«Жерло душ»

Тимур Агаев Жерло душ

Первая глава

   О жизни Лана. Его любви к Анне. А также об отце.

   О том, кто такой Алин, и кто есть его сын – Лан.

    Жил Алин, хорошего ума мужик,

    Работал пред дорогой, полною машин,

    Поставил лавку там свою, где чинит сапоги

    Да обувь, доброты народи.

    И был у Алина сын – Лан,

    Хороший малый рос;

    Умел он много, много знал,

    И думал – вот как подрастет,

    Тоже, за отцовским в след,

    Чинить будь сапоги.

    И знал Алин, однажды

    Придет их сын, да скажет:

    Папа, мать, жениться мне

    Скоро совсем, вовек!

    И знал Алин, настанет день,

    Времен момент разломный,

    И переломный к семьи его,

    Дедушкой станет Алин.

    И молодость уйдет в воспоминанья,

    И лишь улыбка сыновья, да внуков,

    Запомнится из молодости той.

    И ты скажи, что век мне впереди,

    А я скажу – я пожил, уж прости…

    Но не время горевать. Сейчас

    Сын дома, жены нет, да в колледже учась,

    Он редко пропадал по вечерам,

    Что странно – баб любил Алин.

    И Алин не знал, что сын его любил;

    Чувство сердце его поработил,

    И пленила его девушка такая —

    Рита бледною всегда была девчонкой,

    Всегда тихоня, и бледна,

    И даже радости та девочка не знала;

    Не то, что ее сестра!

    Сестру Настюшкой звали, Настей,

    Была та и весела, и радостна, красна,

    И как картиной мог бы любоваться,

    Но Лан, как знаток в таких,

    То сразу знал – надоест картина,

    Уж лучше ту, что выберет душа.

    Царица жарких южных стран,

    Богиня красоты, и нежить ты

    Людских сердец нечистых:

    Царя великий ты обман,

    И правда старого музея, где

    Ходят толпы, комендант.

    С сердца ясного уйди!

    За что же ты его пленила?

    Из ненависти лютой, злости,

    Или туманную любви?

    Скажи! Иль проклятой навеки

    Будешь, и жалко мне, и ты,

    Забыв былого благородства —

    Богиня красоты!

    И правда, Анна та

    Ведь для него была

    Настоящею царицей и богиней!

    Но только вот безответное было письмо,

    В один конец – и это яма и земля.

    Но помимо любви Лан и ненавистью полон;

    Есть враг, и он жесток.

    Чудный день бытья моего,

    Словно миг злости суетливой —

    Сегодня есть, а завтра нет;

    Это день – на загадку мой ответ.

    И может ведь сначала показаться,

    Что в свете дня – этот день будет всегда;

    Но жизнь жестка, и вскоре вечер наступит,

    Обитель снов, и прихода новых дней…

   О признании Лана в любви к Анне.

    Ах, прекрасная заря!

    Когда свет ее на горизонте озарится,

    В небе Солнце засияет; птица,

    Зальет все в цвета рябины спелой,

    Окрасит кисточкой умелой!

    Я вас люблю;

    Еще пусть дождь, быть может,

    Не закончился. Любить мне еще негоже,

    И град мне бьет, льется густая ночь,

    И не прогонит с полей пастух оттуда прочь,

    Так не прогоняй и ты – пойми, и помни,

    Любовь – есть шанс для каждого из нас.

    Таким прекрасным словом Лан

    В любви Анне признался.

    И что сказать – та отказала,

    Сказав, что пусть тот ее простит,

    Но сердце ее ему не принадлежит.

    И даже после дружбы долгой,

    Разговоров и бесед,

    Доверия родного,

    И общих бед…

    Дорога жизни так чревата —

    Попутных душ тропа;

    С кем пройдешь ты километры,

    Где соберется огоньков толпа.

    С кем-то будешь ты,

    Держась за руку, дорогу проходить,

    А кто-то, притворившись на минуту,

    Бросит смерти стыть.

