«Жерло душ II»

Тимур Агаев Жерло душ II

    Пока толерантностью жгут огни,

    И ставят против врагов посты,

    Не угасают все они,

    Странное безмолвие

    Съедает меня изнутри;

    И горят в этом пламени люди,

    Пламени современного времени,

    И ходят по улице парады, ставят флаги,

    Большие люди считают большие деньги.

    Прав был век – толерантность убьет нас всех;

    Да и толерантностью тут и не пахнет,

    Просто люди нашли повод

    Снова ворваться с цепи.

    Разорвать, убит, сломать, поджечь снова

    Смерти костры…

    История просто подменяет наживу,

    Люди ведутся, будто тупые крысы снова,

    И осознают свою ошибку лишь их внуки,

    Когда будут читать про то, что совершили деды…

    И знаете, возможно я тут тоже состою.

    Тоже лишь добра хочу, пусть и глотаю кровавую слюну,

    Люди выходят на митинг, чтобы отстоять свои права,

    Не нужна им смена власти – просто жить

    Им лучше дайте…

    Собрали всю мозаику, раскрыли всех воров

    Из государственных столов,

    Теперь те переживают, что

    Их стол займет кто-то другой.

    И будто птицы у гнезда – те собрались

    И не отпустят никогда.

    А потом вопросы:

    «Где же толерантность ваша?»

    Умерла там, где и совесть их…

    Пожалуй навсегда.

    Мы опасные люди из темных улиц,

    Лучше к нам не подходи,

    Из темных переулков отроду,

    Да и некоторые слабы, но

    Порвать шкуру ради дела готовы,

    Мы выросли в подковах,

    И пришел момент снять оковы

    С наших голов и рук проводы…

    Одни желают равноправия,

    Закрыв глаза на смерти и казни,

    Забыв про вождя статуи,

    И как боготворили все одну лицемерно

    Статуэтку лжеца и убийцы.

    Другие желали бы перенять все оттуда,

    Откуда-то из-за границы,

    Пропуская слова о том,

    Что во многом те сказки – лишь небылицы.

    Другие хотят лживой стабильности,

    Смиренно выдерживая все удары,

    Воровство и беспредел.

    »А что же делать?» —

    Оправдываться – их предел.

    А кто-то видит страну такой,

    Какая та есть;

    А кто-то не терпит,

    Пока сердце бьет

    Те хотят все поесть;

    Скажут – вы с голодного края,

    Иль с Африки к нам прилетел?

    А я скажу – не хотите, как в Африке,

    То хватит терпеть беспредел…

    Слова души,

    Любви столицы,

    И как жесток мой век.

    Над городом

    Летают птицы.

    Слова души,

    Любви столицы,

    И как жесток мой век.

    Жаль, что все это —

    Счастье, свобода —

    Небылицы лишь земных утех.

    Был бы рад…

    Стихи Отчизне;

    Слова души,

    Любви столицы,

    Жестокий век,

    Как человек…

    Выход на ринг, свет красный,

    Кровь застывает в крови,

    Запах опасный; опасности

    Меня не сломали,

    Вот поэтому я тут,

    Все позади те твари;

    Привет парень!

    Как твой день прошел?

    Поел, поспал, девушку нашел?

    Но плевать, у тебя все то же лицо,

    Злобное, твердое…

    И по сигналу

    На друг друга нападем,

    Будто собаки, на ринге мы вдвоем,

    Разорвем, сломаем и сомнем.

    Упадет либо ты, либо я,

    Мы с тобой сегодня явно не друзья,

    Это спорт, это драйв,

    Это наш кайф…

    И закончился бой,

    Мыльно ловлю движение,

    Встаю, выдыхаю,

    И ухожу прочь, смотря позади

    Тебе в след…

    И поглотит темная ночь,

    Да коридор впереди…

   О том, кто такой Андрей.

   О расставании Лана и Анны.

   О том, как Лан нашел другую…

    Вернувшись в дом

    Под гнилую песню

    Каркающих ворон,

    Андрей пришел на кладбище

    Детских воспоминаний,

    И сев за стол

    Протирал он долго

    Свои раны…

    Лан и Анна,

    Анна, Лан,

    Лучшие друзья мои

    Со времен детских,

    Пристально спокойных дней.

    Я, Андрей, друг их,

    Застал однажды Лана

    Захлебнувшегося

    В собственных слезах.

    А что такое, друг мой?

    Отвечает Лан:

    В любви признался,

    Но любовь моя угасла…

    Но не могу расстаться

    С Анной, любит та меня;

    И бросил я свой голос:

– Так расстался – будет лучше,

    Раз не любишь больше век. —

    И пусть считаю его глупым,

    Что признаться захотел

    А потом, с угасаньем чувств,

    Уйти, и бросить захотел;

    Любовь – не чувства,

    Любовь – та есть забота,

    Доброта и пониманье,

    Любовь – в сердце глубоко

    Зарыто то признание…

    И те расстались:

    Лан и Анна,

    Анна, Лан,

    Что некогда за руки держались,

    Друг другу обещали да клялись,

    Что не бросят никогда…

    И вдруг расстались.

