005. С. 317.

Леончик С. В. Религиозная жизнь поляков-переселенцев юга Енисейской губернии конца XIX – начала XX веков // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. 4. 1. С. 389.

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 487. Л. 32об.

Там же. Л. ЗОоб.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 19.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 231. Л. 20.

Юрцовский Н. Народное образование… С. 71.

Лукиева Е. Б. Национальные школы… С. 311.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 245. Л. 10-10об.

Лукиева Е. Б. Национальные школы… С. 320.

Из истории земли Томской… С. 53–54.

Информация получена автором от Бронислава Стефановича Студзинского 17. 02. 1990.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 28.

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535. Л. 4.

Весь Новониколаевск… С. 16; Информация получена автором от Альфонса Ксаверьевича Ескевича 10.02.1990.

Информация получена автором от Людвика Станиславовича Ковальского 28. 03. 1990.

Информация получена автором от Альбины Адамовны Беднарской 03. 02. 1990.

Лукиева Е. Б. Национальные школы… С. 337.

ГАНО. Ф. Р-1. Он. 3. Д. 213. Л. 5об.

Лукиева Е. Б. Национальные школы… С. 310.

ЦДНИОО. Ф. 1. Он. 5. Д. 435. Л. 5.

Ханевич В. А. Поляки в истории… С. 56.

IwanowМ. Pierwszy naród… S. 178.

Лукиева Е. Б. Национальные школы… С. 331.

Колоткин М. Н. Балтийская диаспора Сибири… С. 102.

Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство… С. 50.

Горизонтов Л. Е. «Польская цивилизованность»… С. 47.

Горизонтов Л. Е. Восточное обозрение… С. 191.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152; T. LXXVIII. 1905. С. 156.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на: 1900 год. С. 128; 1909 год. С. 86; Памятная книжка Томской дирекции… С. 1.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на: 1890 год. С. 51; 1909 год. С. 95.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1909 год. С. 53; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 62.

Список улиц г. Томска… С. 97; Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1897 год. С. 21.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 132; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 76.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1909 год. С. 86.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 160.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1892 год. С. 123.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на: 1897 год. С. 196; 1900 год. С. 175.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 88.

ГААК. Ф. Д-52. Он. 1. Д. 1035. Л. 1–3.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 95; ГАТО. Ф. 3. Оп. 67. Д. 475. Л. 1–4.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1890 год. С. 162.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1911 год. С. 219; 1910 год. С. 214.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 85.

Анисимов С. Исторический город. С. 59.

А. В. 77. (Пешехонов А. В.). Очерки политической ссылки. С. 36–37.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на: 1897 год. С. 31; 1916 год. С. 71.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 228, 233; Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. С. 47.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 228.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 233.

Волкова В. Н. Книга и чтение… С. 114.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на: 1890 год. С. 178; 1897 год. С. 173–174; 1909 год. С. 128.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 175. Л. 50; Памятная книжка Акмолинской области на 1914 год. С. 47.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1898 год. С. 107.

Краткий очерк XXV летней деятельности Общества попечения о начальном образовании в г. Барнауле (1884–1909). Барнаул, 1909. С. 14; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 148.

Памятная книжка Томской губернии на 1912 год. С. 115.

Скубневский В. А. Поляки в истории и культуре… С. 59.

Адрес-календарь г. Барнаула на 1910 г. С. 98.

Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 31–32.

ГАНО. Ф. Д-97. Он. 1. Д. 47. Л. 16, 122-122об.

Там же. Л. 201–201 об.

Профессора Томского университета. T. 1. С. 91.

Фоминых С. Ф., Некрасов С. А. Догель Александр Станиславович // Томск от А до Я. С. 102.

Профессора медицинского факультета Императорского… С. 186.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1890 год. С. 11.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1892 год. С. 23.

Годичный акт в Императорском… С. 14.

Томск от А до Я. С. 100.

Годичный акт в Императорском… С. 3, 151.

Профессора медицинского факультета Императорского… С. 124.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 11.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на: 1897 год. С. 14; 1916 год. С. 39.

Сибирская жизнь. 1919. 11 апр.; 22 мая.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 23.

MądzikМ. Działalność PolskiegoTowarzystwa… S. 304.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1904 год. С. 311.

Список горным инженерам: сост. по 1 июня 1910 г. СПб., 1910. С. 228.

Список горным инженерам: сост. по: 15 июля 1901 г. СПб., 1901. С. 303; 1 дек. 1904 г. СПб., 1904.

Список горным инженерам: сост. по 1 июня 1910 г. С. 228.