    И люди разные бывают,

    Дорогу ты прошел,

    И память их все угасает,

    А чести, брошенной им в тлении,

    Забудешь, память смертна.

    Я знаю – эгоисты эгоизм лишь травят;

    Но это не позыв мой эго —

    Это человеческий мой нрав.

    И не суди – судить судьею надо, —

    На листе снова новая черта.

   Как Лан подарил Анне букет черных роз, а себе – шанс.

    Дом Анны. Робкий стук об дверь

    Был слышен ей;

    Пройдя порог, открыв им дверь,

    Увидела она цветы —

    Букетик черных роз.

    Букет черных острых роз,

    Ужалив, будто пчел гордых весь улей,

    Прямо в сердце, место моих грез,

    Жизни, опрометчивых болей.

    Букет по розе разложу,

    И тут же, разгоревшись,

    Сброшу черную петлю,

    Прямо в пламени кинжал.

    Лепестки летят по ветру,

    Кончик пламени их догоняет.

    И больше нет его – сгорело,

    Растаяло в объятиях огня.

    И слезы, знаю,

    Слезы костер потушат этот,

    Боль вознеся, и силою своею

    Букет цветов в сердце возродив.

    Люди твердо верят —

    Нет доброты на свете;

    И даже добрый мальчик,

    Обманывает их.

    Но это ведь бред,

    Улыбкою веселой, скажу,

    Что искренность людей бывает,

    И даже в свете Луны

    Хороший человек увидит красоту.

    Да – слишком много зла;

    Обманом режет душу;

    Но не меньше и добра —

    Увидеть надо лишь, смотреть…

    И написала та письмо:

    «Ты приходи, мой Лан, мой друг,

    Сегодня в полночь к парку подходи,

    Там буду ждать…»

   О раздумьях Лана.

    Когда душа в теле затеяла вальс,

    Когда замирает в жилах кровь,

    Когда вновь сердце беспрерывно стучит,

    Когда кто-то ласково снова говорит…

    И почему уплывают,

    Все мечты умирают,

    Время ползет, остается

    Лишь память, ты и она,

    Пусть и не вечно рождаются,

    Все-таки те же самые лица

    Мы видим все день за днем.

    Грустная улыбка, грустная улыбка,

    Почему подходишь ты мне?

    Грустная улыбка, грустная улыбка,

    Помоги горечь скрыть себе…

    Почему именно ты?

    Не так уж и красива вовсе,

    Других девок не умней;

    Так почему мое же сердце

    Из всех людей

    Тянет именно к тебе?

    И уже томив себя мученьем,

    Не веря в жизни шанс, и неба божество,

    Тогда Лан душу рвал,

    Да в душе тихонько умирал;

    Но тут он получил письмо.

    Веющее на сердце приглашенье,

    И пусть было уже черно,

    Налилось искренностью красною оно.

    Видеть мир лишь только за окном;

    Будто тюрьма, безжалостный закон,

    И надеюсь, что сожгут потом,

    Страданий наполненный роман.

    А за окном льет дождь

    Вперемешку со снегом;

    И уйдут чужие прочь,

    Скоро разгорится ночь.

    Слишком много запятых в моем тексте,

    Обрывистое послание —

    Улыбнусь, когда станет легче;

    Бессмысленное моление.

    Собрался и ушел из дому,

    Скоро полночь, скоро ждать

    Будет меня она, Анна,

    Любимая, в парке на скамье.

    Я знаю: злы вы будете

    После того, как рассказал вам тайну.

    Тайну, что сердце мое хранило месяцами,

    Тайну, что с дрожащими руками

    Писал я на листе с оглядкой —

    Проверял, нет ли вблизи души живой.

    Я ведь увидел вас, заметил

    В трамвае ехали мы вместе,

    Ты прижимала к себе сумку,

    Я подошел, сказал малютку —

    Не желаете ли помощи принять;

    Ты согласилась, мы поехали там вместе,

    Я прижимал сумку к себе твою,

    И представлял уже, как руки касаются

    Твоих; какая ерунда!

