«Кровь, слезы и лавры»

Валентин ПИКУЛЬ

КРОВЬ, СЛЕЗЫ И ЛАВРЫ

Генрих-Карл Штейн был министром Пруссии.

- Мы, немцы, - говорил он, - давно чего-то жаждем, но, чтобы утолить жажду, осуждены глотать собственные слезы. Я боюсь не за Пруссию, - я давно страдаю за всю Германию!

В канун своего позора Берлин оставался слишком заносчив. Кухарки выбивали стекла в здании посольства Наполеона, а самоуверенный (но еще не знаменитый) генерал Блюхер нахально затачивал свою саблю на ступенях того же посольства:

- Смерть французам! Наполеона утопим в Рейне... Королева Луиза показывалась народу в костюме "орлеанской девственницы". А солдат - ради их воодушевления - толпами, словно баранов, загоняли в королевский театр, чтобы они набрались мужества от просмотра шиллеровского "Валленштейна". Пасторы в храмах столицы открыто возвещали прихожанам:

- Наполеон еще не изведал силу Пруссии! К чему нам ружья? Достаточно шпицрутенов, чтобы гнать его генералов, вчерашних лавочников и сапожников. Одни лишь мы, пруссаки, имеем полководцев, живущих по заветам "старого Фрица"...

Наполеон одним взмахом уничтожил Пруссию при Иене, и в день погрома лишь три человека догадывались, в чем секрет его успехов, - это были Шарнгорст и Гнейзенау, а с ними и молодой Клаузевиц, любимый ученик Шарнгорста. Зато вот пылкий Блюхер, угодивший в плен, еще ничего не понимал:

- Французы для меня хуже пьяных лягушек. Как эти лягушки смогли повалить могучего прусского буйвола?..

Наполеон сознательно унижал Пруссию; во дворце Сан-Суси он забрал для себя кабинетные часы "старого Фрица".

- Вы уже достаточно ими полюбовались, - беспардонно заявил он немцам. Теперь эти часы короля Фридриха Великого станут отсчитывать новое время время моего величия...

Пруссия, жившая славой былых побед, считалась в Европе самой непобедимой, и тем страшнее были бедствия пруссаков. Наполеон превратил побежденных в поставщиков денег и продовольствия для армии Франции, со смехом он признавал:

- Кажется, я выжал из них целый миллиард... Им руководила непомерная жадность к господству над всеми европейцами, желание превратить их в рукоплещущие ему толпы и чтобы никто не смел сомневаться в его гениальном величий. "Подчинись мне, или ты будешь мною растоптан!" - таков был основной девиз его оккупационной политики.

Реформы по оживлению гнилого прусского организма проводил министр Штейн; давний выученик Геттингена и поклонник Адама Смита, он считал, что "государство не может процветать, если в нем обездолена личность человека..."

- Человек и государство едины, составляя общее целое. Но без слияния народа с правительством, - доказывал Штейн, - невозможно существование никакого государства.

Все это было слишком ново для жителей Пруссии, издавна приученных надеяться, что за них думают короли.

- Армия, - предупреждал Штейн, - это тот же народ, и армия не имеет права быть игрушкой в руках королей...

Рассуждая так, министр не питал никаких иллюзий относительно патриотизма прусского юнкерства:

- Что можно ожидать от породы племенных скотов, выведенных хлевах династии Гогенцоллернов! Бессердечные, полуграмотные люди, они способны быть только капралами в казармах или крохоборами в своих помещичьих фольварках.

Юнкера платили Штейну той же монетой.

- Лучше, - говорили они, - пережить еще два разгрома при Иене, нежели облизывать мед с бритвы Штейна. Мы скорее поладим с обиралами-интендантами Наполеона, чем с министром, выпускающим на волю наших крестьян...

В декабре 1808 года появился декрет Наполеона: "Некий Штейн, занимающийся в Германии возмущением смут, объявляется врагом Франции.., владения (Штейна) подлежат секвестру. Лично помянутый мною Штейн, где бы он ни был настигнут войсками нашими или наших союзников, подлежит заарестованию".

- Передайте в Берлин, - наказал император. - Сен-Марсан не вручит королю верительных грамот, пока Штейн не будет изгнан из Пруссии, и дайте понять моему послу, что мне желательно получить Штейна живьем. Я его расстреляю...

***

Когда такое начало я прочел своему приятелю, он сказал, чтобы я не связывался с "фон-унд-цум" Штейном:

- Ну, допустим, я его немножко знаю. А.., другие? Из истории освободительной войны 1813 года у нас давно известны лишь имена Блюхера, Клаузевица, Шарнгорста и Гнейзенау. Но помилуй: кто из наших читателей слыхал о Штейне?

На это я отвечал, что почти все перечисленные имена, столь громкие в немецкой истории, позже были отчеканены на броне кайзеровских и гитлеровских крейсеров (как императоры, так и нацисты старались подчеркнуть свою мнимую причастность к героям-патриотам старой Германии).

- Но заметил ли ты, - сказал я приятелю, - что имя Штейна не воплотилось в бортах крейсеров и дредноутов. Ни кайзеры, ни фюреры не желали связывать себя с его личностью, ибо популярность Штейна всегда казалась слишком опасной. Нам иногда нелегко осмыслить все трагическое величие этого человека, которого поняли лишь немецкие демократы.

- Тоща продолжай, - согласился приятель... Я продолжаю. Германия была разрознена, а вечная вражда между Австрией и Пруссией усиливала немецкую разобщенность. Монархи, епископы и всякие фюрсты не могли возглавить народы в борьбе с Наполеоном; напротив, они, словно жалкие побирушки, гурьбою толпились в передних "корсиканца", вымаливая у него земли за счет соседей, денежные дотации за счет своих же ограбленных подданных, они умоляли деспота о пенсиях и орденах... Штейн именовал князей Германии "мелюзгою" и "сволочью". В это безотрадное время немецкая профессура возрождала угасший патриотизм немцев комментариями к старинным легендам Рейна или сказкам Одера, а посему Штейн не очень-то доверял и тогдашней германской учености:

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY