«Мастер третьего ранга»

Мастер третьего ранга

Пара слов.

Хочу поблагодарить за поддержку своих друзей и первых читателей романа: Александра Шаповалова и Владимира Безушко.

Особая благодарность Вадиму Панкову за потраченное время, помощь в подготовке материала и дельные советы. Каюсь, не ко всему прислушался, но думаю, ты не обидишься. Спасибо за поддержку и требования, довести дело до конца, иначе этот роман, как обычно, был бы брошен еще на стадии короткого сырого рассказа из которого он собственно и вырос.

Спасибо друзья!

1. Царство мертвых

Год 495 от Великой Катастрофы.

Стремительно угасало алое зарево заката. Наливался свинцовой мутью и тускнел небосвод. Первые звезды, робко выглянули сквозь темнеющий свинец. Словно светлячки они взобрались на небесный купол, и стали приветливо сверкать двум людям, стоявшим у старого, видавшего виды, тяжелого мотоцикла.

Ржавый, собранный из всякого хлама, запыленный и пышущий жаром от раскаленного двигателя, он был прислонен к рассыхающейся коре развесистого дуба. Юный подмастерье устроился у самого двигателя. Греясь от него, словно от печи и балуясь ножичком парень, обратил покрытое веснушками лицо навстречу разгорающимся звездам.

Его наставник: Мастер Братства Иван Безродный, закрыв глаза, экстрасенсорно сканировал ближайшее пространство. Экстрасенсом он был так себе. Приходилось сильно напрягаться, чтобы почувствовать присутствие стихийных сущностей, духов, или же нечисти, которая могла притаиться в ближайшем лесу. Слабая, третья степень мастерства, давала о себе знать. Иван тратил на простейшие действия, которые у иных мастеров, срабатывали на автомате, несоизмеримо больше сил, нежели второй и первый ранги.

Удостоверившись, что в ближайших пяти ста метрах, кроме интересующего их объекта никого нет, он открыл глаза и покачнулся, от внезапно накатившей слабости, что едва не подкосила ноги.

Совладав с головокружением, и поборов приступ тошноты, Иван взглянул на подмастерье, который с довольной моськой, грелся у двигателя, поглядывая на угасающий закат.

Несколько лет назад, этот парнишка, в числе городского отребья слыл отменным воришкой. Он ловко подрезал кошельки у зевак, обчищал карманы в толпе, да обирал пьянчуг у корчмы. Но однажды в его жизни появился мастер, и как говорится, приставил к делу, взяв в подмастерья.

К делу опасному, страшному и неблагодарному, но интересному, и полному приключений. И теперь парень был доволен. Юра стал забывать, как это, спать в сырых подвалах, наводненных крысами, да на поросших пылью и паутиной чердаках, бояться каждого дружинника, и постоянно прятаться в тенях.

А опасность…

Если бы не Иван, то все равно, рано или поздно болтался — бы он в петле за воровство. Без шансов.

Наставник помог обрести смысл жизни и почувствовать настоящую свободу. Юра научился улыбаться солнцу, луне, звездам, и ветру, напором бьющему в лицо, когда мастер гонит по дорогам свой старый мотоцикл.

Иван по-доброму завидовал своему протеже. Парнишка был намного талантливей его. В ходе обучения мастерству, Юра стал во многом превосходить наставника.

Ему не нужно было ждать ночи, или же сильно напрягаться, чтобы применять «иной взгляд», сокрытое от глаз, он видел, как естественное, само собой полагающееся. Своим талантом, подмастерье уже не раз спасал Ивану жизнь. Правда, кое какие умения ему пока давались плохо. Иван в силу слаборазвитых способностей не мог его обучить тому, чем не владел сам.

Ну, ничего. Не достающим умениям парня вскоре обучат менторы Братства. И выйдет из бывшего воришки первоклассный мастер. Он во многом превзойдет своего посредственного наставника. Конечно, если доживет. Работа у них опасная. Не следовало загадывать наперед.

Иван взглянул на лес. из-за его зарослей, путаясь в сухих ветвях, и прячась за плотные еловые лапы, на свое место, взбиралась оранжевая, полная луна. И чем выше отрывалась она от горизонта, тем ярче светилась, и свет ее становился белей, и холодней. Особенно призрачным казалось в тот день свечение опоясывающего ее диска.

Мертвый лунный космопорт, он же гигантская судоверфь, сотни лет разрушался, окутывая лунную орбиту слабой светящейся дымкой, из миллионов мелких осколков и крупными обломками от некогда огромных, космических кораблей.

— Вань, может костерчик разжечь? Движок уже остыл, совсем не греет, — с мольбой воззрился на Ивана протеже.

— Жги Юрка, фиг с тобой. Не-то околеешь тут, от холодины. Да и зверье огнем, да дымком следует припугнуть. Глядишь, и не слопают тебя вместе с нашими припасами. А припасы-то жалко.

— Угу — угу, — подтверждая слова хозяина воскликнул филин Фома, заерзав в закрепленной на мотоцикле переноске.

— А я разве не иду с тобой? — удивился и в тоже время насторожился парень.

— Сам видишь, не заладилось у тебя с нашим объектом. Ты вчера едва не околел. Хотя я тебе и говорил, не нарывайся.

— А че он хрыч старый, — оправдывался парень, — упертый как осел. — Он поднялся и стал собирать сухие ветки, коих вдоволь валялось под густой кроной скрипучего дерева. — Ладно, побуду тут, на посту. А-то эти чертовы еноты опять еду сопрут.

— Да, действительно упрямый нам попался объект, — согласился наставник, — вредный дед, да оно и понятно. Но сегодня я с ним попробую потолковать по-другому.

Мастер обреченно вздохнул, при мысли об упертом старике. Тот уже два дня кровь у них пил, со своими выкрутасами. Неугомонный встретился объект. Сладу с ним нет.

Пройдя к мотоциклу, Иван открыл дверцу переноски, затем, чтобы пернатый увалень Фома полетел, поразмялся. Тот в последнее время совсем разленился. Даже охотиться перестал. А зачем? Хозяин и так накормит.

Дверца открылась, и Фома, вылупив на хозяина желтые глазища, склонил голову набок. Но из переноски не сделал ни шагу. Он нахохлился и раскрыл клюв будто бы птенец, мол, давай хозяин, корми скорей.

— Хох, да ты братец вообще обнаглел, — стал бранить питомца Иван, — и так задницу отъел, скоро крылья не поднимут. Дуй, давай, разомнись!

Филин понял, кормить в клетке его не будут, защелкнул клюв и вышел из переноски. Покрутив головой он бесшумно вспорхнул, обдал Ивана ураганным ветром, и вместо того чтобы улететь, сел ему на плечо. Острые крючья когтей заскребли, пытаясь удобней уцепиться за наплечник из нескольких слоев грубой свиной кожи.

— Юрка! Глянь на нашего кабана! Фома наш, больше не орел. Я думал он филин, но кажется мне, это пингвин. А тяжелый, сейчас плечо надломит, — подтрунивал питомца Иван.

Фома «угукнув» повернул свою голову к разводящему костер подмастерью.

— Ай — ай — ай, — наигранно покачал головой парень, щурясь от дыма, — толстый, ленивый. Фома, да на тебя скоро не одна уважающая себя сова смотреть не станет. Глянет, да плюнет, мол, не мужик, а толстый индюк какой-то. Не охотник, не самец, а так, фиг пойми, что с крыльями.

Фома нахохлился, хотел было издать свое «угу», но передумал. Он обиженно отвернулся от парня. Иван, улыбаясь, потрепал перышки у него на животе, и филин ухватил его за палец мощным клювом. Не сильно прищемил и тут же бросил.

— Не дуйся брат. Ты мужик вообще или где? Давай, шуруй на охоту.

Фома согласился «угу», ощутимо шлепнул Ивана по лицу грубыми перьями, снова обдал неслабым порывом ветра, и направился в помрачневший лес, что раскинулся на многочисленных холмах.

— Да и мне собираться пора, — произнес Иван вслед скрывшейся в сумраке птице и стал снимать неудобный, кожаный доспех.

В предстоящем деле он был совсем ни к чему. Тем — более местами доспех уже порядком натер, да растрепался. К тому же жутко пропах потом.

Подобные доспехи носили все, от сборщиков ягод до охотников, от лесорубов до охранников торговых караванов. Все, кто отправлялся в путь, или на промысел, за пределы защищенных стенами городов и поселений.

Пулю, картечь, арбалетный болт и умелый удар ножом, вываренная, вощеная кожа сдержать не могла. Зато отлично защищала от когтей, шипов и клыков большинства средней опасности тварей. Самая дешевая и распространенная, разновидность доспеха давала шанс сохранить в целости свое брюхо, и это уже было достаточно большим шансом на успешное отражение атаки, или хотя — бы удачное бегство. К тому же малый, по сравнению со стальными панцирями, вес, влиял на скорость маневра и подвижность, улучшая мобильность. Но главным залогом успеха кожаных доспехов была их дешевизна и простота изготовления.

Стальной или композитный панцирь стоил золота, а кожаный доспех, пару серебрушек, а то и вовсе горстку медяков.

Доспех отправился в одну из седельных сумок. Натертые, широкие плечи распрямились, и освобожденная от кожаных тисков, грудная клетка, свободно вобрала в себя, холодный, вечерний воздух.

Из темных недр сумок появилась кожаная куртка с наплечником, а следом были извлечены все нужные в предстоящей вылазке предметы.

Первым был старый, покрытый трещинами, местами перемотанный изолентой, пластмассовый фонарь. Затем на затертый до дыр дерматин, старого сиденья, один за другим легли: рассеивающий хлыст, мешочек с измельченной, железной стружкой, покрытый сколами круглый магнит, и наконец, мутная, пластиковая бутылка с круто соленой водой.

Иван с сожалением посмотрел на сложенное, на дне оружие и закрыл сумку, затянув, загрубевший, засаленный ремешок. С оружием к деду идти бесполезно. А сколько бы времени сэкономил, если можно было бы уговорить старика под дулом пушки, или приставив к горлу отточенный клинок.

Ну, ничего, прорвемся.

Не считая наступающей ночи, у Ивана было еще два дня луны, для выполнения контракта на устранение проблемы. Главным было уложиться в лунную неделю, иначе гонорара ему не видать. Да и задержался он в этом месте. Осточертело совсем.

Луна, затмив мусорным ореолом, тусклое мерцание ближайших звезд уверенно взобралась на почерневший небосвод. Зажглись зеленоватые искорки среди свалки валунов, бывших, когда-то домами большого города из металла и бетона. Вяло запели, замерзшие от холодного ночного ветра сверчки.

Поросшие мхом, травой и лесом, угловатые куски бетона, давно перестали напоминать остатки былых построек. Даже остовы мятых машин, что раньше торчали из — под развалин, за века рассыпались в ржавую труху. Ничто больше не напоминало о том, что здесь стоял многоэтажный лес домов крупного города.

Раньше город населяли сотни тысяч людей, а его центр надвое разрезал оживленный автомобильный поток. Теперь же на месте той широкой трассы раскинулась зеленая поляна, которую обступили лесистые холмы, скрывшие собою руины, а ровно в центре, разрушив крепкими корнями, остатки асфальта, вырос огромный дуб.

Подмастерье, раскочегарив как следует костер, занялся созданием защитного круга. Он старался уложить аккуратным кольцом ржавую железную цепь среди поросших травой асфальтовых кочек. Парень метался по поляне, поправляя то тут, то там, но идеальный круг не выходил. Как он не старался, кольцо было слегка кривоватым.

Смирившись с тем, что на таком рельефе идеальный круг не получить, он плюнул, сомкнул концы цепи, и устроившись поближе к костру распотрошил свой рюкзак. Подмастерье разложил на полотенце выделенные нанимателями продукты, и стал нанизывать на палку мягкий хлеб, сало, домашнюю колбасу.

Напрочь забыв о деле, глотая слюнки, парень всецело сосредоточился на том, как огонь аппетитно подрумянивал продукты. Трещали ветки в огне, вверх к шелестящим, изогнутым ветвям устремлялись пляшущие искры, а по округе поплыл ароматно пахнущий дымок.

В густой кроне, над Иваном, согревшись, запели цикады. Юра уже поджаривал вторую порцию, и попутно уминая первую, расслабившись, что-то весело мурлыкал себе под нос.

Мастер, напротив был серьезен и сосредоточен на предстоящем деле. Пока подмастерье уничтожал съестные припасы, он занялся проверкой незатейливого снаряжения, что собрался взять с собой.

В отсветах огня Иван осматривал резиновый, рассеивающий хлыст.

Хлыст был стар и порядком изношен. Жесткая ручка липла к рукам, покрылась сетью мелких трещин, но сам он был еще вполне рабочим. Иван посгибал его и так, и сяк, проверил шипованные железные кольца, которыми был усилен хлыст и, убедившись в том, что он еще послужит, повесил на пояс. Затем приторочил к поясу мешочек со стружкой, и мутную бутыль соленой воды, бросил в карман магнит, и взялся за фонарь.

А вот с ним приключилась беда.

Часто мигая, не посветив и полминуты, фонарь тут же померк. Иван похлопал по нему. Не помогло. Пощелкал переключатель. Без изменений. Окончательно сел. Ну как же так. Главное, и забыл.

— Вот, — он бросил фонарик подмастерью, — занимайся, чтоб не заскучал.

Парень с набитым ртом, пробурчал нечто неразборчивое. Хотя по тону было ясно, что он выражал свое недовольство, но сильно не пререкался, а принялся выполнять.

С досадливым вздохом Юра отложил еду, достал из рюкзака динамо — машинку, присоединил к ней фонарь, и начал, остервенело крутить неудобную ручку.

Мастер вышел из — под густой кроны и снова посмотрел в небо. Луна окончательно вошла в зенит. Он осмотрелся по сторонам. Наступало самое опасное время в этом мире. Полночь в ночь полнолуния.

Холодный свет залил все, до чего мог добраться. В сумраке недалекого ельника ухал Фома. Голод не тетка. Оставшись без кормёжки, ленивому филину пришлось вспоминать охотничьи навыки и гонять мышей.

Кроме Фомы присутствия другого зверья не чувствовалось, и не наблюдалось. Ни волков, не диких собак, которых слышно было за километр.

Псы в отличье от волков, на охоте не старались себя скрывать и устраивать засады. Собаки нападали на любую случайно подвернувшуюся добычу, а стаю сопровождал постоянный скулеж и лай.

Но лес был необычайно тих и пуст. Вредный дед распугал всех зверей в округе на версту и значит, в эту ночь кроме зудящих над ухом комаров его протеже есть, никто не собирался.

Вернувшись к мотоциклу, мастер прибавил к общему снаряжению, небольшой факел, фляжку с горючей смесью, и зажигалку.

— Ну, я пошел, — вздохнул Иван.

— Успеха мастер!

— Бди Юрка. Смотри не усни. Ни то залетная нечисть пятки откусит.

Укрепленный неотесанными бревнами лаз, в одном из холмов привел Ивана, в отлично сохранившийся, широкий подвал. Город был стерт с лица взбесившейся планеты сотни лет назад. Многоэтажная постройка над подвалом, сложилась, словно карточный домик, и со временем, превратилась в покрытый зарослями холм. Вход затянуло диким виноградом, оплело корнями, но сам подвальчик стоял как новенький.

Конечно, стены были черны от вездесущей плесени, да паутина свисала парусами с потолка, но на пыльном полу отсутствовал мусор, а всевозможный хлам был, выброшен наружу.

По привычке Иван повел факелом по сторонам. Под потолком вспыхнула и затрещала паутина, со свистом лопнул мгновенно изжаренный паук. Зловещие тени метнулись по влажным, черным, стенам. Жирные мухоловки, быстро семеня множеством лапок, поспешили скрыться в змеящихся в бетоне трещинах. Пусто. Никого и ничего.

Он прислушался.

Внизу капает вода, пищат голодные крысы, шипит и потрескивает факел над ухом. Все так, как и в предыдущие две ночи. Лишь от дальней стены, к которой он, с подмастерьем протоптал в пыли отчетливую дорожку, в этот раз более ощутимо тянуло замогильным холодком.

Оно и понятно. В полнолуние старик набрал полную силу и стал крайне опасен. Но и Иван, тоже не лыком шит. Он взял в руку хлыст и направился к ходу ведущему еще глубже вниз.

Спустившись по раскрошившимся бетонным ступеням, мастер с омерзением вступил в зловонную, токсичную жижу, что по щиколотку залила обширную часть бывшей канализации.

Города нет, будто и не было никогда. Его остатки скрыл собой низкорослый, еловый лес. Но напитавшаяся за столетия токсическими отходами почва так и не очистилась.

Каждый паводок, грунтовые воды, сквозь прогнившие трубы и трещины в кладке, заливали эти коридоры ядовитыми потоками, которые уходя еще ниже, в недра разрушенных коммуникаций оставляли после себя этот едкий, химический суп.

Хоть сапоги мастера и были непромокаемы, но не давали гарантии, что эта жижа их не разъест. Поэтому долго задерживаться на месте не следовало, и не очень-то хотелось.

Прогуливаясь этими туннелями, прошлой ночью он заметил, что токсичный фильтрат скрывает в себе неведомую жизнь.

Несколько раз в нем мелькали черные, склизкие тела. На поверхность всплывали ни-то шипы, ни-то плавники. Стремительная тень выскочила из воды, и зазевавшаяся крыса, издав резкий писк, исчезла в цветных, ядовитых разводах.

Подавив приступ накатившей клаустрофобии, мастер двинулся дальше.

Разбежавшаяся мутная волна, разбросала по низкому, округлому своду множество резво танцующих бликов.

В свете факела, шипящие от пламени бахрома корней, разметали во все стороны кривые щупальца теней. От этого стало и вовсе не по себе. Но, ничего, видели места и пострашней.

Преодолев, торчащие из стен обрубки бетонных труб, под чьими распростертыми черными зевами, грязевые наносы поросли пятнами цветной плесени, Иван свернул в тоннель сплошь окутанный, сплетениями корней.

Они словно клоки давно нечесаной бороды, свисали с разрушенного, густо подпертого металлическими арками свода. С него сыпался грунт, и резво капала, звонкая капель.

В отсветах пламени Ивану казалось, что покрытые склизким налетом, рыжие арки раскачиваются, и норовят упасть, чтобы похоронить охотника, под тоннами сырой земли. С бухающим сердцем он поспешил проскочить опасный участок поскорей и, покрывшись испариной, выскочил в более — менее целый тоннель.

Он представлял собой подземное распутье, центральный ход которого закупорил старый завал. Оставалось два пути влево и соответственно наоборот.

Ага, как там, в сказках? Налево пойдешь, коня потеряешь. Направо… не помню, что, но тоже нечто малоприятное. Прямо пойдешь, об стену нос разобьешь. Или я все перепутал?

Конь у нас где? Там, где и стопроцентно дрыхнущий подмастерье, а потому, смело топаем налево. Все налево ходят, а я что, рыжий?

Иван свернул на относительно сухой участок, где почти не было воды и лежали усеянные крысиным пометом, деревянные мостки. Над головой нависали насквозь проржавевшие металлические трубы, из стен торчали сгнившие крюки держателей, и свисающие с них, обрывки сопревших проводов.

Крысы буквально заполонили этот отрезок заплесневевших катакомб. Они то и дело выскакивали из — под прогибающихся мостков, и разбегались по трещинам и норам. Особо наглые и жирные особи, царственно восседали в проделанных в стенах нишах, и даже не думали бежать, лишь провожали чужака, вторгшегося в их царство черными бусинами глаз.

Самодельных ниш становилось все больше. Они располагались по обе стороны, в разобранной кладке стен, и были усилены кусками старого бетона. А наполняли эти ниши, сложенные горками человеческие кости.

Ниш было много, и костям по виду был уже не один десяток лет. О том же свидетельствовали надписи с именами и датами, начертанные мелом на старых кирпичах.

Отрезок чудом сохранившейся канализации превратился в массовый склеп. Отовсюду в этом царстве смерти на Ивана скалились остатками зубов, и безмолвно смотрели провалами пустых глазниц, пожелтевшие, продырявленные черепа.

Звон капель понемногу стихал. Под ногами перестали метаться облезлые крысы. Их территория осталась позади. Серые наглецы не смели ступать во владения буйного деда.

Атмосфера этого участка явственно похолодела, даже запах плесени и гнили будто отступил. Пошли ряды самых старых, разрушенных, затянутых пыльной вуалью паутины, ниш.

Иван остановился. Изо рта появился пар. Пламя Факела затрепетало и стало искрить. Впереди показалась конечная точка его пути в этом склепе.

Ею был просторный коллектор, испещренный дырами, забитых сточных труб и обитающий в нем, в край задолбавший всех, несносный дед.

— Дед! Это снова я! На этот раз, хочу поговорить. Давай без нервов. Решим все миром, — восклицал мастер по направлению к коллектору, страшась, что оттуда может прилететь кусок арматуры или увесистый кирпич.

Тут же ощутимо похолодало. Блещущие влагой стены покрылись кристаллами инея.

— А чего оттудова орешь? — отозвался скрипучий, старческий голос. — Ты ходь сюды! Я по тебе уже соскучиться успел.

— Иду! Только ты давай без фокусов!

— Чапай — чапай! Жду!

Стиснув покрепче рассеивающий хлыст, Иван со всей решимостью направился в коллектор. Но войти в помещение дед ему не дал. Остановил в тесной арке у входа.

— Стой там, дальше не ходь! Ну, переговорщик хренов, а цацка тебе зачем? Ты ежели с миром, то спрятай ее, спрятай.

Иван покрутил в руке хлыст. Там, где его остановил хитрый дед, с ним не развернуться. В просторном коллекторе, да. Там есть, где размахнуться, а в проходе слишком узко. Делать было нечего, он прикрепил единственное оружие к поясу, но руку придержал у заранее раскрытого мешочка с железной стружкой.

— Ну, чего сегодня споешь? Чем старика на сей раз будешь веселить? — иронично проскрипело из темноты. — А где твой потешный малец? Живой надеюсь? Чего один явиться изволил?

Факел заискрил и зашипел сильней. Пламя метнулось, словно от сильного дуновения ветра. Света хватало только на то, чтобы осветить небольшой участок теряющегося во мраке коллектора и часть погребального стола, на котором лежал обглоданный крысами добела скелет.

Во тьме то тут, то там, то и дело раздавалось шипение. На уровне пола вспыхивали алые искры. Казалось, дед, ходил босой по раскаленным углям.

— Дед, ты может, покажешься? А то не по-людски с темнотой разговаривать. Я по искрам все равно вижу, где ты бродишь.

— С темнотой? Да говори уже как есть. Не стесняйся. Не с темнотой, а с пустым местом, коим я и являюсь на самом деле.

Стало еще холодней. Кожа на руках Ивана покрылась мурашками, а волос встал дыбом. Напротив, за погребальным столом, проявилась полупрозрачная, сухощавая, сутулая фигура старика. Призрак с недовольной миной смотрел на мастера, чернотой пустых глазниц.

— Ты мыслишь и говоришь, а стало быть, существуешь. А если ты существуешь, то не можешь быть пустым местом. Может ты и дух, но дух — это энергия, что по сути одно из состояний материи. А если проще, то я хочу поговорить с тобой как человек с человеком.

— Вот спасибо, уважил. Меня при жизни человеком не считали, пахали будто на осле. Так хоть после смерти в человеки приняли. Благодарствую те господин мастер, — отвесил дух театральный поклон, после разогнулся и нервно задергал ногой. — Короче, говори, чего хотел, и двигай отседа нахрен. То, что ты тут насыпал, пятки жжет и злит. Не ровен час, снова разозлюсь.

— Ну, с тем, что насыпал, могу помочь. Все не соберу, но будет полегче. А тем временем давай спокойно потолкуем, а?

— Ты собирай, ежели сможешь. А там видно будет. Только не шали. Вмиг обморожу.

Иван прошел вперед, воткнул факел во вделанный в стену держатель и достал из кармана магнит.

— Ах ты ж хитрюга, — усмехнулся на это дух.

— Я возьму? — пройдя к столу, спросил Иван, указывая на торчащую из — под скелета нить. Дед согласно кивнул. Мастер привязал нить к магниту, бросил его на пол и стал волочить вокруг стола, собирая рассыпанную железную стружку. — Дед, отстань ты от своей семьи. Ну чего ты не утихомиришься никак? Чего ты на родичей так взъелся? Зачем хулиганишь?

— Наконец-то спросил, — саркастически усмехнулся дух. — Сперва меня тут всякой дрянью поливал да посыпал, да хлыстиком своим рассеять пытался. Мальца своего хоть бы пожалел. Я ж так осерчал, что едва его не заморозил. А вот от родичей своих поганых не отстану. Буду сколько смогу кошмарить. И ты мне не воспретишь.

— Мне просто интересно, за что? А насчет «воспретить» ты сильно не обольщайся. Методы найдутся. Рано или поздно я отыщу, на чем ты заякорился. Просто это время, а меня ждут в других местах, усмирять существ пострашнее полтергейста.

— Хех, ну ты мастер и наглец! Я тебе на якорек свой даже наводку дам, да фиг найдешь. Он не живой, а по всему дому ходит, и злым глазом за всем следит. А вот кошмарю за что? Да, зато! Эти ироды меня на тот свет раньше времени свели! Ради дома да землицы моей в гроб загнали.

Не сам я помер, понимаешь? Задушили во сне. Я ж их любил, души не чаял, все им, все ради них! А как сильно приболел, так стал обузой.

Вырастил Иуд на свою плешивую голову. — Дух сел на погребальный стол, и воззрился на свой скелет. — Понимаешь? Не могу простить я деток своих. И навредить не могу, так, страху только нагнать. Ни то удавил бы всех давно. Но по каким-то неведомым причинам не могу я наказать родню свою. Ни капли родной крови пролить. Если б мог куда отседава, да от дома уйти, ушел бы, чтоб глаза мои на этих паразитов не глядели. Так нет, в двух местах лишь, в доме и этих катакомбах могу обитать.

Иван все слушал, стараясь, ни слова не упустить и собирал с магнита стружку. И про якорь он уже догадался, и чего так ополчился призрак на родню. По сути, поделом им, но работу выполнить он обязан. Контракт есть контракт. И пришла ему на ум странная, и опасная идея.

— Дед, а давай договоримся? — ложа магнит в карман предложил мастер.

— Ты мне эту песню третий день поешь. Опять сейчас буянить будешь? Так я сегодня сильный, я тебя насквозь проморожу, ежели начнешь чудить. Сказал же, раз судьба такая нипочем от них не отстану, и точка!

— Да мне по большому счету на них плевать. Неприятные люди. Просто заказ есть заказ. Взял, не могу не отработать. А уговор у нас с тобой будет таков: если я якорь твой найду, и кровь твоей родни пролью, то ты пойдешь ко мне на службу. Якорь твой я себе заберу, а с ним и тебя.

— Кровь прольешь? — тут же забеспокоился дух, и мастер увидел, что говорить и на самом деле хотеть призрак может разные вещи. — Поубивать их чель собрался? — он прищурился и засветился ярче.

— Все будут живы и относительно здоровы. Слово мастера! Ну, так как? Твое слово полтергейст?

— Слово, значит, даешь? — задумался он. — Ваше слово дорогого стоит. Тогда будет, по-твоему. — Решился дух. — Клянусь!

— Ну, вот и ладушки, — улыбнулся Иван. — А теперь дедуль, иди и похулигань на славу. Посиди на дорожку, так сказать. Завтра ты уедешь со мной.

Рано утром, под слепящими лучами солнца Иван собирался в путь. Сдавать заказ. Он проверял крепление переноски Фомы, рылся в сумках, короче готовил железного коня в долгий путь.

Подмастерье, которому он поведал о том, как все решил, смотрел своему наставнику в широкую спину, думая, на — кой им вредный полтергейст, и не выйдет ли эта затея боком. Братство ликвидирует духов, как и прочую нечисть, но вот таскать с собой старого психа уже перебор.

Грузный, ревущий, будто дракон мотоцикл обогнул бетонные холмы, развалины былой, ушедшей в небытие цивилизации. Клином прошел сквозь убранные поля. Пропылил мимо ряда, собранных из хлама ветряных водокачек, наполнявших поилки для скота и вскоре остановился аккурат у крыльца дома заказчиков.

Парня Иван оставил следить за мотоциклом, чтобы дети работающих в поле батраков, не расковыряли чего и не трогали ленивого филина, а сам нацепил на пояс ножны с огромным тесаком «кукри» и поднялся на порог хозяйских хором.

Вся семья встретила мастера в обитой дубом столовой. Там был хамоватый, обрюзгший от попоек, с мешками под глазами, сын деда. Оплывшая жиром с обвисшими, бульдожьими щеками, и вечно зажеванным между ягодиц потным платьем, сыновья жена. Также, своим присутствием собрание почтила, младшая дочурка деда: наглая, нимфоманка, с засаленными черными кудрями, масляными, свинячьими глазками, и своим кисло — броженым душком.

В этот раз она смотрела на охотника без интереса и тупо напивалась, присосавшись к бутылке дешевого пойла.

При виде этой семейки Ивана всегда коробило, и невольно тянуло скривить грубое иссеченное шрамами лицо. Но он сдерживал себя, как мог, придерживаясь делового вида и тона.

Родичи старика тут же набросились с обвинениями, буквально не давая раскрыть рта. Дед похулиганил на славу. У его дочурки среди сальных волос, явственно проступила седина. Да и остальные выглядели не лучше.

Иван стоически выслушал все, что о нем думают, где советуют побывать, а также мнение о своей родне, которой никогда не знал. Он помолчал, оглядел всех, и с неизменно деловым видом, объявил, что контракт почти выполнен, и потребовал плату на стол.

— Почти, это не выполнен! — возразил глава семейства, положив руку на кошель. — Ты не представляешь, что тут сегодня ночью было! От нас уже бегут батраки! За что я должен платить, скажи на милость? — брызгал он слюной, окатывая Ивана волнами перегара пополам с чесноком.

— Осталась самая малость, — спокойным тоном вещал Иван. — Вы слышали про якоря?

— Слышали, — надменно отозвалась жена хозяина гордо подняв заплывший подбородок вверх, мол, мы из графьев, и не такое знаем холоп.

— Так вот, я выяснил, к чему привязан ваш старик. Якорь здесь, в доме. Эту вещь я должен забрать и уничтожить. И дух вас больше не побеспокоит.

— И за это я тебе буду платить? — вцепившись в деньги, взвился хозяин. — Да мы сами найдем и уничтожим. Ты, мастер, нам тогда на что?

— Тогда не смею вам мешать! Ищите хоть до новых веников. У вас впереди столько чудесных ночей. — Иван саркастично ухмыльнулся и собрался уходить.

Страх переборол жадность. Все трое почти в один голос остановили мастера.

— Стой! Хорошо, будь, по-твоему, вымогатель. — Хозяин бросил мешочек с деньгами Ивану. — Забирай якорь и выметайся!

— Еще один нюанс. Я заберу якорь и то, что под ним.

— Да так ты можешь весь дом оттяпать, с землей и батраками, — икнув возразила сестрица и откинула жирные кудри со лба.

— Земля и дом, и батраки ваши мне нафиг не нужны. Это самая малость, которая уместится в карман.

— Да и пес с тобой, забирай! — нервно бросил хозяин.

— Слово даешь? — уточнил Иван. — Я думаю, ты знаешь, что значит слово, данное члену братства?

— З — знаю, — неуверенно проблеял побледневший хозяин, но тут же взял себя в руки. — Если это малость, то забирай. Даю слово оно твое!

— Ты слово дал, — недобро ухмыльнулся Иван и выхватил из ножен свой тесак.

Подмастерье задремал сидя на мотоцикле, когда в доме вдруг раздался истошный крик, а через мгновенье на крыльцо вышел наставник, сунул свой тесак в ножны и спокойной походкой направился к нему.

Вслед выбежала вся семейка. Бабы причитали, плеская руками, а хозяин, держась за окровавленную руку, взвывал, проклиная Ивана, Братство и покойного отца. Иван, не слушая проклятий и причитаний, спокойно сел на мотоцикл и стал прогревать движок.

Грохот мотоцикла перекрыл вопли хозяев, превратив их в немое кино. из-за плеча парень увидел, как мастер раскрыл ладонь, в которой оказался окровавленный палец. На нем, сверкая рубином, блестел золотой перстенек.

Иван стянул с него перстень, а сам палец покрутил в руке и бросил хозяйскому псу.

Надев перстень на левый безымянный палец, он поддал газу, крикнул: «Ну что дед, погнали?» и рванул мотоцикл вперед.

Позади, таяли крики, мимо уха просвистела пара пуль. Но угнаться за мотоциклом нескольким здоровым лбам из охраны хутора, было не дано.

Пес понюхал палец, скривил морду, фыркнул и припустил вслед за пыльной взвесью, что оставлял за собой мчащийся в сторону степей тяжелый мотоцикл

2. Кукловод

В полдень путешественники остановились у небольшой речушки, что отделяла выгоревшую, пыльную степь, от густого темного леса.

По эту сторону, из деревьев были лишь растущие чахлыми пучками дикие груши, искореженные яблоньки, терновые и боярышниковые кусты, а на глинистом берегу конкурирующие с низкими камышами заросли ивняка.

А вот по другую сторону, над серебристыми водами, разметались длинные плети старых ив, в полуденном безветрии, замерли кривые ветви могучих дубов. Из тенистых глубин дубовой рощи раздавалось, заливистое щебетанье птиц. Эхом звучал призывный крик одинокой кукушки, и раскатистое тарахтение дятла, что сливалось в затяжную барабанную дробь.

— Кукушка — кукушка… — начал, было, подмастерье, но получив подзатыльник умолк.

Иван по роду службы был очень суеверен. Сам знать свою судьбу не хотел и другим не советовал. Обращаясь к глупой птице, которая на тебя плевать хотела, и глотку драла потому, что просто орать невтерпеж, можно было накликать на себя беду.

Мало ли кто в момент счета эту дуру спугнуть может, а судьба возьмет да поймает тебя за язык. Слово, оно ж не воробей, вылетит и кирпичом по башке вернуться может.

Они закатили тяжелый мотоцикл в тень густого куста боярышника. В планах было сделать длительный привал.

До этого было еще несколько вынужденных остановок, виной которых стал увязавшийся за ними пес нанимателей. Он как раз прошел мимо охотников на нечисть заплетающейся от усталости походкой, и спустился по берегу к воде, чтобы утолить жажду после длительного забега.

Огромный, угольно черный, будто безлунная ночь, пес жадно лакал чистую холодную воду, не обращая внимания ни на что вокруг. Его ничуть не пугали мягкие прикосновения едва заметных теней, крики носящихся над водой стрижей, и то, что кто-то гладит его грубую шерсть.

Он так сильно хотел пить, что в тот момент существовали лишь вода, его жажда и гулко стучащее сердце в широкой часто вздымающейся груди.

Мастер поначалу гнал мотоцикл, пытаясь от него оторваться, но топливо на дороге не валяется, и он остановился. Вместе с подмастерьем они кричали, замахивались, улюлюкали, старались прогнать, как могли. Но пес просто сел на дорогу и пытливо на них смотрел. Он не боялся ничего, и не собирался, никуда уходить.

После еще несколько раз хотели от него оторваться, но как только сбавляли скорость, замечали, что он упрямо плетется позади.

Ивану стало жалко дурного пса, он решил делать остановки, чтобы тот от бега не околел. Жалостливость подмастерья вылилась в предложение его пристрелить, мол, все равно от усталости издохнет. После чего по выражению лица наставника он понял, что лучше было помолчать.

Так спустя несколько остановок охотники добрались до намеченного на маршруте привала. Солнце вошло в зенит и дальше ехать в жару по пыльной, накатанной караванами дороге не хотелось, и не моглось.

Конечно, можно было переехать реку и поискать дорогу через лес, но Ивану этот лес решительно не нравился. По ощущениям, за рекой было гиблое место. А ощущениям опытный охотник на монстров привык доверять больше чем глазам и здравому смыслу. Безопаснее объехать этот лес по степи, чем искать в тех буреломах приключения на свой седалищный нерв.

Юра снял с мотоцикла вещи и устроился в тени. Жаркий полуденный воздух пропах горькими травами настолько, что горечь пижмы и полыни чувствовалась даже во рту. Марево, нависшее над степью, примешивало к горьким ароматам трав, запахи пыли и пересохшей прели. Было невыносимо душно. Даже тень боярышника не спасала от жары. И тем соблазнительнее казался плеск воды, неумолимо тянущий искупаться. Но он и не двинулся с места. Подмастерье зажевал длинную травинку и воззрился на ограждающие реку, заросли ивняка.

Иван, завинчивая мятую алюминиевую флягу с горячей водой, заметил, как заалели щеки ученика. На лбу парнишки выступили крупные капли пота, а глаза стали как у смотрящего на сметану кота. Он проследил за взглядом парнишки. Средоточием его волнения были редкие ивняки.

— Кто там? Русалки? — с усмешкой спросил у раскрасневшегося парня Иван.

— Нет, — смутился тот еще больше и опустил глаза. — Побережки.

— Красивые?

— Угу, — потупился Юра, нервно перекусив травинку.

— Да не стесняйся ты так. Воспламенишься. Ты лучше им сыграй, они это любят. Только не забывайся. Это не русалки конечно, но кто их знает. К воде не ногой. Береженого Бог бережет.

Парнишка совладал с собой и достал из рюкзака свирель. Поднялся мягкий, ветерок, покачнувший степные травы, к пению насекомых и повсеместному стрекотанию кузнечиков прибавилась тихая печальная мелодия, которую Юра недавно сочинил.

Обнаженные девы игриво выбрались из ивняков и в различных позах расселись на глинистом берегу.

Сердце Юры застучало быстрее и перехватило дух. Налились кровью и заалели уши, но он не сбился, и старательно выводил ноту за нотой для этих соблазнительных бестий.

Их было три. Все абсолютно нагие, не считая пышных венков из цветов и душистых трав на головах. У дев была атласная, поблескивающая на солнце капельками воды бледно розовая кожа. Длинные волосы цвета спелой пшеницы, разметались по узким плечам и только у одной они скрывали грудь.

Словно прочитав мысли парня, плавным движением рук, она откинула их за плечи, тем самым обнажив красивую, спелую грудь, с призывно торчащими алыми сосками.

Юра сбился. Побережки до этого игриво улыбавшиеся, постреливая в парня серо — голубыми глазами, звонко расхохотались.

Неимоверным усилием воли он взял себя в руки, отвел взгляд, сосредоточился на мелодии, и заиграл снова, но теперь с чувством. Он стал играть не для них, а для себя.

Играл о своей прошлой, полной боли и лишений жизни, о первой несчастной, жестоко оборванной подонками любви. О вселенском горе, которое он с большим трудом пережил. Но оно его так и не покинуло, навсегда оставшись ржавым гвоздем в измучанном, юном сердце.