    Нет, ошибкой было это,

    И лучше б не прошло то лето,

    И лучше я не лез с признаньем,

    Испортил миг, испортил вас;

    И с дуру скажете вы мне —

    Напрасно думаешь ты так.

    Но я ведь знаю, что не просто

    Вы меня сюда позвали, пренебрежно

    Мне в письме сказав о том,

    Что я лишь друг вам, да наставник…

    Обидело. Когда ты мило представляешь,

    Как человека в плаче утешаешь,

    Как руки его к своим все прижимаешь,

    И говоришь: «Люблю тебя, люблю…»

    Боюсь: в моих словах

    Увидит ваш прекрасный взгляд,

    Что я оскорбил вас, да принизил,

    Да будет так!

    Только скажите – буду ль унижать

    Я человека, ради которого

    Бросил душу я страдать?

    Тебе бы знать, как страшно —

    Любить, да нелюбимым быть,

    Да кто утешит? И кому

    Я нужен во всем том белом свете,

    Что рано по утру машет мне рукой?

    Но ваша взята – я отступлю, скажите,

    И уйду, но только знать вам надо,

    Что если вы кидаете меня по глупости своею,

    То плата будет велика.

    Я не хочу, чтоб было вам так больно,

    Как и мне…

    И вижу я ее…

    Но не пойму, как бороться

    С этой напастью, жуткою болезнью,

    Но каждый раз, когда

    Вижу твое милое лицо, шелковые волосы,

    Сердце бьется чуть сильней.

    Ты одела шубу, будто живем в Новосибирске

    И сейчас зима, но весенний день этот

    Шепчет нам с тобою на ушко,

    Что далеко тут не сибирские снега.

    Живем мы в Питере, тут пусть и жутко,

    Всегда пасмурно, но все же да —

    Мы живем, и нам все равно тут же,

    Ведь падают не сибирские снега.

   О свидании Лана и Анны в полнолуние.

    Но не пойму, как бороться

    С этой напастью, жуткою болезнью,

    Но каждый раз, когда

    Вижу твое милое лицо, шелковые волосы,

    Сердце бьется чуть сильней.

    Почему именно ты?

    Не так уж и красива вовсе,

    Других девок не умней;

    Так почему мое же сердце

    Из всех людей

    Тянет именно к тебе?

    Нет, разорван в этих муках,

    И утомленный сердца желаньем,

    Без пристального переживания,

    Я должен холодно, без чувств,

    Вести с тобою диалог.

    С цепью на шее, привязью любовной,

    Ходили Лан да Анна под Луной,

    И думал только Лан влюбленный,

    Как бы прекрасного с тобой

    Момента растянуть, да и в полжизни,

    Да Бог с ним – в жизнь!

    И здесь нас погрузит в вечный сон,

    Тут мы и умрем…

    Скажете мне – что слишком

    Мало были с вами мы знакомы,

    Чтобы в объятиях теплых,

    Говорить по душам;

    Чтобы твои волосы блестящие,

    Я гладил снова по утру.

    Но ответьте вы мне —

    Как же? Как же

    Связано оно? И почему же

    От времени зависеть

    Та любовь должна?

    Люди приходят и уходят;

    Сегодня месяц, завтра – год,

    И может быть для вас невзгод

    Такой ужасный,

    Так было быть —

    Я подожду…

    И в парке проходя,

    Золотом глаза те озарились;

    Увидел клумбу он с тюльпанами,

    Красивым, золотым цветком,

    Что так и веял в сей любовью.

    Сад, а там золотые тюльпаны,

    Будто волосы твои извиваются,

    Будто утренний парк и фонтаны,

    Волны реки уплывают все.

    Я подарю тебе толстенький свитер,

    И вместе мы в нем утонем;

    Я выпью стакан лимонада,

    Посмотрим с тобою кино.

    И пусть не кажется тебе

    Этот намек;

    И пусть бывает злой —

    Но вовсе не жесток.

    Сад, а там золотые тюльпаны,

    Будто глаза твои оклемаются,

    И руки, дрожащие от ознобу,

    Согрею в тепле и уюте.

