«Прогулюрк. Omnis existentia»

Никита Красноперов Прогулюрк. Omnis existentia

Прогулюрк (

Omnis existentia)

Прогулюрка! Прогулюрка!

Маленький Саша бегал вокруг детской площадки и повторял одно и то же слово, которое ему показалось забавным.

Внучок, а ты слышала о том, что на Святочной неделе нельзя коверкать слова? Да и вообще нельзя это делать. Слова они своим смыслом наделены, а если ты новое слово создаешь и в воздух пускаешь без смысла – то и создается нечто несусветное, вот расскажу тебе одну историю из своего детства. Ну-ка сядь, Сашка!

Случилось это в начале 44 года, мне тогда было очень мало лет. Меньше, чем тебе сейчас. Но я уже помнила себя. Приходилось помогать маме по хозяйству – отец с войны так и не вернулся, а у меня еще и братик меньший.

Соседи нам тоже кое-как помогали, но у всех было тяжко – народ еще от Голодомора не оправился, а тут прям давят со всех сторон: Москва лучших мужей и сыновей забирала, тогда как раз наше село, Грузское, занял полк немецкий на танках. Им бедным холодно, у нас чай морозы-то тогда лютые еще были, не то что сейчас. А мальчики все молодые, но не из этих, гитлерюгента, а простые немецкие парни. Они нас особо не трогали, а вот начальник, герр Киргхофф, мы его Гером-Рылопопом называли – уж больно он походил на то самое место. И с ним еще было несколько важных, в плащах и с нашивками всякими. Вот те были просто сволочами.

Все унтерменьшами называли, да девок, что постарше да повиднее, брали себе в походные жены. Насиловали, то бишь. А еще приговаривали с акцентом, что девки-то гордыми должны быть – несут в чреве цвет арийской нации и будущих солдат Рейха.

Была одна молодуха, Фрося, так она с горя утопилась после того, как ее обесчестили. И говорят, мол, она русалкой стала, да все бы утаскивала до нынешних времен молодцев светловолосых, если бы пруд не пересох. Многие тогда гибли. Дело было привычным.

Стояли холода и Грузское готовилось к самой безрадостной Святочной неделе. Мама меня из дома не выпускала. Но с подругами, хоть и страшно было, а выбрались из домов, чтоб погадать.

Спрятались в бане, одна стояла тогда в селе, сибиряк приезжий построил. Сейчас от нее только остов и стоит. Над ним, сибиряком, все село смеялось, мол, привез Сибирь с собой. Он как ушел на войну, никто ею не пользовался почти, так жена его пару раз в месяц топила, чтоб не захолола. Лидка где-то читала, что лучшее место для гаданий – это баня. Вот мы влезли в нее, а малого пришлось мне с собой взять, иначе бы разбудил всю семью.

Сели вокруг зеркала, а в окошко луна светила. Страшно, аж коленки тряслись, да еще и сыро жутко, но хоть не холодно: жена сибиряка как раз давеча топила для фашистов. Всюду валялись бутылки из-под горилки ихней. Я принесла с собой большущий огарок свечи и поставила его на пол. Спички взяли в сенях. Я чиркнула одной и в этот момент вся баня словно стала состоять из острых углов: резкие тени затанцевали на полках и печной трубе, а в углах как будто сидели сгустки темноты. Они казались живыми и очень-очень злыми. Наконец, трясущимися руками я поднесла спичку к фитилю и подожгла его. Тьма отступила, но мы словно оказались в шаре света посреди бездонного океана Ничто. Чтобы как-то отвлечься, я стала думать о том, какой подарок порошу у Миколая, а девки начали шепотом болтать:

А круг рисовать будем?

Как зачем, чтоб панночка не забрала?

Какая панночка?

Так которую Хома отпевал!

Тю, так а это при чем тут, мы Миколайчика вызывать будем!

А почему не Андрея? Ему же гадают вроде.

Потому что я нашла вызов Миколая!

Все равно я нарисую круг, а то вдруг панночка прилетит.

Зинаида нарисовала круг, хоть он больше походил на многоугольник, а Лидка, как самая опытная в колдовстве, достала какой-то маленький и грязный листочек, на котором карандашом были нацарапаны каракули.

Это я списала у бабки своей, она говорила – призывать нужно добрых сущностей, а не чертей всяких, они душу заберут и в пекло утащат, даже у непорочных, потому что призыв – это уже злобное дело.