Парень, играя, ушел в себя, перестал замечать прекрасных дев, и из свирели полилась трогающая до глубины души, горькая печаль.

Перед остановившимися глазами предстал образ худенькой, огненно — рыжей девчонки в лохмотьях, которую он так искренне любил.

Иван, полной грудью вдыхая запах горькой полыни, украдкой стер выступившую, скупую слезу.

Мастер узнал судьбу подмастерья лишь после того как его выкупил, отдав последние деньги и вытащив парня из петли, когда того хотели вздернуть за воровство и попытку убийства. Он интуитивно понимал, о чем эта песня.

Мастер настроился, посмотрел «иным взглядом» на ивняки и увидел печальных, тихо плачущих побережек. Бестии, дети стихий, духи природы, так прониклись мелодией, что не могли не почувствовать Юрины переживания, льющиеся из самодельной свирели.

Девы были прекрасны в своей печали. Умиление, грусть и слезы, причудливо смешались на красивых лицах прибрежных духов, придав глазам оттенки чистой, ледяной воды.

Вдоволь напившийся пес, оказался среди них, что было невероятно. Ох, не прост, был этот зверь. Собаки чувствуют нечисть, и бегут, словно от огня, а этот не только чувствовал, но даже видел. Мало того, позволял им себя гладить.

Вся дурашливость и соблазнительность побережек под влиянием мелодии сошла на — нет. Девы скрыли золотыми волосами груди, сняли с голов венки. Глаза были полны слез, и печален рассеянный взгляд. Внимая музыке, они присмирели, окружив большого, черного кобеля. Девы нежно гладили его изящными ручками, запуская тонкие пальчики в грубую шерсть. Самая красивая из них обняла пса, положив опечаленное личико на холку, да так и замерла, обо всем на свете позабыв.

Юра закончил играть, и отложил свирель в сухую траву. На нее тут же прыгнул кузнечик, и будто в благодарность за мелодию протяжно застрекотал.

Побережки смотря на парнишку блестящими влагой глазами, отпустили пса, поднялись, подхватив свои венки и отойдя от берега, сложили их у куста колючего чертополоха. Они слегка поклонились и отступили назад.

Юра растерянно оглянулся на наставника. Иван подал ему немой знак, мол, пойди, подбери. Он с опаской подошел к чертополоху и, подняв венки, не поворачивая к ним спины, спешно попятился назад. Девы слегка повеселев ему искренне улыбнулись.

— Поблагодари дурень, — чуть слышно шепнул ему Иван.

— Благодарю, прекрасные девы! — несколько переигрывая, и не понимая зачем, произнес Юра.

Побережки взялись за руки и вскоре скрылись за зарослями ивняка.

— Вань, зачем нам эти веники? — обратился он, к наставнику взвешивая рукой душистые венки.

— Говорю же дурень. Эти венки настоящий клад. Они сплетены из самых редких, целебных и магических трав. Из них можно сделать амулеты и зелья, которые ты никогда не купишь и не найдешь. А травники, целители и колдуны у нас их с руками оторвут. Но мы их показывать и продавать не будем ни за что. За некоторые из этих трав и повесить могут.

— Во как! — удивился Юра. — И за что ж такой подарочек?

— За песню. Побережки, как и большинство стихийных сущностей эмпаты, им бесполезно лгать, они видят человека насквозь. Они воспринимают его чувства и потаенные желания, которые могут обратить человеку во вред, а могут навязать и свои.

Ты сам того не понимая излил им душу, вот они и отплатили тебе за все добром. — пояснил наставник. — Так что этот клад ты честно заработал. Да, — он подмигнул подмастерью. — Еще один приятный бонус. Теперь ты можешь без опаски купаться на этом участке реки, и ни одна тварь не посмеет тебя тронуть.

— Ура! — вскричал парень и стал спешно снимать запыленную одежду, но потом вдруг остановился с застрявшей в штанине ногой. — А они меня там в воде не это… ну того… ну ты понял?

— Не ссы напарник, их там уже нет. Там никого и ничего нет.

Юра доснимал одежду и довольный побежал к реке.

— А может и есть, кто знает, — посмеиваясь, сказал мастер глядя как, разбрызгивая воду, ухает и вопит в реке его протеже.

Пес тем временем устроился в тени высокой полыни и принялся усердно чесаться, гоняя блох. Иван подошел к нему и крепко задумался, что с этим волкодавом делать. Пес тут же перестал чесаться, сел, и преданно воззрился на него.

— Ну, брат, и что с тобой делать? Я так понимаю, ты от нас теперь не отцепишься? — заговорил он с псом, поглаживая его массивную, мускулистую голову. — И пес ты вижу не простой. — Пес в ответ гавкнул, да так басисто, будто грянул гром. — Так, ну — ка стоять. Сидеть. Лежать. Голос.

Огромный беспородный пес выполнил все команды и снова стал буравить Ивана, желтыми глазами.

— Молодец! Отдыхай, сил набирайся. Чуть погодя есть будем.

Пес облизнулся, громко чавкнув, и лег, на прежнее место.

Иван сел в тень у мотоцикла и стал крутить дедов перстень на пальце. Бросив взгляд на резво плещущегося в реке парня, и удостоверившись, что его никто не «этого того» как тот опасался, решил поговорить со стариком.

— Дед, ты как, сам появишься, или мне каждый раз придется творить ритуал? — спросил мастер у кольца.

Тут же будто бы ледяной ветер задул, под мокрую от пота рубаху.

— Сам, — ответил очень тихий голос, словно его донес издалека жаркий ветерок.

Поскольку Иван еще был в режиме «иного взгляда» то разглядел проступивший перед ним, едва видимый, сгорбленный силуэт.

Дед сидел в позе лотоса и пытался рукой гладить траву, но та беспрепятственно проходила сухощавую ладонь насквозь.

— Дед, что это за пес, твой что ли? По крайней мере, он такой же упрямый.

— Ты старшим то не хами! Не дорос еще, — заскрипел призрак. — Может я терь у тя и на службе, но всыплю льда за шиворот, коли бушь старшим хамить!

— Не пугай, пуганый уже. Ты давай не выпендривайся, полтергейст. Чай не враги. Ты мне не раб, а помощник. А не устраивает, ты скажи, где тебя оставить, я оставлю.

— Ладно, ты не серчай. Это я по привычке, потому шо у меня раньше велосопеда не было, — старчески покряхтывая засмеялся он. — А теперя, вон цельный мотоцикл. Да и с вами веселей, нежели в катакомбах, или с родственничками окаянными. Ты гля, Иван, какие девахи из-за кустов за мальцом подглядуют. Во бестыжия. Ух, какие! — заинтересованно шамкнул призрак.

— То не девахи, а побережки.

— Суръезно? Так вот они какия! Ты гляди и все при них! А они как бабы, как, — не унимался дух, — не пробовал? — Он все косился на обнаженные фигуры, прячущиеся в ивняке, да так засмотрелся, что если б было чем, то пустил бы слюну.

— Дед, ну ты даешь! — заржал Иван. — Ты давай не отвлекайся. Пес спрашиваю твой? И что за зверь, откуда взялся?

— Ну не могу. Говорю глазам, не смотри, а они супротив воли смотрют. Ей богу, ща окосею. Пес — пес, а чевой пес говоришь? Гля, какая у ней! Ух, ну прям как орех, так и просится на грех!

— Так, короче, дуй обратно в кольцо! — озлился Иван.

— Не ну чего ты сразу психуешь? Да мой это пес. Люблю я этого кудлатого. Он из всех единственный кто меня любил. А взялся, откуда. Так кто его знает. После грозы поле у меня загорелось. Так вот когда мы его с батраками тушили, я его щенком среди пепла нашел. А как он там очутился, бес его знает.

— Интересно девки пляшут, — задумался Иван и тоже засмотрелся на маячащую из ивняков розовую попку одной из побережек, потом плюнул и перевел взгляд на старика, который ехидно заулыбался. — И давно это было?

— Да почитай лет за пятнадцать, до того, как эти душегубы меня придушили.

— Тебя уже десять лет, в физическом плане нет. Дед, собаки столько не живут, — почесал маковку мастер, и они с дедом оба уставились на пса.

Пес, лежа в траве, покусывал переднюю лапу, гоняя доставучую блоху, и искоса поглядывал на них.

Черная блестящая шерсть, без единой подпалины иного цвета, бугрящиеся оконтуренные мышцы, широкая грудь, белые зубы, без присущей стареющим собакам желтизны. Пес мало походил на двадцати пяти летнюю развалюху, которой по всем законам природы должен был быть. Он выглядел как здоровый трехлеток, не старше. Очень странным был этот пес.

— Так чейто, не собака вовсе? — удивился дед.

— Да вроде бы пес как пес, только больно большой. Ты как его назвал?

— Ну, после грозы нашел, так Громом и прозвал. Хотел угольком, за цвет, но цуцик он был крупный, ясен пень, что кобель вырастет здоровый, так вышло б не солидно. Так чего с псом то? Чего с ним не так?

— Да не знаю. Что-то на краю сознания крутится, вроде как из легенд, а вспомнить не могу. Он по характеру как?

— Пес как пес. Лает, ямы роет, косточки грызет, спокойный, ну а залезет на подворье чужой, так он и штаны подлатает. Простой как две копейки кобель.

— Тогда мы твоего волкодава оставляем. Придется, что-то думать, не будет же он все время за мотоциклом бегать. Ты извини, но мне уже трудно с тобой разговаривать, мне приходится тратить силы и напрягаться, чтобы днем тебя видеть. Поэтому я отдохну, — скривился Иван, потирая наливающиеся тупой болью виски.

— Хорошо. Только ты это, в кольцо не загоняй. Я с девицами познакомлюсо схожу. Ладные такие, грех мимо пройти, — лукаво улыбался дед, косясь в сторону берега реки.

— Без проблем. Только ученика моего не пугай, — отмахнулся мастер и, выходя из состояния иного взгляда, лег в пахнущую горечью и прелью сухую траву.

Слушая, как над ухом стрекочет кузнечик, и, почесывая небритую щеку, он вдыхал полной грудью насыщенный аромат разгоряченных зноем трав, пытаясь расслабиться и задремать, как вдруг, почувствовал всплеск энергии, и то, как резко похолодел перстень.

— Вань, чего это так плескануло? — послышался встревоженный возглас подмастерья от реки.

— Не обращай внимания! — не поднимаясь и не открывая глаз, крикнул Иван в ответ. — Это дед шалит.

— Дуры, бесстыжия, — бубнил на грани слышимости, обиженный скрипучий голос. — Я к ним со всей душой, а они по морде. Стервы!

Иван решил не реагировать и не комментировать позорное фиаско, престарелого полтергейста — ловеласа, сладко зазевал и медленно покатился в черноту глубокого сна.

В темный густой лес, сквозь плотные лапы елей почти не проникал солнечный свет. Не смотря на лето в промоинах, еще лежал смерзшийся в плотные куски грязный снег. Это было обычным делом в районе отступающих ледников.

В иных местах, по сию пору никак не могли растаять грязные, ледяные валуны, что за последние годы потеряли в объеме лишь с десяток сантиметров. Даже сквозь мягкий ковер из рыжих еловых иголок, ссыпавшихся с сохнущих ветвей, чувствовался хруст хрупкого льда и промерзшей земли.

Мастер Братства замер, под одной из развесистых елей, опустив уставшую руку. Огромный тесак, похожий на увеличенный до размеров меча, мачете, вонзился острием в мягкую почву, и замер, достигнув, притаившегося под ней льда.

Широкая спина была напряжена. Охотник на тварей весь обратился вслух.

Позади, зашуршала еловая подстилка. Кто-то наступил на сухую ветвь.

Мастер резко развернулся. Вслед за вырванным из почвы рубилом, в набегающую, сутулую фигуру полетели рыжие, еловые иглы. Со звоном и искрами сомкнулись клинки, и чучело отпрыгнуло назад.

Переступивши с ноги на ногу, враг вновь ринулся в атаку, нацелив оружие охотнику в грудь. Снова лязг металла, и клинки костомахи отлетели вверх. Оттолкнув их, мастер, продолжил движение рубилом вниз, чтобы разрубить чучело пополам, но лишь мазнул острием, по кости одной из ног.

Костомах, словно кузнечик, резво отскочил, сменил траекторию движения, и вновь ринулся на мужчину, целя клинки, на сей раз в живот.

Мастер, сместился, развернулся на правой ноге, так что враг проскочил мимо его оборачивающейся спины, и, вложив в инерцию дополнительную силу, закончив полный оборот, нанес в спину костомахе сокрушающий удар. Рубило с треском прошло сквозь врага сверху вниз, наискосок и, на излете, прочертив в почве полосу, замерло вновь.

В густую тень еловых лап, полетели фрагменты вражеского тела. Снова наступила мертвая тишина.

Ноги едва держали, а широкая грудная клетка быстро раздувалась и опадала. Мужчина пытался выровнять дыхание, призвать в помощь усталому телу, скрытый внутренний резерв. Он понимал, что впереди остался последний, решающий бой.

Ощущая, как восстанавливаются растраченные силы, в ожидании новых нападений, он беглым взглядом окинул место битвы с врагом.

Вокруг россыпью белели осколки костей. Несколько разбитых пожелтевших черепов откатились в густую, еловую тень, а у ног мастера лежали раздробленные на части скелеты коими и являлись костомахи.

Истлевшие, лишенные плоти, они были подняты из домовин и склепов, дабы служить злой воле кукловода. На большинстве этой нежити болтались присохшие к костям обрывки саванов, вполне различимая одежда, и сгнившее тряпье. Давно рассохшиеся и потерявшие связку суставы, были соединены металлическими шарнирами, вросшими неведомым образом в мертвые кости. У всех вместо кистей были остро заточенные клинки, ножи и штыки. На одних, была навешена броня из кусков ржавой жести, а другие и вовсе являли собою плоды дьявольских экспериментов.

Их конечности казались сплетением лозы или корней, в которые превратились спаянные между собой разнородные кости. Были и экземпляры, у которых было две головы, и срощенные воедино несколько скелетов. Проще говоря, костомахи казались ожившими кошмарными снами, или плодами больной фантазии сотворившего их злодея.

Тонкие стрелы солнечных лучей, изредка постреливающие в царство мрака, плесени и мха, высвечивали еще подрагивающие в тщетных попытках восстать, изрубленные останки мертвецов. Но мастер потрудился на славу, нанеся каркасам бывших людей максимальный урон, и разрушил их на потерявшие общие связи куски.

Вот один из костомах пошевелился резче.

Наиболее целый, но потерявший почти все подвижные части, он поднял уцелевшую конечность, а мастер крепче сжал рукоять своего рубила, что была выполнена в виде массивного кастета с обилием шипов.

Чудом не отвалившаяся от развороченной ударом грудной клетки разбитого скелета, рука, соединенная шарнирами в плече и локте, бессильно заскребла по рыжему ковру изогнутым клинком. Больше всего это напоминало содрогания клешни, оторванной у богомола.

Подвигав конечностью, скелет опал и замер. Проклятый кукловод, понял, что марионетки более не боеспособны. Он разорвал с ними управляющие нити и теперь, либо пришлет новых костомах, либо, наконец, выйдет к охотнику собственной гадкой персоной, и он с удовольствием сотрет эту мерзость в порошок.

— Выходи! — выкрикнул мастер в лесной полумрак. — Ты проиграл! Где твоя честь? Бейся со мною лично и умри. Хотя, можешь просто сдаться. Тогда я доставлю тебя в Обитель Братства, и там решат твою судьбу!

Конечно никто, никого и никуда доставлять не собирался. Мужчина решил, что в любом случае прикончит эту пакость. Тем самым он заработает уважение, славу и почет, в кругу вышестоящих членов Братства, а с тем, тепленькое местечко тренера в Обители. А может на волне славы даже попадет в менторскую иерархию.

— Я сам решаю ваши судьбы, — выйдя из-за старой ели, ответила высокая фигура, в сером балахоне.

Лицо злодея скрывала непроглядная тьма глубокого капюшона. Без страха, уверенно и неспешно кукловод шагал навстречу охотнику. Он будто призрак, парящий над землей, двигался текуче и бесшумно. Не треснула ни одна ветка. Не слышен был шорох еловой подстилки. Будто не живое существо из плоти и крови двигалось по земле, а пустой невесомый балахон.

Мастер, тряхнул головой, отгоняя наваждение. Попытался поднять оружие. Но слабеющая рука более не слушалась сильного и тренированного тела. Он не устоял, как и его братья. Охотник переоценил собственные способности.

Стихало далекое пение птиц, блекли и тускнели, редкие солнечные лучи. Голова становилась тяжелой то и дело, норовя склониться вперед, чтобы безвольно опуститься на грудь. Потяжелевшее разом тело перестало слушаться мастера. Подлый кукловод пробил ментальный заслон и теперь, медленно и неотвратимо лишал его контроля над разумом и телом.

— Преклони колено мастер, и получишь то, о чем и не мечтал, — зазвучал властный голос у охотника в голове. — У тебя будет свой дом, горы золота и лучшие из женщин. Скажи, не об этом ли ты мечтал? — Кукловод сделал плавный пасс, рукой насылая ложные видения. — Служи мне, и это все будет твоим! Смотри, это все твое! — пафосно твердил он, все глубже проникая в податливый разум врага. — Но главное, ты получишь, свободу от пороков и грехов.

Внимая властному призыву, плотным туманом заволакивающему мозг, мастер выронил свое рубило и безвольно стал опускаться перед кукловодом на колени.

Кукловод сходу нашел, его слабость, ту самую, тонкую, сладко звучащую струну и всласть играл на ней, подчиняя опасного врага.

Разум мужчины заволокли яркие грезы пиров, и богатой жизни. Он уже поднимал золоченый кубок, в кругу красивых женщин. Провозглашал бравурные тосты над заставленным дорогими блюдами столом. А рядом были все никчемные члены его Братства, почтительно склонившие головы пред ним, ранее недооцененным, а теперь своим господином. Величайшим из мастеров.

Кукловод довольно наблюдал за тем, как мастер покорно опустился на колени и пустил слюну. Глаза застыли в одной точке, и стали похожи на матовое стекло. На грубом и до этого решительном лице появилась глупая улыбка. Мужчина, благодаря раздутому самомнению, и жадности был всецело в его власти. Алчность, корыстолюбие и гордыня, открыли кукловоду путь в воспаленный пороками разум.

— Слеп тот, кто видит лишь свое отражение и не видит за ним ничего. Никто так не глух, как тот, кто слыша ликование толпы, не пытается разобрать отдельных слов. Никто так не глуп, как тот, кто знает все. Слаб тот, кто понапрасну показывает силу. Истощен тот, чье набито брюхо, но хочется еще. Всегда будет беден, бесконечно жаждущий богатства. Несчастен духом, тот, у кого есть все. Раб тот, кто жаждет власти и, кто, имея, боится ее потерять. Оскользнется идущий по головам, и упадет на воздетые мечи. Всегда так было, и будет пока в человеке, живет порок, — словно пастырь, наставительно и самозабвенно, вещал на распев кукловод. Глубоко вдохнув сырой, холодный воздух, он перевел дух и продолжил свою речь: — Пороки, иссушающая жажда, в озере с чистой водой. И всю жизнь мертв тот, кто открыл им сердце, и впустил грязный поток в святилище души.

Грехи можно искупить, трудом во благо, и искренним покаянием. Пороки никогда. Невозможно отмыть испорченное естество. И пока в человеке есть гложущий сердце порок, зло всегда найдет путь сквозь червоточину, и поглотит беззащитный разум.

С широкой еловой лапы, скатился детский скелетик в истлевших лохмотьях, и словно кот, ловко опустился на четвереньки. Он подошел к одурманенному, отравившемуся собственным ядом мастеру. Остатки, длинных, выцветших волос, что держались на присохших к черепу кусках кожи трепал, легкий, холодный ветер, а пустота глазниц, была обращена к кукловоду.

— Да мой милый, не порочен лишь тот, кто еще не родился, либо тот, кто уже мертв, — с нежностью обратился к нему кукловод. — Так освободим же, бедного мастера от всех пороков!

Кукловод махнул рукой, и скелетик, к кистям которого, ржавыми болтами были прикручены остро отточенные клинки, вонзил один из них в горло стоящему коленопреклоненно охотнику.

Мужчина, от боли тут же очнулся и в панике с клокотанием вдохнул хлещущий алый поток. Кровь заполняла легкие, хлестала наружу, он пытался закрыть рану рукой, подняться на слабеющие ноги.

Это ему почти удалось, но безмолвный скелетик тут же подрезал, сухожилия под коленными суставами.

Мастер рухнул, на мягкий еловый ковер, затем, чтобы больше с него никогда не встать.

Сердце в заполняющейся кровью груди, еще раз стукнуло, сильно сжалось, и смолкло навсегда. Затопленный паническим страхом разум растворился, и его поглотил вечный покой.

Иван с криком, наконец, вырвался из холодной чернильной пустоты. Над ним, с бледным, испуганным лицом нависал подмастерье. Вспотевший он с натугой пытался отвести руку наставника, которой тот со всей силой вцепился в свое горло.

— Все — все, — прохрипел Иван парнишке. — Все нормально, я пришел в себя.

Подмастерье с облегченным вздохом слез с мастера и утер льющийся ручьями по лицу пот.

— Кто? — кратко спросил Юра.

— Игорь Мирской, — слабо ответил наставник. — И снова кукловод. Тот же самый.

— Тварь! Получается, этот гад, объявил Братству войну?

— Теперь это яснее ясного. Уже третий брат из моего выпуска.

Иван сел и сконцентрировался, чтобы успокоить бешено колотящееся от испуга сердце, а затем выйти на телепатическую связь с ближайшим братом.

Сердце успокоилось, приняло размеренный ритм, но как он не старался, дотянуться до кого ни будь из «своих», эфир был пуст. Это означало, что он единственный мастер в округе, на десяток километров.

Где не помогает телепатия, там поможет, старая добрая технология.

Иван поднялся, покачнулся от накатившей слабости и тошноты, и подошел к мотоциклу. Из запыленной навесной сумки он извлек станцию. Нажимая тангету рации, мастер стал вызывать брата, который должен был трудиться в соседнем районе. Спустя пять минут сквозь треск помех пробился знакомый голос.

— Здравствуй брат, — приветствовал севшим голосом Иван.

— Здравствуй, — ответил скорбный голос с той стороны. — Я уже знаю Вань. Я бросил все дела и выдвигаюсь в путь. В Обитель. Ближайшие братья до кого дотянулась рация, делают то же самое.

— Принял. Значит, встретимся дома. Береги себя.

— Успеха брат. Ты тоже не расслабляйся. Отбой.

— И что теперь? — спросил все слышавший, поникший Юра.

— Планы меняются. Мы отправляемся в Обитель. Пора тебе, Юра, из подмастерья идти в мастера.

— Но я не хочу! — воскликнул испуганно парень. — Мне и так хорошо! Почему нельзя всегда быть подмастерьем?

— Потому, что я не вечен. И далеко не лучший из нас. Не дай Бог, сожрет меня, одна из расплодившихся тварей. Кому ты тогда будешь нужен? Вечный подмастерье. Да и без нужных навыков и знаний, которые я не могу тебе дать, ты просто закопаешь свой талант в землю. Пора Юра! Пора обрести братьев и вырасти в Мастера. — Вкладывая станцию обратно, доставая взамен еду, и питьевой спирт, строго сказал наставник.

— Мне просто страшно. Вдруг, я не выдержу испытаний, или меня не примет братский круг. Мне не хочется делиться с чужаками своим сознанием. — Поник головой протеже.

— После инициации, эти чужаки станут твоими родными братьями. Понимаешь? У тебя появится семья, которой у тебя никогда не было.

— Ты моя семья, — противился Юра.

— Все! Разговор окончен, — отрезал Иван. — Пойдем, поедим, помянем моего брата, и в путь. Нам предстоит очень долгая дорога.

3. Злая переправа

Уже в сумерках, мотоцикл остановился у пограничного столба, предупреждающего о том, что нужно приготовить документы и «подорожную» либо готовить деньги за уплату проездного.

Проще говоря, за мостом, вам вывернут карманы и обворуют. И это все под благовидным предлогом пошлины за проезд.

За столбом располагался отрезок дороги, по обочинам которой в петлях, болтались исклеванные воронами мертвецы: воры — рецидивисты, убийцы и контрабандисты.

Далее, за этим «живописным» пейзажем, примыкая к городу, стоял, чудом сохранившийся со времен старой эры, крепкий бетонный мост, а под ним плескалась бурная река, у притока которой они отдыхали днем.

Мастер отвинтил крышку топливного бака. В нос тут же ударил запах едреного спирта, с не менее дурно пахнущими добавками. В черном жерле бака не видно было ни зги. Он покачал тяжелый агрегат из стороны в сторону, и попытался определить количество топлива на слух. Из утробы железного коня раздался слабый плеск.

Зазевавшийся подмастерье чуть было, не свалившись, охнул и соскочил с сиденья. Затрепыхался в переноске филин, и издал недовольный писк.

Пока парень разминал затекшие косточки, Иван сменил осточертевший доспех на куртку, и принялся кормить из мятой баклажки старого, верного «ослика» остатками спирта. В вечерней прохладе щелкал остывающий двигатель. Под весом взобравшегося обратно мастера жалобно заскрипели ржавые рессоры.

Юра от безделья принялся вычищать набившуюся в треугольный клин отбойника траву. Отбойник значительно утяжелял конструкцию и без того громоздкого мотоцикла, из-за чего медленный агрегат терял в скорости, но в степи он был необходим. Рамочный клин, будто утюг, приминал перед мотоциклом траву, и она не забивалась в колесах. К тому же способен был хорошо наподдать мелким тварям, что любили выпрыгивать из высокого степного сухостоя прямо в лица беспечным ездокам.

— Не прошло и полгода, — недовольно бросил подмастерье на встречу появившемуся спустя десяток минут псу.

— Если сможешь бежать быстрей его, то можете поменяться местами.

— Нет уж, — отмахнулся парень и влез на сиденье, но наставник и не думал ехать вперед. — А теперь кого ждем?

— Я думаю.

Гром на недовольство Юры не реагировал никак. Отдышавшись, он прошел к мосту, потянул носом, и рванул обратно к мотоциклу, подальше от запаха разлагающихся тел.

— Вот видишь, — наставительно поднял палец Иван, — даже Грому этот вонючий городишко не по душе. А ты все заладил, через мост да через мост. У тебя денег много, чтобы платить охране за проезд? Да еще обшманают все, и обязательно, что-то сопрут. Объедем.

— Опять? — обреченно простонал подмастерье. — Мы там прошлый раз все патроны оставили. А меня так вообще чуть не утопили.

— Ну не утопили же, — хмыкнул наставник. — Так, не ной. Едем к переправе.

Иван развернулся, и поехал обратно, но за поворотом заглушил мотор. Погасив тусклую фару, он съехал на едва приметную тропку, уходящую вниз, в густой лес, что раскинулся на берегу.

Они проехали в кромешной тьме всего десяток метров, как вдруг грозно зарычал идущий позади Гром. В лицо Ивану уставился тусклый луч масляного фонаря. Пес стал рычать злее и двинулся вперед. В ответ на это в темноте защелкали ружейные затворы.

Иван осадил пса. Гром послушно замолчал и ушел в тыл. Все так же светя в лица фонарем, на дорогу ступила неясная фигура.

— Кто такие? Че вам тут надо? Так, разворачивайте драндулет и дуйте отсюда, не-то на месте положу.

— Тихо Сема, не шурши, — послышался знакомый голос из темноты. — Я их знаю. Ну — ка пропусти.

В полоску света ступил низкорослый парень, облаченный в самый дешевый кожаный доспех. Но рост его мало кого мог обмануть. Силу и ловкость выдавали широкие плечи и оголенные крепкие руки, а довершал его образ, покоящийся на плече, увесистый, самопальный автомат.

— Здоров будь мастер! — дружелюбно улыбнулся он.

— И тебе поздорову, Никита, — вернул улыбку Иван.

— Никак по лупоглазым заскучали? Или в Заречье нечисть вся перевелась, и решили за нашу взяться? О, пацан! Живой еще, не угробил тебя наставник?

— Так, чай не пальцем деланый, — задорно отозвался подмастерье из-за плеча, — нарисовался, хрен сотрешь!

— Добро — добро пацан, — подмигнул ему знакомец, — так и надо. И все же, чего пожаловали то?

— Да как обычно, на тот берег хотим. И желательно сегодня.

— Ну да, о чем это я? — хмыкнул Никита. — Засиделся я тут Иван. Туплю уже. Три дня паром таскал, а сегодня вот сослали шушеру всякую отсюда гонять. А так домой охота, да к женке под бочок. — Вздыхая жаловался мужчина. — Короче, сами все знаете, что и куда. — Махнул он рукой и повернулся к скрывающимся в кустах бойцам. — Лысый, передай по цепочке, что едет мастер, пусть не тормозят.

В кустах тут же зашуршало. Было слышно, как хрустят ветки, и кто-то удаляется вниз.

— Спасибо Никита, — поблагодарил Иван и пожал знакомому крепкую руку. — Это тебе. — Он достал из сумки горсть особых патронов и ссыпал их парню в ладонь.

— Разрывные, с адской пылью! — обрадовался мужчина, рассмотрев в тусклом свете насечки и желтый наконечник на пулях. — Вот это подгон! За это завсегда спасибо!

— Только по людям ими не стреляй.

— Да где тут люди? Торгаши, да нечисть, что по кустам шатается. Спасибо. — Он ссыпал дефицитные боеприпасы в кожаный кошель на поясе. — Хороший ты мужик Иван, с пониманием. Ну, давай, топчи землицу еще много лет!

— И ты будь здоров, дружище! — хлопнул Иван парня по плечу и осторожно покатил мотоцикл дальше по заросшему склону.

Далее, как и было обещано, их никто не тормозил. Лишь изредка в кустах раздавался треск сучьев да порыкивал на это бредущий позади пес.

Через несколько минут осторожного спуска в кромешной тьме, мотоцикл выкатился на залитый лунным светом, поросший осокой и камышами берег, где был виден небольшой костер.

— Опа — опа, и кто это к нам пожаловал? — раздался наигранно, бандитский голосок. — Безродный, и бездомный. Сплошная нищета, — воскликнул угловатый, лысый как колено, пожилой мужик, с пистолетом, заткнутым за ремень, и направился на встречу.

— Хех, так эти оборванцы сто процентов наши! — послышалось из-за костра, у которого сгрудились бородатые, бандитской наружности, звероватые мужики.

Иван поставил мотоцикл на подножку и пошел на встречу. Подмастерье закинул на плечо рюкзак и последовал за ним.

— Здоров паромщик! — без всяких обид, искренне поприветствовал Иван, пожимая здоровенную будто лопату, грубую и мозолистую ладонь. — Ну как тут поживает ваша Злая Переправа?

— Да все злее и злее день ото дня, — оставив кривляния, посетовал паромщик. — Привет Мастер! — Он отпустил руку Ивана и приобнял подмастерье. — Здравствуй племяш! Живой! Ты гляди — ка, как отъелся, ты чем его кормишь Иван?

— Чем придется. Сам знаешь наш труд.

— Да уж, собачий, как и наш.

Место, куда они прибыли было лагерем контрабандистов. Хотя контрабандистами они были лишь для местных феодальных городов, в которых восседали, жадные до чужого добра самозваные князьки.

Эти города выросли за счет того, что у одного сохранился мост, через полноводную бурную реку, а у другого в самом узком месте была хорошо налажена переправа.

И там, и там, караваны за переправу облагали чрезмерно большими пошлинами, подворовывали товар, постоянно пытались обмануть и навариться на торговцах как можно больше.

Объехать эту реку было невозможно.

Она брала свое начало в непроходимых болотах, по пути дополняясь множеством приток, и разделяя твердь на многие сотни километров, уходила дальше, в мертвые земли, которыми стали разрушенные мегаполисы.

Болота помимо того, что были не проходимы, так еще и населены вездесущей нечистью. А крюк через мертвые земли мало того, что, был затратным, так к тому же, смертельно опасным. Много кто отправлялся разведать те места, но никто не возвратился назад.

Ходили легенды, о том, что там живут злобные, уродливые гномы. Якобы обиталищами им служит канализация. Едят они крыс, а вместо воды пьют токсичный фильтрат. По поверхности бродят страшные звери, которых в новых землях никто сроду не видал, а в водоемах плавают огромные змеи, способные целиком заглотить лошадь. Много легенд ходило о тех таинственных местах. Но некому было рассказать, как там все на самом деле.

Естественно такая постановка дел, торговцев в корне не устраивала, и они стали искать иной выход.

Так стали появляться нелегальные переправы. Но самой надежной была эта, которую прозвали Злой. Между двух жадных городов, за приемлемую цену, по ночам здесь перевозили через реку всех желающих. А паромщики, стали преступниками — контрабандистами, приговоренными к смерти в обоих городах.

Если бы не протеже, Иван никогда не узнал бы, об этом месте.

Как-то, после того как, они, проехали один из этих городов, и были ободраны как липка, охранниками, которые к тому же умудрились спереть у Ивана автомат, Юра вспомнил невзначай, что есть тут, у его дядьки, которого давно не видел тайная переправа. Мол, слышал, как-то о родиче от воровской братии. Но переправляться здесь Юра не любил. Название свое переправа получила не зря.

Иван с подмастерьем, сидели, греясь у костра, вместе с мужиками, рядом отдыхал дремлющий Гром. Пес так устал, что даже не замечал запаха поджариваемой на огне еды, и мирно сопел, время от времени подергивая задней лапой.

В стороне на ящиках и баулах, сидели торговцы со своей охраной. Они искоса поглядывали на грубых мужиков, ожидая часа отправки на другой берег, и в полголоса, о чем-то переговаривались между собой.

В небе к зениту катилась, затянутая мутной поволокой, полная луна.

Иван, заметил, как купцы стали нервно озираться, а их охрана, тихо защелкала затворами оружия. То один вскричал, подпрыгнув словно ужаленный, то другой. Третий, вообще дрыгая ногами, повалился с тюков. Охрана стала прикрывать своих хозяев, ощетинившись стволами которые не знали, в какую сторону смотреть. По спине пробежал, уже знакомый холодок.

Пока, подмастерье рассказывал дяде весьма преувеличенные байки о своих приключениях, Иван сделал вид, что пошел отлить, и направился в темные кусты.

— Дед, ты тут? — тихо позвал он.

— Тута. Где ж мне еще быть.

— Полтергейст, ты что творишь? Эти придурки сейчас перенервничают и палить начнут. Всем достанется кроме тебя.

— Ты бы слышал, чего эти паршивцы о простых людях говорят, да какими словами вас обсуждают, сам бы их пострелял, — распалился дед.

— Забей. Не обращай внимания на этих козлов. Нам главное не сорвать переправу. Я знаю, тебя неизрасходованная сила распирает, но придержи ее при себе. Когда доберемся до спокойного места, дам тебе душу отвести. Обещаю.

— Ну, хорошо, — недовольно проворчал невидимый дух. — Пущай живут. Но смотри, ты обещал.

— Слово мое знаешь. Обещал, сделаю.

Когда он вернулся к костру, то мужики сгрудились вокруг его подмастерья, развесив уши, а он старательно развешивал на эти самые уши длиннющую лапшу про всякие ужасы, что путешествуя с мастером, видел и слыхал.

Иван заулыбался, но осаждать протеже не стал, и тот, с его немого согласия продолжил самоутверждаться в кругу не менее бывалых мужиков.

Это в его возрасте нормально. Пусть лучше так утверждается, забивая баки доверчивым работягам, чем, как иное зверье, разбойничая на дорогах да насилуя беспомощных девчонок в городских подворотнях и маленьких деревнях.

Пусть Юра и был раньше воришкой, но то было не от хорошей жизни. Куда еще мог податься никому не нужный беспризорный пацаненок, на которого всем и каждому плевать?

— Все, пора работать мужики! — воскликнул паромщик, хлопнул ладонями себя об колени и встал из-за костра. — Вас мы под конец перевезем, ты не против? — Обратился он к Ивану.

— Да без проблем.

— И так висельники, за дело! Все патрули уже давно девок по трактирам тискают. Так что, в путь! Эй, купцы, грузись на паром по очереди! По одному! Куда толпой претесь?

Закипела работа. Работяги извлекли притопленную грузилами на дно реки веревку и стали крепить в кольца вдоль парома. Из камышей появились, непонятно к чему, свежеструганные весла. Каждый взял по одному и пошел грузиться на паром.

— Потап, на кой черт вам на пароме весла? — удивленно спросил паромщика Иван.

— Это брат мастер, ново — хаву! Заговоренные осиновые весла, лучшее средство от лупоглазых. — Паромщик сделал вид, будто замахнулся и ударил по воде. — Надоело на этих гадов патроны переводить. А это один купец подсказал, даже денег не взял. Жалко утоп бедолага.

— Значит, хороший был человек.

— Ты прав Иван. Говно не тонет, — ответил Потап, закинув весло на плечо, и отправился на свое рабочее место.

Уже несколько часов от реки доносилось дружное: «эй дубинушка, ухнем». Темное пятно парома ползло по лунной дорожке широкой реки, а после начали раздаваться выстрелы, и хлопки весел по воде. Спустя какое-то время все стихло. Возобновилось удалое «у — у — ух» и замерший было паром, снова сдвинулся с места.

Так повторялось в каждый заход. Ближе к средине реки, тупые лупоглазые, или как их еще называли рыбоголовы, начинали плавать вокруг парома, с целью поживиться человеческим мясцом.

Рыбоголовы были перерожденными: мертвецами, которых оживляла земля, а стихии, в которые попадало тело, уродовали, каждая на свой лад.

Эти, получались из утопленников. Переродившись в воде, они становились гуманоидами, с чешуйчатой, склизкой кожей, пастью полной мелких, острых зубов и рыбьими головами с выпученными глазами по бокам.

Натрескавшись рыбки, они вообще-то были душевные ребята. Плескались себе в водоемах, пугали русалок, но лишь до тех пор, пока в обозримом пространстве не появлялся человек.

Чего — чего, а любовь к человечинке, у лупоглазых было не отнять. Ради двуногой добычи они готовы были упорно лезть под пули, рвать жабры, терять конечности и свои выпученные глаза. Лишь бы достать, урвать и утянуть под воду хоть кусок человеческой плоти.

И были они настолько напористы, что не чувствуя боли, нападали до тех пор, пока хорошенько не оглушишь, или не прострелишь их рыбью башку.

Плавали они очень быстро. От того стрелять по плывущему рыбоголову, было переводом патронов впустую. Все равно что, уподобляться разгневанному царю Ксерксу и хлестать море плетью. Эффект, был примерно тот же.