Профессора Томского политехнического университета. T. 1. С. 78; Город Томск. С. 30.

RóziewiczJ. Polsko-radzieckie stosunki naukowe… S. 43.

Polski słownik biograficzny. T. XXVI/3, zesz. 110. S. 478.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на: 1909 год. С. 51; 1916 год. С. 55.

Polski słownik biograficzny. T. XXIV/2, zesz. 101. S. 381.

Профессора Томского политехнического университета. T. 1. С. 290.

КлержеГ И. Революция и Гражданская война… С. 355.

Ossendowski К A. Dzieje burzliwego okresu (od szczytu do otchłani). Poznań, b. r. S. 5.

Ibid. S. 241.

Polski słownik biograficzny. T. XXIV/2, zesz. 101. S. 381; Шостакович Б. С. Оссендовский Фердынанд Антони. С.563.

Ишмаев Н. Прошлое и настоящее Сибирской сельскохозяйственной академии // Сибирская сельскохозяйственная академия. 1918–1923. Омск, 1923. С. 15.

Профессора Томского политехнического университета. T. 1. С. 220–221.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 124.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 558.

Скворцов Г. В. Участие поляков-томичей… С. 64–66.

Профессора Томского политехнического университета. T. 1. С. 214.

Там же. С. 215.

Там же. С. 288.

Памятная книжка Томской губернии на: 1908 год. С. 158; 1912 год. С. 52.

RóziewiczJ. Polsko-Rosyjskie powiązania naukowe… S. 268.

Профессора Томского политехнического университета. T. 1. С. 80.

Там же. С. 80–81.

Список горным инженерам: сост. по 15 июля 1901 г. СПб., 1901. С. 395.

Профессора Томского политехнического университета. T. 1. С. 236–237.

Вавилов С. Семья Соболевских // Сибирская старина. 1997. № 12(17).С.21; Лозовский И. Т., Моисеенко Н. Б., Офицеров В. В. «Польский след»… С. 142; Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1916 год. С. 55.

Лозовский И. Т., Моисеенко Н. Б., Офицеров В. В. «Польский след»… С. 143; Kuczyński A. Polacy w Tomsku. Szkice z przeszłości i współczesność // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв. С. 41; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 72.

Лозовский И. Т, Моисеенко Н. БОфицеров В. В. «Польский след»… С. 143.

Księga Pamiątkowa inżynierów technologów… S. 89.

Водичев Е. Г., Красильников С. А. Наука на Востоке России // Историческая энциклопедия Сибири. T. II. С. 441–442.

Пяткова С. Г. Польская политическая ссылка… С. 108.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153; T. LXXVIII. С. 156; T. LXXXI. С. 102–103.

Wójcik Z. Karol Bohdanowicz… S. 100.

Список горным инженерам: сост. по 15 авг. 1897 г. С. 169.

Список горным инженерам: сост. по: 15 июля 1901 г. С. 141; 1 дек. 1904 г. С. 277.

Список горным инженерам: сост. по 1 июня 1910 г. С. 63.

Отчет о действиях правления римско-католического благотворительного общества при Томской церкви

Покрова Пресвятой Богородицы за 1895 год. С. 26.

Список горным инженерам: сост. по 25 мар. 1915 г. С. 20.

Wójcik Z. Karol Bohdanowicz… S. 30.

Mielnikowa K. P. Wkład Karola Bogdanowicza do badań inżyniersko-geologicznych w Rosji // Historia Rosyjsko

– Polskich kontaktów w dziedzinie geologii i geografii: streszczenia referatów. II: Polsko-Radzieckie sympozjum.

Leningrad 12 VI-19 VI 1972. Warszawa, 1972. S. 113.

Список горным инженерам: сост. по: 15 июля 1901 г. С. 127; 1 июня 1910 г. С. 29.

Wójcik Z. Karol Bohdanowicz… S. 30.

Wójcik Z. Karol Bohdanowicz… S. 101–108.

Список горным инженерам: сост. по 15 авг. 1897 г. С. 246.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 22. Д. 228. Л. 38.

ГАИО. Ф. 600. Оп. 1. Д. 803. Л. 343, 463.

Gzella J. Syberia w ocenie polskich zesłańców (na przykładzie prac Władysława Studnickiego) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: материалы VII Междунар. науч. – практич. конф. 4. 1.С. 375.

Кон Ф. Я. Исторический очерк Минусинского местного музея за 25 лет (1877–1902 г.). Казань, 1902.

Кон Ф. Я. Исторический очерк Минусинского… С. 250.

Там же. С. 226–227.

Тучков А. Г. Краеведческая деятельность Б. И. Юхневича в Томске // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 123.