Мы расселись внутри круга, а так как круг был небольшим, то наши колени почти касались пламени свечи и я начала жутко бояться того, что загорится моя коса. Зинка начала гнусаво и на манер песни выводить слова:

Прийди, Миколай Заступник, прийди і покажи, що є правда, що є брехня, де мій милий і ким йому бути!

Йалоким! ЙАЛОКИМ

Мишка, прекрати!

Плеклати!! ЙОЛАКИМ!

ЙОЛАКИММММ ПЛИДЕ!

МИШКА, ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ!

ЙОЛКАКИМ СОТОТ

МИШКА, ЗАТКНИСЬ!

Малой начал хныкать. И тут мы услышали, будто кто-то скребется под полом. будто длинными металлическими гвоздями с силой кто-то водил по доскам. В ушах зазвенело, а по спине побежал липкий страх. Было ощущение, что сейчас произойдет что-то очень плохое и никакого добра и вообще жизни больше не будет. Сквозь эту пустоту я слышала молитвы Лидки, она пыталась вспомнить слова, которые ей говорила бабушка, но получалось что-то нечленораздельное.

Зинка описалась и прижималась в угол бани, шмыгая носом. Ее остекленевшие глаза таращились на маленькое окошко. Ее била крупная дрожь Звуки под полом стихли и мы все вместе услышали нестройное мужское пение где-то за домами. Пели так, будто совсем не умели и на каком-то чудном языке. От этого было еще страшнее, потому что ничего не понятно.

Мне стало совсем страшно и я решила матюкнуться, потому что слышала, мол нечисть боится крепкого словца. А мата я и не знала! Пришлось громко крикнуть “ЖОПА”!

В этот момент двери чуть не слетели с петель! Мы все вместе завизжали, а Зинка, кажись, писнула еще раз.

ЧТО ЭТО ВЫ ТУТ ВЫТВОРЯЕТЕ?!

В баню влетел мой отец, лицо которого было белее снега!

Вы совсем с дуба рухнули?! Фрицы по деревне шастают, на улице мороз. Вам старосты мало? быстро все к нам в дом, а с утра по хатам своим!

Отец взял меня за шкварку и потащил домой, а Мишка в этот момент наматывал сопли на рукав и семенил за нами. Все остальные девчонки понуро шли следом.

Ночью во дворе я услышала немецкие ругательства, какие-то вопли, бег, затем удаляющиеся звуки выстрелов. Потом наступила мертвая тишина. Сквозь ставни я выглянула наружу и увидела прямо возле хаты распростертое тело немца, а над ним в свете луны склонилось нечто темное. оно выдирало внутренности и наматывала кишки молодого гитлеровца на свою лапу, словно веревку. Нечто подняло то место, которое должно быть лицом и я кожей почувствовала его взгляд, хоть и не видела глаз. Я подумала, что на меня смотрит что-то, что не должно существовать. У него был лишь силуэт, словно это тень в боковом зрении. Но мне показалось, что есть в этом силуэте что-то до боли знакомое.

Я почти не спала, а братик все время хныкал и просил прощения за то, что это он впустил рогатую тетю. Странно, подумала я – у того существа не было рогов. Как только рассвело, в дом ворвались немцы и потребовали явиться к штурмбанфюреру.

Просторная и некогда чистая хата принадлежала сельскому старосте. Главный эсэсовец сидел в светлице, а за ним, с разбухших от слез глазами стояла дочка старосты – русая Наталка. Ее щеку украшал огромный синяк, а на запястьях были кровоподтеки. Как я услышала из разговоров старших, Киргхофф сделал ее своей походной женой. Тогда я не знала, что это значит, но догадывалась по ее заплаканному лицу, что это плохо.

Сам староста уже несколько дней качался на ветви березы, посиневший и окоченевший. Он раскачивался на веревке и под его весом монотонно поскрипывала осина. Его руки и ноги были черными, как и язык. я никогда не забуду его язык, вывалившийся изо рта. Под ним была лужа из мочи и испражнений, а тело старосты не трогали даже оголодавшие собаки.

Штурмбанфюрер не был похож на окружавших его солдат: он не был блондином, не был голубоглазым и не был высоким. Это был низкорослый, темненький и уж очень похожий на подвыпившего румына мужичок с острыми и холодными глазами. Они выдавали в нем настоящее чудовище.

Он осмотрел всех наз сверху вниз и начал пискляво коверкать слова:

Рассказать как это сделать!

На нацисте была фуражка с черепом и такой же перстень.

Майн фюрер долшен получить ваше малефикар

der Zauberspruch, …

Заклинание!