Но все было не так уж и худо. Одно дело выдернуть рыбака из узкой лодки, а вот стащить с большого плота, было уже куда трудней. На суше они были косолапы и не любили покидать свою стихию. Пока между человеком и водой было, хотя бы метра полтора суши тварям было лень нападать на свою жертву. Ну, право, зачем же тратить силы на того, кто может убежать или дать сдачи из выгодного для себя положения?

Выпустив из переноски бедного Фому, про которого совсем забыл, Иван стал готовить мотоцикл для транспортировки. Потап, как для частого клиента, даже смастерил, для его железного коня специальные держатели. Их как раз вынесли из кустов на берег и поставили у причала. Иван осмотрел добротную конструкцию, и решил, что накинет Потапу сверх символической платы несколько монет. Хороший мужик. Заслужил.

Паром с купцами «с той стороны» причалил, гулко стукнувшись о камни. Часть мужиков отправилась, отдыхать к костру, откуда потянулись обратно их сменщики.

Иван закатил на паром мотоцикл, который тут же закрепили теми самыми держателями, следом на паром зашел Гром, а за ним скисший Юра, ненавидевший мерзких рыбоголовов всей душой.

Иван встал у каната и приготовился тянуть его вместе со всеми. Но подошел, Потап, отстранил его, сунув в руки увесистое весло, а после отправил караулить лупоглазых.

Под раскатистое «э — э — э ухнем» без приключений добрались до средины реки, где следовало удвоить бдительность. Но ничего не происходило. Лишь несколько раз плеснуло в темноте за бортом и все.

— Слушай, Иван, — позвал обливающийся потом паромщик, — давно хочу спросить.

— Ну, — отозвался мастер, крепко сжимая весло и внимательно вглядываясь в волны, бросающие в глаза отблески лунного света.

— Тебе лет-то, как и мне, но я вон сед уже, и морда как груша сушеная, а ты все как семнадцатка.

Мужики, натужно пыхтя стали похохатывать.

— Где ты сед? — обернулся Иван и воззрился на блестящий в лунном свете лысый череп Потапа.

— Где надо, — ухмыльнулся паромщик. — Так вот к чему я, — он быстро смахнул пот со лба, — вас в Обители такими делают, или вы препараты какие-то принимаете? Поговаривают, что вы что-то там извлекаете секретное из трупов перерожденных тварей, а потом употребляете.

— Я тоже такое слышал, — хохотнул Иван, возвращаясь к наблюдению за рекой.

— Значит правда?

— Нет. То, что мы извлекаем, употреблять будет только самоубийца. Да и законы общие знаешь. Кто употребляет плоть перерожденных, приравнивается к каннибалам. А с каннибалами у нас разговор короткий. Веревка, петля да сук покрепче.

— Ну, вам-то, мастерам во всех княжествах некоторые законы не писаны.

— Этот закон одинаков для всех, — не оборачиваясь, сурово ответил мастер.

Бледный от качки подмастерье слушал их молча, и хотел было намекнуть дядьке, что Иван некоторых тем не любит, но в сумраке рассмотрел на его лице ехидную усмешку. Он понял, что тот по привычке язык чешет, чтобы разнообразить нудную работу.

— Ну, Вань, ты мне друг? — жалостливо продолжал паромщик, тем временем весело подмигивая племяннику. — Раскрой секрет. Ведь старею.

— Стареет он, — косо ухмыльнулся рядом тянущий канат бородатый мужик. — Моя баба в жизни так не визжала подо мной, как твоя кажну ночь. Потом полночи псы по селу лают, да серут с перепугу раза в три больше положенного.

— От того он Ваньку и донимает, — встрял другой. — Если у Потапа хрен завянет и повиснет, так он повесится вслед за ним.

Дружный гогот разнесся над резвыми волнами. Впереди из темени стал вырисовываться залитый тусклым светом причал. И когда до берега оставалась дюжина метров, мужики снова весело запели свое «у — у — х», и даже сошла бледность с лица подмастерья, в дно парома грохнуло что-то большое.

Пес от испуга залаял, Юра в панике схватился за держатели, а мужики, крепко вцепились в канат. Иван, отпрянув от края парома, догадался, что это было, но молил Бога, чтобы это оказалось, не то, о чем он подумал.

В дно снова ударило. На сей раз так ощутимо, что паром накренился и с громким шлепком встал на место. Мертвенно бледный подмастерье взял наизготовку пистолет, перепуганные мужики, держась за канат одной рукой, в другой держали наготове весла, а сообразительный Гром, чтобы не свалиться в воду, с трудом протиснулся к мотоциклу, в крепкие объятия держателей.

Началось невообразимое, со всех сторон на борт из воды стали выпрыгивать, лучащиеся в лунном свете, склизкие тела.

Первого сразу же подстрелил подмастерье. Выпученный глаз на рыбьей башке, расплескавшись ошметками, лопнул, и тварь свалилась за борт. После он палил по рыбоголовам из пистолета, почти не переставая.

Пошла работа веслами. Но оказалось, одно дело лупить гадов по головам, торчащим из воды, и совсем другое, сойтись с ними врукопашную. Весла тут же упали на борт, в ход пошли выхваченные ножи.

На груди Ивана, под острыми когтями доставшейся ему твари, куртка из довольно плотной кожи, превратилась в лохмотья. Лишь только чудом, оцарапало кожу, не вспоров мышцы.

Тут он пожалел, что поленился одеть тесный доспех, который лежал в прижатой держателями сумке. Этим тварям он был не по зубам.

Из сцепки держателей высунулась голова рычащего Грома, и вгрызлась в перепончатую ногу, обидчика Ивана.

Тварь растерялась, чем мастер тут же и воспользовался. Из вспоротого брюха на доски шлепнулся моток сизых потрохов, следом в выпученный глаз вонзился острый клинок. Пес отпустил лапу, Иван, выдернул нож из глазницы твари и пинком отправил ее в воду.

В следующий миг по нему прошелся быстрый удар сбоку.

Один из ушлых рыбоголовов, распорол сквозь куртку кожу на боку, но тут же получив с разворота кастетной рукоятью в морду, отправился в родную стихию.

По ребрам заструилась горячая кровь. Но останавливаться было нельзя, иначе гарантированная смерть.

Бородатые мужики к удивлению Ивана, работали не хуже него.

Израненные, рыча, и просто сопя в бороду, они резали, кололи и сталкивали пучеглазых за борт. Работяги, оказались менее беспечными. Каждый был облачен в доспех, и дополнительную защиту рук и ног.

Юра дрожащими руками сменил удлиненную обойму, и тут же выпустил несколько пуль в набегающего монстра. Одна из них, пришлась прямо меж рыбьих глаз. Рыбоголов по инерции, прошлепал мимо него и со всплеском вывалился за борт, а парень уже выцеливал другого, заходящего с занесенной лапой к наставнику со спины.

За спиной Ивана, едва не свалив его за борт, рухнул пристреленный пучеглазый, а следующий выпрыгнувший на паром из воды получил кастетом туда, где у людей должен быть висок. Но удар на него мало повлиял.

Мотнув головой, монстр открыл усеянную мелкими зубами пасть, и зашипел, обдав мастера зловонием гнилого мяса. Он молниеносно махнул перепончатой лапой.

Иван едва успел присесть, и сразу же был отправлен в полет ударом нижней конечности твари. Он приложился затылком, об крепкую доску держателя. В глазах вспыхнули алые салюты, лунный свет на мгновение померк, а над головой прогрохотало несколько выстрелов.

Когда в глазах прояснилось, враг уже лежал у его ног, раскинув перепончатые лапы, с развороченной пулями головой.

Юра, вставил, последний заряженный магазин, лязгнула рамка затвора. Но все стихло.

Стонали и матерились израненные мужики, проклиная свою работу. Шумели волны. В прибрежном лесу ухала сова. Тут бы и песне конец, но Гром вдруг заскулил и разразился испуганным лаем.

На этот раз в дно парома ударило так, что затрещали доски, и его бросило в сторону, натянув гудящий канат.

— За канат! — срывая голос, закричал Потап.

Случилось то, чего так боялся Иван.

Паром со скрипом, круто накренился, и на борт шлепнулась громадная голова и две, короткие, толстые ласты.

Это был Сом.

Сомом эта тварь называлась лишь за схожесть. По сути это был лупоглазый переросток. Королевский рыбоголов, размером с бегемота.

С огромной сплюснутой головой. Поросший огромной чешуей, с которой свисали ракушки, и лохмотья зеленой тины, он таращился выпуклыми глазами, на повисших на канате, людей.

Но к его огорчению, в разверзшуюся, бездонную пасть никто падать не собирался. Люди цеплялись за канат из последних сил. Тогда эта сволочь стала раскачивать ластами накрененный паром.

Затрещали крепления держателя. Испуганно скулил прижатый мотоциклом Гром. Паромщики, покраснев, скрипели от натуги, мертвой хваткой вцепившись в вибрирующий и норовящий выскользнуть канат. Слабеющий Иван чувствовал, что не в силах больше держаться. И тогда он своеобразно взмолился:

— Едрит — же твою вошь! Дед помогай, иначе будешь обитать в желудке этой твари!

Похолодало так, что обожгло кожу, и в открытом рту заломило зубы. Сом чувствуя неладное, стал сползать обратно в воду. Но та вдруг загустела, обжигая холодом грузное тело, и замерзла вокруг опускающегося в нормальное положение парома. Вслед за этим промерзло насквозь и все туловище монстра.

— Ни хрена себе! — воскликнул отцепившийся от веревки Потап. — Ну, ты Иван даешь!

Иван, разъярившись, схватил чудом удержавшееся за поручень весло, и от всей души стал колотить замерзшую голову твари.

Бил он по ней до тех пор, пока та не разлетелась вдребезги. Но Ивану оказалось этого мало, и он самозабвенно бил то, что осталось до тех пор, пока не сломалось весло.

Отбросив обломок в сторону, мастер сделал несколько жадных глотков воздуха и, закрыв глаза, поднес немеющую руку, чтобы утереть пот с побелевшего лица. Но занемела не только рука. Следом подкосились и ставшие ватными ноги.

4. Иван да Марья

— Иван! Иван, где же ты? Ваня!

Женский голос, гулким эхом несся в клочьях рваного тумана. Но не возможно было определить, где находится его источник. Он возникал то спереди, то позади, словно окружая Ивана со всех сторон.

— Ваня, мне больно! Ванечка, помоги!

Ивану, заблудившемуся среди колючих зарослей, показалось, что он определил направление, откуда шел зов. Полный решимости, он стал продираться сквозь густые кусты.

Шипы, превратив одежду в жалкие лохмотья, исцарапали все тело и впивались в него десятками раскаленных гвоздей. По исчерченной царапинами коже струилась кровь, но Иван, сцепив до скрипа зубы, упорно двигался на зов.

— Ваня! Я больше не могу! — сорвался голос на крик.

— Держись! Держись, я уже рядом! Я иду! — кричал он в ответ, проламывая колючие сплетения израненным телом.

Неожиданно, мастер вывалился в пустоту, и, не удержавшись, упал на колени, вляпавшись руками в глинистую грязь. Поспешно вскочив на ноги, он зашипел от боли в сломанных ребрах, из груди вырвался хрип, соленый, металлический привкус примешивался к вязкой слюне. Иван сплюнул сгусток крови, размазал грязь об штаны и стал крутить головой.

Густой туман заволакивал все обозримое пространство. Ветер бросал в лицо, мелкую водную взвесь, смешивая прозрачные капли с сочащейся из ран кровью. Позади Ивана в зарослях раздавался многоголосный рык. Голодные твари шли по следу его крови.

Следовало спешить.

— Надя, где ты? — кричал он в туман, наплевав на то, что твари его слышат. — Не молчи! Я найду тебя! Подай голос!

Все ближе шумели кусты, и трещали сучья под немалым весом покрытых свалявшейся шерстью тел. Раздался, зычный, хриплый вой, на который сразу — же отозвались, взвывая на разные лады.

Напарница молчала. Силы были на исходе. Иван не знал куда идти. Из помятой грудной клетки с болью рвалось сердце, а в легком клокотала заполняющая его кровь. Ивана накрыло отчаянье. Неужели это конец?

— Ваня, — послышался слабеющий голос, где-то впереди. — Ванечка…

Держась за ребра, хромая, и расплескивая глинистую жижу, он как мог быстро поспешил вперед.

Иван уже видел проступающее сквозь туман дерево, что разметало по раскисшему грунту, узловатые щупальца корней. Среди их сплетений лежало сжавшееся в комочек, женское тело. По рыжей грязи расплывалась кровавая лужа из открытого перелома на ноге. Девушка мелко вздрагивала и стонала.

Вой и рык неумолимо приближался. Их вот — вот настигнут. Единственное спасение, как можно быстрее добраться до лодки, что была всего в полу ста метрах на берегу реки.

Не смотря на травмы и раны, Иван почувствовал прилив сил, и бросился к скорчившейся у дерева напарнице.

Нет, не все еще потеряно, он успеет ее спасти.

— Наденька. Надя. Все хорошо. Я здесь, — успокаивающе говорил он, поворачивая ее к себе.

В горло Ивана впились цепкие когти.

Ему в лицо улыбался посиневший, раздувшийся женский труп, с помутневшими, выпадающими из орбит глазами.

Иван закричал и попытался отстраниться, но труп не выпускал его из цепких лап. Он тянулся подгнившими губами с поцелуем, к его лицу.

— Ванечка, ты пришел. Я так ждала! — заклокотало из ее груди, и обдало Ивана трупным газом.

А Иван все кричал, пытаясь оттолкнуться от трупа. Пока не получил удар, по лицу.

В комнате мерцала масляная лампа, испуская тонкую струю копоти в низкий деревянный потолок. Густые тени плясали в такт огоньку. Рядом с лампой, с потолка спускался жирный комнатный паук.

У стола, приставленного к небольшому, темному окну, за которым была лунная ночь, сидели Юра, Потап и его жена Тамара. Около кровати Ивана находилась молодая женщина с выражением сострадания на лице. А может ему лишь казалось, что она молода. Слишком тусклым был свет.

— Совесть, она такая, — заметила женщина, качая головой. — Извини за пощечину. Уж больно сильно ты кричал. Не нашла ничего другого как дать тебе по лицу.

— Ничего страшного, — слабо ответил он, пытаясь приподняться.

Но женщина не дала встать, положив мягкую, но источающую успокаивающую силу руку, Ивану на грудь.

— Лежи, я собиралась осмотреть твою рану. Руку приподними, — она стала осторожно отклеивать бинты на боку. — Ну что ж, отличная регенерация. Сейчас повязку сменю, а через пару дней будешь как новенький.

Женщина, опустила руку на рану. Слегка плеснуло силой и разогнало боль. — Заражения нет. Все в норме.

— Сестра? — угадал Иван.

— Чувствуешь своих? — улыбнулась она. — Да братец. Целительский курс. И еще, я немножечко ведьма. Редко мастера, признают выпускников других курсов за своих. Мы ведь не проходим как вы инициацию братским кругом.

В Обители, помимо обучения охотников, также готовили лекарей — травников, и сельских колдунов. И те, и другие, уже давно заменяли врачей. Клеймо Братства, служило своеобразным знаком качества, и патентом на законную практику.

— В отличие от своих братьев, я менее заносчив. Все мы подкидыши родня. Сколько я здесь уже валяюсь? Мне срочно нужно в путь.

— Вот вы прыткие мастера! Все вам неймется. Боитесь на тот свет опоздать. Сутки всего ты провел в бреду. Хотя, честно признаюсь, ждала, что будешь лежать так несколько дней. Тебе еще надобно полежать, ты много крови потерял, и сдуру растратил весь резерв. Отдохнешь, восстановишься, тогда езжай на все четыре стороны. И не спорь!

— Сестра, мне нужно! У нас беда.

— Да знаю. Все на ушах стоят. Даже лекари с колдунами трясутся от страха. Думают, что и за ними придет кукловод, — говорила лекарка, закрепляя тем временем, на его ребрах повязку с мазью из целебных трав, — да вот только много они о себе мнят. Кукловоду вашему нужны только Братья. А ты братец денек еще полежишь. Сутки ничего не решат. — Она мельком посмотрела, на сидящих, общающихся за столом хозяев дома и понизила голос. — Слушай, мастер, ты знаешь, что на пальце носишь? Не обижайся, конечно, я не знаю твоего ранга. Может ты не чувствуешь, но это якорь, причем довольно сильный.

— Так чего не уничтожишь? Или хотя бы разряди его в ноль. Хочешь, я разряжу, если тебе это кольцо так дорого?

Тут она почувствовала ледяной укол, ниже поясницы, вскочила и сразу — же села.

— Нет, ненужно. Этот якорь нам всем жизнь спас. Я вижу, дух с тобой уже поздоровался?

— С огнем играешь мастер. Ты ведь знаешь, что с тобой сделают, если на горячем поймают?

— Я мертвецов оживлять не пытаюсь, не собираю якоря, затем, чтобы духами управлять. В кольце простой полтергейст. И как видишь, довольно полезный.

— Дело твое брат. Но будь поосторожней. — Лекарка встала и поправила одеяло, прикрыв повязку. — Все, отдыхай, и до утра не смей вставать. Завтра к обеду зайду еще.

Целительница направилась к выходу, а внутренний кобель Ивана тут же оценил ее крутые бедра и ладный задок. Она остановилась, с улыбкой, шутливо погрозила ему пальцем и вышла в ночь.

Ночью Иван, как и обещал, не вставал. Ну, почти. А утром, поднялся, и стал разминать свои затекшие от долгого лежания косточки.

Рана почти затянулась, но, не смотря на это, ныла тупой болью, потому, он решил не сильно налегать на тренировку.

Финтов, и различных приемчиков он не признавал, да и не давались они ему, от того его утро, отличалось от затяжного утра иных мастеров, посвящавших себя оттачиванию различных единоборств.

Разогнав кровь зарядкой, и для поддержки формы потягав самодельные гантели хозяина дома, осторожно, дабы сильно не намочить повязку, Иван смыл пот, холодной водой из бочки, стоящей во дворе, и решил разыскать запропастившихся куда-то Юру и Потапа.

Притворив за собой низкую, скрипучую калитку, он свернул в сторону круто забирающей вверх узкой улочки. Низкие избы с маленькими окошками и множеством хозяйственных пристроек плотно жались друг к другу. Никаких садов, огородов, только маленькие дворики и кое-где палисадники с затрапезного вида цветами. Все просто и безо всяких изысков. Лишь на нескольких жилищах Иван заметил резные причелины и наличники с защитными орнаментами. Хозяева таких изб свято верили, что комплекс символов, объединенных в простенькой резьбе охранял дом от нежити и злых духов. Остальные обходились приколоченными над крылечками козьими, изредка оленьими черепами, что выполняли те же функции, что и орнаменты на серых, рассохшихся досках.

Иван на мощь символов и знаков полагаться не привык. В силу его низкого ранга они были почти бесполезны, потому он рассчитывал на грубую силу и использовал только по-настоящему действенные амулеты, купленные или выменянные у Обительских колдунов. Да и теми он зачастую пренебрегал, как, впрочем, и его подмастерье, который верил только в зоркий глаз и старый, верный пистолет. Но безразличное отношение к символике не мешало Ивану в свою очередь, оценить красоту и талант резчиков.

Как декор резные причелины с солярными знаками, обережными символами, явно от себя добавленными изящными завитками и точеной бахромой, придавали колорит, и привносили хоть какое-то разнообразие бесконечной серости бревенчатых стен.

Вообще плотность построек была такой, что поселок, разрастаясь, со временем превратился в нагромождение из изб, и стал напоминать обнесенный высоким забором муравейник. Сады, огороды, поля, наделы, все было там, за высоким частоколом, что ограждал жилища от хищников, разномастных сущностей, и опасных тварей, которых с того света возвращала Мать Сыра Земля.

В задумчивости мастер и не заметил бы, как ступил на свободный от бесконечных построек пяточек, если бы не внезапно ударившее в глаза, ласковое, утреннее солнце. Прищурившись, он выставил перед собой ладонь и осмотрелся.

Он вышел, а точнее взобрался в центр селенья, на самую вершину холма, где находились: часовенка, площадка для сборов, и обширная беседка, собранная из грубо отесанных столбов, и соломенной крыши. По сравнению с густой застройкой на склонах, строения на вершине были разнесены по сторонам, что создавало иллюзию простора.

За ворот рубахи тут же пробрался резвый, прохладный ветерок, и дышалось там как будто легче. по-видимому, остальным жителям селенья казалось также, поскольку многие из них по утрам и вечерам предпочитали собираться на вершине, обсуждать новости и сплетни, да и просто любоваться видом, открывавшимся с холма.

А вид был действительно достойным. С одной стороны, была видна часть заречья, слева и справа, большие своевольные города, а далее пыльные степи, хутора, поля, пастбища на зеленых лугах у реки, и собственно сама река, серебристой змеей разделившая собой многие километры тверди.

С другой стороны, открывался вид на густые леса, окаймляющие границу, Солеварского княжества. Там не было таких больших степей, как в Заречье. Там чередовались поля, леса, болота, и берущие в них начало реки. Для мастера, там всегда была уйма работы, но не лежала к тем землям у Ивана душа. Но что ж поделать. Дальнейший путь в Обитель пролегал именно сквозь те живописные и опасные места.

— Доброе утро, господин мастер! — приветствовала Ивана, слегка склонив голову низенькая, пожилая женщина. — Не откажите, отведайте. — Она достала еще теплый пирожок из лукошка и протянула его мастеру.

Иван с улыбкой вежливо поклонился в ответ и принял его из деформированных от тяжелой работы рук.

— Благодарю Наталья Павловна. — Румяный, ароматный пирожок тут же потянулся ко рту. — У — м — м, — довольно протянул Иван, — с капустой, как раз, как я люблю. Очень вкусно!

— Берите еще, — глядя как Иван довольно уплетает угощение, весело улыбнулась она и протянула ему лукошко.

— Извините, но отказаться нет сил, — промурчал довольный мастер, выбирая пирожок порумянее с хрустящей корочкой. — Как самочувствие у Петра?

— Пострадал мой Петенька, но, слава Богу, серьезных ранений нет. Не впервой ему с лупоглазыми биться. Вам-то досталось поболе. Петя говорит, вы от сома всех спасли, от верной гибели. — Она опустила глаза и нахмурилась. — У нас, к сожалению, нечем вас отблагодарить. Петенька в надел вложился и еще должен остался.

— Сом бы и меня схарчил вместе со всеми, — отмахнулся на это Иван, — потому я в первую очередь был заинтересован в его скорой и неминуемой гибели. И, стало быть, вам не за что меня благодарить Наталья Павловна. Я собственную шкуру спасал.

— Дай вам Бог здоровья и долгих лет! — сказала она, подняв глаза на высокого и крепкого Ивана, и обняла его сухонькими ручками.

Рану пронзила боль, но тут же отступила. Как бы он не старался состроить безразличье, но ему была приятна искренняя благодарность. Она словно живая вода вливалась в душу, поднимала настроение и укрепляла его дух.

— Ну, будет вам. — Мастер мягко отстранил женщину и улыбнулся. — Передавайте Петру привет, и пусть скорей выздоравливает, а-то, кто ж меня через реку возить то будет?

— Передам — передам. А вы вот возьмите, — отдала она лукошко с пирожками Ивану, — Кушайте на здоровье, и парнишку своего угостите.

— Что вы, я еще один возьму и хватит.

— Берите — берите. Я от бессонницы много напекла. А время будет, заходите, я вам блинов напеку с маслицем, да молочком козьим угощу.

— Спасибо большое!

— Вам спасибо Ваня, — мягко похлопала она мастера по крепкой руке. — Мы всегда вам рады. Береги вас Бог!

— И вам крепкого здоровья! — прощаясь, склонил он голову.

Проводив взглядом удаляющуюся фигуру, обнимая лукошко, мастер обернулся, чтобы снова взглянуть на ставшее за долгие годы родным Заречье. Хорошие здесь жили люди, трудолюбивые и в большинстве своем честные. Хоть и был он родом не из этих мест, но прикипел душой к этим землям. И если бы не Юрка, который засиделся в подмастерьях, то он плюнул бы на общий сбор и остался. И без него достаточно опытных мастеров, которые способны изловить кукловода. А сам он все чаще подумывал о том, чтобы осесть, построить дом, обзавестись семьей и наконец, состариться. Юрка уже взрослый. Он дал ему все что мог, и пора ему стать самостоятельным мастером. Можно было бы отпустить его в путь одного. Но ведь неспокойно ему будет, вляпается парень куда — нибудь как пить дать. Уж лучше доставить его в Обитель лично.

Иван почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и резко обернулся в поисках опасности. Сработал приобретенный за долгие годы рефлекс. Он покрутил головой, и наткнулся на нескрываемый, прямой и уверенный взгляд карих глаз.

Кусая яблоко, и болтая ножкой, на лавочке в компании подружек сидела незнакомая девушка. Она, в пол уха слушая товарок в лекарских накидках, зеленого цвета, бессовестно пялилась на Ивана.

Он в этом поселке бывал довольно часто, однажды даже доводилось зимовать, знал лично многих, а в лица помнил почти всех. Но ее видел впервые, впрочем, как и ее подруг. Все же, кого-то она ему напоминала. От затянувшейся попытки вспомнить девушку, мастера отвлек детский визг.

В беседке собиралась ребятня, которую любил учить уму разуму Дед Демьян. Потерявший по вине перерожденца всю семью, чудом выживший, но оставшийся калекой, он в детишках души не чаял. Знал Демьян много историй, поскольку много где бывал по молодости, путешествуя с торговыми караванами. Много слышал сказок и поучительных историй, да и сам выдумщиком был знатным, за что детвора его просто обожала. Вот и сейчас они собирались вокруг него, ожидая новых историй.

Поедая следующий пирожок, мастер, подошел поближе к беседке. Под ее навесом, уже уселась в кружок ребятня разных возрастов, а в центре круга, почесывая культи ног, восседал сам Демьян, седобородый, сухонький старичок. Уверенным тоном, он что-то вещал притихшей детворе. Иван прислушался.

— …и летали они в космос на своих огромных кораблях будто боги, — восторженно, рассказывал он, — а у луны была огромная верфь, что строила все новые и новые суда, и порт, отправлявший их в нужные места.

Лодки и большие корабли плыли в пустоте, к новым звездам и планетам. И везли они род людской, заселять неизведанные земли, строить новые дома. И сильны были простые люди тогда, настолько, что и не снилось сейчас самым сильным колдунам.

Они без усилий двигали тяжелые предметы. Видели другие миры, смотрели представленья, общались на расстоянии друг с другом, читали книги, и все это при помощи волшебных зеркал.

Их переносили по небу, земле и воде огромные машины. Они умели созидать и рушить, создавать жизнь из неживого подобно богам, и подобно им же усмирять природные стихии.

Они заключали огромные реки в подземелья, придавливая их городами, устремлявшими свои пики в облака. Они поработили огонь, который давал им тепло, свет и расплавленный металл. Они рассеивали облака, усмиряя молнии и град. Они разрушали горы, и создавали новые. Они изрыли всю землю ходами и норами, в одних местах оставляли на ней глубокие раны, а в других заковывали в камень и металл.

Мужчина перевел дух. Взгляд его стал грустным.

— Они отравляли воды, воздух, умирали леса и поля. А мать сыра земля стонала и дрожала, от боли, но ничего поделать не могла.

Дети, которым она дала жизнь, вместо благодарности и почтения, поработили ее и стали убивать. И тогда взмолилась она к Богу, о силе которого все позабыли. К солнцу нашему, к Яриле.

И вздохнул горестно он. И от вздоха его стали падать звездами с небес мертвые корабли, и озарился небосвод разноцветными огнями северных сияний. Погибли все умные машины, от которых стал зависеть род людской, и мир погрузился во тьму и хаос.

И вздохнула облегченно земля, и стряхнула с себя род людской.

Проснулись огненные горы, выбросив в воздух пепел и гарь. Разверзлась земля и поглотила огромные города. Вода вырвалась из оков и размыла их остатки. И сброшен был род людской с трона в темень, холод и грязь. И засеяло землю пеплом, и сковало льдом.

Стали люди хуже зверей, и начали пожирать друг друга. Восстало против них выжившее зверье. Проснулись духи, владыки стихий. Вернулись старые боги. И человек больше не был царем природы, а стал зверем, испуганным, голодным и загнанным в угол.

— Дед Демьян, — стала махать ручонкой конопатая девчушка с крысиными хвостиками соломенного цвета волос, — а как же те, другие, что улетели к звездам?

— Кто знает. Может, живут себе там сейчас. А может, и отвергли их новые планеты. Как знать.

Иван не стал слушать дальше, еще одну интерпретацию истории о «Великой Катастрофе» от которой начали исчисление новой эры и направился в ту сторону, откуда шел перестук молотков и звон металла.

На кузнечном дворе, отыскались все, включая пса и мотоцикл. Они обступили железного коня, прилаживая к нему добротную люльку. Даже пес успевал сунуть в дело свой мокрый нос, но от него отмахивались, продолжая подгонять и привинчивать крепления.

— Привет теска! — вскричал лысый, бородатый кузнец. — Спасай от этих иродов! Представляешь, эти звери приставили пистолет к голове, и заставили тебе люльку ковать. Едва не застрелили. — Жалобно сведя ко лбу кустистые брови на квадратном лице, пожаловался он.

— Да вы чего, — взвинтился Иван, до хруста сжав плетеную ручку лукошка с пирожками. — Обалдели совсем?

Юра и Потап, тут же вскочили и с растерянными лицами открыли рты, собираясь отпираться, а Гром, склонив голову, удивленно взирал то на Ивана, то на паромщика с подмастерьем.

— Да шучу я, охотник! — воскликнул кузнец, и громогласно заржал. — Юрка вон сказал, что вам люлька нужна, для пса, — отсмеявшись, сказал он, подойдя к заулыбавшемуся Ивану. — Пока ты отдыхал, я и смастерил.

— Тьху на тебя, — махнул на кузнеца Потап, — остряк самоучка, блин.

— Иди, оцени, — хлопнул кузнец Ивана по спине ладонью, едва не выбив дух. — Раму нипочем не поломаешь, я на совесть ковал.

Да ты не смотри, что на гроб похоже, так обтекаемость лучше. Зато глянь, какой жестью обшил, тонкая будто бумага, легкая, но прочная как хороший металл. Даже не знаю, с чего такую обивку содрали.

Вместо твоих сумок навесных, неудобных, теперь вместительный багажник есть, и для кобеля вашего места хватает. А обтекатель, какой глянь, чтоб ему в морду не задувало. Настоящий пластик.

Иван молча слушал, и подсчитывал тем временем, во сколько это все обойдется. Сумма набегала внушительная. С его худой удачей, таких денег не заработать и за год.

— Во сколько мне теперь влетит эта люлька? — задал он теске животрепещущий вопрос.

— Материалы мужики притащили, тебе в благодарность. Мне оставалось, лишь в кучку сколотить.

— Тогда, сколько я должен тебе за работу?

— Вань, ты мужик хороший, я бы и рад вовсе с тебя ничего не взять, но появилось дельце по твоему профилю. Но даже если не захочешь дело брать, так я и не обижусь. Не возьму я платы в любом случае, теска.

— Нет, так дело не пойдет. Любой труд должен окупаться. Что за дело?

— Да я даже толком и не знаю. Свояк мой, недалеко, в притоке, держит водяную мельницу, а вдоль нее пшеничное поле. Так вот завелась в поле том нечисть. Скорей всего перерожденец.

Не знаю, может кто вопреки запрету, труп в землю закопал. Но эта тварь стала вроде крота. Норы роет, да под землей передвигается. Батраки пропадают в поле, прямо среди бела дня. У дома и мельницы нор пока не видели, но боятся уже спокойно по земле ходить. Свояк в отчаянье.

Иван крепко задумался. Подобная тварь, это был не его уровень мастерства. Дух, какой изгнать, стихийных существ, мавок или молодого упыря уделать. Гнезда мелких вредных леших, отыскать да сжечь, ну летучих змеев погонять, чтоб кур не воровали, это он может. А вот такое чудовище уже посложнее. Для такого нужен твердый второй ранг, а не его слабый третий, плохая реакция и мизерный резерв запаса сил.

Делать нечего. Хоть и нужно спешить в Обитель, но долг платежом красен. Придется постараться и при этом не сдохнуть.

— Хорошо Иван, — решился он. — Берусь за дело, но сперва немного оклемаюсь.

— Отлично теска! — обрадовался кузнец. — По рукам!

Время близилось к обеду, когда они с трудом втолкнули в калитку разросшийся мотоцикл.

У дома на скамеечке сидела симпатичная девушка, в легком сарафане, та самая, что сверлила мастера взглядом утром на холме. Закинув ногу на ногу, она с хрустом, откусывала от сочного яблока и, тщательно пережевывая, молча наблюдала за ними. Пока мужчины втискивали в угол крохотного дворика, железного коня, который новым придатком цеплялся за все подряд, она покачивала стройной гладкой ножкой, и раз за разом хрустела источавшим сок яблоком.

Лишь после, когда мотоцикл, наконец, был поставлен как надо, Иван толком ее разглядел, наконец, распознав в ней лекарку, что делала ему перевязку.

Скуластенькая, темноволосая, и кареглазая, с хорошей, оконтуренной фигурой, у нее была широковатая кость, но все смотрелось гармонично, и внутренний кобель, словно заглотившая наживку рыба, подернул поплавок.

Видимо это отразилось на его лице, поскольку, она заулыбалась.

— Я уже собиралась уходить, да вот яблоко задержало. — Она отбросила огрызок. — Забывчивые вы, мастера.

— Прошу прощения, закрутился с транспортом. Сейчас, я только пыль с себя смою, — ответил Иван, направляясь к бочке.

— Мы пойдем, сходим в корчму, — окликнул его Потап. — Обедать пора. Ты тоже подходи. — Подтолкнул он Юру к калитке.

— Хорошо. Юра, лукошко заодно тете Наташе занеси, — умываясь и фыркая, отозвался Иван, а девушка, поглядывая на его мускулистый, покрытый, неизбежными при опасной работе шрамами обнаженный торс, стала хрустеть новым яблоком.

В избе было сумрачно и прохладно. Маленькие окошки давали мало света, да и ясный день омрачился хмурыми тучами. Гром поскуливал под дверью, обижаясь на то, что не впустили в дом. А лекарка, тем временем, занималась отклеиванием промокшей от купания повязки.

Стало еще темнее, и она подвела Ивана к ближайшему окошку, чтобы осмотреть раны на боку.

— Надо же, как быстро все затянулось, — удивилась она и подставила руку к его ребрам. — Все в порядке, мастер.

На границе света и тени, тугие валики, его перекатывающихся мышц, выгодно оконтурились, и лекарка не удержалась. Закусив алеющую губку, она провела тонким пальчиком с ухоженным ноготком, по его холодной, еще влажной коже. По некрасиво, зарубцевавшемуся, застарелому шраму, идущему от ребер, вверх, к средине мускулистой груди, где он терялся в грубых, светлых волосах.

Чувствуя теплое прикосновение, Иван судорожно вздохнул, волоски на коже тут же встали дыбом, а ниже пояса стало наливаться теплом. Лекарка положила пышущие жаром руки ему на спину, и он притянул ее к себе. Мастер почувствовал, как сквозь ткань тонкого сарафана, в кожу, буквально вонзились ее затвердевшие соски.

— У меня давно не было мужчины, — с придыханием призналась она, и прикрыв веки с длинными, пышными ресницами, прошептала: — Я хочу тебя, мастер.

Иван не стал отвечать. Он припал к припухшим, сладким от яблочного сока губам и нетерпеливо стал стаскивать с нее сарафан.

За окнами бушевал, ливень, сверкали молнии и словно тяжелая бочка по небосводу, катился гром. Порывистый ветер размахивал перед окошком, тонкой веткой калины. Искусанный и исцарапанный, словно растерзанный зверями Иван, глубоко дыша, лежал, успокаивая выпрыгивающее из груди сердце.

Обнаженная лекарка, будто кошечка, прильнула к его широкой груди и слушала, как барабанит его пышущее жаром сквозь ребра сердце. И так же как кошка запускала она в грубые, волосы острые коготки. Она потянулась к его губам. Это был не быстрый страстный поцелуй, а долгий и нежный, ради наслаждения.

Иван, с удовольствием гладил ее шелковистую спину, до самых упругих ягодиц, и когда она оторвалась от его губ, заулыбался, смотря на отблески, скрытых в полумраке глаз.

— Я ведь скоро уеду.

— Я знаю, — вздохнула лекарка, — Но, если снова будешь здесь проездом, то не забудь меня навестить. Ты не думай, я не к каждому, в койку прыгаю. Я думаю, заметил, что не занималась я этим давно.

— Почему я?

— Поначалу, из интереса. Это, каким же ты должен быть кобелем, чтобы заработать сразу целых три венка от побережек. Я их почувствовала. Оказалось, ты того стоишь.

— Надеюсь, не разочаровал? — уточнил Иван, с трудом сдерживая смех, но не удержался.

— Ты чего? — стукнула девушка кулачком в грудь смеющегося Ивана.

— Это не мои венки, — успокаиваясь, признался он. — Они принадлежат моему подмастерью. Он заработал.

— Серьезно? — удивилась лекарка. — Этому конопатому пареньку? В тихом омуте значит… берегитесь местные девчонки.

Иван снова залился смехом.

— Врешь, значит. Твои венки?

— Да нет же. Действительно его. Но он их не тем заработал. И не украл. Он просто играл им на свирели. Он в этом хорош.

— Ой, врешь, мастер.

— Серьезно. Кстати, я Иван.

— Ух ты! А я Марья. Ты посмотри, как совпало.

— Ну, тогда за знакомство!

Иван резко повернулся, и Марья оказалась под ним. Их горячие тела вновь сплелись в порыве безудержной страсти.

5. Рыхлая земля

Мотоцикл ехал по хорошо укатанной дороге к притоку, о котором рассказывал кузнец. Гром, игнорируя обтекатель люльки, высунул голову в бок и свесил розовый язык, который смешно болтался на встречном ветру.

Иван думал, придется приучать пса к езде и постоянной тряске. Но, Грому, с первого раза так понравилась езда, что наоборот, не хотел выбираться из люльки, и начинал лаять, требуя кататься еще. Проблема скорости путешествия была решена, но прибавила новую.

Следовало, разрешить появившееся дело поскорей, но и суетиться не стоило. Суета могла стоить жизни. С описанным кузнецом перерожденным, Иван ранее не сталкивался. Но все бывает в этой жизни впервые.

Деревья закончились, и открыли угол пшеничного поля. Впереди был поворот и сам приток, следовательно, дорога вела прямо к мельнице.

Иван, остановил мотоцикл на повороте, и посмотрел в поле. Жаркий ветер колыхал зрелые колосья. Пора было давно убрать урожай, но в поле было пусто. Работа встала. Монстр, судя по всему очень страшил батраков.