Polski słownik biograficzny. T. XXIV/3, zesz. 102. S. 437.

Polski słownik biograficzny. T. XXIV/3, zesz. 102. S. 438.

Подсчитано по: Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 95–136.

Ханевич В. А. К истории польской колонии… С. 121.

Адрианов А. В. Об искусстве в Томске // Город Томск. С. 339.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 108.

Залесов В. Г. Оржешко Викентий Флорентинович // Томск от А до Я. С. 246; Скворцов Г. В. Участие поляков-томичей… С. 64; ТуманикА. Г. Ожешко Викентий Флорентинович // Историческая энциклопедия Сибири. T. II. С. 533.

Памятная книжка Томской губернии на 1911 год. С. 105.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 109.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 18.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 120.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 215.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 108.

Адрианов А. В. Об искусстве в Томске… С. 341.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 126.

ГАТО. Ф. 438. Оп. 1. Д. 403. Л. 1; Памятная книжка Томской губернии на 1912 год. С. 91.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 558.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1894 год. С. 273.

Скворцов Г. В. Участие поляков-томичей… С. 63–64.

Архитектура городов… С. 30.

Памятная книжка Томской губернии на: 1908 год. С. 6; 1914 год. С. 18.

Залесов В. Г. Архитекторы Томска… С. 52, 133.

Сибирский торгово-промышленный ежегодник. 1913. С. 109–111.

Księga Pamiątkowa inżynierów cywilnych Polaków wychowanków Instytutu inżynierów cywilnych w Petersburgu. Warszawa, 1937. S. 26, 39.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 161. Л. 180—180об.; ГААК. Ф. Д-4. Оп. 1. Д. 145. Л. 21.

ГААК. Ф. 219. Оп. 1. Д. 25. Л. Юоб., 52; Список чинов ведомства Кабинета его императорского величества. 1909 год. С. 131.

ГААК. Ф. 219. Оп. 1. Д. 46. Л. 37.

Поляков О. Н. Город-сад // Барнаул: энциклопедия. С. 83.

Поляков О. Н. Иван Феодосиевич Носович // Барнаул: энциклопедия. С. 206.

Краткий очерк XXV летней деятельности… С. 13–14.

Архитектура городов… С. 155.

Степанская Т. Архитектор Носович // Сибирская старина. 1997. № 12 (17). С. 23.

Скубневский В. А. Поляки в истории и культуре… С. 230.

Поляков О. Н. Иван Феодосиевич Носович. С. 206.

Księga Pamiątkowa inżynierów cywilnych… S. 34.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 213. Л. 186–187; Календарь Тобольской губернии на 1893 год. С. 3.

Księga Pamiątkowa inżynierów cywilnych… S. 37.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1907 год. С. 134.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 218. Л. 72об.-79об.

Тобольский биографический словарь. Екатеринбург, 2004. С. 561.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1914 год. С. 6.

ГУТО ГАТ Ф. 152. Оп. 30. Д. 221. Л. 75-78об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 213. Л. 816; Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 86; Адрес-календарь Тобольской

губернии на 1906 год. С. 81.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 464^-89.

Овчинникова Л. И. Томский период жизни и творчества К. Зеленевского // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 136.

Овчинникова Л. И. Зеленевский Казимир Казимирович // Томск от А до Я. С. 124.

Овчинникова Л. И. Томский период… С. 137.

ГАНО. Ф Р-1. Оп. 3. Д. 190. Л. 459; Д. 199. Л. 85; Д. 195. Л. 380; ГАТО. Ф. 419. Оп. 5. Д. 103. Л. 7–8.

ГУТО TAT. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1052. Л. 201.

Дегальцева Е. А. Общественные неполитические организации… С. 36–37.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 215.

Там же. С. 177–181.

Ханевич В. А. Томская полония… С. 23.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 20.

Город Томск. С. 332.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 4613. Л. 1.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 437.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1894 год. С. 302; 1895 год. С. 476.

Куперт Т Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 190.

Там же. С. 294–757.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска…. С. 229.

Город Томск. С. 332.

Ханевич В. А. Поляки в истории… С. 54; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1896 год. С. 579.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1892 год. С. 58; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 471.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 305–308.

Памятная книжка Томской губернии на: 1912 год. С. 111; 1910 год. С. 135.

Polski słownik biograficzny. T. X/4, zesz. 47. S. 562.

Куперт Т. Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 280.

Вавилов С. П. Польская музыка и польские музыканты в Томске // Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв. С. 175.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1909 год. С. 97; Памятная книжка Томской губернии на 1915 год. С. 75.