    Нашел Лан себе другую,

    Оставив Анну на произвол ее эмоций,

    Теперь мысли заполонил все ею,

    А ту Анну сделал себе чужой…

    Ушел от Анны Лан

    К Ангелине той…

   О том, как Лан прощения просит.

   О том, как Ангелина Андрея полюбила.

    Сценарист нашей жизни – не сценарист,

    Художник зрелый, неумелый,

    Водит кисточкой по грязному и без того полотну,

    Водит кривым мазком краскою белой.

    Иногда у него что-то выпадает,

    И белая краска сгущается с грязью той,

    Наполняясь жесткостью, чернотой.

    Но и ладно – убрали кисть, потерпели, страдали,

    И снова кисть в руки взяли,

    И снова мажем мы белою краской…

    А потом кончается холст и художник,

    Прощаясь горестно, берет его в руки,

    Разводит костер и сжигает полотно,

    И лишь по ветру пыль уносит ее…

    Вот, как в час чудесный

    Лан бросил по тропам блуждать:

    Творец небесный! Как же так,

    Что девушку бросают пропадать?

    И ласковый ветер, бросая

    Приятной листвой не помог.

    Боже мой! И почему

    Судьба, карая, больше шрамы

    На теле оставляет? В чем причина?

    Какое угрюмое веселье

    Я этим отказом ей воздал

    Тогда я душу рвал!

    Бывает, дьявольское пение.

    Прости, был только лишь с тобой я счастлив,

    Но совершил ошибку глупый я,

    Зря тогда Ангелине в любви ложной признался,

    Счастье на красоту я променял…

    Как интересно —

    Как же чувства

    Могут счастье подменять;

    Будто это целое искусство,

    В любви другой

    Человека убеждать.

    Да, я был неправ,

    Ум свой чувствовал подменил,

    Да это чувство вскрыл

    Обманщик, наказав для меня за то.

    Животным то ведь был инстинкт,

    Ум наш, человека, еще не идеален,

    И может над нами взять вверх

    Чувств злодей, волшебник темный.

    Ты прости меня за то,

    Что дал ему корону, злому,

    И на трон воздал его,

    Позже поплачусь за что.

    Порогом ветра, до утра

    Смотрю – пора, письмо я,

    Лан, уж дописал.

    Отправил Анне, жду я слов,

    Или ответного письма…

    И получил почти Лан сразу,

    Ответ от Анны, и рассказы

    Ее, как сердце ненависти полно,

    И больше на обман мой та не поведется,

    Не простила Лана та… Увы…

    А тем временем уже я, Андрей

    В любви был поглощен заметно,

    Любовь та Анне той принадлежит;

    Той, что Лан некогда бросил,

    Той, кто Лана не простила

    За дерзость его всю.

    Той, из-за кого сейчас

    Лан молит право на прощенье…

    Ему не повезло – мне повезет.

    И отправил я, Андрей, письмо ей,

    Где сказал о чувствах в сей красе,

    И надеюсь, что увижу вскоре я ответ,

    Что любит она меня тоже, но

    Не говорила мне.

    И в сердце я мечтал о том, и тем пылал,

    Чтоб дороги наши с ней вскоре сошлись,

    Мне да Анны,

    Анны да Андрей.

   О том, как Лан умер.

   О том, как плакала Анна.

– Я поведу народ за собой! —

    сказал Лан, и вольною рукой

    Гордо марш народный он повел,

– Нет, все мы не умрем,

    Гордостью своей пройдем,

    Мертвых за дело мы почтем

    Славой вечною, да золотым гробом.

    Шир мертв, и те, кто сидят на верху,

    Власть да феодалы наши вечные

    Забыли о народе мощи,

    И что есть мочи те старались

    Подавить, раздавить нас. Думали,

    Что не восстанем, не пойдем

    Снова в этот поход славный.

    Что не пройдет эхо возмущенья

    От голода и холода по стране.

    Пройдет! И мы пройдем!

    Пойдем!

    Машинально одев плед,

    Фуражку, звонкую тряску свинцовых пуль,

    Не слетал с моей головы красно-белый берет,

    И не предам тех, кто дорогу воздал мне,

    Кто раскрывает карты,

    Капризы, сопли да слезы,

    А кто по тебе шепоты,

    Тихий голос; во тьме

    Вижу лица, пусть

    Сорвется моя подошва,

    Танком пронесусь по черствой дороге,

    Там уж что будет, то

    Я упаду, возложу на судьбу…

    Жизнь мою грешную…

    голова лежит на холодной земле,

    Скоро земля заберет меня к себе,

    Рядом те, кого братьями увенчал,

    Те, что уверовали в силу дела и мне.