    Знай – и залечит все раны;

    Любовь, доброта и искренность,

    И закроют туманы;

    Ссоры, горе и страх,

    Странный намек —

    Золотые тюльпаны;

    И не буду жесток —

    Слез не покажут фонтаны.

    И как бы небеса не молит,

    Анна все же говорит:

– Прости, был сей вечер славный,

    Но мне пора идти,

    Да и полночь подошла

    К своему концу…

    Самый острый шрам на теле;

    Сижу перед окном,

    Все думаю я о тебе,

    Как бы не перевернуть вверх дном.

    Душа пробудит человека,

    Любовь наполнит добротой,

    И будем под белоснежною Луною

    Кружиться мы с тобой.

    И знаешь, я совсем не против,

    Не дай все заново начать,

    И шрам буду хранить с собою,

    Под деревом, где будем танцевать…

    И в поцелуе нежном,

    Застанешь, вот бывало —

    Шрам буду хранить…

Вторая глава

   О том, как Анна раскрылась в любви к Лану.

   О Шире и его жизни, деле, мировоззрении, характере.

    И был еще друг – Шир,

    Стихи и прозу он любил,

    И даже в армии служил,

    Часовым там был.

    Сторожил часовой, сторожил гордо,

    Ночь разлагая туман на куски,

    И горожане спать спокойно могли,

    Пока сторожит часовой.

    И гуси спали в болоте спокойно,

    И небо сгущало туман,

    И рад часовой был, пылко и гордо,

    Что горожанин его спит.

    Мужества дружный уголок:

    Люди сами выбирают героев;

    Те, кто курят, и те, кому плевать,

    Или те, кому не чуждо воевать,

    За жизни простых людей…

    Твоих друзей…

    Люди сами выбирают героев;

    Те, кто бьют, и те, кому плевать,

    Или те, кому не чуждо девушек защищать,

    Да тех, кто слабее них…

    Жизнь за других…

    Люди сами выбирают героев;

    Те, кто пьют, и те, кому плевать,

    Или те, кому не чуждо из проруби собак спасать,

    Тех, кто хромая, старался выживать…

    Люди сами выбирают героев;

    Те, кому не лень всю стену

    Грязным почерком изрисовать,

    Иль те, кто будет в этих

    Совесть пробуждать…

    Это наши герои, и таких, пожалуй, нужно знать…

    Герой!

    В товариществе был знаток:

    Товарищ тот, кто остановит,

    Глупым думам не воздать;

    Товарищ тот, кто и осудит,

    Когда нужно поругать;

    Товарищ тот, кто горою

    Стоять будет за справедливость;

    Товарищ – странная картина,

    Вроде за тебя и не всегда,

    Но зато всегда за правду,

    И за то ты благодарен.

    Велик товарищ!

    Коммунист!

   О ненависти Лана, буллинге, драках.

    Быть пацифистом, значит

    Когда удары твои слышат лишь собаки,

    Что крики твои издаешь лишь внутри,

    И пусть расскажут, что это ничего не значит.

    Быть пацифистом, когда в глухом поле,

    Забытом многими, ты режешь пшеницу,

    Сожженную, выброшенную, пустую,

    Но все равно режешь – а вдруг…

    Быть пацифистом, значит

    Когда удары твои слышат лишь собаки,

    Когда злишься, но ударишь

    Лишь в одиночку себя…

    Сверканьем льда, живности снега,

    Белым пламенем крутя,

    Белою вороною сделать хотя,

    Стая падальщиков летят.

    Зачем? Зачем все эти муки

    И раздумья злые?

    То ли от зловещей скуки,

    Иль проблем в жизни роковых?

    Но все же – слаб тот человек,

    Что проблем своих теченье,

    Предрекая боли изреченье,

    Награждают страданий век.

    Отравлен злобой человек!

    И страх несется под Луною,

    Под зловещей белизною,

    И муки наградят обиду,

    Даруют счастье и покой.

    Надеюсь, надеждою томим,

    Судьбою, знаю, он неумолим.