Вавилов С. П., Ханевич В. А. Поляки в истории музыкальной культуры Томска конца XIX – начала XX веков // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 91; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1905 год. С. 308.

Вавилов С. П., Ханевич В. А. Поляки в истории… С. 91.

Лозовский И. Т., Моисеенко Н. Б., Офицеров В. В. «Польский след»… С. 142; Профессора Томского политехнического университета. T. 1. С. 239.

Kynepm Т Ю. Музыкальное прошлое Томска… С. 446.

Сибирская жизнь. 1919. 7 мар.; 7 мая.

Сибирская жизнь. 1917. 5 февр.

Сибирская жизнь. 1919. 17 мая.

ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 3. Д. 288. Л. 303.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 34. Д. 1052. Л. 162-162об.

Там же. Л. 184.

Гришаев В. Ф. Марцинковский Антоний Иванович // Барнаул: энциклопедия. С. 178; Памятная книжка Томской губернии на 1914 год. С. 46.

Гришаев В. Ф. Марцинковский Антоний Иванович. С. 178; Скубневский В. А. Поляки в истории и культуре… С. 59.

Дегальцева Е. А. Культурная миссия ссыльных поляков в Сибири во второй половине XIX в. // Сибирская

полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 74.

Памятная книжка Томской губернии на 1910 год. С. 266.

Сибирская жизнь. 1919. 6 сент.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 41.

Голос Сибири. 1919. 21 янв.

ГАТО. Ф. 3. Оп. 70. Д. 776. Л. 136.

Теодорович I Из жизни ссыльной музы // Красное знамя. 1968. 14 дек.

Gawroński W. Na zesłaniu w Narymie. S. 374.

Гречищев К. M. Здравоохранение в Омской губернии // Омская губерния. Омск, 1923. С. 3.

Ямзин И. Л. Врачебное дело в Азиатской России // Азиатская Россия. T. 1. С. 276.

Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство… С. 434.

Maciesza A. Dzieje kolonii polskiej… S. 16; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1894 год. С. 273.

Список студентов… С. 7.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 54–55.

Адрианов А. В. Г. Томск в прошлом и настоящем. С. 18.

Обзор Томской губернии за 1896 год. С. 28; Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 460.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXIX. С. 152–153.

Обзор Томской губернии за 1901 год. С. 36.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1895 год. С. 460–477.

Карецкая Е. В. Вклад ссыльных поляков… С. 374.

ГАТО. Ф. 438. Он. 1. Д. 673. Л. 15.

Памятная книжка Томской губернии на 1908 год. С. 16; Город Томск. С. 45.

ГАТО. Ф. 3. Он. 2. Д. 3152. Л. 26.

Иконников С. К. Доктор Пирусский. Томск, 2005. С. 29.

ГАТО. Ф. 438. Оп. 2. Д. 87. Л. 1; Города России в 1904 году. С. 380.

Город Томск. С. 93.

Бочанова Г. А., Горюшкин Л. М., Ноздрин Г. А. Очерки истории благотворительности… С. 33.

Ханевич В. А. Поляки в истории… С. 54; ГАТО. Ф. 438. Оп. 1. Д. 628. Л. 6.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1898 год. С. 111.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1901 год. С. 265.

Семенова И. Благотворительное общество… С. 29; Сибирский торгово-промышленный и справочный

календарь на 1907 год. С. 129.

Национальные меньшинства Томской губернии… С. 38; ГАТО. Ф. 438. Оп. 2. Д. 87. Л. 4.

ГАТО. Ф. 438. Оп. 1. Д. 673. Л. 59.

Караваева А. Г. Пирусский Владислав Станиславович // Томск от А до Я. С. 256–257.

ГАТО. Ф. 438. Оп. 1. Д. 628. Л. 8; Д. 673. Л. 62.

ГАТО. Ф. 438. Оп. 1. Д. 40. Л. 2Щоб.; Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1892 год. С. 16.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 42.

Чернова И. В. Оржешко Флорентин Феликсович // Томск от А до Я. С. 246; Куперт Т. Ю. Музыкальное

прошлое Томска… С. 67–68.

Mańkowski W. Polacy w Tomsku… S. 42.

Годичный акт в императорском… С. 16.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на: 1898 год. С. 103; 1904 год. С. 324.

Шостакович Б. С. Александр-Болеслав Мацеша – историк Томской полонии // Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. С. 119; Polski słownik biograficzny. T. XIX/1, zesz. 80. S. 78.

Дмитриенко H. M. Недзвецкий Альбин Николаевич // Барнаул: энциклопедия. С. 202.