Странная выходила история. В поле, зачастую можно было встретить вредных или просто шаловливых стихийных сущностей, но не перерожденных землей.

Их уделом были леса, распадки, подземелья, даже городские свалки, то бишь любое место, где можно быстро спрятать криминальный труп. А здесь распахиваемое поле.

Может, «городские» кого-то закопали подальше от города. Хотя, зачем тащиться с трупом в такую даль? Проще было сбросить его, в плещущуюся под носом реку и был бы еще один рыбоголов. Вариантов было много, и, по сути, его дело было не расследовать, а просто устранить проблему.

Иван, снова тронулся в путь, по берегу речушки что, проточила собой каменистую почву, создав искрящуюся в солнечном свете, ровную черту.

Впереди показалась водяная мельница на берегу, над которой раскинулась большая, старая верба. Вокруг мельницы кипела работа. Стучали молотки, рабочие носили доски, чистили колесо, а немного в стороне, стояло оцепление из нескольких человек с оружием.

Иван сбросил скорость и подкатил к охране.

— Здоров мужики! Кто у вас тут главный?

— Ну, я, — ответил подошедший, небольшого роста бородатый мужичок с двустволкой. — Только мельница в ближайшие несколько дней не работает. Буря вчерашняя делов наделала. Колесо вон попортила, да мусором забила. Так что пока починяем.

— Да я собственно к хозяину вашему, — Иван закатал рукав, и показал выжженное на запястье клеймо Братства, — Говорят, работенка для меня есть?

— Господин, мастер! — обрадовался мужичок. — Вас нам сам Бог послал, а то ведь уже и не знали, что делать. Сейчас наш грузовичок за материалами поедет, так вы за ним следуйте. Он вас и довезет к хозяйской усадьбе. — он забросил ружье на плечо и осведомился доверительным тоном: — А говорят в округе нет охотников уже. Мол, из ваших, остались только лекари да колдуны.

— Правду говорят. Я сам здесь проездом. Но с вашим делом надеюсь, разберусь.

— Дай Бог, дай Бог. — Он повернулся к грузовичку, который тарахтел движком. — Вован, трогай!

— Да погоди ты, — остановил его Иван. — Вы чего тут оцеплением стали? Случилось чего?

— Да норы появились тут вблизи. И вообще, хозяин рабочих без охраны теперь никуда не отпускает.

— Показывай где норы, — потребовал Иван, вставая с мотоцикла.

Гром отчего-то разнервничался, стал поскуливать, и из люльки выпрыгивать, отказался наотрез. Иван достал из багажника дробовик, Юра взял свой любимый пистолет, и отправились вслед за взявшим наизготовку ружье охранником.

Они поднялись по небольшому, каменистому склону, перешли через дорогу и вышли на границу с полем.

— Вон, смотрите, там, — указывал охранник на холмики земли, похожие на большие кротовые кучи, — и вон там. А вон там, видите небольшую воронку? Там коза паслась на привязи. Девчушка, которая собиралась ее доить, сказала, что как только она подошла, то прямо из земли появились когтистые руки, обхватили козу, и, переломив пополам, затащили под землю.

Подмастерье, собирался подойти, посмотреть воронку поближе, но Иван, одернул его за ворот, вернув на место. Он присел на корточки и стал осматривать почву. На границе с полем, это были сплошные горные породы, что расслоились и распадались на каменное крошево, а дальше начиналась рыхлая, плодородная почва, и шелестела пшеница.

Следов на камнях естественно он не обнаружил, а вот в поле идти не решился. Иван осмотрел норы издалека. Они находились прямо перед почвой, из которой торчал расслоенный камень, но не дальше. Колосья вокруг них, не были надломлены, либо смяты, но покрылись плесенью и потемнели.

Возможно, тварь не выбиралась на поверхность, охотилась исключительно из — под земли. А норы не что иное, как вентиляция для подземных ходов. Еще было понятно, что ее удел лишь рыхлая почва. Она не могла преодолеть твердый, каменистый грунт.

Взяв все это на заметку, Иван отправился обратно к мотоциклу.

Дом хозяев, был красиво устроен на небольшом скалистом плато, которое нависало над рекой. За усадьбой, проточив собою скалы, шумел водопад. И все это поросло редкими елками и корявыми соснами, что цеплялись за скалы оголившимися сплетениями корней.

Мотоцикл въехал в большие, открытые ворота, вслед за безбожно коптящим грузовичком, и остановился у дома. Гром неохотно выбрался из люльки, и воззрился на троих детишек, погодков, что игрались с молодой девушкой, по всему виду, служанкой.

— Только вздумай тронуть, — пригрозил псу Иван, — Пристрелю на месте!

Пес на это, лишь удивленно посмотрел ему в глаза, мол, хозяин, ты чего? Он стал бросать взгляды по сторонам, и потягивать влажным носом, новые, незнакомые запахи.

Иван отряхнул с себя дорожную пыль, окинул взглядом широкий двор, обнесенный различными, хозяйственными постройками, у которых суетились рабочие, а после уже взглянул на дом.

Дом был большой, двухэтажный, сложенный из бревен, с резными наличниками. Резьбы вообще было с избытком. По большей части она представляла собой узорную вязь со стилизованными и вплетенными в нее животными и птицами. Резчик был мастером своего дела, и стоила эта красота немалых денег. Сразу видно богатый дом.

Вообще Иван заметил, что в моду в последнее время входили стилизованные под старославянские, узоры и орнаменты. Даже сам носил нож с замысловатой вязью, выгравированной на железном клинке. Была какая-то притягательная сила в этих узорах.

Пока он, задрав голову, рассматривал резной декор, а подмастерье копался в багажнике, пес отошел от мотоцикла.

— Песик, — взвизгнул радостный, тонкий голосок. — Песик, большой!

Иван только успел опустить глаза, как четырехлетний малец, подбежал к Грому, и ухватил за ухо. Нависающий над мальчонкой, грозный пес открыл пасть и у Ивана который понимал, что не успеет ничего сделать, похолодело внутри.

Но Гром просто принялся облизывать конопатую моську мальца, и тот повис на его шее. Иван, сам больших псов не боялся, но знал, что в большинстве своем, они агрессивно реагируют на маленьких детей. Только не Гром.

Бросив няньку, остальные дети рванули к псу, и стали его тискать. Огромный, черный, страшный кобель их вовсе не пугал. Они гладили его, лезли в рот, заглядывали в уши, а сам Гром чуть ли не закатил глаза от удовольствия, и казалось, улыбался во весь рот.

Иван вспомнил, что у бывших хозяев, тоже были дети, да и во дворе бегали детишки батраков, а Гром свободно разгуливал по двору, без цепи и ошейника. Значит, к приставучим детишкам пес привык.

— Ой, Господи! — подбежала, причитая опомнившаяся нянька. — Бросьте. Отойдите от него! Не то он вас съест, такой страшный!

Но детишки кричали, нет, цеплялись за пса и начали реветь, а Гром стоял смирно, хотя его больно тянули за шерсть, мертвой хваткой, вцепившиеся, детские ручонки.

— Вы простите, — обратилась к Ивану нянька, пытаясь оторвать от пса, вцепившегося в его шею визжащего мальчонку. — У них собака была, любили ее очень, да вот исчезла. Теперь они на всех собаках виснут. А ваш пес большой такой и грозный. Боюсь я его.

— Да не съест он их, — улыбнулся няньке Юра. — Он добрый.

Она на миг, забыв о мальце, взглянула на подмастерье, заалела и затрепетала ресничками.

Иван, невольно хохотнул, и, с улыбкой, подмигнул парню, так чтобы она не заметила.

— Вот ты за этим и проследишь, — сказал он ученику. — А я пока пойду с хозяином потолкую. Кстати, хозяин дома? — поинтересовался он у девушки.

— А где ж ему еще быть, — отвечала она, не сводя глаз с Юры.

В доме было тихо и пусто. Иван позвал хозяев, но ответом была лишь тишина. Он позвал еще. Из какой-то подсобки высунулась полная тетка, осмотрела незнакомца с ног до головы, а уж после спросила, чего ему. Он ответил, что мол, к хозяину по делу.

— Мастер, что ли? — прищурилась она, вытирая полотенцем, большую поварешку.

— А видно?

— Да не очень. Но кому еще по делу прийти, коли хозяин почитай месяц, никаких дел не ведет. В столовой он. Это направо, а потом налево.

В столовой была тишина, не считая громко тикающих часов, и жужжания пары мух. На большом, резном дубовом столе, стояла початая бутыль самогона, и миска с уполовиненной закусью.

Уткнувшись в подложенную под лицо руку, склонившись на стол и громко сопя, спал хозяин дома. Иван подошел и потормошил его за плечо. Тот в ответ только замычал, не поднимая головы.

— К черту! Всех и вся к черту, — пробубнил он, не поднимая лица. — Я устал. Ничего не хочу.

— Я мастер братства. Приехал узнать, что у вас тут за беда.

— Мастер? — вскинулся сразу же хозяин, и вперился заспанными глазами в Ивана. — Мастер! Наконец то! Как же удачно, как хорошо. Я-то думал все, делам моим конец.

Хозяин, темноволосый мужчина средних лет, выглядел неважно. Серое, усталое лицо, мешки от недосыпа под воспаленными глазами. Он был не пьян, как сначала показалось, а вымотан.

— Меня зовут Иван, — представляясь, показал он клеймо. — Про твою беду мне рассказал кузнец. Вот только я ничего не понял. Что у тебя тут произошло?

— Меня зовут Валентин. Да ты не стой охотник. Присаживайся. Вот выпей, закуси, а я пока расскажу свою беду. — Он налил севшему за стол Ивану рюмку самогона, тот не стал упорствовать, махнул, продышался и закусил хрустящим огурцом. — Месяц назад это началось, как раз подоспела пора собирать урожай. Первым пес пропал, любимчик детишек моих, два дня искали, не доискались. Думали, волк задрал. Потом стал исчезать скот покрупнее, козлята, потом взрослые козы.

Рабочие мои, за водопадом лес рубили, и заметили крупного летучего змея. У этих гадов гнездовище на разрушенной плотине, что осталась, от какого-то ГЭС. Там вообще гиблое место. Аспиды эти, рыбоголовы и всякая нечисть. Так вот бывает и сюда в приток залетают, скотом мелким поживиться.

Ну, против этих летунов у меня пушка особая есть, дробовик многоствольный. Тяжелая дура, только со станины стрелять, но лупит очередью, или же сразу со всех стволов, да так что летящий змей натыкается, буквально на стену из картечи.

Короче, разорвало аспида в клочья. Стали готовиться к сбору урожая. Батраки в поле пошли, да через несколько минут уже с криками обратно бежали. В итоге, потом не досчитались двоих.

Одни кричали, что видели, как тех, крот огромный схватил и под землю уволок. Другие говорили, что земля дыбом вставала, а потом разверзлась и те под землю ушли. Сам понимаешь, у страха глаза велики.

Ну, взяли мужики оружие, да пошли в поле, крота этого ловить. Грохот поднялся, крики, рев. Обратно никто не вернулся.

С тех пор вот, как на раскаленной сковородке. Урожай стоит, осыпаться и гнить начинает, и делать чего, незнаем. И ваших в округе как на зло никого нет. Не жалуют мастера наши края. Люди тут жадные.

— К дому тварь подходит? На подворье люди или скот пропадают? — выслушав, уточнил Иван.

— Да нет. Только в поле и на краю. Хотя не знаю, есть связь или нет, но скот стал болеть и дохнуть. А растения кругом чахнут, даже сосны с елями осыпаются.

— Знаешь Валентин, больше похоже на проклятие. Будто чудище кто-то на тебя навел. Есть недоброжелатели, которые могли бы желать, твоего разорения?

— Да сколько угодно. Взять хотя бы соседей, у них полно земли, а река с мельницей на моей земле, и молоть свой урожай им приходится у меня. Давно бы со свету сжили, да жена у меня малость колдунья.

— А чего она не разберется, что тут происходит?

— Уехала она. Лечиться отправил, в Солеварск. И хорошо, с этими бедами одни нервы.

— А на соседних полях, что — либо происходит?

— Нет. Они и урожаи давно собрали, да на моей мельнице мелят.

— Так, будем проверять версию проклятия. Сейчас, мы с моим помощником, пойдем искать колдовские «подклады». Распорядись, чтобы нам не мешали. И сразу говорю, мы должны осмотреть все, без исключений. Найдем подклад и тварь, таким образом, отвадим.

— Все что угодно мастер! Любые деньги заплачу, только спаси от разорения.

— Мне твой свояк заплатил.

— Я доплачу еще. Только спаси.

Они вышли на крыльцо. Подмастерье совсем не наблюдал за псом, а откровенно клеил понравившуюся ему няньку, что развесив уши и строя саму чистоту и невинность, напрочь позабыла о хозяйских детях.

Грома тискали, целовали и трепали, на нем катались верхом. И судя по его счастливому виду, Грому это совсем не надоедало. Да и вел себя этот бугай как игривый щенок.

— Это что за зверь? — испугался Валентин.

— Не бойся, это мой. Пускай он пока с твоими детьми побудет. И мне и тебе будет спокойнее.

— Как скажешь мастер, — согласился он. — Ну что, за дело?

6. Святотатство

Весь день Иван с подмастерьем, прочесывали усадьбу мельника. Перевернули кверху дном все. Задействовав иной взгляд, и выжимая по несколько раз резерв, обследовали помещения, сараи, чердаки, заглядывали в трубы, в печки, в подвалы и погреба. Обследовав затем, все пороги, косяки, и фундаменты строений, облазили весь двор и окружающую территорию, перевернув каждый камешек, заглянув под каждый куст, пень, дерево. Заглянули в каждую трещину, но ни одного подклада не нашли.

Нашли только сделанные уехавшей хозяйкой, кстати, неплохой, судя по всему колдуньей, талисманы и обереги. От них, ощутимо веяло энергией, но не злой.

Для них, накрыли стол во дворе. Не потому что брезговали в доме, Иван попросил, стол на улице и ночевки на сеновале, отказавшись от комнат, выделенных в доме.

После растраты резервов, они были голодны, будто волки. Подмастерье лопал все подряд, мурча при этом словно кот, а мастер уже наевшись, взирал на широкое подворье.

Где, где же еще не смотрели, что могли пропустить? Ведь уже на третий круг пошли одно и то же проверять.

Он смотрел на растущие вокруг усадьбы деревья и кусты. Они действительно были больны. Зелень становилась серой, кое-где начинала желтеть, и покрывалась плесневыми пятнышками. Все в округе, словно было заражено неведомым злом.

Наконец насытился и Юра. Поглядывая в сторону няньки, он достал свирель и стал наигрывать тихую пока еще не стройную, но печальную мелодию. Настроившись как следует, он заиграл ровней. Свирель залилась чистой печалью.

Его мелодии всегда были полны боли и грусти. Иван, конечно, делал замечания, что для свирели можно было сочинить, что-то повеселей, но парень упорно продолжал сочинять такие вот больно вгрызающиеся в душу песни, выбивавшие невольную слезу.

В тот момент, на улице кушали и хозяйские детишки. Ну как кушали, нянька постоянно отвлекаясь на Юру, пыталась их силой накормить. Иван не сразу заметил, что куда-то запропастился, не отстающий от них ни на шаг Гром.

Заметил и тут же забыл, думая о затянувшемся деле. Пока не послышался отдаленный крик, и грозный лай пса. Плеснуло силой, на самом ее излете. Раздался визг, которого Иван еще в жизни не слышал.

Они с подмастерьем вскочили едва, не перевернув стол, и бросились к мотоциклу за оружием.

Пес не прекращал лаять, и Иван, держа в руках дробовик, уверенно шел на звук. Подмастерье с пистолетом прикрывал тыл.

За густыми кустами, на краю поля, позади рычащего, и лающего, разбрасывая от злости пену пса, лежал стонущий, раненый мужчина. А перед псом, вспучивалась и дрожала земля. Из взбухшей земляной кочки, вдруг вынырнула могучая когтистая лапа. Она была похожа на кротовью, но с более длинными когтями и покрытая сплошной, крупной, роговой, серой чешуей.

Гром метнулся в сторону, и когти вонзились в расслоившийся камень, на котором, он миг назад стоял.

Иван не решился стрелять из дробовика, боясь, что зацепит пса, а вот подмастерье несколько раз выстрелил в лапу твари из пистолета. Попавшая в нее пуля срикошетила, и со свистом унеслась в изломанную пшеницу.

— Назад! — скомандовал Иван и подхватил раненного, Юра бросился помогать. — Гром, за мной!

Они спешно отступали, волоча раненого. Пес побежал за ними, а чудовище больше не посмело высовываться из взрыхленной земли.

— Ну как он? — спросил Иван вышедшего на крыльцо хозяина.

— Рана серьезная, он теряет кровь, а сквозь порезы на животе вообще кишки видны. Нужен лекарь. Моя травница не справится.

— Юра, бери мотоцикл и дуй в село, за Марьей!

— За кем? — не понял подмастерье.

— За лекаркой, что меня лечила. Быстро!

Парень прыгнул на мотоцикл, и помчался за лекаркой, а хозяин с Иваном сели за накрытый во дворе стол.

— Я не знаю в чем проклятье, и есть ли оно вообще, но я видел часть этой твари. И то, что я видел, мне не понравилось совсем.

Валентин, я не знаю такого перерожденного. Вижу впервые. Дело усложняется еще тем, что это существо особо неравнодушно к усадьбе. Пока мы тут все обследовали, я заметил, что нор, больше всего, в самой близкой точке соприкосновения усадьбы и поля. Вы все в опасности. Уезжайте. Или хотя бы отошли детей.

— В село, к Ивану.

— Нет, — отрезал Валентин. — Лучше в доме их запру.

— Дело твое Валентин. Но детям здесь не место. Становится слишком опасно. — Иван помолчал, подумал. — Я решил менять тактику. Раз подкладов не нашли, то не получится и отвадить. Пора переходить к непосредственному уничтожению твари.

— Давно пора, — сердито ответил Валентин, встал из-за стола и направился в дом.

Он почувствовал Марью еще издалека, но стоял, взирая на осыпающиеся сосны, делая вид, что не замечает, как та тихонько подкрадывается. А кралась она нужно отметить, на удивление бесшумно, словно призрак. Не один камешек, не посмел шелохнуться под ее стопами.

— Попался! — Марья накинулась, и закрыла Ивану глаза теплыми ладонями. — Угадай кто?

— Ира? Нет, погоди, Людмила, — стал перечислять он, — или, Галя? Нет — нет, Полина. А может быть, Алена? Или Инна?

— Ох, Ваня ну ты и кобель, — вздохнула лекарка и открыла его глаза.

— Ой, Марья, — наигранно удивился Иван, и заулыбался.

— Что значит, ой? Бабник. — Марья потянулась и принялась его целовать. — Когда подмастерье твой приехал, да еще и один, я даже испугалась, — говорила она, стирая пальчиком, помаду с губ Ивана. — Кстати, вовремя я подоспела. Травница хозяйская хороша, конечно, приостановила кровотечение, но вот зашить бы не смогла. Мужику повезло, все органы целы. Так что жить будет, если не помрет.

— Повезло ему, что пес спас. То, что его хотело сцапать, от него мокрого места не оставило бы. Тут вообще странное дело, я знать не знаю, что это. Ты ведьмочка, что по этому поводу можешь сказать? Что чувствуешь? — обнимая ее, спросил Иван.

— Жутко мне здесь. Очень плохое место. А из поля, такой жутью веет, что у меня мурашки по коже стройным маршем идут. Вань, там произошло, что-то страшное. И теперь след этого, отравляет все вокруг. — Она посмотрела Ивану в глаза. — Может, согреешь? Я видела здесь неподалеку, шикарный сеновал.

Иван приник к ее губам. Они наслаждались поцелуем долго, но, почувствовав, свое и ее перевозбуждение он отстранился.

— Я бы с большим удовольствием. Но! Сеновал занят. И скоро мы выдвигаемся на охоту. Жду вот как раз своего ученика.

— А где он? — спросила Марья, но догадавшись, заулыбалась. — Так вот кто, сеновал занял? Идет по стопам учителя? Вы мастера неисправимы.

Так в обнимку, они стояли и общались, на краю подворья, пока солнце не стало клониться к закату.

С сеновала отряхиваясь и выбирая травинки из волос, гордо вышагнул Юра. Но наткнувшись на глумливый взгляд лекарки, тут же опустил плечи и зарделся. Неуверенной походкой он направлялся к Ивану и Марье, когда с сеновала выглянуло, симпатичное, курносое личико, няньки. Приведя сарафан в порядок, она мышкой шмыгнула по направлению к дому.

— Ну, кобели, удачной охоты! — съязвила Марья, от чего Юру, от стесненья едва не скрутило в узел. — Пойду, погляжу, как там раненый.

— Погоди. Я проведу. Как раз к хозяину загляну. Узнаю, готово ли все что я просил, — и обратился к подмастерью: — Иди, выпускай Фому. Пора.

Готово было все. И чудо пушка, которую хвалил Валентин, и здоровенный, издохший хряк, которого как раз собирались закапывать, но мастер решил использовать его как приманку.

Кабанью тушу насадили, словно на вертел, на крепкую, железную балку, к концам которой прикрепили цепи. А многоствольник, установили на одновременный выстрел из всех стволов, и прикрепили к станине.

Пока тварь отвлекали в другом месте, Иван сомкнул концы цепи на сосне, растущей у границы поля. С подмастерьем они подкатили свиную тушу к краю поля, и стали устанавливать увесистую пушку за кустом, прицелом ровно над тушей. К курку привязали крепкую нить, и протянули туда же за сосну.

Самое время было устроить военный совет.

— Так, дед, как только дам команду, морозь тварь, как только можешь.

— Сильно не смогу, все ж не полнолуние, слабый я, — скрипел, едва видимый дух, — но шандарахну на всю катушку.

— Юра, после сигнала, говоришь «раз», и только после этого дергаешь за нитку. Все. По местам!

Дед, невидимым, занял место у многоствола, Юра с ниткой в руках, засел за сосну, а Иван стал взбираться на стоящую рядом.

Фома, ухая сидел, на чахлом деревце около туши, но так, чтобы его не задело пулями и крупной картечью, которыми вперемешку зарядили патроны.

Взобравшись повыше и умостившись на крепкой ветке, Иван громко свистнул, чтобы мужики, что били длинными палками, по окраине поля, все бросали и дули на подворье.

Отдаленный шум стих. Слышен был лишь шелест холодного ветра, путающегося в длинных иголках сосен. Зарево заката тускнело. Светлое покрывало, стягивало с неба вслед за зашедшим солнцем. Ветер, осыпая зерна, качал перезревшие колоски.

Мастер настроился. Он сосредоточенно пытался, сделать то, что получалось редко у него, но с легкостью выходило у твердого второго ранга. Войдя в состояние иного взгляда, Иван силился сообщиться со зрением совы.

Ничего не получалось, он начинал злиться, а когда вдруг увидел все с другого ракурса, в иных цветах и оттенках, то чуть не свалился от неожиданности с сосны. Тут же стало скашивать глаза, словно у сильно пьяного, заломило виски, но охотник пытался не потерять нить связи с Фомой.

С трудом удерживая связь, он переключился на собственное зрение и стал бросать на край поля, заранее приготовленные камешки. Иван предполагал, что у твари либо хороший слух, либо она чувствует вибрации, и, по его мнению, должна была принять шлепки камней за шаги.

Заканчивались камни, затек зад, нестерпимо ломило виски, хорошо стемнело, из-за горизонта показалась надкушенная, опоясанная диском луна. Иван решил, что задумка провалилась, и только собрался разрывать связь с филином, как у границы поля, где лежала туша, вспучилась земля.

Он бросил камешек поближе к туше, и сразу же переключился на зрение Фомы. Филин повернул голову в нужный ракурс, и его большие глазища, застыли в нужном положении.

Из земли выметнулась когтистая лапа, и, вцепившись в тушу, дернула на себя. Рывок был такой силы, что цепь, загудела и покачнулась сосна, но продетая сквозь тушу балка выдержала. Тварь подергала еще, но тщетно, и тогда перед приманкой стал вырастать холм земли.

Когда земля ссыпалась с тела, нависшего над приманкой чудища, Иван, который думал, что повидал на свете многое, и ничто его не удивит, забыл дышать, и от страха вцепился ногтями в ствол сосны.

Пора было подать команду, но он так и застыл, не в силах вымолвить не слова.

Зрение филина позволяло видеть, почти как днем, и он рассмотрел весь этот ужас в деталях.

Чудовище вытянулось метра на два из земли, при этом ноги его так и не показались. Продолжение его тела, просто уходило в землю.

Венчала тело, округлая как пистолетная пуля, состоящая из сплошного костяного нароста, без намека на глаза голова. Она была посажена на массивной шее, переходящей в узкие плечи, из которых торчали тощие, длинные руки, заканчивающиеся, лопатообразными ладонями, от которых ответвлялись длинные отростки когтей.

Торс монстра походил на человеческий, да и объемом был примерно таким — же. Спереди было некое подобие грудей, и ярко выраженные, бедра.

Короче, над приманкой нависало, нечто, что можно было назвать, земляной русалкой, но в отличие от водных дев, это чудище целиком было в костяной броне, из больших ороговелых чешуек, что сливались в единый, подвижный панцирь.

Не успел Иван опомниться от потрясения, как чешуйки на животе твари раздвинулись, оттуда показалась рука, после другая, а затем вылезло уменьшенное подобие этого чудища.

Чудовище стало издавать звуки, напоминающие громкое, кошачье урчание и поглаживать лапой голову своей уменьшенной копии. Затем острым когтем отделило кусок мяса от туши, нанизало на другой коготь, и поднесло к животу.

В маленькой головке копии, раскрылась широкая, щель, заполненная слюной и множеством мелких, острых зубов. Большой кусок мяса тут же исчез. Чудовище, снова урча, погладило головку своей громко чавкающей копии, и стало отделять от туши следующий кусок.

Это действо было одновременно отвратительным, ужасным, и завораживающим настолько, что Иван с трудом нашел в себе силы, разлепить онемевшие губы.

— Давай! — закричал он, что было сил.

Копия тут же занырнула в живот. Морозом ударил дед. Рядом стоящий куст, мгновенно покрылся инеем, а на монстре и вовсе выросли кристаллы льда.

Многоствол грянул так громко, что дрогнула сосна, на которой сидел Иван. Облако пуль и картечи устремилось в тварь. Пушка, сорванная с места силой отдачи, повалилась набок.

Из порохового дыма во все стороны брызнули осколки льда. Чудище истошно взревело, но не одна пуля не смогла пробить крепкий панцирь. И оно будто дождевой червь благополучно втянулось обратно в землю.

— Вань, что ж ты меня на передний край то поставил? — обиженно ворчал дед. — Я ж страху натерпелся, чуть во второй раз не помер. Кабы было б чем, обгадился бы весь.

— Дед, не нуди, — попросил с трудом спустившийся с сосны бледный Иван. — Собираем манатки и быстро шуруем в усадьбу.

Хозяин не обрадовался провалу, но Иван заверил его, что будет пробовать новые методы, пока не убьет этого монстра. После чего, тот смягчился.

Усадьба стала готовиться ко сну, везде гасили свет, слуги разбредались по комнатам, а Грома оставили в спальне у детей. Подмастерье слинял, и Иван догадывался куда. Он незаметно, верней думал, что незаметно, скрылся в одной из комнат. Мастер так устал, что даже не хотел на сегодня ни о чем думать. Завтра будет новый день.

Он вышел на улицу, в ночной холод. На подворье громко пели сверчки, шумел в поскрипывающих соснах ветер, в небе повис слабо светящий огрызок, убывающей луны. За домом успокаивающе шумел водопад, от которого веяло ледяным холодом. Гасли редкие огни в окнах барака для батраков.

Иван сошел с крыльца, но вместо сеновала, усталые ноги понесли его к границе поля.

Под сапогами шуршали мелкие камушки, блестела на траве ночная роса. Остановившись, он взглянул в освещенную лунным светом даль, где шелестели пшеничные колосья.

Посреди поля, темным пятном, стояло большое, сухое дерево. Оно воздело к звездному небу сухие крючья ветвей, и слабо покачивалось в такт холодному ветру.

Не считая шелеста колосьев, стояла гробовая тишина. Тварь не убили, и вряд ли отвадили, но напугали точно. А вот, что делать дальше? Знать бы, что она такое, откуда взялась и как сюда попала? Как такое из человека породила земля? И главное, как ее теперь уничтожить?

Зная, что на каменистой почве он в безопасности, Иван расслабился, и стал пропускать через себя энергетику поля. Сам по себе активировался иной взгляд, тело стало невесомым. Сознание расширило границы восприятия, словно на тонкой грани яви и сна.

Перед рассеянным взглядом предстала совсем иная картина.

Среди колосьев, думая, что он невидим, смотря на луну, стоял дед. Лицо его сейчас не было как всегда насмешливым. На полупрозрачном старческом лице была печаль, а пустота глаз обратилась к кроваво — красной луне.

А вот само поле было страшным.

Черные от плесени колоски, оказались все изломаны, и забрызганы кровью. Вместо золотистого цвета, пшеница приняла черно — багровые тона. Из склизкой, гнойной почвы, словно из кипящей грязи вырывался черный пар. Далекое дерево приняло еще более изломанные очертания, и словно в мольбе простерло к небу изломанные ветви — руки с огромными когтями.

Все залила грязная, энергетика. Слух как будто уловил, чей то горький, безотрадный плач. А сердце сжалось, от чужого чувства страха, исступления и боли, что шло от центра поля.

Ивану привиделось, что кто-то бежит, ломая босыми ногами золотистые колосья, казалось, бежал он сам. В боку кололо от отдышки, а в животе была совершенно незнакомая тяжесть и пронизывающая насквозь тупая боль. Было очень страшно. Он задыхался. Впереди виднелись обнаженные, сухие корни. Его кто-то настигал. Кто-то, от кого веяло злобой и смертельной опасностью.

Сквозь видение прорезался отдаленный голос. Ивана настойчиво окликали. Видение тут же сорвалось, и он пришел в себя.

— Господин Мастер, вам плохо? — поинтересовался давешний знакомец, охранник с ружьем в руках, которого встречали у мельницы.

— Нет — нет. Просто крепко задумался, — ответил Иван, увидевший прежнее, золоченое лунным светом, поле.

— Задали, вижу вам загадку. Должно быть, думаете, как с нечистью этой совладать?

— Да уж, задали, так задали.

— Вы не обижайтесь, но нужно сильную ведьму кликать. Проклял кто-то страшно это поле. Она бы проклятье сняла и выкурила отсель эту заразу. Да кроме хозяйки нет таковых в округе.

— А что, хозяйка сильна?

— Да что вы! Сам видел, как Жанна от мельницы рыбоголовов отваживала. Так им шарахнула, что по сей день боятся показываться в притоке. Да и характером тоже сильная баба. Захудалую мельницу в порядок привела, наладила дело, домище вон, какой выстроила. Да вот только болеет в последнее время. Женские дела. Уехала лечиться еще до того, как это все началось.

— Думаю пора ей вернуться. Порядки навести.

— Вы правы, господин Мастер. Пора.

— Кстати, а что дерево сухое не выкорчуете? Мешает же поле сеять.

— Ну, я охрана, откуда мне знать. Это хозяйское дело. Но навроде — бы собирались. Корни подкопали, да забросили потом.

— Слушай, а до этого всего, бабы случаем не пропадали?

— Да была одна, кухарка. Все хозяину глазки строила. Так хозяйка на нее осерчала, а куда потом девалась, Бог ее знает. Бабы говорят от удушья померла. Но не тела не похорон я не видел. После нее еще одна, тоже к хозяину клинья подбивала. Но та навроде — как с утеса сорвалась. Травница наша травы там собирала, и все видела. Но тела не нашли. Река унесла. А так чтобы совсем без вести, не знаю.

Сеновал одуряюще пах полевыми травами и источал тепло. Под сеном скреблись и попискивали мыши. Марья, прижавшись к Ивану, мирно посапывала на его груди. Он легонько поглаживал ее черные шелковистые волосы, и пытался уснуть.

— Не спишь? — прошептала она проведя горячей ладонью по его груди.

— Нет. Не могу уснуть. Предчувствие нехорошее.

— Думаешь, нечисть на подворье заберется? — ощутимо поежилась она.

— Уверен, что нет, — успокоил он, обнимая ее горячее тело. — Она к полю намертво привязана. Не то давно бы всех здесь убила. Ты права. Там произошло, что-то ужасное. И ужасное настолько, что породило такое сильное и непробиваемое существо. Я более чем уверен, там убили и похоронили женщину. И мы имеем дело с ее, перерожденной в земле формой.

— То как по твоему описанию она выглядит, ужасно. Еще и паразит этот в ней.

— Когда ее убивали, то она была беременна. Именно такой страшный грех, такое ужасное святотатство, теперь отравляет землю, и поэтому она неистребима. Я думаю, единственное решение, это найти виновника и наказать.

— И что тогда? Ты думаешь, это ее успокоит? Она ведь не дух, а иная форма жизни. Перерожденная. Она будет и дальше охотиться на людей. И главное, как ты виновника собрался искать?

— Не знаю. Завтра попробую невзначай потолковать с рабочими. Может, на что и наведут, а там по цепочке. Сегодня разговаривал с охранником. Он сказал, что до начала событий, из женщин никто не пропадал. Но была пара смертей. Одна женщина умерла от удушья, другая сорвалась с высоты в реку. Со смертью первой, насколько я понял, дело замяли, а вот вторая как вариант не подходит. Травница говорит, что тело унесла река. Значит, она теперь либо рыбоголов, либо мавка, либо русалка, смотря в каком месте реки ее, застало перерождение.

— Травница, говоришь. Мне она совсем не нравится. Веет от нее недобрым. Ты бы видел, как она злобно зыркает, на женщин, на которых смотрит Валентин. Он мне улыбнулся, а я прям, явственно почувствовала, как она мне нож в печень вонзает. — Вновь поежилась Марья.

— Давай — ка спать. Завтра разберемся.

Усталость стала наваливаться, перед глазами пошли цветные узоры, а после стало затягивать в темноту.

— Вань! Да проснись же ты, — достучался до спящего разума взволнованный голос Юры.

Он открыл глаза, все еще была ночь, но по подворью метались лучи фонарей. Марья спешно одевалась.

— Юра, что случилось? — насторожился Иван, выныривая из сена.

— Хозяйский сын пропал. Весь дом кверху дном перевернули уже, на подворье ищут.

— Как? Где Гром?

— Тут со мной. Видно укатали его за день. Проспал. Парнишка лунатик, кто знает, куда мог забрести.

— Марья, ищите в стороне утеса. Юра, по дороге к мельнице. Я к полю. Бегом!

Иван бежал по окраине поля вслед за Громом. Дед говорил, что он по следам ходить не обучен, но пес, припав носом к земле, упорно шел вперед. Мастер едва поспевал за ним, держа в руках бесполезный дробовик. Вслед за мастером бежали Валентин, и двое мужиков из охраны.

Когда пес вывел их к парнишке, Валентин хотел закричать, а мужики вскинули стволы, но Иван тут же закрыл ему ладонью рот, и заставил опустить испуганных охранников оружие. Гром вздыбился и стал рычать. Иван и ему закрыл пасть, схватив рукой за обе челюсти.

Парнишка стоял на границе из камней у рыхлой земли. С закрытыми глазами, он поднял головку и совершенно спокойно, что-то тихо говорил нависшему над ним монстру.

Тварь гипнотически, покачивалась из стороны в сторону, издавая свое урчание. Она не приближалась к нему, не отдалялась, просто качалась и урчала, а малыш все говорил и говорил.

— Так, — зашептал Иван, — стволы нафиг. Ей вреда не причините, а парня зацепите. Рты закрыли и не двигаетесь. Не вздумайте кричать. Если мелкий резко проснется, то испугается и может рвануть вперед, прямо в лапы твари. Замерли все. Кто шевельнется, убью.

Проведя быстрый инструктаж, Иван без слов, надавив на таз, усадил пса и сунул ему под нос кулак. Потом убрал руку. Пес сидел, скашивая глаза на монстра, но не вставал. Значит понял.

Парнишка, по-прежнему разговаривая во сне, стал покачиваться в ритм монстру, а Иван, обмирая от страха, на ватных ногах, стал медленно, и максимально бесшумно подкрадываться к нему со спины. Очень трудно было идти на негнущихся ногах, по россыпям мелких камней, которые так и норовили хрустнуть.

Пятка, стопа медленно опускается, пытаясь почувствовать, камешки до того, как они хрустнут. Носок. И так снова и снова, пока до парня не осталось около метра.

Иван замер. Монстр на него не реагировал, но начинал замедлять ритм покачивания. Сейчас он отчетливо слышал, что тихонечко говорил парнишка.

Мастер снова видел этот кошмар наяву. Как сияет в лунном свете вытянутая голова. Как струится свет по костяной броне, сплошь покрытой мелкими, забитыми землей бороздками. Как нервно подрагивают, длинные, сильные и острые когти на обвисших руках. Как паразит, торчащий из живота монстра, пускает вязкую, блестящую слюну, из прямой как росчерк, зубастой пасти. Как он сучит когтистыми лапками, пытаясь дотянуться до мальчика.

Иван не дышал, окаменевшее лицо покрыла холодная испарина. Страшась того, что его выдаст даже громкий стук рвущегося из груди сердца, он медленно тянул к парнишке руку, и молил Бога, чтобы не щелкнул не один сустав.

Вот его палец коснулся ночной рубашки на спине мальчика. Вот он подцепил непослушную материю. Медленно зацепил вторым. Вот он уже наматывает рубашку на ладонь и крепко сжимает ее в кулак. Ноги напряглись и готовы к рывку. Иван медленно отводит в сторону левую руку. По лицу стекает крупная капля пота.

Монстр неожиданно замер и воздел лапу. В лунном свете сверкнуло отполированное, роговое покрытие когтей.

Рука Ивана обхватывает тело ударившегося ему в грудь парнишки и ноги отправляют их в закрученный полет назад. Свистят у лица Ивана остро отточенные когти, разрывая ухо и вспарывая кожу на виске. Удар ребрами об каменную россыпь. И тут разразился грохот выстрелов.

Закричал в крепких объятьях и стал сучить ногами проснувшийся парнишка. Кровь из ран, полученных Иваном, хлынула потоком по шее и лицу. Кряхтя и ругаясь, Валентин оттаскивал мастера крепко схватившего трепыхающегося мальчика, подальше от поля.

Тварь верещала. Она махала когтями и извивалась, не замечая отскакивающих от нее пуль. Охранники стреляли снова и снова. И тогда выступил Гром.