    Странная она – эта ненависть.

    Берет свои корни

    В безмерной любви.

    И становишься, будто нечисть,

    Защищая любовь свою ли?

    И странно – но иногда так бывает,

    Труднее признаться уж в ненависти;

    Любовь – стука проще,

    Признался, сказал и ушел.

    А ненависть ненавистью всегда

    Тебе обернется,

    Никто тебе в ней не откажет;

    «Ну же, будь мужиком» —

    Старый дедушка с улицы скажет.

    И странно спелось

    Счастье со злостью,

    И с ненавистью лютой любовь.

    И, когда перед слепотой любовной,

    Ты солжешь себе так —

    Я крут и в драке, ссоре,

    Разборках, всегда невпопад;

    Отвечать придется

    Перед жизнью этой,

    Доказать, и не прогнется

    Мой стальной кулак.

    И рад в эти моменты ты,

    Что раньше было трудно —

    Характер зол, тверд и душой;

    Пес гончий, нету слова.

    И сердце бьется,

    Руки в пляс,

    Трясутся ноги, и

    Ненависть и жалость, сливаясь,

    Не дадут погибнуть мне.

    И годы тренировок

    Дадут о себе знать;

    И пусть и было трудно,

    Сейчас хочется плясать!

    Застывает небо, льется скорбная вода,

    Стою перед ним вечно, бьется сердце, солнца луч

    Умрет передо мною старая надежда,

    Бывший цветок оцарапает глаза…

    Сцепимся, и снова упадем,

    И зачем? В чем смысл, ты скажи?

    И оба вынуждены ненавидеть, в нем

    Себя, прости, не видим; мы вдвоем…

    Убийцы. Кровью нашей

    Будут лакомиться травы, муравьи,

    А мы будем лежать, над нами птицы

    Петь, зловещие ноты небесам воздать…

    Зачем? Зачем все это?

    Кто возгласил, рукою прекрасного поэта,

    Сказал – слаб тот, кто не упал

    В пожарах ненависти стонать....

   О том, как Шир с Ланом встретились.

   О том, как Шир на революцию народ созвал.

    Увидел некогда Сталин

    Батончик из зерен

    В магазине нашем,

    Да и спросит удивленно:

– Что? В стране уж голод?

    Или хлеба дефицит?

    Почему же люди зерна

    Сплющенные, вместо хлеба

    Та едят?

    Продавщица, недолго думав,

    Позвонила в дурку.

– Нет у нас тут дефицита,

    Просто мы придурки!

    И встретились однажды в час

    Лан и Шир; влюбленный и вояка,

    Тот, кому сердце принадлежит,

    И тот, кому не страшно жизнь отдать.

    И много общего – любовью оба скованы,

    Один только к человеку, другой к народу и земле…

– Пойдем, мой друг, —

    Мне Шир гордо говорит. —

    Пойдем, и знай,

    Узнаешь много о стране;

    О многом стоит вещать мне

    Сегодня ночью, в баре,

    Ждут меня мои.

    И я пошел. Там Шир

    Сидит, и молча

    Смотрит на людей.

    И встал, и как заговорит,

    Как заговорит!

    Он говорит:

    Освободительным маршем прошли

    По Царской Руси большевики,

    Приставили головы к стенам

    Царских блатных офицеров,

    А самого царя поставили

    Пред могучим народом на одно колено!

    Зацокали конские копытца,

    И вознеслись крики большевика,

    Освободительным маршем идет

    Народ, за друг друга горою стоя.

    И лишь слышится крик,

    И доносится слово:

    «Революция!»,

    Стерты о землю подковы.

    Освободительным маршем прошли

    По Царской Руси большевики!

    Ты здравствуй царь!

    Не ждал нас, молодой?

    Но теперь послушай повнимательней,

    «Друг» мой,

    Слышишь голодный вой?

    А кто в вое здесь главный король?

    Ты царь, лучше уходи,

    Нам ты место уступи,

    Создадут и без тебя

    Сытый край, народов рай,

    И назовут – СССР!