Ханевич В. А. Католики в Кузбассе… С. 61.

Памятная книжка Томской губернии на: 1915 год. С. 59; 1908 год. С. 51.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1897 год. С. 126.

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 год. С. 299.

Сибирская жизнь. 1919. 11 янв.; ГААК. Ф. Д-52. Оп. 1. Д. 803. Л. 1–5.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXXI. С 88-103.

Города России в 1904 году. С. 328.

Адрес-календарь на 1893 г. должностных лиц… С. 33; Справочная книжка на 1895 г. о должностных лицах… С. 13.

Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири. Т. 2, кн. 1. С. 52; Весь Омск: справочник-указатель на 1913 год. С. 19.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1895 год. С. 36; Адрес-календарь на 1893 г. должностных лиц… С. 11–13.

Памятная книжка Акмолинской области на 1909 год. С. 136, 160.

Там же. С. 166.

Polski słownik biograficzny. T. XX/2, zesz. 85. S. 401; Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 41.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 184. Л. 246.

Памятная книжка Акмолинской области на 1916 год. С. 93.

Адрес-календарь Тобольской губернии на 1901 год. С. 42.

Первая Всеобщая перепись… T. LXXVIII. С. 156.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1901 год. С. 110.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 213. Л. 28об.

Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1910 год. С. 199.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Оп. 30. Д. 213. Л. 25об.

Там же. Л. ЗЗоб.

Календарь Тобольской губернии на 1906 год. С. 120.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1907 год. С. 134; 1908 год. С. 51; 1911 год. С. 195.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Он. 30. Д. 218. Л. 67об.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Он. 30. Д. 220. Л. 127об-128об.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1915 год. С. 15; 1909 год. С. 221.

Памятная книжка Тобольской губернии на 1911 год. С. 236.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1911 год. С. 236; 1915 год. С. 64.

ГУТО ГАТ. Ф. 152. Он. 30. Д. 220. Л. 126-132об.

ГУТО ГАТ. Ф. 352. Он. 1. Д. 315. Л. 2.

Календарь Тобольской губернии на 1893 год. С. 39.

ГУТО ГАТ. Ф. 352. Он. 1. Д. 315. Л. 80.

Тобольский биографический словарь. С. 208; Адрес-календарь Тобольской губернии на 1904 год. С. 34.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1909 год. С. 260; 1907 год. С. 134.

Тобольский биографический словарь. С. 208; ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 122.

Памятная книжка Тобольской губернии на: 1912 год. С. 56–59; 1913 год. С. 59.

Календарь Тобольской губернии на: 1890 год. С. 7; 1891 год. С. 145; ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 657. Л. 87.

Памятная книжка Западно-Сибирского учебного округа на 1895 год. С. 105; Тобольский календарь (адресный) на 1900 год. С. 90.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 725. Л. 19; Календарь Тобольской губернии на 1894 год. С. 74.

Филь С. Г. Польские страницы… С. 29, 157; ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 656. Л. 91.

ГУТО ГАТ. Ф. И-156. Оп. 15. Д. 724. Л. 38.

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 177. Л. 590.

Список студентов… С. 104.

Федорова Г. Ф., Резников С. Г. Медицинские династии Западной Сибири в историко-биографических очерках (конец XIX–XX вв.). Омск, 1999. С. 31.

Федорова Г. Ф., Резников С. Г. Медицинские династии… С. 228–229; Список студентов… С. 36.

Моношкин А. Н. Станислав Карнацевич // Тюменская старина. T. 1. С. 64.

Сибирская жизнь. 1911. 10 июня.

ГАНО. Ф. П-5а. Оп. 1. Д. 99. Л. 51–52.

Polski słownik biograficzny. T. XXIX/4, zesz. 123. S. 712.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 162. Л. 71–72.

ГАНО. Ф. P-l. Оп. 3. Д. 150. Л. 126.

Профессора Томского университета. T. 2: 1917–1945. Томск, 1998. С. 340.

Polski słownik biograficzny. T. XXIX/4, zesz. 123. S. 712.

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь… С. 243–244.

*Поляки учтены в населении Новониколаевска вместе с латышами, литовцами и эстонцами.

*Данные по городскому населению Ишимского округа.

**Данные по городскому населению Курганского округа.

***Тара в 1926 г. входила в состав Сибирского края.

****Тюкалинск в 1926 г. входил в состав Омского округа Сибирского края.

В 1906 г. в ППС произошел раскол на ППС-фракцию и ППС-левицу. В таблице с 1906 по 1917 гг. к ППС отнесены те члены партии, фракционная принадлежность которых не установлена.