Без команды, он сорвался с места и ринулся на тварь. Не добегая до нее, он резко затормозил, с его черного мускулистого тела слетели сотни мелких искр, оставляющих за собой черный шлейф, и ударили в ее тело. Плеснуло силой, вспышка залила тварь.

Чудовище издало оглушающий визг, который Иван слышал днем, и мгновенно скрылось под землей. А Гром стоял вздыбленный на краю поля и победно, лаял ему в след.

7. Возмездие

— Ну, Ваня! Ну что же ты невезучий такой? — причитала Марья, сшивая ухо, шипящего от боли Ивана. — Знаешь, какие шрамы теперь будут?

— Шрамы украшают мужчину. Особенно на спине, — попытался улыбнуться он и снова зашипел, смяв в кулак простынь кровати, на которой сидел. — Как там пацан?

— Спит, под замком. Отваром успокоительным напоили, вроде успокоился, потом уснул. Чего это пса твоего к детишкам не пускают? Сидит в люльке, грустный такой.

— Да не пес это. Вот и не пускают. Валентин его теперь боится.

— В каком смысле не пес? — откладывая шовные принадлежности на стоящий у кровати столик и оценивая свою работу, спросила она. — Волкособ, или оборотень вообще?

— Вот чтоб я знал, кто он. С виду собака, а на деле черт его знает.

— Так что с ним не так? — лекарка заклеила швы бинтами с мазью из целебных трав, села Ивану на колени, и обвила шею руками. — Пес как пес.

— Во — первых, ему двадцать пять лет, — он поцеловал выдающийся из выреза ее сарафана краешек груди. — А во — вторых, покажи мне пса, который стряхивает с себя огненные искры.

— Да ты обманываешь, — улыбнулась лекарка, сковыривая с его русых волос, кусочек запекшейся крови.

— Спроси у Валентина, — пожал плечами мастер.

Марья призадумалась, запустив пальчики в густые грубые волосы Ивана. Он прибалдел словно кот, и с блаженной улыбкой, несмотря на приглушенную зельем боль, на пол головы, едва не задремал.

— А где ты его взял?

— А? А, да полтергейсту нашему принадлежал. Он его после грозы, на сгоревшем поле нашел, щенком. А потом он за нами увязался. За якорем видимо.

— Я, кажется, знаю кто он. Ты слышал о черных собаках, или как их называют адских псах?

— Точно! — Иван чуть не вскочил. — Крутилось что-то такое на уме. Так он что, демон?

— Кто из нас мастер, ты или я? Но если ты прогуливал уроки, то объясню. Это порождение стихии, воплоти.

В основном, они появляются из геологических разломов, как сгустки плазмы и энергии земли. А этого видимо при зарождении молнией вытолкнуло в физический план. Вообще, ты понимаешь, что с собой возишь сокровище для науки? Это стихия, принявшая физическую форму. Да у тебя его с руками оторвут за любые деньги.

— Стоп — стоп — стоп! Я не хочу, чтобы кто-то об этом знал. Он мне нравится, и я к нему привык. Так что, пожалуйста, о своей догадке, никому ни — ни!

— Хорошо. Но я возьму с тебя плату за молчание. И прямо сейчас!

Она повалила мастера на кровать, прыгнула верхом, и стала снимать с себя сарафан. Иван понял, что сейчас он снова будет весь исцарапан и искусан. Но он был только за.

Утро было ясным и теплым. Ласковое солнце светило в глаза, а в ресницах путались разноцветные блики. Не выспавшийся Иван сидел на теплом бревнышке, и, жуя травинку, жмурился навстречу солнышку.

Вокруг кипела работа, батраки, позавтракав за общим столом во дворе, собрались стайкой и шушукались у своего барака. Среди них был и Юра.

Не наемные, хозяйские работяги носили дрова, сено, чистили сараи, гнали на выпас скот. На пень, рядом с Иваном, прыгнул кузнечик и застрекотал. Лепота. Будто и нет жуткого монстра, в поле под боком.

Люди в этом мире давно привыкли жить бок о бок с различными тварями, что появились после того как из этих земель ушел ледник. В многочисленных, оставшихся после ледника болотах жили болотники, кикиморы, болотницы, изредка мавки. Мавки, жили и в речных и озерных районах, в воде, водяные, на берегу, соответственно побережки и берегини, а в руслах, что логично русалки. В степях, полях, лесах и горах, обязательно кто-то жил, а если нет, то и людям там делать нечего.

Много страшных и загрязненных мест, оставила ушедшая в прошлое, развитая, высокотехнологичная цивилизация. И мстит теперь Мать Сыра Земля, за это, не давая покойникам, смирно в ней лежать, а перерождает, и отторгает обратно. И бродят они потом по Матушке тупые, опасные, вечно голодные, влачащие жалкое существование.

Перерождение, стало местью планеты за причиняемую веками боль. Искуплением. Поэтому, престали придавать земле. Хоронить разрешали лишь голые кости, или хотя бы на половину истлевшие тела, которые к перерождению уже неспособны.

Хотя, некоторые уроды даже костям покоя не дают. Вспомнил Иван про кукловода.

И вот под боком, опасный перерожденный, но никто не трясется от страха. Одни сытые и довольные, стоят, языки чешут. Другие работают, и косятся на первых, завидуя их безделью.

Иван выплюнул изжеванную травинку и принялся за новую. Тепло, хорошо, только мухи кусают. Да мешают повязки на лице.

К Ивану подошел хмурый Гром, и, вывалив длинный розовый язык, сел у ног. Он принялся с ленцой гладить, и чесать огромного пса за ухом, все также жмурясь, от теплых солнечных лучей.

Валентин ходил по двору словно неприкаянный, бросая взгляды на расслабившегося мастера. Он тыкался во все дела со своими указами, скорее мешая рабочим, чем давая нужные советы, и все время крепко зевал.

К мастеру вернулся его помощник и стал что-то рассказывать, активно жестикулируя, и указывая руками в разные направления. Валентину стало интересно, что этот проходимец, задумал на сей раз? Какое бестолковое дело?

— Ну я так и думал, — все с той же ленцой, отвечал подмастерью Иван, — что без нее не обойтись. Давай, готовь мотоцикл в дорогу! Думаю, за неделю обернешься из Солеварска.

— Зачем вам в Солеварск? — вмешался подошедший Валентин. — Что на сей раз задумали?

Он сел на бревно, но отодвинулся подальше от пса, который на него даже не обращал внимания.

— Как зачем? За женой твоей. За Жанной. Я тут подумал, без нее с тварью не разобраться.

Иван выплюнул травинку и со скрипом потянулся.

— Это зачем еще? — вскочил с бревна Валентин. — Зачем ее тревожить? Она лечится же! На кой хрен тут ты тогда?

— Я не справлюсь без нее, а она без меня. Дело серьезное Валентин! Или ты не хочешь избавиться от нечисти?

— Хочу, конечно же! Но жена зачем?

— Ну, она же здесь хозяйка. — В слово хозяйка, Иван вложил максимум смысла. — Земля энергетически завязана на ней. Вот мы с ней вместе и вдарим. Она магически ослабит тварь, а я уже физически добью.

Валентин, от подколки мастера позеленел и скрипнул зубами. Но не ответил на это.

— Без нее никак? — зло спросил он.

— Нет. А пока она будет добираться, я, чтобы не терять времени, проведу серию опасных для меня, но очень нужных ритуалов. Чтобы к ее приезду, я твердо знал, что делать. — Иван повернулся к подмастерью. — Чего стоишь, уши развесил? Иди в путь собирайся.

Подмастерье отправился исполнять приказание, а недовольный Валентин, вроде как смягчился.

— Что за ритуалы такие? — заинтересовался он.

— Первым и самым опасным ритуалом, я проникну в поле памяти этого места, переберу там все, и выясню, кто убиенная, и кто ее убийца. Следующим, если копыта не откину, найду способ, как разорвать связь перерожденной с местом, чтобы она энергетической подпитки лишилась, а дальше будут, так, по мелочи.

— И чем он так опасен, что прям аж копыта отбросить можешь?

— Мне придется пить отвар из смеси ядовитых трав, чтобы расширить сознание и не лишиться жизненной энергии. И поскольку, в зельеваренье я криворукий, а дозы ядов должны быть до миллиграмма выверены, то мне понадобится твоя травница. Чтобы я не отравился и получил нужный эффект. Говорят, она в зельях хороша.

— Это да, — улыбнулся Валентин. — Тут Нине равных нет.

— Тогда вот тебе списочек, и рецепт, — он протянул хозяину исписанный кусок бумаги. — Вариться оно будет долго, так что, чем скорей, тем лучше.

— Хорошо, Мастер. Я сейчас этим займусь. Если еще что надо, то подходи.

Валентин поднялся и направился к дому, с крыльца которого, как раз спускалась Марья. Щурясь и зевая, она, направилась, к вновь принявшему расслабленную позу Ивану.

— Я думала, ты тут кипучую деятельность разводишь. На четвереньках с лупой лазишь, народ на допросы толпами водишь. — Она зазевала, села рядом, и прижалась к Ивану. — Где обещанное расследование?

— Я передумал, — расслабленно ответил он. — Подожду хозяйку. А там уже разберемся. Вон Юрка, за ней в Солеварск поедет. И ты вместе с ним.

— Я? Зачем? — удивилась лекарка.

— Беременная она говорят. Приглядишь, чтобы в дороге, чего не случилось.

— Так зачем ее беременную везти?

— Надо. И не спорь. Иди, собирайся!

— Ишь ты, — толкнула Марья, Мастера в плечо, — Ты мне не муж. И сбавь тон. Не имеешь права приказывать.

— Отшлепаю, — подмигнул ей Иван.

— Напугал! — встала она, вильнула бедрами и направилась к дому.

Весь день с бездельничающего Ивана можно было писать портреты. Он то картинно смотрел вдаль, приставив руку козырьком, то валялся в траве, то чинно кушал. Когда подмастерье с лекаркой, наконец-то собрались в путь, он долго им что-то объяснял, они качали головами, и он объяснял снова.

Мимо пропыхтел хозяйский грузовичок, и, пыля, отправился по единственной дороге, к мельнице.

— Вы все поняли? — уточнил Иван у сидящих на ревущем мотоцикле Юры, с Марьей.

— Можем повторить слово в слово, — отвечала Марья. — Повторить?

— Не надо. Довезите ее в целости и сохранности, — он поцеловал лекарку и хлопнул парня по плечу. — Не пуха!

— К черту!

Пора было наведаться к хозяину. Иван присел на крыльце и сосредоточился, подключая свои слабые, экстрасенсорные способности. Все вокруг наполнилось энергетическими следами, сейчас прилагая немыслимые усилия, он мог знать, кто и где находится на территории усадьбы. Нащупав, нужные источники за спиной он улыбнулся. Как раз вовремя.

Мастер тихо прошел в дом, и остановился напротив двери в хозяйский кабинет. Два раза стукнув, он резко открыл дверь и шагнул в кабинет.

— Ой, простите! Я не вовремя, — якобы смутившись, воскликнул он и отступил обратно.

С коленей Валентина спрыгнула, испуганная светловолосая девушка, в которой Иван опознал травницу, Нину. Она застегнула верхние пуговки на платье, расправила задравшийся, смятый подол, и, склонив голову, проскочила мимо Ивана в коридор.

— Ну чего, ты смотришь, мастер? Ты не мужик что ли? — произнес придвинувшийся к столу Валентин.

— Это как бы, не мое дело, вообще-то, — ответил Иван, закрывая дверь. — Ваши семейные дела меня не касаются. Мое дело охота.

— Так чего пришел то?

— Узнать, зелье готово? Пора бы ему уже свариться. И еще просьба. Мне нужно уединенное место на краю поля, и чтобы меня там никто не тревожил, пока буду творить ритуал.

— Готово. — Он указал на стоящий, на столе флакончик, с ядовито — зеленой жидкостью. — И место такое есть. Идем, покажу.

Они вышли из дома, пересекли двор, и направились за усадьбу, в сторону скал, где шумел водопад.

— Не косись так мастер, — шагая чуть впереди, говорил Валентин.

— Я говорю, мне ваши семейные дела побоку.

— Да, ведь вижу твое неодобрение. Ты пойми, у нас с женой брак по расчету. Деньги моего отца, и ее деловая хватка, вот что держит нас вместе. Никакой любви.

— И, тем не менее, у вас трое детей, — подметил Иван. — И будет четвертый.

— Как водится, у меня должен быть наследник. Остальные ее инициатива. Вот это место подойдет?

Они вышли к месту, где поле вплотную примыкало к скалам. Перед ними была каменная площадка, где-то метра три на четыре, которая обрывалась над водопадом. Вокруг площадки, произрастали чахлые кусты. На площадке стоял охранник и наблюдал за полем.

— То, что надо, — прищурившись и что-то просчитывая в уме, ответил Иван.

Он подошел к краю скалы, где шумел водопад. Вода срывалась вниз ажурной вуалью и разбивалась об острозаточенные каменные штыки.

— Осторожней! Сорвешься, потом дырки задолбешься штопать, — качнул головой в сторону водопада охранник.

— Все, снимаем охрану с этого участка, — приказал охраннику Валентин. — Ну, что мастер, начнешь прямо сейчас?

— Нет, сначала я подготовлюсь. Сейчас пойду, возьму все, что будет нужно для ритуала, и к сумеркам уже начну.

— А я пойду, посплю, — сквозь зевоту промямлил Валентин. — Не высыпаюсь в последнее время.

В поле зашевелились колосья, начала вспучиваться рыхлая земля, и Валентин побледнел.

— Все — все. Уходим отсюда, — позвал Иван.

Валентин и охранник поспешили за ним.

Третий раз Иван перерисовывал на каменной площадке замысловатый символ, и опять он ему не понравился. Он затер рисунок в нескольких местах и исправил еще раз. Теперь знак показался ему удовлетворительным. После он достал несколько камешков морской гальки с высеченными на них рунами земли, воды, огня и воздуха, и разложил по четырем сторонам света.

Земля на краю поля вздыбливалась и ходила ходуном. Несколько раз оцарапывали камни когтистые лапы, но целиком монстр показываться не решался. Он словно акула почувствовавшая кровь барражировал около площадки, взрыхляя землю, вновь и вновь перемалывая колосья пшеницы.

Иван решил, что монстр, как и любые существа, живущие под землей, недолюбливает дневной свет. Оттого и атаковал перерожденец днем лишь из — под земли, прикрывая тело от света почвой.

— Погоди, — пробурчал Иван в сторону поля, — уже скоро.

Он забросил сточенный мелок в водопад и взглянул на хмурое небо, что затягивало дымкой свинцовых туч. Солнца за ними было не разглядеть, скорей всего оно уже село. Стремительно сгущались сумерки. Пора начинать.

Мастер занял место в центре каменной плиты, посреди символа, который так старательно, долгое время выводил. Лицо его было обращено к полю, за спиной шумел водопад. Поблекшими листьями шелестели чахлые кусты. Стало тихо. Даже чудовище в поле успокоилось и перестало перепахивать собою землю. Запели свои трели неугомонные сверчки.

Иван принял позу лотоса, открыл на флаконе с зельем, приготовленным травницей пробку и сосредоточился. Закрыв глаза, он почувствовал то, что хотел, едва заметно улыбнулся, и выпил содержимое флакона. Пустой флакон отправился туда же куда и мел.

По пищеводу огнем разлился содержащийся в зелье спирт. Иван расслабился, опустив на колени, испачканные мелом руки.

Тело мастера прошибла судорога, он покрылся испариной и побледнел. Руки схватились за горло. Он упал набок и бессильно скреб скрючившимися пальцами горло, шею и грудь. От удушья он не мог вдохнуть ни грамма воздуха. Испуганные глаза полезли из орбит. Бьющееся в судорогах тело вдруг выпрямилось, мелко затряслось, и расслабилось тут же. Мастер уткнулся лицом в холодный камень и затих.

из-за кустов осторожно ступая, к каменной площадке, где лежал мертвый Иван, вышла тонкая фигура в накидке. Она откинула глубокий капюшон и воровато оглянулась, нет ли кого поблизости, посмотрела со страхом в тихое поле, и сбросила с плеч широкую накидку, в которой путалась.

Мастер, лежал неподвижно. По виду он был мертв. Грудная клетка замерла и больше не вздымалась. Из — под лица мужчины на камень выступила пена.

Травница подошла к Ивану, и сильно пнула носком туфельки в ребра. Тело покачнулось и замерло. Удовлетворенная результатом, она присела на корточки и попыталась толкнуть, тело в сторону поля. Но мастер для нее был очень тяжел. Ближе и удобнее было скатить тело в водопад, но обязательно нужно было в поле, чтобы никаких следов. Она напряглась и толкнула его вновь.

Валентин, не находил себе места. Стемнело, но мастера все не было. Он обещал, что ритуал будет недолгим. Нужно идти посмотреть, не съела ли его тварь.

По двору прохаживался охранник. Хозяин подошел к нему.

— Мастера не видел? — спросил Валентин. — Пора бы ему вернуться, а его все нет.

— Нет, хозяин. Но, кажется, я слышал какой-то крик. Но смотреть не ходил. Вы сами не велели, господину мастеру мешать. Да и темно. Боязно мне.

— Э — э — эх, охрана, — пожурил он и махнул всердцах рукой. — Дай ружье я сам схожу. Может там все нормально, а вы ходите как стадо мамонтов. И фонарь давай.

— А фонарь того. Разряжен.

— Ладно, луна вон сквозь тучи светит, не заблужусь. А ты на сегодня свободен.

— Спасибо, хозяин!

Валентин шел осторожно, держась от проклятого поля на расстоянии. Почти крался, чтобы не шуметь. Вот показались кусты перед каменной площадкой. Громко в сыром, прохладном воздухе шумел водопад. Он развел дулом ружья кусты и увидел на площадке облаченную в накидку травницу.

— Где мастер? — выйдя из кустов, огляделся Валентин.

— Там, — еле слышно из-за шума воды ответила травница и указала на водопад.

— Как? Что случилось? — растерянно говорил он, направляясь к краю обрыва.

Во мраке, на фоне водной пены, виднелось темное пятно человеческого тела, нанизавшееся на заострившиеся скалы.

— Почему он там? — спросил Валентин, и тут же разъярился. — Какого хрена? Я куда говорил его столкнуть? В поле, а не со скалы.

— Но он тяжелый. Вот как-то так, — тихо ответила девушка.

— Ладно, хрен с ним. Что — ни будь придумаем. А эти двое на мотоцикле?

— Плавают в реке. Макар устроил им засаду. Мотоцикл тоже утопил.

— Все. Мастер свалился со скалы, помощники пропали. Конечно люди не дураки. Додумаются, что мы их убили. Но у нас есть время, чтобы продать что сможем, и уехать отсюда. Мельницу и без поля с руками оторвут. Все, уходим отсюда. — позвал он и взял ее за руку.

Но девушка не двинулась с места. Он потянул сильней, и тут в его затылок уткнулся пистолетный ствол. Валентин замер.

— Брось ружье! — приказал Иван. — Медленно, ни то нечаянно нажму на курок.

Валентин уронил ружье на камень. Девушка сняла капюшон. Это была Марья.

— Руки за спину урод.

Валентин послушно сделал, что сказано.

— Юра, кандалы.

Из кустов вышел подмастерье и застегнул на руках злодея грубые, посеребренные кандалы, для оборотней. Валентин молчал, опустив голову, но вдруг расхохотался.

— Суки! А — а — а! Развели как лоха! Откуда же вы взялись на мою голову? — но вдруг он встрепенулся. — А Нина где? Тоже повязали? Да?

— Ты ее только что видел, — бесцветным тоном ответил Иван, — там, внизу, на скалах.

— Тварь! — вскричал Валентин, и рванулся, но Иван натянул кандалы и ударил его под колено. Валентин упал на колени и зарыдал. — Твари! Твари! Бабу то за что? Как ты пронюхал? Как узнал?

Иван бросил его руки, и, обойдя навис над ним.

— От твари слышу! От самой последней, мерзкой, распоганой твари! Встань мразь! — Валентин поднялся с колен. — Бабу за что? А за что ты убил свою беременную жену? — он ударил его под дых, выбив дух. — Мать твоих детей! Ту, что тебя на ноги подняла, что кормила и одевала? — Иван добавил, снова.

Валентина скрутило, он сипел, не мог вздохнуть, а Иван снова занес кулак.

— Ваня, не надо! — вмешалась лекарка. — Брось его. Не марайся.

— Надо, — Иван ударил его в лицо, и Валентин снова рухнул на колени. — Я тебя спрашиваю мразь, за что ты жену убил? — взял он его за челюсть и поднял голову.

— Она узнала о нас с Ниной, — всхлипнул Валентин. — Догадалась, что мы ее понемногу травили. Она забрала бы все. Все! Все принадлежало ей!

— Сейчас она заберет и тебя, — холодно процедил Иван. — В радости и печали, в богатстве и бедности, в болезни…

Валентин с исступленным криком рванулся к обрыву, но Иван поймал его за трещащую рубаху и рванул назад.

— До смерти и после нее, — твердил мастер, толкая к полю упирающегося гада. — Юра, уведи Марью!

— Иван! Иван, ты с ума сошел? — понимая, что сейчас сделает Иван, запричитала Марья. — Ваня не надо, пусть его люди судят. — Но Юра схватил ее за локоток, и поволок силой через кусты. — Ваня!

— Нет! Нет, я не хочу! Нет, я все расскажу, во всем признаюсь! Нет! Сжалься. Пощади мастер! — срывал голос Валентин.

— Ты сжалился? Ты пощадил? Жадная тварь! Ты лишил детей матери, ты убил не родившегося ребенка. Пришла пора с ним познакомиться. Жанна! — закричал мастер в поле. — Я предаю суду, твоего мужа, отца твоих детей! Твой приговор?

Перед ними стал медленно вырастать земляной холм. Ссыпаясь, земля оголяла несчастную жертву, превращенную в беспокойное чудовище. Валентин исступленно кричал и вырывался. Но Иван крепко держал его перед полем.

Жанна нависла над ними. Она казалась еще больше и ужаснее чем прежде.

Иван, не просто был уверен, он знал, что чудовище его не тронет. В мастере горело пламя праведной злости, такое же, как и в несчастном чудовище. Он чувствовал намеренья Жанны на телепатическом уровне.

Она стояла, свесив когтистые руки, а из живота стал появляться ставший паразитом ребенок. Высунулись ручки разводящие крепкую чешую, следом, окостеневшая головка, а после, и все уродливое тельце.

Валентин осип от крика. Он рыдал и брыкался. Иван крепко схватил его за волосы на затылке, и сунул лицом прямо к паразиту.

— Познакомься мразь, со своим, не рожденным сыном!

Паразит потянул к его лицу когтистую, кривую ручку. В безглазой головке прорезалась щель безгубого рта. Сквозь частокол, острых, мелких зубок, хлынул поток тягучей слюны. Внутри у него заклокотало.

— Папа, — проскрежетал его жуткий голос, пахнув в лицо отца зловонием гниющего мяса. — Папаська. — Паразит, провел по лицу Валентина лапкой, вспарывая когтями щеку, — Живи!

Валентин, который уже не мог не кричать, ни плакать, поседел на глазах. Голова стала совершенно белой. Он мелко задрожал и обмяк.

Иван бросил его под ноги. И машинально вытер руки, словно весь испачкался в грязи. Паразит сложил лапки и спрятался обратно в живот. Жанна нависала над поднявшим к ней голову мастером.

— Я уезжаю, и никто тебя больше не тронет. Твои дети будут под опекой твоего брата. — Обратился к ней Иван.

В ее безглазой голове прорезалась такая же щель, как и у малыша, и Иван услышал слово: «Нет».

Она приложила руку к своей груди и с силой оторвала самую крупную чешуйку посредине. Она бросила ее Ивану, и он машинально поймал, горячую чешую.

В центре ее груди на месте оторванной чешуи зияла дыра, в которой находилась нежно розовая плоть. Жанна стояла и ждала, опустив руки. Иван нехотя достал из-за пояса пистолет.

— Покойся с миром, Жанна, — с горьким вздохом произнес мастер, и выстрелил несколько раз ей в грудь.

Когда Иван дотащил Валентина и бросил перед собравшимися, уже все знающими рабочими, то они, закрывая носы отошли от бывшего хозяина. Былая жажда посадить негодяя на кол, отступила на второй план перед брезгливостью. То, что лежало перед ними, уже не было нормальным человеком.

— Он жив? — удивилась подошедшая Марья.

— Жив. Но ходить сможет теперь только под себя. Кажется, он тронулся умом.

— И плевать, — скривилась лекарка, совершая святотатство перед своим долгом.

Иван вымотался не столько физически, сколько морально, и, махнув на все рукой, отправился на сеновал. Несмотря на его отговорки, про усталость, лекарка отправилась с ним.

— Как ты обо всем узнал? — лежа на его груди, спросила Марья. — Ты ведь никого и ни, о чем не расспрашивал.

— Просто, — вдыхая цветочный аромат, ее волос отвечал Иван, — я слышал, что рассказывал мальчуган монс… Жанне, пока я пытался ухватить его за рубашку. Он называл ее мамой, рассказывал, как стало плохо, после того, как она убежала в поле. Малец просил ее вернуться домой, и прогнать плохую тетю Нину. — Он поцеловал лекарку в макушку. — Охранник, говоря, что здесь все построила Жанна, ты, о том, как ведет себя травница, натолкнули на определенные мысли. Потом сложил дважды два, и решил закинуть удочку. Как видишь, клюнули.

— А травницу, зачем с утеса столкнул?

— Да не специально. Эта дура так пыжилась и пыхтела, пытаясь меня скатить в поле, что я не выдержал и заржал. Она возьми с перепуга и выхвати нож. Короче толкнул ногой, и силы не рассчитал. Кстати, как Юра засаду ликвидировал?

— Я не видела. Он высадил меня до этого. А дальше я только слышала несколько приглушенных выстрелов. А что это за знак такой интересный, ты там, на камне нарисовал? Я таких символов не знаю.

— А хрен его знает. Никогда рисовать не умел, — засмеялся Иван.

Марья потянулась к нему, и стала его крепко и страстно целовать. На этот раз она не была дикой рысью, а нежной кошечкой. Сегодня была их последняя ночь вместе. Она знала, что как бы она не старалась его удержать, Иван завтра уедет. Он мастер. Перекати поле. Охотник на нечисть, что поклялся защищать невинных от зла, до последнего вздоха.

Увидит ли она его вновь, или он погибнет, где — нибудь в гнездовище тварей, или попросту ее забудет, она не знала, и не хотела знать. В эту ночь он принадлежал только ей. Плевать, что будет после. Есть только он, она и дурманящий запах свежего сена.

8. Погорельцы

Около старого жальника на который бурно отреагировал Гром, залаяв до того, как выехали из-за поворота, прислонившись спиной к тонкой березке сидел человек в обносках.

Голова его, безвольно свисала. По спутанным волосам стекали струйки дождевой воды, а сквозь промокшую одежду, от тела густо шел пар.

Иван притормозил. На раскисшей, от дождя дороге, мотоцикл слегка занесло, он заглох и остановился лишь за пять шагов до оборванца, едва не обляпав его грязью.

— Вань, глянь на часовню, — стуча зубами позвал, продрогший до костей подмастерье, а пес что перестал лаять, потянув носом воздух зарычал.

Брызнув в лицо подмастерья стекающей с волос водой, Иван повернул голову и увидел еще несколько человек, в таких же лохмотьях, если не хуже. Они сидели около часовни под хмурым, утренним небом.

Расположились они, кто на чем, кто на бревнах, кто на камнях, кто просто в луже, на земле. Одежда оборвана, вся в грязи. Мокрые до нитки, склонив головы и обняв колени руками, они дрожали исходя паром, словно горячие источники.

Мастера такое зрелище насторожило. Произошло, нечто паршивое, раз столько людей мерзло под проливным дождем. На засаду не похоже. Так что же случилось?

Поднявшись с источающего тепло мотоцикла, Иван, чавкая сапогами по грязи, подошел к мужчине, что сидел под березой. При этом он не забывал, что бывает всякое, и держал руку у ножен с кукри.

— Эй, мужик? Что у вас стряслось? Погорельцы что ли? — обратился он, к незнакомцу держа дистанцию, в несколько шагов.

Всякое не заставило себя долго ждать, явившись незамедлительно. Оборванец поднял голову, и уставился на Ивана, от чего тот невольно вздрогнул и выхватил кукри, а подмастерье взвел пистолет.

На них смотрели заплывшие бельмами, мутные глаза. На месте носа зияла подгнившая, сочащаяся гноем дыра, а вокруг рта, губы обгнили, оголив воспаленные, набухшие гноем десна.

— А — а — а! Ясо, — возопил оборванец и вскочил с места.

Сделал он это настолько резко и быстро, что мастер едва успел увернуться, рубанув страшилище в развороте, изогнутым клинком. Горячие брызги крови из вскрытой клинком артерии еще не успели коснуться грязи, как прогремели выстрелы.

Спрыгнувший с мотоцикла Юра, расстрелял нападающего почти в упор. Страшилище рухнуло к его ногам, окатив парня грязью из лужи. Прохрипев нечто неясное, оно затихло. Из вспоротого горла пару раз вытолкнуло струю, алой крови, а после она стала литься уже без толчков, смешиваясь с дождевой водой.

Мастер бросился заводить мотоцикл, но было поздно. Кличь, был услышан. Погорельцы, словно и не сидели. С воплями они бежали к мотоциклу, держа в руках, кто палку, кто камень, кто невесть, чем бывший, ржавый, железный обломок.

Двигались страшилища настолько быстро, что Иван лишь успел выхватить закрепленный на мотоцикле шестиствол, уменьшенную копию пушки Валентина, подаренную кузнецом.

Пес выпрыгнул из люльки и занял боевую стойку рядом с испугавшимся, но полным решимости Юрой. Иван тем временем вскинул ствол и зарядом картечи снес голову ближайшему набегающему уродцу, зацепив бегущего вслед за ним.

Раненого, забрызгало мозгами, развернуло и швырнуло в грязь. По нему пробежали сотоварищи. На удивление он быстро вскочил на ноги и снова ринулся в бой, но нарвавшись на пули, выпущенные из пистолета подмастерья, упал снова.

Иван опустошил ствол, подстрелив лишь двоих, и, забросив его в люльку, вновь схватился за кукри. Юра вставлял новую обойму в дымящийся пистолет, а Гром утробно гавкнув, стряхнул с себя огненные искры.

Оставив за собой черные трассы, искры накрыли еще двоих. Не смотря на дождь и насквозь мокрую одежду, искры вонзились в страшил и те прежде задымились, а после с воплями стали полыхать, будто факелы. Остальные уродцы, сразу бросились врассыпную, укрываясь, кто где. Они смолкли и затаились.

Пока подмастерье прикрывал, наводя дуло пистолета на каждый шорох, доносящийся, из нескончаемого шума дождя, Иван попробовал завести мотоцикл, но тот чихнул и заглох.

Между лопаток ощутимо ударило, Иван натолкнулся на руль, а подмастерье стал снова стрелять.

Спустя мгновение в них стал лететь всякий мусор, палки, увесистые камни и комья грязи. Все это градом сыпалось на укрывшихся за мотоциклом охотников.

Гром еще раз стряхнул искры, поджег кусты и одно из страшил, но получив по спине комком глины, тоже скрылся за звякающий и бухающий от ударов мотоцикл.

Брызнула осколками стекла фара и у Ивана кончилось терпение.

— Ну, сволочи, держитесь!

Невероятно трудно было сосредоточиться мастеру, когда перед ногами падали камни и от ударов звенел металл, но видимо ярость помогла. Подключился его скудный резерв силы, что усилил иной взгляд, связав его с экстрасенсорными способностями.

Мгновенно заныло в висках, отдалось в затылок. Разозленный мастер зарядил шестиствол и, скрипя от боли зубами высунулся из-за мотоцикла, собираясь тут же разрядить его в любую энергетическую метку.

Метки были, но не такие как у тварей. Иван увидел слабое излучение человеческих аур, и растерялся. Уродцы были людьми. Обычными людьми, судя по цвету, и очертаниям.

Но вот от одной из меток полетел увесистый снаряд, едва не угодив мастеру в лоб. Тогда Иван перестал сомневаться и начал стрелять.

Пока подмастерье с псом укрылись от дождя в часовенке, Иван, стаскивал трупы в кучу. Юра рвался помогать, но наставник отослал его подальше, от зараженных людей, поскольку иммунитет Ивана был искусственно усилен, и он не боялся большинства знакомых инфекций, а вот подмастерье, перед любой заразой был совершенно беззащитен. Ему еще только предстояло пройти болезненную процедуру иммуномодуляции в будущем, когда доберутся до Обители.

Юра все же не стерпел и подошел к мастеру, который решал, что делать с трупами. Оставить их просто так, это получить стопроцентное гнездо перерожденных.

— Так это правда, про живых мертвецов? — спросил Юра, с отвращением смотря на сложенные в ряд тела. — Как их там раньше звали, зомби вроде?

— Нет живых мертвецов. Есть только живые и мертвецы. Перерожденные относятся к первым. Вторые по определению живыми быть не могут. Зомби — это сказки.

— Тогда кто эти?

— Просто люди. Обезумевшие и больные, но все же люди.

— Так это из-за болезни, они выглядят как разлагающиеся висельники? — подмастерье, кривя моську отшагнул.

— Да. Я не знаю, что это. Похоже на проказу и сифилис. Но все это в одном флаконе. И мне это очень не нравится. А еще мне не нравится, что я не знаю, чем уничтожить тела, — задумался мастер.

— Так пусть дед их заморозит, а мы их раздубасим чем — ни будь на осколки, — предположил Юра.

— Нет. Не поможет. Земля все равно, в какую — ни будь гадость это потом переродит. Огнем бы. Да спирта в баке мало осталось, а до заправки далеко. Тем более мокрые они и дождь к тому же.

— Может Гром их спалит? Ну, искрами своими.

— Идея. Но как ты заставишь его это сделать?

— Гром, — позвал подмастерье пса.

Пес неохотно вышел под дождь, и, воротя нос от тел, подошел к охотникам. И тут начался цирк. Юра прыгал и скакал, изображая будто отряхивается. Указывал на тела, изображая нечто, что по его разумению, должно означать огонь.

Гром, свесив голову на бок, скульнул и покачал хвостом. Подмастерье повторил комплекс пантомим. Пес вопросительно воззрился на Ивана, который с косой ухмылкой глядел на старания протеже.

— Ну! Гром, давай, — подбадривал Юра, пса.

Но пес уже откровенно смотрел на подмастерье, как на дурака, и скулил, решительно не понимая, чего от него хотят.

— Погоди, — остановил Иван, праздные усилия ученика. — Дай я попробую.

Он присел на корточки перед псом, провел по мокрой, но горячей, грубой шерсти, потрепал за ухом, и сосредоточился. Боль в висках становилась привычной, Иван попытался коснуться разума Грома, но тут же отшатнулся словно ошпаренный. Он будто прикоснулся к магме. К раскаленной, пышущей жаром, и меняющей форму. Связь тут же прервалась, и больно стрельнуло в мозгу.

Иван тряхнул головой, сделал глубокий вдох, сосредоточился и неотрывно глядя псу в желтые глаза, снова стал налаживать контакт.

Теперь он словно издали приближался к плещущей и источающей нестерпимый жар стихии. Приблизившись настолько близко, насколько мог, мастер сформировал мыслеобраз, и послал его в пылающую магму.

Наконец, в глазах черного кобеля появилось понимание. Он гавкнул, лизнул Ивана в лицо огромным горячим языком, и стал вилять хвостом.

— Молодец Гром. Давай дружище, жги!

Мастер отвел ученика в сторону, а пес стал в стойку. Он подпрыгнул на месте, и на сложенные, мокрые тела полетели искры. Он подпрыгнул снова, струсив еще сноп искр.

Трупы с шипением стали дымиться, пес гавкнул, и появились языки пламени. Он гавкал, словно раздувая пламя, и вот уже на месте тел бушевало гулко гудящее рыжее пламя. Капли дождя испарялись, не достигая земли. Стало адски жарко, и охотники отступили дальше. Шипела и испускала пар земля, задымилась и вспыхнула, чахлая мокрая березка, с шипением обуглилась трава.

Подмастерье, источая пар, диву давался, не веря в то, что видит. С изумлением и страхом, он косился на стоящего у ревущего пламени пса. А Иван выставил ладони перед собой и стал греть занемевшие от холода руки.

— Гром, хватит, мой хороший. Гаси, — попросил он напряженно стоящего пса.

Пламя постепенно угасло, дождь с шипением стал прибивать к земле оставшийся на месте тел, дымящийся сизый пепел, и вскоре он смешался с потоком грязи, ринувшимся на прожаренную, красную землю.

Мастер погладил по крупной голове подошедшего Грома, и они направились в часовенку.

— Вань, это блин не собака, а настоящая артиллерия, — восторгался Юра, присаживаясь на деревянный пол. — Нет, напалм! Да с ним, ты станешь самым успешным мастером.

— Успешность, раздутое самомнение и мания величия, это удавка на шее мастера. Жажда прославиться и быть лучше всех, шаткая лавка под ногами, — охладил пыл ученика Иван. — Величие так и вовсе очень тяжкая ноша. Однажды ты его не вынесешь, и оно раздавит тебя своим весом, будто жалкую букашку, а памятник тебе, станет твоим надгробным камнем. Так было с целыми империями и императорами, королями, царями и князьями, что уж говорить о мастерах.

Мастер, достигший всего, это тот, который переваривается в желудке победившей его твари. Осознание собственной крутизны застит глаза, ослабляет и расслабляет. Не один Брат уже сложил голову, осознав свое величие.

Мастер возомнивший, что знает, и умеет все, обречен на неминуемую гибель. Каждый день, Матушка Земля порождает все новых тварей, силы и возможностей которых еще не знает никто.

Вот ты видишь, в нашем Громе, оружие. — Погладил он положившего ему на колени голову пса. — А я вижу, что он вымотался, устал и потерял силы. И прежде всего, это наш друг, а не беспощадное, слепое орудие. И в таком ключе, я запрещаю использовать его тебе и себе.

Он может защитить себя сам, вот и славно. А мы не должны прятаться ему за спину. За его спиной нас достанут, быстрей, чем ты думаешь.

— Понял и принял наставник, — поник подмастерье. — Спасибо.

— Не куксись Юр. Это все познано на горьком опыте. Я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки, когда станешь мастером. Я потерял слишком многих, дорогих мне людей, прежде чем познал этому цену. Теперь совесть укоряет их лицами во снах. Особенно первым крупным делом, за которое я взялся с напарницей.

Первое время, если мастер — новичок в чем-то слаб, к нему приставляют напарника, который его дополняет. И проведя пару удачных рейдов, мы с ней возомнили себя бог весть какими профи, которым ничего не страшно и по силам все.