Нет никакого заклинания!

Есть, не фри мне!

Мы не знаем, что за скотина порвала ваших солдат.

Я уферен, што ви знаете. мой доверенный сказать, что ваши дефачки что-то делали в вашем месте деля мойки. Што они там делали?

Ничего не делали, так забавлялись, гадали.

Я спросил, што они там делали!

Лидка, становясь белее бумаги, заревела.

Мы гадали!

Что вы делали, пофторите ваш ритуал!

Мы начертили круг, прочитали по бумажке и вызвали святого николая, а малой мой перековеркал и начал говорить вот так

Юстами младенса истина рошдается. он ошень сильный медиум. возможно, он смошет послушшить делу Рейха. Отто, забрать кляйне малчика!

Один из рослых лбов взял за шкирку моего братика, а отец так ничего и не сделал – просто смотрел, как его сына уводят. Мама переводила испуганный взгляд с исчезающего из его жизни ребенка на отца, а затем убежала в слезах. Удивительно, но никто ее не трогал, а батька даже не попытался остановить.

Фриц закинул Мишку в кузов грузовика и больше мы с моим братом никогда не виделись. Но после войны я читала в газетах, что американцы ставят опыты над колдунами и экстрасенсами из сел и с оккупированных территорий, вместе с немецкими учеными. Что-то там “ультра”. Я не верю в такие небылицы, но, может, Мишка был среди тех, кому удалось спастись?

Всех остальных отпустили. Мы быстро разошлись по своим домам и заперли двери. В это время началась настоящая вьюга. Снег старался выбить окна, а ветер кричал как тысяча призраков. Мне было страшно, но я выглядывала тайком из окна: фрицы ходили по селу с фонарями и словно пытались что-то найти.

Каждый час слышались крики немцев, ругань, выстрелы. Так прошло несколько дней. Немцы стали как будто больные, с синяками под глазами и трясущимися руками. По большей части, они были пьяны и даже не пытались охранять нас. А каждую ночь приходило оно и забирала одну или две жизни. Мне было жалко простых солдат, так как они лишь исполняли приказы, но я знала – их наказывали.

Мама посыпала порог солью и молилась. Она почти не спала, как и большинство жителей нашего села. Всех сковал страх, но не страх за жизнь – это был страх потерять душу. В один из редких тихих часов я услышала, как взрослые переговаривались о том, что нас от кровожадного чудовища спасает лишь везение да охранные молитвы, да заступничество Высших сил.

За сутки до Рождества в Грузском осталось лишь 15 немцев. Их начальник стал истеричным: каждый день он вызывал всех жителей села на поляну перед домом старосты и каждый день на теле дочки старосты появлялись новые кровоподтеки и рубцы. Ее глаза заплыли, а губы превратились в кровавую корку. Киргхофф визжал и брызгал слюной.

На дворе было 6 января и под вечер нацисты согнали всех жителей в амбар, а затем закрыли его снаружи. Один из них, хромая, обошел амбар с канистрой. Мамка начала молиться, а другие бабы заголосили. Мне стало очень страшно. Страшнее, чем видеть в окно это существо. Я знала, я чувствовала. Это конец.

Внезапно послышались крики немцев, одиночные выстрелы и наступила мертвая тишина. В ворота кто-то ударил с такой силой, что они еле устояли. Затем, они открылись.

Возле дверей лежал молоденький германец с канистрой. Его глаза были выдавлены, а трахея торчала из горла. Он все еще трепыхался в агонии, но через несколько минут затих.

Горстка нацистов с испуганными глазами собрались в доме старосты. Киргхофф зажимал переломанную руку – кость торчала из плоти и белела даже в темноте. Кажется, у него начался жар и бред, но он не подпускал деревенскую травницу к себе. Он больше не выходил из хаты и мы слышали лишь вопли из-за закрытых ставен.

Дочка сельского старосты ушла в темноту. Через несколько часов ее нашли за одним из амбаров. Она лежала в снегу, будто спала. на ее лице играла улыбка. Ее окоченевший труп убрали в сени одного из пустующих домов. Через несколько часов он исчез.

Наступило Рождество. Немцы больше не охраняли нас – их осталось слишком мало. Да и мы их больше не боялись: они выглядели как маленькие испуганные дети, кем они и были без своих кошмарных офицеров. Каждую ночь кто-то из них пропадал. Всех, кого мы находили, сложно было опознать – их лица были изуродованы, а животы вспороты. Мы хоронили их на нашем кладбище, хоть и на отшибе.