    И началась Великая Отечественная Война…

    Германия та, горда и сильна,

    Решилась сил собрать в войска,

    И на Союз Советский нападая,

    Думала, что флаг победный

    На сей-то раз станет держать она.

    И тут нагрянула война,

    Великая Отечественная,

    И тут нагрянули войска

    Прямо на СССР.

    На своем пути ей,

    Не жалко было ни женщин, ни детей,

    И строились все ГУЛАГи да тюрьмы,

    А честь, вместе с человечным нравом,

    Все сильнее окутывались жутким,

    Кровавым облаком, туманом.

    Фашист все шел, да и мечтая,

    Песни пел, бокал опустошая,

    Вновь и вновь тот говорил —

    Вот скоро и ее захватим мы!

    Только поздно слишком понял он,

    Что землю чужую сжигая,

    Обрекал себя потом

    На виселицу с краю.

    Только поздно слишком понял он,

    Что дух советский, овладевая,

    Творит немыслимое, и

    В поля сожженные бросая,

    Молит – дальше ты иди!

    И снова марш, и снова то ружье,

    Теперь, мать-родина, иду в Европу я еще,

    Воин армии страны своей великой,

    Спасая тех людей от тирании лихой.

    Ты, тиран, поплатишься ведь скоро,

    За все те мученья, и людей невзгоды,

    За то ,что так нагло отобрал

    Мирное небо, счастье и опору.

    Но лишь за одно можно поблагодарить,

    Что знаем мы теперь, война —

    Бессмысленная чушь, и враг людей всегда,

    И есть теперь нам то,

    Чего лучше не забыть уж никогда…

    Но ведь и мы не ангелы…

    Да, не ангелы, но все же,

    Сделанного уже не обратить.

    Делали грех и невзгоды,

    Можете за это пить.

    Наша история скверна,

    Ужасна, страшна и ужасна.

    Ставили головы своих

    К стенам напрасно.

    Добрых, честных, искренних,

    К сожалению чувство власти убивает.

    А если ты не из таких, то и тебя убьют,

    Просто не с такой спешкой.

    Все же бывает…

    Да, не ангелы, но все же,

    Сделанного уже не обратить.

    Делали грех и невзгоды,

    Можете за это пить.

    Страшно. Страшно жить, когда знаешь,

    Что в любую секунду все может измениться,

    Что в любую секунду ты можешь стать врагом,

    Хоть твое сердце давно пленено и чисто,

    Про тебя могут сказать какую небылицу.

    Страшно. Страшно жить, когда знаешь,

    Что писатель этой истории страшной – садист,

    И не жалует ни народы, ни честь, ни отвагу,

    Ставит к стене еще одну бедолагу.

    Все не начнется с новой строчки, если люди

    Не осознают наконец-то когда-то

    Что они свободны могут быть лишь тогда,

    Когда забудут, что такое война.

    Самая страшная тайна,

    Самый страшный секрет командира о том,

    Чтобы никогда, и ни при каких обстоятельствах,

    Не услышал он снова из людских уст об одном:

    «Здравия желаю, товарищ командир!»,

    И потом

    Не ушел бы солдат далеко и навеки,

    Снова и снова, день за днем…

    Ради чего идут солдаты

    В поле, море воевать?

    Да чтобы были дети рады,

    И семья была жива.

    Да, будут горевать, конечно,

    Ведь война – страх всех ужасов земных,

    Но если не пойдут солдаты,

    Горя будет больше их.

    Издали снова слышен лай собачий,

    И снова рядом бродит гул, и снова

    Дверь звенит беспрерывным стуком чьим,

    И снова будет диалог наш долгий.

– Здравствуй солдат! Жить будешь,

    Не помрешь?

    Здоров же, да? Ну так иди.

    Иди скорей вперед!

    Кто виноват? Проклятье иль судьба?

    И почему тот вой все не умолкает?

    Явно то, что гудит там, с коридора,

    И стук, и гул, и звон, и скрип,

    И даже лай – лишь человеческие мольбы.