Вот тогда то мы и прочувствовали на собственной шкуре, как это быть крутым.

Нас порвали и изранили. Нас загоняли как дичь. Растерянные и испуганные в какой-то момент мы разделились, потеряли друг друга из вида. Она погибла, а мне чудом удалось спастись. Меня нашли рыбаки в прибившейся к берегу лодке, когда я был уже при смерти.

Шрамы на моем теле — это напоминание о том, что не стоит забываться, думать, что всего достиг и прикормил удачу. Удача помогает тем, кто на нее не надеется, а надеется на свои силы и ум.

— Потому, вы, Братья, желаете друг другу не удачи, а успеха?

— Это традиция первых Мастеров, что поднимали Обитель, и создавали Братство. В те времена, удача была не на стороне людей.

Прислонившись спиной к подпоре и расслабив гудящие ноги, Иван устало сомкнул веки.

— Ладно, давай отдохнем чуток и в путь, — поддаваясь наваливающейся дреме, сквозь зевоту обратился к задумавшемуся ученику он.

Покрасневший голова селения, в который раз заливался в приступе удушливого кашля. Он кашлял, сипел и стучал кулаком по столу, успевая глотнуть лишь немного воздуха, между спазмами.

Мастер, стоя у стола, молча осматривал жилище сельского головы. А жил голова, судя по всему худо — бедно. Обстановка избы была неказистой, и откровенно простой.

По мнению мастера, могло бы быть и лучше. Должность и положение в обществе позволяло голове в меру тянуть свое в карман. Но голова, пожилой, и неизлечимо больной, жил простенько. Даже аскетично. Впрочем, охотнику на нечисть до этого не было дела. Он ждал свою плату за контракт.

Голова продышался, и посмотрел налитыми кровью от кашля глазами на бесстрастно взирающего на него мастера.

— Где я тебе возьму еще тридцать золотых? Мы договаривались всего на двадцать, — произнес пожилой мужчина.

— Это не мое дело. Мы заключили контракт, на устранение проблемы. Я устранил. Но шел я на болотника, а не оборотня. А оборотень стоит пятьдесят. — деловым тоном отвечал, плечистый мужчина с густой бородой.

— А почем мне знать, что этот оборванец оборотень? — зло спросил голова, сдерживая изо всех сил новый приступ кашля. — Они ж вроде как в полнолуние только оборачиваются, а сейчас не полная луна, не новолуние даже.

— Я обнаружил его невдалеке от растерзанного трупа вашего селянина, — рассматривая грязь на ухоженных ногтях, говорил охотник. — Труп был еще теплый. Вокруг, ни одной живой твари кроме него. И вообще, большинству оборотней откровенно без разницы, когда оборачиваться. Просто в полнолуние они набирают полную силу и почти не уязвимы. Платите, я забираю его с собой. Нет, оставляю, и делайте сами с ним, что хотите. Но подавляющие оковы, я забираю с собой.

— Черт с тобой, Стерх! Забирай. Из своих доплачу.

«Все-таки ворует, — с ухмылкой думал мастер, забирая со стола мешочек с золотом. — Ну, тогда наворует себе еще. А нам тоже кушать что-то надо».

— Бывай голова. Не хворай, — бросил, выходя во двор Стерх и хлопнул дверью.

Вот козел старый. Тут корячишься сутками, нечисть для них вылавливаешь, по болотам, и буреломам, а они еще объегорить норовят. Нет, нельзя быть таким добрым. Нельзя. Ни то на шею сядут и ножки свесят.

Он подошел к коновязи, к которой был прикован грязный оборванец, что не мог связать и двух слов, но испуганно таращился на мастера.

Проступало в нем нечто звериное. Не ошибся. Да только под юродивого оборотень закосить решил.

— Чего таращишься нелюдь? — вспылил охотник, и замахнулся крупным кулаком.

Оборванец, гремя цепями, тут же закрыл лицо руками и заскулил.

— Не дергайся нечисть, — передумав бить оборотня, приказал мастер, и, отстегнув кандалы от коновязи, повел его к телеге, запряженной нервничающей лошадью.

Добытого живьем оборотня, следовало доставить в ближайшее представительство Братства. И почти всегда, это был сплошной геморрой. Зато, можно было получить и некоторые бонусы за это. Ведь оборотня редко, но можно было вылечить, а кровь оборотней шла на иммуномодулирующие вакцины, для прививания будущим мастерам.

Охотник пинком загнал оборванца на телегу, и стал крепить к специальным, крепким кольцам, сдерживающие кандалы. Из — под натершего шею, посеребренного ошейника уже проступала сукровица, и оборванец тихо поскуливал, пока мастер дергал цепи, и проверял насколько крепко все приладил.

Мимо телеги проходила девчонка лет пятнадцати, неся деревянные ведра с водой. У оборванца призывно заурчало в животе, он протянул к ней руку, покрытую заскорузлой грязью, но цепь остановила движение.

Девчонка взвизгнула и отскочила от телеги. Расплескивая воду, она засеменила быстрей и вскоре скрылась за углом ближайшей избы.

— Ну тварь, — процедил Стерх оборотню сквозь зубы, натянув цепь ошейника, из — под которого заструилась кровь. — Этим ты подписал себе смертный приговор.

Взобравшись на телегу, мастер щелкнул поводьями и направил лошадь, по дороге, идущей сквозь темный, густой лес.

Телега стояла под раскидистым дубом, что трепетал на холодном ветру блестящими листьями. Кандалы на руках оборванца сменила веревка, стянувшая их за спиной до посинения. Ошейник, сменила табличка с надписью «Людоед», а следом, шею обвила петля.

Мужчина в лохмотьях стоя на цыпочках, на краю телеги, скулил, плакал, и пытался что-то сказать.

— Но — Рябая! — хлестнул мастер лошадь.

За спиной послышался шорох крепкой ветви и удаляющийся хрип. Мужчине было все равно. Он даже не стал оборачиваться, погоняя лошадку, неспешно бредущую по скрытой в густой тени леса, грунтовой дороге. Он решил не заморачиваться с оборотнем.

Чтобы доставить его в представительство Братства, пришлось бы делать значительный крюк, а Стерх, как и все мастера спешил в Обитель. Да и не был он уверен в том, что пойманный в лесу идиот, действительно, зверь. Если ошибся, на смех поднимут. А так, пятьдесят золотых ведь тоже неплохо.

Мерно шагала лошадка, поскрипывала телега, попискивали плохо смазанные колеса. Многоголосье птиц путалось в густых ветвях, нависших над дорогой. Дремлющий от покачивания мастер, мыслями был уже далеко впереди. Там, где в ближайшем небольшом городке, стояла неплохая корчма, с крепкой выпивкой и доступными девушками, всем известного поведения.

Внимание Стерха привлекло нечто непонятное, торчащее из кустов с красными ягодами. Когда он присмотрелся, то это оказалась, обтянутая платьицем, ладная, женская попка. Он притормозил лошадь. Телега остановилась. Охотник встал в полный рост, и огляделся вокруг.

Вокруг никого, лишь ладненькая мишень, маячащая в кустах. Он просмотрел все в спектре иного взгляда, снова ничего. Так, мелкое зверье.

Может и до корчмы обломится женской ласки. Нет, он конечно не зверь, насильничать не стал бы. Но бабы сами из сарафанов выпрыгивают, лишь завидят мастерское клеймо. А он каждый раз не гнушался пользоваться этим. Ну как тут право можно отказать?

Мастер спрыгнул с телеги и бесшумно направился к кустам, где девушка, собирала в лукошко спелые ягоды. Хотел было напугать, но передумал. Подойдя поближе, он стал оценивать габариты данного экземпляра.

Узенькие плечики, точеная талия, выразительные бедра, русая коса, из — под венка змеится по спине и заканчивается у сочных ягодиц, проступающих сквозь облегающее, тонкое платье. Все точь — в — точь как он любит. Теперь дело за малым. Хотя малый был уже в деле.

— Девушка, а девушка, — вкрадчиво начал он. — Вам тут одной не страшно?

— Нет, господин, — ответила она и обернулась.

Зажатая меж ее острых зубов ягода лопнула, по синим губам стекла алая, словно кровь капля сока. На мастера воззрились изумрудного цвета глаза с вертикальным зрачком.

— Черти бы тебя побрали, зараза! — воскликнул Стерх, выхватив заговоренный нож. — Как же я тебя не распознал?

Девушка оказалась мавкой, верней, одной из ее ипостасей, злобышкой. Красивой, но частокол мелких, острых зубок, и трупная синева губ, портили все впечатление, невольно вызывая бегущий по спине холодок. Эти заразы ненавидели бабников, чувствуя их за километр, и буквально открывали на них охоту. Отбиться умелому человеку от них не трудно, если у него хорошая реакция и заговоренный нож.

Она взмахнула в направлении его горла тонкой ручкой, с острыми, точно лезвия коготками. Но охотник отшатнулся, почувствовав у кадыка, только легкий ветерок, и сделал выпад, направляя острый клинок, ей в грудь.

Острие всего — навсего скользнуло по ткани ее платья. Она вовремя отскочила, и, заливаясь смехом, скрылась в кустах.

— Мать же твою, водную стихию, — ругался мастер отступая к телеге, при этом, не забывая крутить головой. — Вот так опростоволосился. И лошадь не отреагировала. Что за бля?

Лошадь, наконец, отреагировала, но не на злобышку, а на вскочивший, на телегу, обтянутый лохмотьями скелет.

— Плять! Да что же такое! У чуйки что, сегодня выходной? — ошарашенно воскликнул Мастер.

Лошадь испуганно заржала, и рванула телегу вперед по дороге, унося с собой все оружие, и приспособы. Костомах, скатившись с телеги, упал на четвереньки, вонзив свои клинки в грунт, чем и воспользовался мастер.

С разбега, железный носок, его ботинка со свистом метнулся к скелету, и отправил череп в стремительный полет. Затем Стерх подпрыгнул и приземлился обеими ногами на спину костомахи.

Из — под ног, брызнули раздавленные кости, скелет развалился и затих. Застигнутый врасплох, мастер завертел, головой ожидая новых нападений.

— Что же, весьма неплохо, — прозвучало у него в голове. — Ты достоин своей репутации Стерх!

— Где ты? — вскричал он. — Покажись! Или ты просто напустишь, своих марионеток, на безоружного?

— Нет, ну зачем же? — На дорогу из-за дуба вышагнула высокая фигура, в сером балахоне. — Не хочу уподобляться тебе, и поступлю честно. Три маленьких испытания, и ты свободен. Кстати первое ты, уже прошел. — Указала рука, скрытая балахоном, на кости.

— Это я не честен? — озлился мастер. — В чем?

— Ну — ну, давай не будем. Ты ведь сам знаешь, что повесил не оборотня. Да еще и денег заработал, на убийстве несчастного, ни в чем неповинного юродивого. И ведь тебе это не впервой? Да, мастер?

Стерх заскрипел зубами от злости. Он сжал в руке свой большой заговоренный нож и был готов ринуться на кукловода, но подсознательно понимал, что этого ему сделать не дадут.

— Ты мне на совесть не капай, — сквозь зубы процедил мастер. — Чай сам не ангел. Что за испытания?

— Ничего такого, что не преодолел бы мастер твоего уровня. Ты готов?

— И ты меня отпустишь? Слово даешь?

— Ох уж это ваше священное слово. Так и быть, даю тебе свое слово, что отпущу живым, если одолеешь, еще два испытания. Готов?

— Давай, — обреченно ответил Стерх.

Он стал в стойку, и приготовился громить костомах, которых кукловод будет на него напускать. Нож против них не оружие вообще, но они хрупкие, и разрушать их не проблема, главное вовремя увернуться от клинков.

Кукловод отвел в сторону руку, словно делая кому-то приглашающий жест.

— Сейчас Мастер, для отчистки твоей, совести, если она конечно у тебя есть, я предоставляю, возможность честно отработать нечестно взятые тобой деньги.

Затрещали кусты, и против ожидания Стерха, на дорогу вырвался огромный матерый волк. Это был оборотень в полной своей форме. Страшный, серый зверь. Машина для убийств.

Пасть зверя оскалилась, из нее полился утробный злобный рык. Глаза горели ненавистью, под серой шкурой, перекатывались бугры переразвитых мышц. Волк впился в дорогу когтями, он был готов к рывку.

— Твою ж волчью мамашу! — выругался мастер, крепко сжимая дрогнувшей рукой нож.

Оборотень ринулся на Стерха, но тот стоял. И стоял до тех пор, пока зверь приблизился вплотную. Затем он резко сдвинулся в сторону, и острие ножа, вспороло борозду на боку зверя. Монстра завертело, мастер ушел в кувырок, и вскочил, уже лицом к раненому оборотню.

Не чувствуя боли оборотень разогнался и взмыл в воздух, целя огромной пастью, в горло охотника.

Тут мастер сделал то, что не рекомендовали наставники, но множество, раз встречалось в книгах. Он упал на колени и изогнулся назад, выставив над собою нож.

Врали книги, правы были учителя, а может наклон острия был не тот. Клинок не вспорол брюхо волка, а лишь скользнул по его крепкой шкуре, и Стерх завалился на спину.

Оборотень, сбитый с траектории, ударом в живот приземлился рядом с мастером. Махнул перед лицом упавшего на спину мужчины серый хвост. Зверь быстро разворачивал корпус. Мастер перекатился на живот. Теперь все зависело от того, кто первым закончит свое движение.

Встретились они одновременно. Морда волка, и метущийся в нее клинок.

Зверь гортанно вскричал, именно не взвыл, а вскричал. Клинок вырвался из глазницы и следом с силой вонзился под челюсть, пронзив ее, а также глотку, и мозг. Зверь рванулся, вперед, после повалился набок и, хрипя, стал сучить лапами. Стерх с трудом выдернул клинок, и чтобы уж наверняка, вонзил его оборотню в широкую грудь.

— Браво мастер! Криво, косо, но результативно. Ты отработал свои деньги.

— Что дальше? — поинтересовался мастер, смотря на то, как волчье тело становится человеческим и встал с колена.

— А далее будет неслыханное, — восторженно ответил кукловод. — Я позволю, без особых усилий убить себя.

— Что? — не понял опешивший мужчина.

— Ты все правильно расслышал. Но прежде угадай где.

На дорогу выступили еще несколько фигур, в одинаковых серых балахонах. Они стали кружиться с кукловодом, перемешиваясь и снова кружась. Как Стерх не старался в этом безумном танце потерять, ту единственную фигуру, он ее все же потерял. Они остановились, выстроившись в ряд среди дороги.

— Одна попытка, — прозвучало у мастера в голове. — Ошибка — смерть.

Стерх смотрел на одинаковые фигуры, со скрытыми мраком глубоких капюшонов лицами, на то, как мерно колыхает их одеяния холодный ветер. Никаких отличий. Он просканировал их иным взглядом, но тот ничего не показал. Он просканировал экстрасенсорно. Бесполезно.

— Ну же, мастер, поспеши!

— Тебя среди них нет.

— Есть, — вторглось в голову мужчины. — Никаких шуток мастер. Я честен в отличие от тебя.

Мужчина присмотрелся внимательнее. Одна из фигур, была все же отличимой от всех, немного крупнее, и ясно было видно, что она тихонечко дышала. Он все же решился, подскочил и нанес удар.

Фигура, схватившись за окровавленную грудь, упала на колени, захрипела. Мастер ухмыльнулся своей догадке и откинул с головы получившего смертельный удар капюшон.

Это был один из его братьев: мастер по кличке Звонарь.

— Где я… Что… — хрипел он, отняв от груди окровавленную руку. — Стерх? За что?

Убитый мастер повалился на спину и затих. Стерх, не веря своим глазам, не понимая, что происходит, выронил нож.

— Ошибка мастер, — произнесла стоящая рядом фигура.

Из широкого рукава, балахона, в грудь охотника взметнулся тонкий стилет. Стерх упал вниз лицом на пыльную дорогу.

— А ведь ты был совсем близко. Не правда ли, обидно?

К кукловоду подошел детский скелетик. Кукловод перешагнул через труп мастера, и, взяв его за руку, повел скелетик в лес. Фигуры в балахонах тут же ссутулились и побрели следом за ним.

10. Дедушка

— Ваня, — тормошил Юра за плечо наставника. — Вань, да проснись же ты!

Иван очнулся с тяжелой, трещавшей, будто от похмелья головой. Парень нависал над ним, держа в руках увесистую рацию. Иван, нажал тангету, принимая вызов.

— Это Безродный, — бесцветным тоном сказал он. — Слушаю.

— Привет Вань! Это Сифон. Ты уже знаешь брат?

— Да. Только что все видел. Как думаешь, где это произошло?

— Это в районе Новых Гор, далеко на юг от ледника. Я там бывал. Ты сам то где?

— Еду от Заречья, в сторону Солеварска, через пограничный лес.

— Вань, не едь по западной трассе. Я с трудом прорвался. Ели ноги унес. Там все наводнено зараженными и перерожденными. Они бьются между собой и нападают на всех подряд. Про зараженных знаешь?

— Да. Встретились мне тут по дороге. Прямо скажем, жуть.

— Понимаю брат. Я проезжал там до тебя, но их еще не было. Здесь поселки на военном положении. Некоторые вовсе разорены. Беженцы рассказывают о сумасшедших людоедах. И не ясно, откуда они прут. Охрана дорог разгромлена, кто остался, отступили в столицу. Теперь дороги опасны вдвойне. Будь начеку.

— Принято брат, спасибо!

— Не за что, брат. Береги себя! Успеха!

— И тебе успеха брат! Свидимся дома. Отбой.

Иван с хмурым видом полез в свой рюкзак, достал флягу со спиртом, хлеб и кусок жирной, копченой колбасы. Юра все понял.

— Кто Вань? — спросил он, доставая рюмку.

— Пашу Стерха ты знаешь, а второй Коля Звонарь.

— Нифига се, сразу двоих?

— Да. Давай помянем моих братьев, какими бы они ни были. Перед лицом смерти мы все равны.

Пока Иван спал, видя гибель братьев, дождь сошел на — нет. Хмурое небо, разъяснилось, и солнце стало, понемногу прогревать все до чего могли дотянуться его лучи. Стряхнув с себя дремоту, звонко запели птицы, лес наполнился звуками приходящей в себя природы.

С промокшего сруба часовни навстречу ласковым лучам, поднимались струйки невесомого пара, смолк перестук капели. Грунтовая дорога, превратилась в сплошную кашу, а оставленный под открытым небом мотоцикл стал покрываться коркой высыхающей грязи.

Солнечный зайчик, метался по темному потолку часовни, заметно потеплело, и пора было отправляться в путь. Но дорогу так размыло, что невозможно было уехать на грузном мотоцикле слишком далеко.

Ночевать в часовне, на месте старого жальника, было бы дуростью. Нужно было добраться хотя бы куда — нибудь, где можно просохнуть и отдохнуть.

Западная, знакомая дорога, по словам Сифона, была опасна, а южный путь, Иван не знал. Не приходилось там бывать. Все что знал мастер, о южном направлении, так это то, что там живут рыбаки, что кормятся с большого притока полноводной реки. Там есть большое озеро, разлившееся на месте провалившегося сквозь землю, старого города. А еще, там был небольшой городок, выросший на остатках руин, того, что не поглотила вода.

Вообще реки и озера, прибыльные, для мастеров места. Там всегда полно стихийных духов, и перерожденных, но Иван больше любил степи и леса. Там тоже хватало работы. А вода не его стихия. Но делать было нечего. Если умелый Сифон, посчитал, что западное направление опасно, то там не просто опасно, а полный капец. Придется делать крюк, через земли рыбаков.

Покрытый толстым слоем бурой грязи мотоцикл наконец-то завелся. Гром, влез в свою люльку и поскуливал от нетерпения. Этот зверюга любил ездить даже больше чем Иван. Юра сел на свое место, и скривил конопатую моську, от того, что из промокшего сиденья, под задницу тут же хлынула холодная вода. С горем пополам, помалу, мотоцикл двинулся вперед.

Гнать по такой дороге было бы самоубийством, и пока наставник осторожно рулил, подмастерье все зыркал по сторонам, выискивая опасность, которая, может свалиться в любой момент, на медленно едущих людей.

Они проехали один опустевший пост дорожной охраны. Второй. До третьего оставалось пара километров, когда заметивший, что-то подмастерье стал активно хлопать по плечу наставника.

— Вань, — перекрикивал Юра, надрывно ревущий мотоцикл. — Там кибитка какая-то в овраге.

Как бы ни хотелось останавливаться, но Иван притормозил. Вдруг, она сорвалась с мокрой дороги и там еще есть живые. Да и всегда следует знать, что у тебя позади, чтобы быть готовым, к тому, что впереди.

Мотоцикл глушить не стали. Пес кроме недовольства новой остановкой, никаких признаков беспокойства не подавал. Оставив Юру прикрывать тылы, Иван взял шестиствол и подошел к краю оврага.

Живых в кибитке и около нее не было, трупов, и тварей, мастер тоже не заметил. Стены оврага оказались довольно крутыми, но спуститься и посмотреть, что да как нужно было обязательно.

— Вань, тут стреляли, и, причем не хило, — указывал на ближайшие деревья протеже. — Вон там, целая очередь в дереве засела.

— Ты гляди, чтобы нас тут не сцапали, — отмахнулся Иван.

Он покачал ствол кривого деревца, что свесило корни на краю оврага. Сидело оно довольно крепко. Мастер достал из багажника веревку и стал крепить к его корявому стволу. Подергав, и удостоверившись, что веревка не развяжется, а деревцо не тюкнет его по макушке, он стал спускаться по склизкой, глинистой стенке на дно оврага.

Кибитка оказалась мотовозом с фургоном. Такие зачастую использовали караванщики. И это был именно караван, или часть его.

Фургон лежал на боку, из него вывалились пропитавшиеся грязью тюки, разбившиеся ящики, и прочий смешавшийся с глиной хлам. Иван заглянул внутрь. Там при падении все перемешалось, и он решил осмотреться в поисках чего — нибудь стоящего.

Лежал мотовоз, судя по всему здесь уже не один день. Воняло кислятиной и чем-то тухлым. Ясно было, что до него, здесь тщательно покопались, но были это скорей всего еноты, и разное мелкое зверье. Это хулиганье, перекопало, там все, смешав весь товар в непонятную, однородную массу.

Уже через несколько минут, Иван раздобыл автомат, и хороший дробовик. Оставалось найти в этом бардаке к ним патроны, но вместо этого отыскались деньги. Много денег. Считать Иван их не стал, затянул потуже кошель, и деньги отправились в мешок к оружию.

— Эй, мил человек, — раздался дребезжащий голос за спиной. — Ты чаво там воруешь?

Иван от неожиданности, вскочил и больно стукнулся об железную рейку над головой. Шипя и потирая ушибленное место, он обернулся.

В фургон с интересом заглядывал сухощавый старичок в обносках, с клюкой, и спутанной, густой, рыжей бородой.

— Не ворую дедуля, — ответил мастер и снова стал копаться в барахле. — А беру нужное, на доброе дело. Небось донимают упыри? Так вот я их встречу и всыплю по первое число.

— А, так ты из энтих? Из братьйов? — хмыкнул дед.

— Да дедуль. Так что лишнего не возьму, только нужное мне, и то, что не нужно тебе.

— А ну тады бери. Встречал я ваших и не раз. Потешные рабята. Один из своей палицы, мне в заду оттакенную дырищу оставил. — Старичок ухмыляясь показал сухощавый кулачок, что стало быть своим размером обозначал дыру в его седалищном нерве. — Насилу зарастил.

— Ты прости дедуль, братья сейчас нервные. Теперь на нас самих охотятся.

— Та ты чо? — удивился дед, присаживаясь на перевернутый сундучок. — Енто ж кому так шея чешется?

— Слыхал про таких тварей, как кукловоды? — спросил Иван, найдя золотые побрякушки, и тоже сунул их в мешок.

— А — а — а, Кощеи. Как же, слыхал. Паскудные дела творят, мертвым покоя не дают, праху ихнему верней. Мне такие негодники не по душе, — скривился старичок. — А где ж вы им на хвост то наступили?

— Вот кабы знать, дедуль, — пожал Иван плечами, взял в руки свитерок, и прищурился глядя на деда. — Дедуль, тебе тряпье твое не надоело?

— Надоело сынок. Сносилось давно, а что ж поделать.

— Держи, — он подал старику свитер. — И вот держи штаны, а вот исподнее как раз на тебя. Обувка нужна?

— Вот спасибо сынок, — обрадовался старичок и стал скидывать с себя лохмотья. — А то ведь, который день вокруг хожу, а взять ничего не могу. Да накой обувка та, я Матушку чувствовать люблю. Это вы все от нее пятки прятаете.

Иван смотрел, как переодевается старичок, скрывая под новой одеждой, свое покрытое, шерстью, корой и наростами чаги тело. Он оделся и довольный сел обратно на сундучок.

— А ты чавой хоть ищешь? Давай подмогну.

— Да патроны ищу дедуль. Да после енотов, тут разве чего найдешь?

— Эти любят озорничать. — заулыбался дедушка. — Непоседливые рабята, зато умильные такие. А патроны, енто чаво? Енто не то чем палки ваши стреляют?

— Они самые.

— Так тута они, прям подо мной. — Он встал и перевернул сундучок.

Иван подошел и открыл крышку. Он был под заваязку набит автоматными патронами.

— И такие жа, да только пожирней, вона там, под тем мешком. — Указал старик в дальний конец фургона.

— Спасибо дедуль, за помощь, — с улыбкой благодарил мастер, сгружая патроны в мешок. — А-то копался бы тут до ночи.

— Так хорошим людям завсегда подмогнем если надыть. — подмигнул в ответ старичок.

— Может тебе еще чего надо здесь, ты скажи.

— Да кажись ничо. Хотя нет, вон ту бы одежонку ешшо. — Он указал клюкой на плащ с капюшоном. — А так больш ничо.

Иван, подал ему плащ, и двольный старичок сунул его подмышку. Они вышли из фургона, Иван подошел к двигателю, скрутил свечу, и постучал по топливному бачку.

— Да слилося там все. Два дня крепкой брагой воняло.

— Ну, тогда все, — сказал Иван. — Пора мне.

— Ты енто, бери мальца сваво, да зверюку вашего, и айда ко мне. Медком свежим побалуетесь, отдохнете, — предложил старичок. — У меня в лесу хорошо, даже енти, болезные в мой лесок не ходют.

— Я бы и рад дедуль, — улыбнулся ему Иван. — Но спешим мы. А за приглашение спасибо.

— Да вижу я. Ну, ладно, тогды бывай сынок! Как там ваши молвят? Успеха мастер! — кивнул ему дед и сунул в руку оберег.

— И ты не хворай дедуль. Пусть лесок твой от худа Мать бережет! — хлопнул Иван старичка по костлявому плечу, тот, развернулся, и почапал босыми ногами по оврагу вниз.

— Юр, — прикрепив к веревке увесистый мешок, крикнул мастер. — Поднимай!

Парень глянул вниз, потом мешок стал подниматься и исчез за краем. Веревка упала обратно, и Иван, оскальзываясь, стал взбираться вверх.

Выбравшись, он отряхнулся, размазав по куртке глину, а Юра, даже не заглянув в мешок, утрамбовал его в люльку к псу, так чтобы тому тоже места хватало.

— Ты чего долго так? Я пару раз заглядывал, вниз, мне вроде показалось, что ты разговаривал с кем-то.

— Да с Дедушкой болтал, — улыбался Иван.

— С каким? — не понял Юра. — С нашим что ли? — Указал он на перстень.

— Нет Юр, с Де — душ — кой! Понял?

— Да ну? С лешим?

— Нет, леший это леший. Мне встретился Дедух. Дедов наших дух. А это иного рода сущность, что-то вроде воплощения наших пращуров. Лешие пакостники. А дедуля серьезный, если хорошо себя ведешь, и он к тебе по-хорошему, а нет, тогда бойся. Хороший такой старичок, мне по нраву.

— И чего он от тебя хотел?

— Да ничего. Он бедняга пару дней у мотовоза околачивался, хотел лохмотья свои сменить, да разрешить взять, или подарить ему одежку некому было. К себе на мед приглашал кстати.

— Ага, знаем мы этих Сусаниных, — иронизировал подмастерье. — В болото заведет, и поминай, как звали.

— Нет, дедуля не такой. И если бы не дела, то я с удовольствием у него погостил.

— В болоте.

— Дурень ты Юрка, — вздохнул Иван, и полез в багажник, в поисках шнурка. — Не все духи стихий и природы злые. Если ты со злом в душе, то и они к тебе со злом. Никогда не мети всех под одну гребенку.

Наш мир таков, каким мы его видим по натуре своей. И каждый из нас видит не один и тот же мир, а именно свой персональный, кто-то ласковый и светлый, кто-то нудный и унылый, кто-то жестокий и грязный. Твой мир таков, каков ты есть сам.

Кто-то проклинает дождь, потому что слякоть, грязь и холод. А кто-то ему искренне рад, потому что он идет на растущие всходы, поднимается рожь, расцветают цветы, наливаются соком ягоды и фрукты.

Так и с духами природы. Если ты подсознательно держишь в душе зло, но мнишь себя образцом праведности, то встреченный дух будет твоим истинным отражением, подлым и злым.

— Значит ты у нас праведник? — подстегнул Ивана ученик.

— Нет. Такой же грешник, как и все, даже хуже. Просто не боюсь признаться в этом, в первую очередь себе. И не пытаюсь казаться лучше, чем я есть, для других. Быть и казаться, разные вещи, что приводят к внутреннему конфликту, от которого загнивает разум и душа. А я, такой как есть. Не нравлюсь, дело ваше.

Иван привязал шнурок к подаренному Дедушкой оберегу, проверил, как все держится, и передал его подмастерью.

— Вот, надень — ка!

Подмастерье взглянул на вещицу и удивился. Это была просто косточка, вросшая в кусок корня. Она была помещена в небольшое умело сплетенное из лозы, колечко. Все это представляло собой равноконечный крест в кольце.

— Что это? — спросил он мастера.

— Оберег. Дедуля подарил. Ты не смотри, что он неказистый такой, в нем большая сила. Так что надевай на шею. Увижу, что снял, уши оторву!

— Тебе же подарил, вот ты и носи. — Протянул он оберег наставнику.

— Нет, это как раз для тебя. И хватит пререкаться. Надевай, и поехали, до ночи нужно еще место для ночевки отыскать.

11. Радушные хозяева

Спустя какое-то время, охотники обнаружили еще один мотовоз, который на сей раз был разграблен подчистую. Брезент фургона был заляпан кровью и изрешечен дырами от пуль. Но снова никаких тел. Если их не сожгли, а бросили в лесу, то следовало споро осмотреться и уматывать оттуда поскорей. Близился вечер, а большинство перерожденных ночные хищники. И как только наступит ночь, игра будет уже на их поле и только по их правилам. Иван наскоро порылся в остатках добра, но оружия и патронов не нашел.

Оружие нашлось за километр от брошенного мотовоза.

У самого уха просвистела пуля, а уже после донесся звук выстрела. Иван резко вывернул руль, чуть было, не съехав в кювет, и соскочил с мотоцикла. У Юры была оцарапана щека и выступила кровь, но он не растерялся, тоже быстро соскочил и присел за транспорт.

Гром залился лаем, который стали перекрывать учащающиеся выстрелы из сумрака леса.

— Юра, уходим от мотоцикла, ни-то его в решето превратят! — крикнул Иван и тут же подал пример, стартовав к ближайшему валуну.

Над пригнувшимся подмастерьем, градом летели пули. Они впивались в грязь. С треском срывали кору с деревьев над головой. Проносились над сгорбленной спиной, и со свистом уносились дальше в лес. Юра с бешено колотящимся сердцем, в целости добежал до валуна и шлепнулся рядом с крепко сжавшим шестиствол Иваном.

По ту сторону дороги полыхнуло, огнем, раздались душераздирающие вопли, и через несколько секунд к ним присоединился вздыбленный пес.

Ветер донес запахи паленого мяса.

— Блин, — стирая с царапины на щеке кровь, злился подмастерье, — Чего им надо?

— Спроси, — нервно пожал плечами Иван и высунулся из-за камня.

Три раза громыхнул шестиствол, послышался шлепок и вопли. Тут же в камень впились несколько пуль, мастер спрятался и дозарядил монструозную пушку.

— Зараженные, — с отвращеньем сказал он. — Их много, и они с оружием.

— Чего вам надо? — крикнул Юра из-за камня.

— Мясо, — послышалось в ответ.

Этот крик перешел в многоголосный вой, от которого стало так жутко, что подмастерье пожалел, о своем вопросе. Он вздрогнул всем телом, но еще больше он вздрогнул, когда перескочив через валун, перед ними, оказался один из зараженных, с ножом в руке.

Он успел рассмотреть лишь, воспаленную рану на пол лица, и горящие безумием глаза, а после зараженного смело выстрелом в ближайшие кусты.

Иван вставил новый патрон в опустевший ствол, и Юра, опомнившись, взвел свой пистолет. Пули над головой свистели все реже, но все ближе трещали сучья, и шлепало по грязи.

— Ну, погнали! — выдохнул мастер.

Первыми полегли те, у которых было оружие. Последний, успел выстрелить, и у уха Юры взвизгнула пуля. Рука дрогнула, он промахнулся, но заряд картечи тут же сбил зараженного с ног. Далее началась стрельба по движущимся мишеням.

Зараженные, мчались на них без страха. Их изуродованные лица искажала бессмысленная злоба. В руках были топоры, вилы, ножи, и просто обломки палок и ветвей. Они безумно вопили, не замечая, того что рядом падают, сраженные пулями и картечью сотоварищи. Они даже не замечали легких ран.

Юре было страшно на это смотреть, но он стрелял. И стрелял на поражение до тех пор, пока уже некому было бежать. Тех, что еще могли ползти, хладнокровно добивал Иван.

Парень стоял над одним из трупов, и отрешенно смотрел, как из — под него в грязь, вытекает алая кровь. Это была молодая девушка, с едва заметными следами заражения, лишь несколько язвочек на шее и лице. Она смотрела в небо широко раскрытыми, голубыми глазами, а волосы полностью утопали в раскисшей грязи. Лицо, еще минуту назад, искаженное яростью и злобой, разгладилось и приняло спокойно — безмятежный вид.

У Юры дрожали руки, к горлу подступил удушающий ком.

Сейчас, когда бой, да что там бой, просто бойня окончилась, до него вдруг дошло, что он только что, убил более десятка людей. Пусть зараженных какой-то заразой, но живых, простых людей. Он, не задумываясь, убивал нечисть. Но то нечисть. А здесь…

Парень выронил пистолет и закрыл глаза руками. Но перед ним было безмятежное лицо, с небом, отражающимся в голубых, неподвижно застывших глазах.

Иван отнял руки от лица, замершего подмастерья и влепил звучную пощечину. Парень пошатнулся и чуть не упал в грязь.

— Подними пистолет, — грозно рявкнул мастер.

Юра поднял, и с накатывающимися на глаза слезами растерянно смотрел на Ивана.

— А теперь вытри его и заряди! — парень машинально сделал, что было сказано, и тут же получил еще одну пощечину. — Еще раз увижу, убью придурка!

Подмастерье сунул пистолет в кобуру, и потер горящее от удара лицо. Тут же внутри разгорелась злость. Он стиснул зубы, зарычал и бросился на мастера с кулаками.

Первый удар Иван проворонил. Едва не потеряв передние зубы, он тут же увернулся, от метущегося в лицо второго кулака, и в пол силы, но ощутимо ответил ученику, ударом под дых.

Юра перегнулся, сипя, отшагнул назад. Нога оскользнулась, он сел в придорожную траву. Продышавшись, парень взглянул на мастера, уже прояснившимся, недовольным взглядом, но не сказал ни слова.

Иван слизнул выступившую на разбитой губе кровь, сплюнул ее в грязь и косо улыбнулся.

— Ничто, так не отрезвляет, как хамство, грубость, и здоровая злость. Пришел в себя истеричка?

— Да, — с недовольством ответил Юра и отвернул лицо.

Мастер присел рядом, приобнял за плечо, потом взъерошил ему мокрые волосы.

— А ты не дуйся. Не дуйся говорю. Мне тоже гадко на душе. Да, несчастные больные, люди. Но ты ведь слышал кто мы для них?

— Мясо, — ответил Юра, повернув лицо.

— Не знаю, как тебе, а мне мое мясо дорого. Оно на мне давно растет.

— Мне, мое тоже, — вздохнул парень.

— Ну вот. Так что, если видим зараженных, делаем что?

— Фи! Что за жаргон? — наигранно скривился Иван. — Стреляем на поражение. Это больше не люди. Считай, что это нечисть. Как ты там говорил? А, зомби.

— Принял наставник, — покорно согласился Юра.

— Вот и ладушки. А теперь, я займусь трупами, а ты, найди в мешке автомат. В багажнике как раз остались магазины к такому же. Короче заряди все магазины, заряди автомат, а магазины рассуй по всем свободным карманам. Все, выполняй!

На душе было все равно погано. Но Иван дело говорил. Юра был обязан ему многим, в том числе и жизнью, и привык доверять как самому себе. К тому же, если он хочет стать мастером, то слово наставника закон. Это хоть немного, но разгрузило его совесть. Ведь, за него, все решил наставник. А он что, он просто подмастерье. Ему сказали, он выполняет.

Пока Иван, весь вывозившись в грязи, стаскивал в кучу тела, Юра, влез в мешок и присвистнул. Куча дефицитных, штампованных патронов от нечисти с разными начинками, новехонький автомат, и дробовик, уже само по себе сокровище. Но когда он, нашел кошель, набитый золотыми и серебряными монетами, то присвистнул вторично.

Руки сразу же зачесались. Неодолимо потянуло стырить несколько монет. Юра одернул себя, и мысленно обругал. Он давно уже не вор. Теперь он честный, уважаемый человек. А обворовать Ивана, который делит с ним последний кусок хлеба, а то и просто, сам не съест, а все отдаст, парнишке, верх паскудства. Он обругал себя еще раз. Все никак не выветрится воровское прошлое.

Парень затянул кошель, и бросил обратно, загреб горсть патронов, отбросил ружейные и стал набивать магазины. И пока зарядил все магазины, чадящий черным дымом, костер уже прогорел. Ветер, разносил по лесу пепел, словно не было только что, обезображенных, человеческих тел. Чьих-то отцов, матерей, сынов и дочерей, разум которых забрала неведомая зараза.

К мотоциклу подошел Иван. Подмастерье лил из канистры воду, пока тот тщательно мыл руки, и смотрел на его хмурое сосредоточенное лицо. Все же мастеру впрямь было не по себе. Просто, он пытался это не выдавать, держал в себе, как и подобает, всякого повидавшему мужчине.