    Простите, не доведу вас до конца,

    Мы будем либо тут править,

    Либо все ждать сегодня последнего гонца…

    В тихом шепоте ветра кроются мои глаза,

    И простят меня, ведь не вернусь уже никогда…

    Мне никто не верит —

    Меня оплакивать некому,

    Анна не любит,

    Родители и не припомнят уж,

    Люди, народ в книгах напишут

    Пару строчек, закроют,

    Там и останусь,

    Хоть и на том спасибо…

    Ох, жаль, что любовь и чувства

    Анны не угасли до тех пор,

    И вынуждена девушка страстно

    По утере Лана горевать.

    Лан мертв, покинул мир сей,

    И хочет, хочет написать рука,

    Да свесив голову, перед листком бумаги

    Та держала ручку да перо.

    А зачем? Кому писать?

    К сожаленью на этом свете

    Больше некому его читать,

    Да и забываться Лану не судьба.

    Но и мертвому адресовать нехорошо письмо…

    Вдруг кто узнает?

    Услышит мольбы Анны плачь лишь,

    Да одинокая слеза, еще, да и еще одна…

   О том, как Андрей в любви к Анне признался.

   Кан ведет разговор с Андреем.

    Снова бродим по бордюрам,

    Снова говорим по душам,

    И снова голос нежный твой

    Ласкает мое сердце.

    Ну почему я не могу

    Обнять тебя прямо сейчас?

    Погладить, приласкать,

    И слов ласковых сказать?

    Потому что мы друзья,

    И не свойственна она —

    Темница милых чувств друзьям…

    Мы Андрей и Анна,

    Анна и Андрей…

    И вот, убитой горем Анне,

    Приносится письмо от Андрея,

    Друга хорошего ее.

    Но просит тот не быть ей другом:

    «Привет, и здравствуй Анна,

    Знаю – время предпочел не то,

    Люблю тебя, меня прости

    И не объявляй обидой свой бойкот.

    Знаю, любишь Лана ты,

    Но и меня ты полюби,

    Ведь жизнь – туманна после смерти,

    А тебе уж жить и жить,

    Так брось, откинь, и меня люби,

    Не жизнь кончается на Лане.

    Да раз уж и пошел на смерть —

    Чего ж, не знал, что горем ты убьешься?

    Небось и не любит Лан тебя,

    Да и никогда и не любил, —

    Сам говорил!»

    И Анна, в думах тех удушье,

    Взяла листок да ручку,

    Да написала Андрею ответное письмо:

    Прости, но не могу любить,

    Теперь любовь для меня – ад,

    Прошу простить, прошу понять,

    И не мое оно – наврать…

    И собрались мальчики по пьяни:

    Андрей, Финн, да остряк Кан;

    И болтали те о бабах, деньге, водке.

    И разговор о Анне той зашел.

– Анна та, – сука. – говорит Андрей.

– Ни Лана, ни меня, Андрея, не взяла.

    Кого та хочет? Непонятно.

    Может принца на коне та ждет?

– А может я смогу? —

    Спрашивает Кан.

– Нет уж, Бог с ней,

    Нечем времени терять! —

    Отвечает да Андрей.

    Утро, вечер, все надоело,

    Снова звонит диспетчер,

    Пишу на листе мелом

    Письмо вам смело.

    Я будто экскурсовод

    В краеведческом музее,

    Всегда хожу по лезвию ножа,

    На краю, знаю край отлично,

    И не говори мне, баклан, тут,

    Что был на пороге смерти больше меня,

    Я запах жизни почуял еще с детства.

    На все насрать, все сломать,

    Всех убить, показать, доказать,

    Отличиться, за стадом не несемся,

    И под революционным флагом

    Стадом новым вознесемся.

    Ручкой царскою пройдется по листам,

    И вознесет славою

    Мой громкий стан;

    Ты был мудрей,

    Но не вернуть былую,

    Ты не Одиссея Гомера,

    Чтобы быть прочитаною

    Не автором через столько лет;

    И друзья снова скажут —

    Не зови меня на обед.

    Когда мне говорят

    Попыткой ласковою:

    Ты сожги все свои листы,

    Ты не Пушкинскую

    Улицу в честь себя назовешь,

    Уйди, не теш ты мир,

    Все это пройдет!

    Но ответь – а кто такой

    Смелый-то мне говорит,

    Да ты хоть открывал книгу

    С надписью "Русский язык"?

    Да, мои стихи потешны,

    Но я умнее,

    Продолжу смешивать.

    И потом добьюсь того,

    Что скажу;

    И скажут мне:

    Прости!

    Ты не книга,

    И сходишь через десятки лет,

    Хоть дай огниво.

    Когда знания читают эту книгу,

    Знания тебя получают,

    Никак иначе…

    Между решеткой пьяною,

    Ублюдки орут,

    Другие чтут отраву,

    Жгут наши лески,

    Встретимся на берегу на скале, на подвеске.

    Я свободен – не боюсь облажаться,

    Лажу жру на завтрак будто это бутерброд;

    Знай, я никогда не боялся,

    Знай, девушек тронуть не смел,

    Знай, фигней не маялся,

    Знай, на работах уже потел;