    Феодалы и рабы —

    Было дело, были люди,

    Одни ловили в плен других,

    Кормили черствым хлебом их…

    Феодалы, на тронах золотых,

    На головах трупов оголенных,

    Шутов гоняли, что пели песни,

    Для господин своих.

    Шуты, рабы, все остальные,

    Трудились на потеху им,

    И умирали в одночастье,

    Давая лопаты рабам новым.

    И что, так продолжалось

    До тех пор, пока не сделал

    Раб с шутом шутейский спор —

    Кто больше ума наберет.

    И поумнели в раз рабы,

    Вилы взяли, и

    Господ своих с земель их

    Быстренько прогнали.

    Теперь земля бывшим рабам принадлежит,

    Живут там те, и снова за работу,

    Но теперь знать будут те, что

    Лучше уж мелкие заботы,

    Чем в рабстве быть у феодала злого.

    Раньше история была —

    В каменном веке когда, —

    Человек умнее стал,

    Камень с деревом смешал,

    Начало изобретательности сей людской дал!

    А после на бумаге

    Пишет он картин,

    Да книг немало начертил,

    И ноты тот изо всех сил сложил,

    И песню, мелодию прекрасную тот получил.

    Смотрите, как прекрасна,

    История та.

    Так почему ж в учебниках не так

    Красивая она?

    И почему там пишут

    Только про воины и кровь?

    И складывается впечатление такое,

    Что только кровью и мечом

    Историю можно писать лишь…

    Да, часто не был в Москве россиянин,

    Зато часто тот был в сибирской тайге,

    На черном море ходил он,

    И купался в Енисее-реке.

    Ладно, не был в Москве россиянин,

    Или был, но только лишь раз,

    Ведь большая она, та Россия,

    И вся она – для вас, для нас.

    И березы запах, и тьма ночей,

    И наши караваны

    Вдоль речки Енисей.

    Лучшие прикрасы; на свете нет

    Картины ласковей для глаз.

    Самая большая утопия то,

    Когда ты не сидишь кошмаров более,

    Когда счастливо мечтаешь о том,

    Что будет завтра вечером.

    Самая большая утопия то,

    Когда ты ничего не делая,

    Думаешь, авось все прокатит,

    И все катит, катит и катит.

    Самая большая утопия то,

    Когда мечтая о любви,

    Ты завтра просыпаешься с нею

    В обнимку, целуя румяные щеки.

    Самая большая утопия то,

    Когда в стране мир и порядок,

    Когда в мире нет нищеты, и то,

    Когда все чиновники абсолютно чисты.

    В общем, утопий бывает много,

    И возможно какая-то из них твоя,

    Выбирай, посмотри ты, может

    Твое счастье и не утопия вовсе…

   Про революцию.

    Маска дурака;

    И не погаснет любви костер никогда,

    И не начнется новой жизни строка,

    Пусть и говорят – маска дурака…

    Маска дурака;

    И снова заплывем обещаниями,

    Да и нарушим их по незнанию,

    Да и скажешь мне – маска дурака…

    Маска дурака;

    Проблем много, сил нет у меня,

    И я знаю – умру без тебя,

    Моя родимая и одна

    Маска дурака…

    Красота русских городов порой завораживает —

    Тут гремит магистраль, тут поют птицы,

    А иногда бывает, над обломками спиться

    Горожанам родных своих земель.

    Красота русских городов порой удивляет —

    В Красноярске Биг-Бен, в Калининграде Парк Юность,

    В Москве и Кремль Московский бывает.

    Прости меня, я ухожу

    Любовь и жизни не сыскав,

    Быть может силу проявлю,

    Пусть и умираю без тебя;

    Теперь не верю в целом неба божество,

    Пойду! Молитв сказал уж много;

    Молю! Убью, пройду, но человека

    Не предам.

    Я душу не отдам!

    И гнить буду на твоем веку…

    И знаю – у каждого любовь своя,

    Но без вас жизнь будет мне скучна,

    Я – яд в вашей судьбе, я знаю,

    И лучше и не жить мне.