А он тут сопли развел. Юре стало стыдно. И стыдно за то, что совершил, такую дерзость, как поднять руку на наставника. За такое мастера, просто бросают учеников на произвол судьбы. Да еще после, отлученному, никто руки не подаст. Это позор. А Иван, кажется, вовсе забыл о его выходке.

— Вань, ты прости, что поднял на тебя руку, — понурив голову, сказал он. — Я пойму, если ты отречешься от меня.

— Юрка, ты дурак совсем? — усмехнулся Иван. — Я сам был молодым. Я все понимаю. И спровоцировал тебя я сам. Я других способов остановить истерику и панику, просто не знаю. Все, забыли. — Он хлопнул парня по плечу. — Давай лучше Грома покормим. Сами пока перебьемся. Ты не против?

— Конечно нет, — Юра почесал за ухом вывалившего, длинный, розовый язык пса. — Он сегодня растратился.

По пути к развилке дорог, встретилось еще несколько зараженных, но они просто не смогли угнаться за выскочившим на хорошую дорогу мотоциклом. Они были обрызганы грязью, облаяны псом и с бешеными лицами что-то кричали охотникам в след.

На развилке Иван свернул на земли рыбаков, которые их встретили тишиной, и обреченностью, неубранных, загнивших, пшеничных полей. Зловещей тишиной, опустевших причалов, сиротливо качающимися на резвых волнах лодками, и развевающимися по ветру, рваными сетями.

Они подъехали к рыбацкому поселку, что сгрудился, скоплением, избушек и землянок у излучины реки. Ворота распахнуты. Одна створка вовсе была оторвана и валялась на земле. По пустым улицам, ветер кружил листья и мусор. Собаки стайкой загоняли дико голосящих курей. А на избах и землянках, досками были заколочены окна и двери.

На заросших сорняками огородах, гнили никому не нужные овощи. Свиньи похрюкивая, спали в цветниках. Коза, склонив изогнутые рога, пугала тявкающую на нее шавку.

Мороз пробрал по коже от запустения. Люди покинули поселок, судя по всему не так давно, но не забрали с собой ни скот, не урожай.

— Что будем делать? — спросил подмастерье.

— Не знаю. Можем влезть в один из домов и переночевать, а можем объехать это стремное место. Дорога хорошо накатана, значит, где-то по близи есть еще поселки.

— Если там, не то же самое. Скоро начнет темнеть.

— Ты прав. Значит, расположимся здесь.

Гром, беспокоился, потягивал носом и ворчал. Но не так как, когда чуял опасность. Иван покопался в багажнике и достал небольшой гвоздодер. Он осмотрел несколько домов, приценился и решил вскрыть наиболее добротную избу. Но как только подошел к двери, то понял беспокойство пса.

От двери ему в лицо взметнулся рой, жирных зеленых мух, несло резким, трупным запахом. Иван закрыл нос и отправился к мотоциклу. Видимо в остальных заколоченных домах было то же самое.

Как было принято, во время мора, когда некому сжигать тела, умерших хозяев оставляли на столах и кроватях, повыше от земли, чтобы их не настигла участь перерождения, и заколачивали дома. Но даже это не всегда помогало. Очень редко, но бывало, что их перерождала стихия воздуха, и обязательно в нечто летучее и злое. Но это чаще исключение, нежели правило.

— Не судьба, — сказал Иван, бросив в багажник гвоздодер. — Здесь мор. В домах трупы.

— Погоди, — Юра прислушался. — Слышишь, кто-то колет дрова?

И точно, издали, раздавались удары, и треск поленьев. Иван завел мотоцикл, и направил его через поселок.

Разгоняя курей, и оставшихся без хозяев псов. Он вывез их, к настоящей крепости. Мощный частокол бревенчатого забора, смотрел в небо своими остриями, а над их пиками тянулась, такая редкость как колючая проволока. Они остановились у прочной двери, которую по виду возьмет не всякий таран.

Сначала в двери появилась щель, затем она с тяжелым скрипом, широко распахнулась и появившийся в ней парень, активно замахал рукой, приглашая их во двор.

Юра, с Иваном недолго думая закатили мотоцикл в широкую дверь, и оказались в большом аккуратном и ухоженном дворике. Вид слегка омрачали утыканные в землю, остро оструганные колья, коими был усеян весь внутренний периметр у забора. Но с тем приятно радовали глаз, раскидистые розовые кусты, которыми была обсажена аккуратная изба, в два этажа.

В нос ударил одуряющий, насыщенный запах роз, что распространялся по всему двору. Иван вдохнул полной грудью и улыбнулся парню, впустившему их, а пес напротив, скульнул и стал чихать. Юра тоже невольно скривился. Не любил он таких резких, головокружительных запахов. От них зачастую, потом болела голова.

Парень стоял, молчал и улыбался. После качнул головой и протянул руку. Иван догадался и тоже протянул руку.

— Ты слышишь? — спросил он, и парень качнул головой. — Я Иван Безродный, мастер. — Крепко пожал он ему руку. — А это мой напарник, Юра.

Парень снова качнул головой и с улыбкой протянул мозолистую руку Юре. Юра догадался, что парень немой, пожал ему руку, снял с шеи автомат, и сунул в багажник. Пистолет, он по привычке оставил при себе.

из-за дома, спешно вышел плечистый, бородатый мужик, с увесистым колуном в руке. Юра тут же потянулся к пистолету, но мастер остановил его движение. Мужик прислонил колун к срубу избы и подошел к охотникам.

— Здравствуйте люди добрые! Вы кто, откуда, и куда путь держите? — спросил он, протянув Ивану здоровенную лапищу.

Иван закатал рукав, показал ему клеймо мастера, и пожал такую же грубую и крепкую ладонь, как и у парня.

— Мастер, Иван Безродный. Это мой напарник Юра. Едем в столицу.

— А не тот ли Иван Безродный, из выживших героев «Большой Зачистки»? — прищурившись, поинтересовался мужик.

Юра уже открыл рот, чтобы подтвердить «да тот самый» но по едва уловимому выражению лица наставника, понял, что не стоит. Иван хвастовства не любил.

— Нет, — заулыбался Иван. — Однофамилец. У нас в цеху половина мастеров Безродные. К тому же четверть из них Иваны, — съехал с темы он и переключил разговор на более насущную тему: — Мы вот хотели в поселке переночевать, но я так понимаю здесь мор?

— Правильно понимаете господин мастер. Вымер поселок, одни мы здесь и остались, — горестно вздохнул мужик. — Меня зовут Федор, а это мой сын, Степан. Вашему брату мы всегда рады. Будьте нашими гостями. Милости просим в дом!

Иван с подмастерьем, посбивали с обуви высохшую грязь, отряхнулись, и поднялись по крыльцу вслед за хозяевами. Оставив обувь в сенях, благоухая мокрыми, пропотевшими носками, они вошли в прихожую, что являла собой кухню, и столовую одновременно.

У закопченной печи занимались домашними делами две женщины. При виде входящих чужаков, они тут же насторожились, и надели марлевые повязки, скрыв лица так, что видны, остались лишь глаза.

— Прошу проходите, — говорил Федор. — Это моя сестра Дарина, и моя дочь Оксана. А это. — Указал он на охотников. — Господа мастера.

Женщины поклонились, и, опомнившись, сняли повязки с лиц. С неожиданно красивых, обворожительных таких лиц.

Юра заметил, как у Ивана, сразу заблестели глаза. Он негодяй едва не облизнулся, смотря на приветливую улыбку Дарины. Вот же бабник. Всю дорогу он украдкой вздыхал по Марье, и тут вдруг разом отпустило.

Иван одернул куртку и подтянулся.

— Иван Безродный, — заворковал он. — Можно просто Ваня. А это мой напарник, Юра.

— Очень приятно, господа мастера, — улыбнулась еще ослепительнее Дарина. — Вы как раз вовремя, у нас ужин поспел. Присаживайтесь к столу! Оксана, накрывай на стол!

Оксана лукаво стрельнула в подмастерье зелеными глазками, и, виляя аппетитными бедрами, заточенными, в расшитый красными узорами сарафан, принялась расставлять посуду на большой, дубовый стол.

«Ой — ой, — подумал подмастерье. — А я-то ведь не лучше Ивана. Ух, хороша ведь чертовка. Правильно говорит наставник, что судим всех, по себе».

— Ой, — вдруг опомнился Иван. — Простите, но мы наверняка, будем вынуждены отказаться. Мы с дороги, все по уши в грязи. Нельзя таким за стол.

— Федор, — властно обратилась к брату Дарина, и сразу стало ясно кто в доме хозяин. — Придумай что-то.

— Если господа не побрезгуют, то мы дадим вам свои чистые вещи, а ваши…

— Мы почистим и постираем после ужина, — окончила звонким голоском, Оксана, которая, выставив ладную попку, в направлении гостей, расставляла посуду.

Юра пытался отвести взгляд, не смотреть, но «внутренний кобель», как называл это наставник, словно ухватил за челюсть, и не давал отвернуть головы. Юра сдался. С кобелем иногда трудно спорить. Было в этой девушке нечто такое, притягательное.

Теперь она, склонившись над столом, расставляла тарелки, с другой стороны. Молодая, упругая грудь в широком вырезе, качалась в такт ее движениям. И внутренний кобель, взяв за само существо, полностью перетянул бразды правления разумом на себя.

Отвиснуть челюсти, и потечь слюне, не дал Иван.

— Юр, — толкнул он легонько подмастерье локтем. — Идем.

— Куда? — не понял Юра.

— Приведем себя в порядок, — улыбнулся Иван.

Заливающийся краской Юра, даже быстрей мастера, поспешил отвернуться и последовать вслед за Степаном, что вел их на улицу. Иван, идя за спиной, предательски похохатывал, и подмастерье чувствовал, как горят щеки от стыда. Но все мгновенно выветрил ударивший в нос, насыщенный, розовый запах. Юра бессознательно плямкнул, словно ему в рот капнули розового масла, и скривил свое веснушчатое лицо.

Пес мирно дрых в люльке. По двору бегали куры, утки, гуси, от одного из них даже пришлось отбиваться. Противно гогоча он бросился на подмастерье, и пока не получил несколько пинков, не успокоился.

Степан подвел их к летнему душу, который представлял собой деревянную будку, с таковой же кадкой, венчающей его крышу.

Не прогревшаяся холодная вода мигом смыла все пошленькие мыслишки, обращенные в адрес смазливой хозяйской дочки. Теперь ухая, фыркая и дрожа, Юра смывал с себя пыль, грязь, а с тем и напряжение, после тяжелого дня. В голове стало пусто, до звона в ушах.

Искупавшийся и переодевшийся прежде подмастерья Иван, должен был ждать с полотенцем и одеждой за дверью. Когда подмастерье, вытирая стекающую в глаза воду, открыл дверь и протянул руку, вместе с полотенцем он получил звонкий смешок.

Юра мигом разлепил глаза, и наткнулся на оценивающий взгляд, скользящий по его мокрому телу. Зеленоглазая бестия ему подмигнула, а парень в панике тут же захлопнул перед ее носом дверь.

— Эй, мастер, а одежду? — весело прощебетала она.

В узкую щель, приоткрывшейся двери высунулась, покрытая мурашками рука. В нее вместо одежды легла теплая мягкая ладонь. Рука замерла, затем ладонь развернулась, парень изобразил, знак нет, и снова выставил ладонь. Наконец, рука ощутила, ткань. Дверь снова захлопнулась.

— Я не мастер, — пробубнил спешно вытираясь Юра.

— А кто же? — прозвучало из-за двери.

— Подмастерье.

— Это как?

— Я будущий мастер, — гордо сказал парень, натягивая портки.

— Ладно, будущий, — хохотнула она. — Поспеши. Иначе начнем без тебя.

Послышались удаляющиеся шаги, и Юра облегченно вздохнул.

За окнами, сгущались сумерки, на столе появились свечи и масляная лампа. Юра, насытившись искоса поглядывал на Оксану, а та напротив, накручивая на пальчик, золотящийся в свете свечей локон, без стеснения пялилась на него, во все свои зеленые глаза.

Он нашел силы оторваться от ее смазливого личика и окинул взглядом всех собравшихся.

Федор, уже вдрызг напившись, клевал носом. Степан, отрешенно смотрел на мерцание свечей. А Иван…

А вот Иван не был похож сам на себя. Он сидел около Дарины, и травил ей какие-то байки, без конца сыпал комплиментами, и пылко смотрел в ее серые с черной окантовкой глаза. Она со снисходительностью улыбалась в ответ. На ее ярко алых губах, отражался блеск свечей. Дарина не отталкивала мастера, но и держала определенную дистанцию. А Иван вон из кожи лез, дабы ей понравиться. Кажется, и выпил немного, но вовсе мужик одурел. Глаза его лучились в тусклом свете, они горели желанием, и были обращены, то на ее губы, то Дарине в глаза.

Юра диву давался. Иван клеился к ней словно юный, пылкий пацан, а не серьезный мужчина.

Степан, как-то незаметно, тоже успел опьянеть, и теперь смотрел осоловелыми глазами в темное окно.

Юра, избегая смотреть на Оксану, набрал обглоданных костей, выбрался из-за стола и вышел во двор.

Гром, был необычайно спокоен, но почему-то не хотел выбираться из люльки. И подмастерье ссыпал кости ему туда. Прохладный вечерний ветерок, разметал едкий розовый запах.

Они снова забыли, про Фому. Он нахохлился и ухая, перетаптывался в своей переноске.

Юра открыл дверку. Фома вышел на сиденье мотоцикла, и смотрел на подмастерье во все глаза. Поскольку про него вечно забывали, то у Юры угостить его было нечем. Но филин не улетал. Парень погладил его грубые перышки, коснулся пальцем клюва, за что Фома тут же попытался его ухватить.

Филин встревожился, нахохлился, и выглянул за спину Юры. После чего вспорхнул, и улетел прочь. Юра оглянулся, но там не было никого.

В розовых кустах, превратившихся в шелестящие, темные пятна, пели сверчки. Светлячки выбрались на фундамент дома, и засветились, зелеными искорками. С раскинувшейся невдалеке реки слышалась многоголосная перекличка лягушек.

Но было как-то тревожно. Нет, его не пугал, опустошенный мором, поселок под боком. И возможные в нем призраки и перерожденные. Что он моровиков не видел. Видел, и этот был далеко не первым. Вокруг надежные стены. Сейчас они были в относительной безопасности. Но глодал сердце червь беспокойства.

Так он стоял, слушая звуки ночной природы, потеряв счет времени. На плечо легла чья-то рука. Юра вздрогнул и обернулся. Это была Оксана. Подмастерье так задумался, что не услышал, как она подошла. Так ведь и недолго без головы остаться.

— Чего грустный такой, подмастерье? — тихо спросила она.

— Да так, просто. Природу слушаю.

— Там все разошлись. Мы уже и вещи ваши постирали. А ты все тут торчишь. — Она влезла на сиденье мотоцикла, но тут же спрыгнула. — Фу, сырое. И так руки замерзли, — протянула она их Юре.

Он нерешительно взял ее ладони, которые действительно были влажными и холодными. Она, не выпуская рук парня, крутнулась, и прижалась спиной к его груди. И так ловко у нее получилось, что руки Юры, сомкнулись на ее животе. Парень перестал дышать. Сердце затрепетало.

— Ну что ты дрожишь как зайчик? Нерешительный такой, — игриво говорила она. — Просто крепче обними, так теплее. Я ведь тебя не жениться на себе заставляю.

— У Мастера одна семья, — выпалил неожиданно для себя Юра. — Это братство.

— Ну, ты же не мастер. Сам сказал. Да ладно — ладно не напрягайся. Я же шучу. — Оксана крепче сковала себя его руками. — Давай помолчим. Я тоже хочу слышать, то, что слышишь ты.

В тот момент, Юра не слышал ничего, кроме отдающего в висках, сердца, и словно впитывал исходящее от ее тела, необычное тепло. Она будто напитывала его энергией. Оксана легонько раскачивалась, и Юра раскачивался вместе с ней. Он вдыхал запах летних трав и душистого меда, что источали ее золотистые локоны. Ее манящая шея была так близко, что он чувствовал исходящее от нее тепло губами. Но он не решался ее поцеловать.

— Как хорошо! — сдавленным голоском сказала она, и будто всхлипнула. — Но пора. Пора в дом.

— Ты чего, Оксан? — Юра развернул ее к себе лицом, в отсветах из ближайшего окна, на ее щеках блеснули слезы. — Оксана, что случилось?

— Ничего — ничего, — смахнула она слезинку. — Пора отдыхать. — Оксана провела отогревшейся ладонью по его раненной щеке. — Холодно. Идем в дом.

Федор, со Степаном в усмерть пьяные, уже видели десятый сон, похрапывая на лавках, Оксана сразу — же поспешила куда-то исчезнуть. Юре, стало даже как-то неуютно и холодно, без нее.

Свечи были погашены. Стол убран. У печи развешенная, весела их мокрая одежда. На столе сиротливо помигивала масляная лампа. Юра взял огарок свечи, зажег, и, освещая себе путь, тихо пошел наверх, в выделенную хозяйкой комнату.

Он догадывался, что Ивана там не окажется. Так оно и было. Вторая кровать, которую должен был занимать мастер, была даже не разобрана. Парень хмыкнул, но укорять наставника не стал, сам ведь такой.

Он не стал разбирать кровать. В доме было не холодно. Юра достал подушку из — под покрывала, бросил ее поверх всего, и лег, заложив руки за голову. Пламя свечи исполняло свой медленный танец. В стекло на его свет, стучался крупный мотылек. Пора было спать. Но глаза не смыкались. Юра не находил себе покоя.

Скрипнула дверь.

— Ты не спишь? — послышался осторожный шепот.

— Нет, — так же шепотом ответил Юра.

— Можно войти?

— Конечно же.

Оксана тихо притворила за собой дверь. Она пыталась улыбаться, но в отблесках свечи в ее глазах плескалась грусть. Она присела на кровать рядом с Юрой и нежно провела по его раненой щеке.

— Ты хочешь, — нерешительно прошептала она. — Ты хочешь быть со мной?

— Ты ведь знаешь, что да, — ответил Юра. — Но ты… Ты такая хорошая. Я не хочу, чтобы это был просто… Просто секс. Ты мне очень нравишься. — Он улыбнулся. — Я не хочу остаться, в твоей памяти, как просто залетный подмастерье. Так что давай, не будем переходить черту.

Оксана с недоверием посмотрела на него. Но после в ее глазах прибавилось грусти.

— Ты такой милый, — с трепетом в голосе сказала она. — Ты не просто залетный. Ты мне нравишься. Ты такой необычный.

Юра поцеловал ее ладонь. Ее кожа, как и волосы, пахла летними цветами с нотками меда и была нежной словно шелк. Ему так не хотелось ее отпускать, так хотелось, чтобы она просто гладила его, покрытое шрамами и усеянное веснушками лицо.

Она склонилась к нему и неожиданно, неумело поцеловала его в губы. Его лицо полностью скрыла копна ее золотистых волос. Оксана целовала его снова и снова, и все страстнее, и уверенней. Юра не успел опомниться, как она уже взобралась на него.

Он почувствовал ее горячие губы на своей шее, ее горячий влажный язычок. Сердце рвалось из груди. Запах ее волос заполонил собою все пространство. Ее губы прикоснулись к его уху.

— Ты будешь первым, — очень тихо прошептала Оксана.

— Может не надо?

Она запустила руку под рубашку. Стала гладить его вздрагивающий от возбуждения живот, и когда ее рука достигла груди, дальнейшая история резко изменила курс.

Оксана с изменившимся лицом, взгромоздилась над ним, и стала спешно расстегивать верхние пуговки его рубашки. Но у нее не получилось, и она просто потянула за виднеющийся шнурок. В ее руке оказался оберег.

— Ты не под чарами, — едва не воскликнула она, и перешла на шепот. — Я, правда, тебе нравлюсь. — Ее лицо словно озарилось. — Ты друг Пращура!

— Да. Очень нравишься, — ответил, непонимающий что случилось Юра.

Она словно в безумстве расцеловала его удивленное лицо. И тут же положила ладонь ему на губы.

— Тихо, — зашептала она. — А теперь внимательно слушай. Я не человек. И я в плену. — Юра округлил глаза и дернулся, но она не дала привстать — Тихо говорю. Я не хочу тебе зла. Я лесавка. Хозяйка заключила меня в физическом обличье. Вот, видишь клеймо? — Оксана показала след от ожога на плече. Юра покачал головой. — Я вынуждена ей служить. Она как вы их называете… а, кукловод. — Парень едва не скинул ее с себя, но она его удержала. — Тихо говорю! Иначе нам конец. Федор со Степаном оборотни, а в подвале куча вооруженных костомах. Сейчас они окружают дом. Оберег не дал тебя одурманить, в отличье от твоего друга. Он полностью в ее власти. И сейчас, она медленно его осушает.

Юра переварил всю полученную информацию и осторожно убрал ее руку с губ.

— Иван еще жив?

— Да, она любит растягивать удовольствие.

— Что теперь делать? — спросил он не столько у Оксаны, сколько у себя.

— У тебя есть серебро и чистая медь?

— Есть, но только они в багажнике мотоцикла, правда уже в магазинах, что хорошо. Надо как-то за ними выбраться. Я вылезу в окно.

— Нет. Во дворе костомахи, а огневик ваш, приспан, поэтому не лает.

— Пес ваш. У меня еще осталось немного сил, я вихрем спущусь вниз, и возьму что надо. Скелеты на меня не реагируют. Ты только объясни, что такое магазин, серебро с медью, я и так почувствую.

Юра, достал из — под матраца пистолет, вынул магазин, и показал его Оксане. Она кивнула, спрыгнула с него, и тихонько подошла к двери.

Открыв ее, она обернулась маленьким вихрем и тут же исчезла. Через пару секунд, она возникла на том же месте. Юра даже удивиться толком не успел, как Оксана, протянула ему два магазина, с медью и с серебром.

— Сначала, убей хозяйку, а я пока присплю оборотней, меня хватит ненадолго, так что не тяни. Она в комнате в конце коридора. Спеши!

Оксана снова стала вихрем, и унеслась вниз.

Кукловод. Гроза мастеров. Как же он подмастерье, с ним, или с ней справится. Не думать. Не думать — действовать. Они читают мысли.

Юра сделал глубокий вдох, освободил, как мог голову от мыслей, и направился к нужной двери. И почти с разбега выбил ее ногой.

На кровати лежал полуголый, бледный Иван, который явно находился без чувств, а Дарина нависая над ним, вытягивала когтистыми лапами из его солнечного сплетения, тонкую, светящуюся нить.

Юра тут же в нее выстрелил, но она с визгом метнулась в сторону, и выстрел пропал даром. В подмастерье полетел табурет, от которого он едва успел увернуться, и когда вновь прицелился, то женский силуэт уже был в распахнутом окне. Он выпустил вслед несколько пуль. Раздался крик и глухой удар о землю.

Когда он подбежал к окну, то во дворе стояли остолбеневшие костомахи, а Дарина отползала в сторону калитки. Юра прицелился и хладнокровно выпустил ей в спину оставшиеся пули.

Хозяйка обмякла, тупо стоящие скелеты один за другим, с грохотом посыпались на землю. Но это еще был не конец.

Сменив магазин на серебро, Юра направился к двери, где ему на встречу уже несся, оскаленный, серый зверь.

Грохот выстрелов, звон дымящихся гильз и рев раненного зверя слились воедино. Зверь скулил и сучил лапами. Выстрел. Мозг оборотня расплескался по полу.

Подмастерье, со всех ног рванул вниз.

Оксана, лежала в углу у очага, и прикрывалась скалкой от нависшего над ней монстра. Оборотень остервенело грыз скалку и пытался вырвать ее из рук.

Юра с лестницы выстрелил ему в спину. Пуля рванула серую шкуру на холке и ушла в стену. Зверь взвыл и откатился в сторону. Подмастерье перепрыгнул через перила, и, только поднявшись сразу же выпустил остаток обоймы в морду рванувшегося к нему оборотня, буквально снеся серую голову с плеч.

Он подбежал к Оксане, и помог ей подняться. Она бросилась ему на шею, и плача стала расцеловывать. Он крепко ее обнял.

— Ну, все. Все кончилось. Теперь все будет хорошо. Я обещаю!

Такого похмелья мастер еще не знал. Все болело так, что он едва не завывал, а голова и вовсе упрямо отказывалась работать. Все, что ему втолковывали все утро, он смог усвоить только к обеду. А усвоив, обалдел.

— Лесавка говоришь, — прищурился он. — Так вы же старенькие, маленькие такие?

— Я родилась по вашим меркам совсем недавно. Мы, как и вы люди не все одинаковы. Кто старше, кто младше, — улыбнулась она. — Некоторые из нас родились до, как вы говорите «Великой Катастрофы», но и они выглядят ненамного старше меня.

— Это конечно жутко познавательно, но я так и не понял, как ты связалась с этой шайкой упырей?

— Вань, она ведь тебе уже раз пять это объясняла, — вмешался Юра. — Сестру она искала, которая любит влипать в неприятности.

— Ах да, — кривясь от боли потер мастер ноющий висок. — Прям как ты.

— А теперь, господин мастер, нам нужно пообщаться с вашим подмастерьем.

Оксана, которая была и не Оксана вовсе, а Осина, взяла парня за руку и не дожидаясь ответа буквально волоком потянула его наверх.

— Ну, пообщайтесь — пообщайтесь, — усмехнулся им в спины Иван. — Ох, моя голова. Вот позорище, — говорил он сам себе, потирая виски. — Если бы не Юрка, кранты были бы нам всем. Надо же, как пацана вокруг пальца обвели, нелюди.

За настежь открытым, окном, заливисто пели птицы. Со двора доносилось стрекотание кузнечиков. Ласковый, теплый ветерок, врываясь в открытое окно, гладил иссеченную шрамами спину парня, что обнимал и целовал в плечико, необычное лесное существо воплоти.

Существо ласковое и безумно красивое.

Они лежали на смятой кровати, совершенно нагие. Остывали юные, разгоряченные страстью тела. Юра был самым счастливым человеком на свете. То, что было у него в груди, он чувствовал в своей жизни только раз. Он смотрел в ее колдовские, необычайно зеленые глаза и гладил, золотистые волосы. Она тем временем тонким пальчиком считала веснушки на его лице.

Сейчас ему ничего на свете не нужно было кроме нее. Пусть хоть весь мир снова провалится в бездну. Плевать. Сейчас он обнимал целый мир. Свой мир.

Осина досчитала конопушки и ткнула пальчиком в его курносый нос. Он поцеловал ее ладошку, потом потянулся и коснулся ее сладких губ. Когда он снова взглянул в ее глаза, они были полны грусти. По щеке Осинки, стекла кристальная слеза и растворилась на подушке. Она положила руку ему на грудь, там, где пылко стучало юное сердце.

— Я люблю тебя, — тихонько сказала Осинка.

— И я тебя люблю, — ответил Юра, стирая новую набегающую слезинку, на ее щеке.

— Я люблю тебя, и от того в груди так больно. — Из ее глаз хлынул целый поток. — Отпусти меня, мой хороший!

— Никогда, — он прижал ее к себе и боялся отпустить, будто она растворится словно виденье. — Я брошу охоту. Я останусь с тобой. С тобой навсегда. Я поговорю с Иваном. Он хороший, он меня поймет.

— Ты погубишь и себя, и меня, — ответила Осинка, нежно целуя его щеку. — Я скоро увяну и исчезну, если не обрету свободу.

— Нет. Это не справедливо. Я не смогу без тебя.

Юра сел, свесив ноги с кровати. Его лицо посерело. Он больше не мог представить себя без нее. Он готов был расплакаться словно ребенок. Сердце сжалось и заныло. Она села рядом и обняла его за плечи.

— Юра, мне невыносимо больно существовать в физическом плане так долго. Я потеряла последние силы. Мой единственный, любимый. Освободи меня, прошу. Я наберусь сил, и не скоро, но смогу снова существовать в вашем, физическом мире. Мы увидимся. Я обещаю. Ведь ты мой первый и единственный, навсегда.

В руку парня лег неизвестно откуда возникший нож. Он отрешенно смотрел на слепящее солнечным светом лезвие. В горле стал удушающий ком. Глаза застелили слезы. Он выронил нож.

— Я не могу, — с трудом вымолвил он.

Осинка встала с кровати и опустилась перед ним на колени. Солнечный лучик скользнул по ее розовой коже и запутался, сотнями искорок в ее волосах. Ее печальные глаза смотрели на его веснушчатое лицо. Она подняла нож и снова вложила его парню в руку.

— Что я должен сделать? — сквозь сдавленное горло с трудом спросил он.

— Перечеркни клеймо, — ответила Осинка, подставив плечо с зарубцевавшимся ожогом. — Я люблю тебя! — шептала она, закрывая глаза, из которых снова хлынули слезы.

— Я люблю тебя, — всхлипнул Юра и рассек клеймо.

Фигура девушки сразу же обратилась листьями и травой, что рассыпались по всей комнате. Подул ласковый ветерок, донесший ее спасибо. Юра ощутил на груди ее прощальный поцелуй, и в этом месте, сквозь кожу проступил ряд древних рун. Но парень этого не заметил, он все сидел, сжимая в руке нож, и опустевшим взглядом, смотрел, как ветер шевелит листья на полу.

12. В тихом омуте

До Солеварска оставался день пути, когда охотники налетели на очередную засаду. Ближе к столице, зараженных становилось все больше, и они оказывались все опаснее и предприимчивее. Рыбацкие деревни находились в осадном положении. Торговля была прекращена. Прекратились поставки соли из Солеварска. Караваны исчезали в пути. Рыбаки, живущие за счет продажи улова, несли убытки.

Загнанные в мешок Иван и Юра, с трудом прорвались сквозь обезумевших больных, которых в этих краях называли бешенными. Удалось это им благодаря Грому, который их уполовинил, хорошенько поджарив, и внезапно открывшейся у Юры способности.

Во время боя, когда их прижали к мотоциклу. Когда перезаряжать оружие, не было времени, и отбивались врукопашную из последних сил. Сразив очередного врага, парень замер, закрыл глаза, и вокруг мотоцикла внезапно поднялся вихрь.

Опавшая листва сорвалась со своих мест, за ней в воздух взмыли ветки, камни и мусор. Ураганный ветер сбивал бешенных с ног, кидал об деревья, будто тряпичные куклы, бил их камнями и ветками, засыпал мусором безумные глаза. А парень развел руки и словно в припадке закатил очи долу.

Ветер взвыл еще злее. Он ревел словно голодный зверь. Парень покраснел и покрылся крупными каплями пота.

Иван, с Громом прижались к мотоциклу, и оказались в безопасности внутри вихря. Ветреный барьер сметал любого, кто пытался к ним подойти. Псу было страшно. Огромный, черный огневик, скулил и жался к Ивану. Иван и сам едва опомнился от шока, когда понял, что этот вихрь творит его подмастерье, а опомнившись, спрятал нож, и осторожно подошел к парню, который истощал себя. И вот когда у Юры, ожидаемо, подкосились ноги, то наставник его подхватил и в бессознательном состоянии, усадил в люльку.

За потерявшим силу вихрем, сквозь оседающий мусор, показались разбросанные по небольшой поляне тела. Кого не убило, ползали и начинали приходить в себя. А главное ветер разметал кучу валежника, которой бешенные устроив засаду, преградили им путь.

Не теряя попусту времени, Иван завел мотоцикл, и с треском переехал остатки баррикады. Пес рванул вслед за ним. Они, наконец, вырвались из перелеска на открытое пространство, и мастер, зная, что пес их догонит, понесся к виднеющемуся вдалеке высокому забору из неотесанных бревен.

Древняя старушка водила дряблыми, руками, с узловатыми суставами, над грудью Юры, что лежал на кровати без сознания уже несколько часов. Ей будто что-то почудилось. Она остановила сухонькую длань в одной точке, и, сосредоточившись, закрыла выцветшие глаза.

— Обессилен парнишка твой. Словно досуха выпило что-то. Погоди — ка, — она расстегнула на нем рубаху. — Ох ты — ж, священные предки! — Воскликнула она, увидев ряд проступивших сквозь кожу древних рун.

— Что там? — встревожился Иван, подошел и впервые увидел у парня на груди прощальный подарок лесавки. — Что это, бабушка?

— Это милок, — она провела пальцем по рунам, и остановила его, у крайней, что едва была видна, — что-то древнее. Я, кажется, знаю, что.

— Это опасно? И что это за знаки вообще? — спросил мастер старую знахарку.

Бабушка не ответила. Она в задумчивости прошла по маленькой комнатке избушки, к столу. Сев за стол, она отдышалась и с хитрецой воззрилась на Ивана.

— Ну, — взмолился он. — Бабуля не томи!

— Экий ты прыткий, мастер. Сперва уговор. Ты поможешь мне, а уж после, я расскажу, что это, и как с этим быть. Дело одно есть. Да старая я, и ножки совсем не ходют, вот ты побудешь моими ножками, и глазками. Ну а заодно ручками, если придется.

— А тем временем Юрка коньки отбросит? Нет, бабушка, так не пойдет.

— Не отбросит. Я ручаюсь, — успокоила она и выжидающе посмотрела на Ивана.

— Слово даешь?

— Слово даю мастер.

— Я надеюсь, мне не придется скакать за тридевять земель, чтобы побить змия и принести яйцо?

— Прямо с губ снял Иван, — захохотала она. — И желательно левое. В нем силы больше, — прокряхтела старушка, смотря на ошалевшего мастера. — Да ты не пугайся. Шучу я. Но со змием придется разобраться. Только с зеленым. И тут, совсем рядышком.

— Корчму вашу спалить что ли? — хмыкнул он.

— Нет, зачем так радикально. За поджог домов у нас руки отрубают, а то и на кол могут посадить. Будь ты хоть мастер, хоть хам, хоть знатный какой, закон на всех один.

— Корчмарю морду набить? — предположил Иван.

— Да что ты злой такой? То спалить, то побить. Дай тебе волю и пьяниц всех перевешаешь.

— Тогда говори конкретнее бабуль.

— Да как тебе скажешь, коли ты перебиваешь без конца?

Иван сделал губы уточкой, мол, молчу — молчу.

— То-то — же. Пить, то пьют везде, и всюду пьяниц хватает. Но в селенье нашем беда иного рода. То один с ума сойдет, то другой, и давай вешаться, топиться, жен резать. Но ладно — бы, только пропойцы, дык даже те, кто пьет раз в год.

— Белая горячка, — не удержался мастер. — Это не ко мне.

— Да погоди ты. Вот неймеццо ж те. — Она пожевала губами, перевела дух, и продолжила. — Этих бедолаг, ко мне приводить стали. Ну, я глядь, а на них бесенята жиреют. И не простые те бесенята, а такие, что злобой, страхом, сумасшествием да смертью кормятся. Ну, я сперва подумала ларвы это, и давай снимать. А они не снимаются, и не рассеиваются. Ментальные паразиты, что-то среднее, меж стихийными, и духами хаоса. И главное кормятся не сами, а для кого-то силу копят. Будто пчелы нектар собирают, а после в улей несут. Так вот мастер, должен ты этот улей обнаружить, а с тем и матку ихнюю. Прихлопни матку Иван, а без нее и паразиты издохнут. Вот такое дельце.

— Да бабуль. Вот так задачку ты задала, — почесал он маковку. — Но я слабый медиум, экстрасенс из меня и того хуже. Третья степень мастерства. Сверх-тонкоматериальный план, я не увижу, даже если выжму все соки из запаса своего. Скорей голова взорвется.

— Ведьма я али нет? Я на время изменю твои способности. Перенаправлю потоки в как ты говоришь сверх-тонкоматериальный план. Только трудно тебе первое время будет. Ну, ничего, освоишься. Согласен?

— Согласен бабуль, — подошел он к старушке. — Вечно у всех какие-то условия. Пойди туда, принеси то, прихлопни этого… Нет бы, чтобы за просто так. Задаром.

— А ты не бухти, не бухти. Просто так милок, только мухи родятся. Вставай на колени, и давай сюды свою голову. А теперь терпи. Будет больно.

Иван сидел на крылечке маленькой избушки уже около часа, но привыкнуть к новому виденью мира все никак не мог. Если ранее в режиме иного взгляда, он мог видеть энергетические оболочки, которые называют аурами, то он их видеть перестал. Теперь его взгляд миновал ауры насквозь, и видел саму суть всех энергетических процессов, что собою скрывали эти оболочки.

Все вокруг, и живое, и не живое, было наполнено энергией. Она текла потоками сквозь все, смешивалась с другими потоками, где наполняя некую вещь, а где осушая. Весь мир пришел в движение. Даже повешенный на покосившийся плетень, глиняный горшок, и тот источал свою энергию, которой по разумению Ивана в неживом объекте, быть просто не должно.

Он видел мир сразу в двух измерениях. В общепринятом трехмерном, в котором все было словно полупрозрачным. И в тонкоматериальном, состоящем из эфира. И во всем бурлила, и плескалась разная энергетика.

Нет, мастер не стал видеть сквозь людей и вещи, его взгляд не стал рентгеновским. Он видел, что на самом деле происходит в оболочках, которые люди называют своими телами.

Внимание мастера привлек молодой парень, в котором стремительными реками и потоками плескалась энергия. Он видел, как эти реки растекаются по конечностям, устремляются к определенным точкам, и там выплескиваются ее избытки. И, похоже, это было, на коронарные выбросы солнечной энергии, что доводилось видеть в старых книгах, в библиотеке Обители.

Вот его золотистые потоки, исходящие от вихря в голове начали приобретать оранжевые оттенки. Парень затаив дыхание наблюдал за идущей на встречу симпатичной девушкой. Ее рыжая, пышная коса, обвила тонкое плечико, и покоилась огненным змеем между скрытыми белоснежным платьем холмиками острых, вздернутых грудей.

Девушка тоже вся струилась золотистым цветом, но заметив парня, ее бурный поток, устремившийся к солнечному сплетению, начал терять цвет, и уже вскоре стал напоминать холодную сталь. Лицо ее нахмурилось, а энергетические потоки, превратились в реки ртути.

Мастер ясно видел, что девушка избегала его внимания, но парень все же ее остановил.

Он вкрадчиво ей, о чем-то говорил, улыбался и поедал девушку глазами, а она выслушивала его с холодным видом. Но холоден был не только вид, серебрящиеся реки ее энергии принимали холодный синеватый цвет. А вот с парнем все было наоборот.

Потоки, исходящие от головы и устремляющиеся к солнечному сплетению, стали похожи на лавовый поток, что заполнив озером, район сердца, устремились вниз, и теперь в районе его паха, ширилось и росло, пульсирующее солнце.

Ох — о — хо. Иван всегда думал, что всему виной кровоток. А оказывается, не только кровь массово приливает к причинным местам, вызывая возбуждение, но и энергетика.