К тому времени, когда пришли советские войска, ни одного из нацистов не осталось в живых. Не осталось даже их тел – находили только форму и технику. Куда пропал их главный – я не знаю, его тоже не нашли. А куда делось оно…лучше бы оно просто исчезло. Но я уверена, что оно ждет где-то там. До сих пор. И оно снова голодно и жаждет покарать непослушных.

Ему не дают имен. Его боятся. У них, у нацистов, оно стало Крампусом. Мы так и не дали ему другого имени кроме того, что дал ему Мишка, но снова произносить его я не хочу.

Я знаю истину о том, что произошло в далеком 44 году. Я знаю, что существо все еще находится там, в Грузском. Оно ищет способ выйти в наш мир. Оно ищет новое имя. Оно жаждет заполучить тех, кто выходит в Святочную Ночь из дома и нарушает правила, ставшие заповедями. И не дай Бог, Сашка, ты дашь ему это имя…

Поэтому никаких коверканий и марш домой!

Из записок Ульрика Киргхоффа, штурмбанфюрера СС

Найдено в частном архиве

3 января 1944 года

Пересечение Лей-Линий привело меня в эту деревушку унтерменьшей. Слава Фюреру, местные не знают о том, что они могут сотворить, эти примитивные верования не позволяют им подняться из грязи и увидеть славу и мощь Истинной Природы.

Магистры Туле отправили меня сюда, в тыл врага, чтобы я мог совершить ритуал и призвать новую надежду рейха. Экспедиция в Р’льех провалилась, Анунг ун Рама достался американским предателям, переманить на свою сторону божественного обманщика Локи с Kahler Berg* не удалось. На мне лежит ответственность за будущее Тысячелетнего Рейха, за вечную славу Фюрера!

Со мной двое моих верных товарищей, Фридрих Гронвальд и герр Стандер. Оба носят тоттенкомф. я могу положиться на них. Они уверены – ритуал пройдет успешно и для этого есть все предпосылки: Один благоволит нам, жертва уже была принесена, земля насытилась славянской кровью и арийским семенем. Нас ждет завершающая стадия уже через несколько дней.

*-Возможно, герр Киргхофф имел ввиду Лысую Гору, расположенную в Киеве на станции метро Выдубичи (надпись на полях)

5 января 1944 года

Сегодня идеальная ночь для открытия врат к Древним. Мы должны собрать все силы нашей арийской души и приступить к ритуалу. Я не забыл слова. Я никогда их не забуду:

Tu autem Domine in abyssum irent sanguis altare luminum prohibitively uentis

Omnis existentia, corruptio et interitus rei acts vis ad modum -

in tua potestate!

Du, Herr der blutigen Altäre, Lichter des Abgrunds, jenseits der Winde!

Jedes Dasein, Phänomen des Verfalls und Verfalls, ein Maß für die Taten -

in deiner Macht!

Tor und Schlüssel, Pfad, Anfang und Ende – alles in einem!*

Скоро придет время Тысячелетнего Рейха!

*-Тебе, Господь кровавых алтарей, огней бездны и ветров! Каждое существо, смерть и разложение, все властители земные – в твоей власти! Ворота и ключ, путь, начало и конец – все в одном! – Возможно, герр Киргхофф специально неправильно написал формулу и сделал ошибки, чтобы непросвещенные не могли ее точно воспроизвести. Но я докопаюсь до истины! (надпись на полях)

6 января 1944 года

У нас получилось! Мы впустили в наш мир Высшее Создание! Это невероятно. Он прекрасен – в складках его плаща можно увидеть блистательное будущее нашего похода. В его голоде – голод Рейха. Я отдам ему несколько солдат и всю эту деревню – они послужат фундаментом для симбиоза Древних и этого мира.

Лишь один мальчик достоин выжить – в нем очень сильна кровь арийцев и он обладает мощными экстрасенсорными способностями. Я отправлю его в Берлин для обучения.

7 января 1944 года

Нет! Оно внушает мне мысли! Оно ходит рядом. Оно прикидывается этой дочкой головы и совокупляется со мной. Она истязает себя и говорит на наречии Древних. Оно маскируется под этих селян. Почему древние выбрали унтерменьшей своими избранниками? Почему Сотот выбрал тело славянской женщины? Почему он держал меня возле себя? Я никогда не узнаю. Я погружаюсь во тьму. Я чувствую, как силы покидают меня. Все должно было закончиться не так… Да простит меня мой Фюрер.