    Пленила сердце, но травлю

    Твою милую судьбу,

    Мне жаль, мы провели

    Весело мои дни последние сей жизни,

    Но стоит сегодня мне уйти;

    На революционный стан,

    Стране свою любовь отдам,

    И сердце мне прострелят пулей,

    И будем мы гореть в огне

    Новой страны, кой дал начало

    Мой труп, тело драное без души…

    И как бы не хотелось мне

    Лежать с тобою, обнимать,

    Прижать руками милую к себе,

    И гладить волос твоих пучок,

    Я вынужден уйти… Прости!

    Но молитвы не были услышаны…

    Опять…

    Я жив, да пули прошли мимо.

    Переговоры ведет наш юный Шир,

    Пусть говорит с вором и лжецом,

    Исполнят те его приказы,

    Мы победили. Враг сдался…

    Побежден!

    Я, со сломанной душой,

    Что с жизнью давно уже простилась,

    Машу рукой, иду домой,

    В раздумьях; победою дивиться.

   О признании Анны к любви к Лану.

    Рубиновые слезы,

    Мечты, малиновые сны,

    И будто с неба снизошли

    Ответы на все мои вопросы.

    Что будет после смерти, друг мой?

    Я не знаю. Гниль по рукам идет.

    А почему в отличии

    Мы от других зверей?

    Спроси у них, авось ответят.

    И, будто маленькие дети,

    Люди начнут гадать,

    Желанья представлять,

    Да любо убивать.

    Зачем же так жестоко

    Историю писать?

    Вы дайте лучше в тишине

    Мир этот изучать…

    Какие-то люди всегда парят себе мозги,

    «Что же там?» – постоянно думают они,

    И даже понять не могут те,

    Что дело тут вовсе не в ключе…

    Пока одни бьют, другие целуют,

    Пока одни душат, другие дарят,

    Пока одни гниют, другие цветут,

    И это факт – с фактами

    Спорить нельзя.

    Чтобы понять человека,

    Достаточно лишь ему улыбнуться.

    Чтобы мир полюбить,

    Вполне хватит простой улыбки.

    Чтобы к смерти привыкнуть,

    Уберите страх, и искренне,

    С душой,

    Улыбнитесь тому человеку с косой…

    Знаете, а ведь есть все же люди,

    Которых все мы знаем —

    Они на каждой брошюре,

    На каждой обложке журнала.

    И я им ничуть не завидую —

    Завидовать нужно только любви.

    Уж лучше со мной будет одна,

    Чем поклонников тысячи.

    И когда наступит тот самый

    День роковой,

    Я заберу всю подаренную ее мне любовь

    Туда с собой,

    Но если вдруг скажут отдай —

    Не отдам, бросайте

    Прямиком в котел к чертям!

    Ох Боже мой!

    Век мне нет помилованья!

    Предав Лана уходом,

    К смерти привела!

    Не знала, что Лан жив она,

    Не знала; и мысли тусклые

    Пришли без стука в миг.

    Любит Анна Лана, любит,

    Но от переживания своего

    Та тогда и отказала; теперь молит,

    Чтобы жив тот был, чтоб уцелел,

    Помиловал его сей мир жестокий…

    И даже тогда, под ласковой Луною

    Струсила она сказать ему;

    Сама себя бранила – как же так?

    Раз любишь, так скажи: «Люблю!»

    «Я не могу!»

    И если Лан умрет, то

    Нет мне жизни —

    Так уж и быть, умру и я,

    Раз по вине моею

    Умерла его судьба…

    Над телом буду плакать долго,

    Мать вспоминая, и прося,

    Руку холодной смерти робко

    В своих теплых руках держа…

    И попивая грустно чай,

    Смотря в окно; на серые дома глядя,

    Решила выйти та навстречу к ним.

    Одела куртку и пошла…

    И встретив Лана, здорового, живого,

    Та побежала, крепко обняла,

    Да и сказала, слезы подтирая,

    Милым, тихим голоском:

– Люблю тебя, люблю.