Коронарные выбросы огромной силы устремлялись к девушке, но бессильно разбивались, об ее ледяные реки, и рассеивались вокруг нее. Все его попытки были бесплодны. Она, наконец, нашла повод, и быстро попрощавшись, отправилась дальше по своим делам.

Парень нахмурился и все смотрел ей в след, а потоки лавы застывали и темнели. Медленно угасало то самое солнце. Парня окутал темный ореол, что сгущался вокруг него, будто грозовые тучи. Он бросил на удаляющуюся фигурку еще один взгляд, и отправился восвояси.

Ивану, свидетелю разыгравшейся пред ним сцены о несчастной любви, показалось, что теперь с новым виденьем, все более — менее ясно, и он отправился искать то, о чем говорила знахарка.

Раздалась трещотка пулеметной очереди. На помосте стоял плечистый молодец, и из-за прикрытия высокого забора, поливал свинцом неприятеля из шестиствольного пулемета, что приводился в действие, вращающейся ручкой. Эта машина чем-то напоминала огромную мясорубку, изрыгающую снопы искр и облака дыма. Рядом еще несколько человек, отстреливали, бешенных, из своих винтовок. И у всех, как у одного, энергетика перемежалась от оранжевого к красным цветам.

Значит, любовь и ненависть одного поля ягоды, а точней почти одинаковы на вид. Но если энергетика парня была похожа на лавовый поток, то у этих, напоминала багровые реки. Иван и это обстоятельство взял на заметку, и зашагал дальше, в направлении корчмы.

Так разглядывая людей, и примечая, насколько разнится их энергетика, мастер прошел по центральной улице селения, к реке, у которой находилась корчма.

Иван никогда не любил напиваться. Выпить, чтобы поднять настроение, либо помянуть знакомых, было нормой, но напиваться, он ненавидел. И уж точно не чувствовал ни малейшего сострадания к пьянчугам, кои потеряв человеческий облик, словно свиньи валялись в лужах и канавах, и давно растратив последние крохи совести клянчили монетку на опохмел.

Он остановился около пьяного до безобразия мужичка, что лежал на брусчатке у корчмы, в собственной блевоте, и неразборчиво ворчал сквозь храп. Ничего кроме отвращения к этому животному, мастер не испытывал, но с большим интересом рассматривал то, что угнездилось на нем.

На плешивой голове присосавшись к затылку, находилось нечто похожее на огромную лягушку или же тритона, с недоразвитыми лапками, и несоразмерно большой головой. Огромная пасть с толстыми губами целиком поглотила затылок и высасывала энергию из едва теплящегося источника. Как и говорила старуха, энергия эта уходила в раздутый и свисающий с боков живот, и там оседала.

Иван присел на корточки, чтобы поподробнее рассмотреть полупрозрачную ментальную пиявку. Никак, не реагируя на мастера, медленно, но верно, она продолжала, тянуть жизненную силу с пропойцы. Он с опаской провел рукой, которая ожидаемо, прошла сквозь паразита. Казалось, ничего не изменилось, но разбухшие округлые веки паразита открылись, и в Ивана вперился черный, ничего не выражающий, лягушачий взгляд.

Мороз пробежал по коже. Мастер встал и инстинктивно отшагнул от пьянчуги. Выпуклые глаза тут же закрылись. Пьяница пошевелился, поднял голову, и посмотрел на Ивана бессмысленным взглядом.

Бывалый мастер всякого повидал на своем веку, и противного, и откровенно мерзкого. Но не было ничего омерзительнее мутного и отупелого, рыбьего взгляда опустившегося алкоголика. Даже вылупленные глазища рыбоголова казались куда милее и осмысленнее, нежели эти глаза живого мертвеца.

Иван, поборол желание сплюнуть на это опустившееся существо. С перекошенным от брезгливости лицом, он направился к входу в корчму, над которой, на цепях покачивалась выцветшая вывеска «Тихий омут».

Лишь открыв дверь, и ступив в общий зал, он снова едва заметно скривил усеянное шрамами лицо.

В нос ударила дикая смесь кислого пива, конского пота, крепкого перегара, рыбы, жареного лука, чеснока и дрянного табака. В зале, густым туманом висел дым от папирос и самокруток. Свет тусклых электрических ламп, с трудом пробивался к столам, делая заведение, мрачным и угрюмым.

Рассмотрев, наконец, стойку с грузной фигурой корчмаря, Иван направился к ней, попутно рассматривая шумных, пьяных посетителей, и отмечая, что почти на каждом был паразит. Различия были лишь в размерах, и полноте утроб, ментальных пиявок.

— Добро пожаловать в Тихий Омут, — приветствовал без всяких эмоций хмурый боров, сверля чужака маленькими злыми глазками. — Я вижу, господин у нас впервые?

— Верно дружище, — приветливо отозвался Иван, присаживаясь на свободное место у стойки. — Что есть из выпивки?

— Как и везде, — бесстрастно отвечал корчмарь, сосредоточившись на протирании глиняной кружки. — Пиво, самогон, медовуха, водка, вино.

— Пиво, пожалуй. Только не то пойло что всем льешь. — Подмигнул ему Иван, и положил на стойку золотой.

Хмурое лицо корчмаря тут же разгладилось, приняло угодливый вид, а в глазах отразился блеск золотой монетки. Судя по всему, тут кроме медяков и серебрушек, другого номинала не видели давно.

— Для дорогого гостя, все самое лучшее, — заулыбался корчмарь, да так неискренне, что мастеру захотелось дать ему в морду.

Но припомнив, что все корчмари как один, словно братья близнецы на одно лицо, он решил не заострять на этом внимания. Отвык он от человеческого общества, которое порой так тяготит, что впору с болотником или лешим поболтать.

— А из еды что предложишь? — спросил он, даже не притрагиваясь к засаленным, и пропахшим рыбой картонкам, представлявшим собою меню.

Из — под стойки появилось новехонькое меню с трафаретным текстом. Иван водил по нему пальцем, и бормотал: «рыба — рыба, снова рыба», пока корчмарь наливал пиво, и, вздохнув, бросил его на стойку.

— Не люблю рыбу, — скривился он. — А кроме рыбных блюд есть, что-то еще?

— Для господина, можем подать курочку, утку, или гуся, если господин соизволит подождать. А если вы гурман, то у нас есть свежий летучий змей, час как доставили. Горный аспид, говорят для потенции ох как хорош.

— Нет уж. Лучше гуся, и к нему побольше овощей.

— Все будет в лучшем виде, — натянуто улыбнулся корчмарь.

— Надеюсь, — сказал Иван, встал из-за стойки и направился в зал.

Выбрав наименее загаженный столик в темном углу, мастер, устроился под казавшимся издалека картиной, а на самом деле рисованным рекламным плакатом, местной рыбной промышленности. На плакате, с белозубой улыбкой, красовалась румяная девушка, в белом платке, которая держала в руках большую рыбину, а ниже были нарисованы стеклянные, и что удивило Ивана, металлические консервные банки. Размещенная под ними надпись гласила: «Наша продукция гарантированно долго хранится и имеет отличные вкусовые качества. Купи, не пожалеешь».

Иван перевел взгляд, от миловидного лица на плакате, на серое и хмурое лицо, напротив. Почесывая щетину на шее, работяга в мятой кепке, потягивал кислое пиво, и молча пялился на шрамы, усеивающие лицо охотника за нечистью. Сквозь кепку, в районе его затылка тоже виднелся ментальный паразит. Пока небольшой и почти пустой, но, тем не менее, он был.

— Ну, и чего пялишься? — хмуро спросил работяга, и отхлебнул пива. — Я те чай не девка. Спросить, чего хочешь?

— Да вот заинтересовало, у вас серьезно, в металлической таре консервы продают?

— Серьезно, — ответил он. — Но купить ты их не сможешь.

— Что, так дорого стоят?

— Не так чтобы и дорого, но не поштучно. Партиями. Ты на купца не больно-то похож, потому и предупреждаю.

— Я в охране каравана работаю. Вдруг хозяина заинтересует. Закончится эта канитель с бешенными, вернусь, да идейку ему подкину, — Иван ему подмигнул. — За барыш естественно.

— То-то лицо у тебя такое. Я так и подумал, либо бандюга, либо наймит. Я думал сперва, ты из братства. Слушок прошел, что прорвался к нам один из мастеров.

— А, слышал, — улыбнулся Иван. — Знакомец мой. Да только раненный он, у ведьмы вашей отлеживается. А что, нужда в нем есть какая?

— Да на кой он нам, — отмахнулся работяга. — У нас охрана хорошо поставлена, и аспида собьют, и лупоглаза выловят, если заберется, и бандитский налет отобьют. Духи водные задобрены, как положено, ведьма наша за этим зорко следит. Так что нужды, как ты говоришь в нем нет.

— А чего все хмурые такие, будто беда какая? — спросил мастер, пригубив пива, действительно неплохого. Не подвел корчмарь.

— Ты с дуба рухнул что ли? — скривился работяга. — Сам про бешенных обмолвился ведь. из-за этих сволочей вся работа встала. Осадили нас тут, товар сбывать некуда. Завод стоит, деньги не платят. Снова как в старые времена с реки кормимся, да сухари последние доедаем, а нечисть эта за стенами хороводы водит. И сколько их не стреляй, меньше их не становится. Весь поселок уже мертвечиной из-за стен провонял. Как бы мор в гости не пожаловал, на запашок-то. Хотя странно, что они не обращаются после смерти.

Ладно, я хоть при деле, на генераторах работаю, а остальные вон, рыбаки да заводские сидят, последние гроши пропивают. Потому мил человек и хмурые, — распалялся работяга, от чего паразит зашевелился и стал потягивать его энергию. — С ума вон от безделья сходят, кто в петлю, кто в реку, кто пулю в лоб. Нельзя ведь, нашему люду без дела, понимаешь? Скисают, да распускаются. От того и лезет им в голову всякая дурь.

— Ладно — ладно, ты не серчай. Сглупил я, признаю. Кстати я Иван, — он протянул руку работяге.

— Тимофей, — пожал крепко шершавой от старых мозолей рукой в ответ работяга. — Ну, будем знакомы.

— Твое здоровье Тимофей, — звякнул своим бокалом о подставленный бокал мастер, как и новый знакомец, осушил его до донышка. — Что, еще по бокальчику?

— Только, если угостишь. Я мелочевку уже спустил, а крупные дробить не охота.

— Да не вопрос, — ответил охотник, и собрался отправляться к стойке.

— Погоди, — остановил его Тимофей. — Тут подавальщица есть. Да только брезгует она промеж пьяных ходить, пока не позовут.

Иван повернулся, и с трудом рассмотрев сквозь клубы сизого дыма стойку, крикнул корчмарю, мол, еще четыре пива. На что тот кивнул. На мастера воззрились несколько осоловелых взглядов завсегдатаях, осмотрели с ног до головы и тут же потеряли интерес, потому что в зале появилась подавальщица.

В белом платье — рубашке расшитом орнаментом, в красном передничке, русая коса до пояса, горделивой походкой, будто пава, она несла поднос с гусем и пивом.

Энергетическая обстановка в зале тут же изменилась. Ток энергетики по телам пьянчуг и простых посетителей заплескался, заструился, зашевелились паразиты, откачивая в свои брюшка хлынувший избыток энергии. Даже хмурый Тимофей оживился, и серость лица сменилась легким румянцем. Заблестели глаза, заалели и вскипели потоки, бегущие по его телу. Коронарные выбросы с силой хлынули в сторону Ивана, и он едва не отшатнулся, но вовремя опомнился.

Тощий паразит на затылке работяги несмотря на активность, не получил и доли энергии от Тимофея. Он был не подвижен и в прозрачное брюшко, не поступило от хозяина ни капли. У остальных напротив, паразиты пили, захлебываясь из встревоженных потоков наполняя свои полупрозрачные брюшка.

Красивая девушка, несущая поднос, напротив была холодна словно айсберг. Она окатывала осклабившиеся пьяные лица холодным взором синих глаз. Казалось один взмах длинных ресниц, и похабная усмешка навеки замерзнет на лице того или иного посетителя. Но в действительности же она умело лавировала среди оживившихся пьянчуг, избегая шлепков и щипков, жирных, и пропахших рыбой, дрожащих рук. Миновав назойливых мужиков эта снежная королева, остановилась у их столика.

Перед Иваном стали появляться пивные бокалы с пенными шапками, только что испеченный, истекающий соком жирный гусь с гарниром из овощей, свежий, душистый хлеб, и такая редкость, как салфетки.

Одну из кружек он поставил Тимофею, что словно невзначай, бросил взгляд на подавальщицу. Иван тоже взглянул на ее миловидное личико, но сразу же был послан, куда подальше надменным взглядом ледяных озер ее глаз. Услужливая фантазия даже предоставила ощущение дуновения, обжигающего холодом ветра.

— Разделим по-братски? — подмигнул мастер, Тимофею указывая на источающего ароматную дымку гуся. — Я один не одолею.

— А? — будто опомнился полыхающий Тимофей. — Не откажусь, — улыбнулся он и снова, вскользь окинул взглядом ладную девушку.

Еще, когда она расставляла заказанное блюдо на столик, Иван заметил, как она украдкой постреливала глазками в Тимофея. В то же время, страшилась встретиться с ним взглядом, а ее холодная энергетика заалела и начинала бурлить. И думал он, что ей богу как дети. Сменяются времена, эпохи, эры, гибнут цивилизации и на их прогнивших останках появляются новые ростки, а человеческое поведение, мимика и ужимки не меняются.

Доводилось ему от скуки читать древние романы, на чудом сохранившихся носителях, переживших и катастрофу, и все перемалывающий своим движением ледник. Все те же охи — вздохи. Трепет ресниц. Румянец на щеках, и взгляды украдкой, будто невзначай. Все так же, как и сотни лет назад. Правда, говорил один старый ментор в Обители, что было время, которое он назвал «Новый Рим». А точнее, это был двадцать первый век, когда вопреки прогрессу, который должен был вознести общество на новый духовный уровень, человечество обленилось, оскотинилось, чуть не схватилось опять за палки и не влезло обратно на деревья.

Люди тогда утратили всякую мораль, духовность и веру. Сношались друг с другом будто дикие животные без разбора. Копировали друг друга, обезличивая и лишая себя индивидуальности. Поклонялись лживым и продажным идеалам. Продавали тело и душу за бесполезные мелочи, преклонялись пред бессмысленными вещами, от которых не было проку, но ценились они выше, чем собственное достоинство, о котором в ту пору забыли напрочь. Как забыли об уважении, чести, совести, сострадании и милосердии.

Ширилась и поедала эта гангрена души молодежи, а через них переходила и на старшее поколение, и загнило общество, отупело. С большим трудом, потом, а иногда и кровью, преодолело человечество те темные времена и выбралось, наконец, в космос. Но снова пошла черная полоса.

Так изранили, истощили и загадили люди свою родную планету, соблазнившись новыми мирами, что теперь имеем, что имеем. А по сути, имеем мы новую эру. Не поразила бы снова чума бездуховности выбирающееся из грязи, страха и расцвета каннибализма человечество. Не сменился бы румянец и блеск влюбленных глаз, отупелым, бессмысленным взглядом и искусственными, бездушными масками вместо лиц. Не дай Бог, не дай Мать Сыра Земля.

— Эй, Иван, — позвал уплетающий гусиную ножку Тимофей. — Ты где витаешь? Гусь стынет. На диво вкусный он сегодня. И пиво вкусней. Недаром говорят, что на халяву и уксус сладкий.

— Ты ешь, не обращай внимания. Бывает у меня такое. Задумаюсь, ни с того ни с сего, да хрясть, и мордой об землю. Думаешь, чего у меня физиономия такая битая вся, — улыбнулся Иван, и отломал жирную ножку от гуся.

— А, это бывает. Вон у нас один так тоже все ходил, лбом столбы считал. Над ним все потешались, чудной мол, дурень. — Тимофей вдруг задумался, облизать пальцы, или вытереть салфеткой, но решил не корчить интеллигента и все же облизал.

— А потом?

— А потом, он придумал водные генераторы. Верней не придумал, а воспроизвел старые технологии, электрифицировал поселок, потом при содействии меценатов и гильдии технократов разработал и построил завод. Вот тебе и дурень. Не зря, видать, я его в детстве деревянной лошадкой по темечку колотил, — заулыбался Тимофей. — Теперь уважаемый человек. Изобретатель.

— А лошадка та сохранилась?

— Да мне бы разок — другой, тоже по темечку, — засмеялся Иван.

— Увы и ах, но нет, — развел руками Тимофей. — Как сквозь землю. Сам теперь ногти грызу от обиды.

Так они за разговором прикончили гуся, и пару кружек пива. Тимофей вдруг расщедрился и через сорок минут, снежная королева подавала на стол тушеного аспида, сыр, вино и фрукты. Получив по серебрушке чаевых от Ивана и Тимофея она, продолжая уклоняться от хамья, отправилась в направлении кухни.

Закончилось пиво, за ним вино и аспид, что оказался отменно приготовленным, закончился тоже. Захмелевший Иван, исподтишка выуживал у нового знакомого, который захмелел куда сильней его самого, информацию о самоубийцах и сошедших с ума бедолагах, когда в зале началась возня, и корчмарь стал прикрикивать на посетителей.

Один из перебравших мужиков, схватил подавальщицу за платье и под дружный гогот сотоварищей пытался усадить себе на колени.

— Да что ты упираешься? Что, мордой не вышел? — скалился он, пялясь на ее выпирающую грудь.

По залу разнесся звонкий хлопок пощечины. Подавальщица вырвала из потных, заскорузлых рук свое платье, не успела отбежать, как снова ее подол, попал в крепкий захват.

— Ты че курва, — возопил бугай, держась за полыхающее огнем от крепкой пощечины лицо. — Озверела? Я те щас покажу, подстилка корчмарская как подобает себя вести с настоящим мужчиной!

Тимофей фыркнул, вскочил, пошатнулся и сжал кулаки. Вскочил и Иван.

— Эй, ты, «настоящий мужчина», — опередив знакомца крикнул Мастер. — Да — да, ты, хамло немытое. Отпусти девушку. Пока я не научил тебя, как подобает себя вести с женщинами.

— Пшла вон сука! — оттолкнул хам подавальщицу и встал из-за стола.

Тут же загремели падающие и отодвигающиеся лавки. Вскочили почти все посетители, кроме одного, что продолжал мерно кушать скрытый тенью подпоры, будто ничего и не происходило.

— Ты кто такой, чтобы меня, — он ударил себя в грудь кулаком. — Меня Валеру Дантиста учить? Ты чмо, паршивое. Я те ща башку оторву и в рот нассу утырок! Все? Все слышали? Этот козел первый на меня наехал.

Большинство вяло замычало, поддакивая брызжущему слюной бугаю. Иван саркастически хмыкнул на этот монолог и сплюнул на пол в сторону разъяряющегося хама. Девушка, о которой все резко позабыли, но столпотворением перекрыли путь к кухне, попятилась в сторону столика Ивана. Он пропустил ее, и она побледневшая и дрожащая спряталась за спину Тимофея.

— Да плевал я с высокой колокольни, как там тебя, кусок дерьма величают. Дерьмо оно и в Африке дерьмо, — нагло ответил мастер.

— Ну, сука, я вырву твою печень и сожру. Отвечаю! — просипел сквозь черные зубы бугай.

— Так чего ты тут языком своим поганым пол метешь, трепло? Вот он я. Иди и возьми. — Иван шагнул вперед и с ухмылкой развел руки.

— Пацаны, вали козла, — взревел Дантист и стартанул быком на Ивана.

Стоящий рядом дубовый табурет, поддетый носком ботинка, взмыл в воздух и с ускорением направился в свирепое лицо бугая. Тот не успел прикрыться, на весь зал раздался треск надкостницы и ломающихся зубов. Взвыв, он сделал несколько шагов назад, и, схватившись за разбитый рот, завалился на пол.

Дантист скулил, визжал, вертясь волчком на полу, зажимая разбитый рот из которого потоком хлестала кровь. Над ним сгрудились его бойцы, такие же квадратные, лысые шкафы. Они пытались его поднять.

Иван тем временем сместился ближе к центру зала, в сторону от Тимофея и девушки. Следовало завязать внимание ублюдков на себе. Отвести подальше от нового знакомого, а в идеале вовсе вытеснить на улицу, где больше места, и вариантов действий.

— Офтаньте, — визжал захлебываясь Дантист. — Увейте фваль! — махнул он измазанной кровью рукой в сторону Ивана и продолжил выть.

Взревев словно медведи, трое раскидали в стороны столы и выхватили ножи. Четвертый замешкался, оставаясь у скулящего Дантиста. Действовали они бестолково, потому как при первом же рывке столкнулись плечами и стали мешать друг другу.

Двое ринулись на мастера, выставив ножи и расходясь в стороны. Иван еще сместился в сторону, увернувшись от первого удара. Нож второго шкафа едва не достиг цели, но запястье его попало в крепкий захват, ушло в сторону, на шею скользнула ладонь, и придала телу разгон. В следующий миг, мир для бандита расцвел снопами искр, красных пятен, и погрузился во тьму.

Пока он сползал по столбу — подпорке, увешанным вязанками чеснока и лука, его промахнувшийся собрат повторил попытку насадить Ивана на длинное лезвие ножа. Снова мастер смог уловить врага за запястье и довернув руку так, чтобы она выровнялась, с силой нанес удар раскрытой ладонью в локтевой сустав. С противным хрустом, сустав вывернулся в обратную сторону, нож зазвенел, покатившись по деревянному полу, и шкаф с криком рухнул на колени, где и был отправлен ударом ноги в глубокий нокаут.

Третий не стал идти в лоб, а пошел полукругом, сжимая в руке поблескивающий обоюдоострый клинок. Иван тоже выхватил свой кукри. Сближаясь, бандит делал секущие и колющие движения, вовремя отпрыгивая, уходя от захватов и ответного удара.

Иван же ушел в оборону пытаясь поймать врага на выпаде. Круг посетителей расступился к стенам. Танец продолжался. Иван, сосредоточившись на враге, упустил из вида то, что сместился спиной в опасную близость к Дантисту и четвертому бойцу.

Враг пошел в атаку, но слишком потянулся, чтобы достать Ивана и недостаточно быстро отпрыгнул, что позволило мастеру рассечь на нем плотную конопляную рубаху.

На груди бугая выступила кровь. Он злобно зарычал и сделал быстрый обманный выпад. Иван взмахнул ножом, но болезненный удар ногой по кисти заставил выронить клинок.

Бандит не выставляя руки, пошел на Ивана. Увернулся от метущегося кулака, боднул его лысой головой, едва не разбив переносицу и схватив за шею, попытался насадить на свой кинжал.

Спина мастера полностью открылась, чем не мог не воспользоваться четвертый бандит. Он встал и, держа нож, наготове предвкушал, как сейчас вонзит его тому под ребра. И пока Иван боролся с противником, что оказался в разы сильней его, отталкивая клинок от своего живота, бандит с косой ухмылкой направился к цели.

Скрытый тенью, мерно кушающий посетитель, который делал вид, будто ничего не происходило, наколол вилкой последний кусочек мяса, положил его в рот, и когда бандит шел мимо него, чтобы нанести подлый удар в спину мастера, выставил ногу. Споткнувшийся бандит ойкнул и растянулся на полу.

Посетитель смел на вилку кусочком хлеба остатки тушеных овощей, взглянул на лежащее у его стола тело, из — под которого показалась багровая лужица, и неспешно отправил хлеб с овощами в рот. Уж очень вкусной была еда, а может от того, что несколько дней в пути почти не ел, он принялся вытирать тарелку кусочком хлеба.

Дантист, справившись с болью, не заметил, что случилось с последним его дружком. Когда он отнял окровавленные руки от лица трое из его сотоварищей лежали на полу, а с лучшим его бойцом, в центре зала боролся оскорбивший его наглец.

С трудом Ивану все-таки удалось вывернуть кисть противника, чтобы тот выронил кинжал. Клинок воткнулся в пол. Иван нанес удар коленом в живот бандита, но оно натолкнулось на стену напряженного пресса, а в ответ снова прилетел удар головой. Иван пошатнулся, отступил назад, пропустил новый ощутимый удар в челюсть и следующий под дых. Следующий мелся ему в висок, но мастер поднырнул под руку, нанес ответный в лицо бандита, нашел в себе силы подпрыгнуть, и смел противника ударом ноги в грудь.

Видя, как упал последний боец, Дантист, пустив кровавые пузыри сквозь вдрызг разбитые губы выхватил из-за пазухи пистолет, и, направив на Ивана, потянул курок.

Кто-то вскрикнул «пистолет». Раздался оглушающий грохот выстрела. Посетитель положил рядом с тарелкой испустивший сизый дымок пистолет, и стал дальше дотирать соус с тарелки, а после отправил кусок хлеба в рот, и мерно задвигал челюстью. Дантист, лежал на полу с развороченным от выстрела лицом, а в повисшей тишине, отчетливо слышалось, только то, как громко чавкает странный посетитель.

Лишь, когда Иван увидел в руке Дантиста оружие, он понял, что только что стал должником. Люд возбужденно зашумел, вставали на места столы и лавки. Мастер, утирая с лица кровь, направился к незнакомцу, лицо которого скрывал глубокий капюшон куртки из кожи аспида.

— Все руки вверх! — закричал один из ворвавшихся в зал вооруженных дружинников. — Оставаться на местах! Кто стрелял?

Незнакомец поднял руку, обозначив себя, и взял кружку с вином.

— Руки за голову! И вздумай только потянуться за пистолетом. Башку отстрелю.

— Секундочку! — пророкотал незнакомец, послышались шумные глотки, после кружка стукнула о стол, и он, наконец, заложил руки за голову.

Он встал из-за стола, сыто икнул, повернулся к дружинникам, и молча ждал их дальнейших действий.

— Постойте мужики! Он ни при чем, — начал было Иван.

— А кто при чем? Ты кто такой? Давай тоже руки за голову.

— Да погодите вы, — сказал Иван и сделал то, чего очень не хотел: показал клеймо мастера.

— Тогда, господин мастер, потрудитесь объяснить, что произошло? На лицо два трупа, и трое избитых. На нечисть они не больно то похожи. Клеймо, не дает вам права убивать и калечить людей!

— Это самая, что ни на есть настоящая нечисть, — блеснув глазами из — под капюшона рыкнул незнакомец, все так же держа руки за головой, поскольку на него смотрели несколько стволов винтовок. — Во внутреннем кармане моей куртки посмотрите.

— Стас, — мотнул головой молодому бойцу дружинник — Глянь — ка, что там у него.

Парень осторожно подошел к незнакомцу, откинул полу куртки и вытащил из кармана кожаный сверток. Он случайно взглянул под капюшон, вздрогнул и отскочил от незнакомца словно ошпаренный. Вернувшись, отдал старшему патруля сверток, и что-то шепнул. Он слегка склонился, тоже взглянул на лицо под капюшоном и задумчиво почесал маковку.

— Интересные, однако, дела, — бормотал он, разворачивая сверток, в котором оказались бумаги. — О — хо — хо! Вот дела! — продолжил дружинник, рассматривая листки документов и посматривая на копошащихся, приходящих в себя бойцов Дантиста.

Единственное что рассмотрел на бумагах со своей стороны Иван, это проступившие сквозь бумагу синие печати.

— Вяжите этих, — указал дружинник на бандитов. — Повесить незамедлительно. Трупы бросьте свиньям, — приказал он своим бойцам. — Благодарю! — Он вернул бумаги опустившему руки незнакомцу. — Соответствующую бумагу заберете завтра. И вам, господин Мастер, тоже спасибо! — поблагодарил старший и пошел вслед за своими дружинниками что выводили и выносили бандитов из корчмы.

Иван подошел к незнакомцу, что отвернулся, провожая взглядом брыкающихся бандитов.

— Что там, в бумагах, если не секрет? — не удержался от любопытства он.

— Не секрет, — ответил незнакомец, и, не поворачиваясь, сунул бумаги Ивану.

На потертых листках были портреты Дантиста и его подручных, а ниже описания и рекомендация.

«Валерий Дурнов. Кличка Дантист. Фактически доказаны неоднократные бандитские нападения, ограбления, пытки, убийства, каннибализм, серия изнасилований особо жестоким способом, неоднократно приведшим к смерти. Вина доказана. Обвиняемый приговорен к смерти заочно.

В случае обнаружения данной личности сообщить в полицейское управление Солеварска.

Разрешается приведение приговора на месте поимки. Желательны доказательства: официально заверенный документ, либо палец. Это гарантирует вам вознаграждение.

Заверено. Главный прокурор Александров. А.А. Судья Фомичева. С.И. Печать».

В остальных листовках было примерно то же самое. На всю пятерку.

— Твари, — сказал Иван возвращая листовки. — Знал бы, не игрался. Кончал бы сразу.

— И лишил меня заработка, — хмыкнул незнакомец.

— Вижу ты тоже охотник. Да и вообще ты мне жизнь спас. Так что у меня перед тобой крупный должок.

— Не заморачивайся, — хлопнул он Ивана по плечу. — Сегодня я тебе помог, завтра глядишь кто — нибудь тоже спасет мою шкуру. Земля круглая и все возвращается сторицей.

— Друг, не откажи, выпей, поужинай со мной. Дай хоть так отблагодарю.

— Я бы и рад. Да не будешь ты со мной пить, мастер, — вздохнул незнакомец и поднял голову настолько, чтобы Иван рассмотрел его лицо.

Из тени капюшона на Ивана смотрела иссеченная застарелыми шрамами, поблескивающая глазами собачья морда.

Незнакомец был кинокефалом, псеглавцем, или как их называли в простонародье: кином.

Те, кто искал быстрой смерти, и вовсе называли их шакалами. Правда, это было последнее, что они успевали сказать.

Их народ пришел словно из — ниоткуда, вслед за отступающим ледником. Были они умелыми воинами, что без особых усилий могли истребить, или же подчинить выживающее из последних сил человечество. Но вместо этого они заняли несколько долин, и стали жить обособленно, не вмешиваясь в дела человечества.

Со временем, люди перестали бояться кинов, наладили торговлю, но псеглавцы, все так же жили, не допуская их на свои территории. Позже, образующиеся маленькие государства стали нанимать небольшие гвардии из их числа, а особо богатые купцы могли нанимать их себе в телохранители. И не было более верных своему хозяину воинов, чем кины.

Ледник отступал все дальше на новый север, менялся климат, просохли, зазеленели обжитые племенами псеглавцев земли, и стали соблазнять плодородной почвой да сказочными богатствами разрастающиеся человеческие государства. Начались трения, мелкие конфликты, которые со временем, нарастающим снежным комом вылились в первую после катастрофы масштабную войну. Попытку вытеснить псеглавцев с их земель.

Дым пожарищ и погребальных костров затмил солнечный свет, но жгли отнюдь не воинов с собачьими головами. Горели горы человеческих тел. Эта война была короткой, кровопролитной, и проиграна людьми подчистую. Но вместо того чтобы на правах победителей занять человеческие города и взять узды правления, кины просто отступили в свои земли, и стали еще реже контактировать с людьми, а их изгои рассеялись по всем глухим местам, обживая территории, отдаленные от княжеств и городов.

После войны их народ возненавидели. Ведь никто не помнил, что люди первыми напали на них, а помнили то, что кины защищая себя, и свою землю убивали их дедов и отцов. Но памятуя первую войну новой эры, побаивались открыто задевать даже изгоев. Ведь даже вне племен, они оставались верны своему народу и традициям, а их собратья могли незамедлительно выступить в их защиту.

Человечество было не готово к новой войне. Это понимали все, но со временем, появились мифы и устоявшиеся заблуждения про их варварские набеги на человеческие поселения. Про безмерную жестокость, похищения людей, и превращение их в рабов.

Иван был знаком и с изгоями, и с племенами, потому знал, что это ересь. Провокации тех, кто боится и ненавидит существ сильней себя, и тех, кто соскучился по большой войне. А, поди, переубеди теперь народ, что кроме нас людей, никто больше людей в рабство не покупает и не продает.

Кинам не нужны не люди, не их земли. Они не видели и не видят в человечестве врагов. И у них, и у нас одни враги. Нечисть и твари.

— От чего же, брат охотник, — искренне улыбнулся Иван, — Я не расист. Проходи к нам за стол. А я пойду, закажу угощений.

13. Любовь до гроба

Серым полотном стелилась у ног туманная пелена и рвалась клочьями об прибитую дождем к земле траву. Иван стер с лица, струи стекающие с мокрых волос. Тяжело дыша, не смея, ступить далее и шага он, снова посмотрел в спину своей мучительницы.

Она часто посещала его и без того тревожные сны, превращая их в настоящий кошмар. Первая жертва его жадности и высокого самомнения, Надя была олицетворением его совести, укором за его ошибки, что сполна воздавала ему за все грехи и готовила к предстоящим мукам ада.

Девушка, облаченная в изорванный когтями свирепых монстров кожаный доспех одетый поверх залитого кровью мастерского камзола, стояла к нему спиной, на берегу реки. На самом краю осыпающегося клочка тверди, подмытого мутными водами бурного, паводкового потока.

Позади, в тумане, среди кривых деревьев и колючих кустов, слышался злобный рык и голодный вой, идущих по кровавым следам тварей, который повторялся, раз за разом в каждом сне. Этот эпизод его жизни Иван знал наизусть. Сейчас с треском подломится одно из основательно подгнивших деревьев, и в падении теряя остатки отслоившейся коры, рухнет на покрытую свалявшейся шерстью серую спину. Между чудовищами начнется грызня, которая должна была дать ему фору.

Так и случилось, но мастер на это даже не обратил внимания. Этот сон он помнил в деталях до доли секунд, а главное знал, что появление в нем окровавленной женской фигуры не сулил ничего, кроме новых мук.

Иван понимал, что просто нужно досмотреть сон до конца, а после благополучно проснуться, но не мог ступить и шага. Ноги онемели, они, будто пустили корни в раскисшую глину и не пускали вперед. Его сковал страх, страх того, какую пытку она выберет для него на этот раз.

Хотя на этот раз сон был иным, он не бежал, не харкал кровью, не был изорван когтями, не исцарапан шипами колючих кустов. Он лишь весь промок от дождя и, смотрел напарнице в спину, в который раз стирая стекающие по лицу капли дождя.

Иван взял себя в руки, сжал кулаки, и направился к напарнице, за новой порцией пыток. Он встал рядом на обрывистом берегу, опустил плечи и обреченно вздохнул.

Он смотрел на покосившийся, старый причал, который то и дело захлестывали волны, на привязанную к нему лодку, в которую сквозь щели уже прилично натекло воды, и боялся поднять глаза. Боялся увидеть новые, кошмарные детали ее увечий. А они каждый раз были разными. Знакомыми, поскольку Иван на своем долгом веку повидал много изувеченных тварями тел, но от того не менее пугающими. Пугающими потому, что они были на лице той, которую он, когда-то безумно любил. Любил и погубил. Погубил в тот самый момент, когда с легкостью взял заказ на заведомо опасную охоту. Погубил тогда, когда упустил ее из виду в густых зарослях и более не смог найти.

Он рыскал в тумане в ее поисках, слышал ее зов, но стремительно теряя силы, брел все время не туда.

Но он не помнил, как в полуобморочном состоянии добрел до лодки, как отчалил. Плыл ли он сам, или его просто унесло течение, Иван тоже не помнил. Сути это не меняло. Он струсил. Он предал. Он выменял свое жалкое существование взамен на любовь. Он купил свою жизнь ценой ее смерти.

— Ваня, — мягко позвала напарница.

Иван не ответил, он зажмурился, и судорожно выдохнув, внутренне сжался в комок.

— Ванечка.

Стиснув зубы до скрипа, от чего на широкой челюсти вздулись и заиграли желваки, он открыл глаза и готовый ко всему, что угодно посмотрел на нее.

Вместо ожидаемого испуга, Иван растерялся от удивления. Лицо Нади было свежим и чистым. Никаких увечий, гнили, торчащих костей и рваных ран. Надя улыбалась. Она просто улыбалась.

— Плыви, — сказала она качнув головой в сторону качающейся на волнах лодки.

— Но… — он не знал, что ответить, впервые она его отпускала. — Наденька, плывем со мной? — Справившись с собой, позвал Иван, протягивая ей дрожащую руку.

— Нет, — покачала она головой, и улыбка Нади стала грустной. — Прощай!

— Надя, — Иван рванулся к ней, но натолкнулся на прозрачную стену. — Надя!

— Уходи. Тебя ждут. Плыви.

Иван оскользнулся, и едва не свалившись в реку, съехал по склону на причал. Он рванулся обратно, к ней, и опять натолкнулся на невидимое препятствие, которое оттеснило его к лодке.

— Плыви, — повторила она.

Она его отпускала, но от того не становилось легче. Теперь, смотря на ее печальную улыбку, он чувствовал себя еще гаже, чем всегда, когда вспоминал о своем предательстве. Иван был опустошен. Под прощальным взором ее глаз хотелось покончить со всем этим. Шагнуть в реку и одним вдохом набрать полные легкие воды.

Ноги будто повинуясь чужой воле ступили с перекошенного причала в лодку. Он отвязал веревку, взял весла и стал усиленно грести. С каждым гребком берег неправдоподобно быстро отдалялся, а Иван все никак не мог оторвать глаз от ее лица, пока берег полностью не заволокло туманом.

Он потерялся в этом густом молоке. Из рук исчезли весла, исчезла лодка. Мастер подался вперед и наткнулся на препятствие. Скрипнуло. Это была калитка. Отворив ее, он прошел вперед. Белое марево исчезло, растворилось, будто и не было его.

Был теплый, солнечный день, Иван очутился посреди маленького дворика паромщика Потапа. Первое на что наткнулся взгляд: на скуластенькое личико Марьи. Мастер вспомнил его неожиданно отчетливо. В продолжение этого сна она вновь кушала спелое, сочное яблоко, покачивая стройной ножкой. Черные волосы ласково развевал легкий ветерок, а за ее спиной, у избы, раскинулся калиновый куст, на котором безмятежно чирикал и чистил перышки воробей.

Тихий, ласковый ветерок, будто сорвался с цепи. Стал порывистым и злым. Калина качнулась и точно когтями заскрежетала ветвями по стеклу маленького окошка. Волосы Марьи разметались по лицу. Выскользнуло из руки надкушенное яблоко и покатилось Ивану под ноги. Испуганный воробей пустился в крик, стал биться о темное стекло. На стекле блеснули алые капельки крови. А после, при новом ударе о стекло он и вовсе свернул себе шейку. Его скорчившееся тельце, разметав крылышки, упало Марье на белоснежный подол и задрожало.

Под безжалостными порывами ветра заскрипела старая яблоня над головой. Уносились вдаль сорванные листья, осыпались красные яблоки, исчезая в стремительно жухнущей траве. Солнце скрылось за черной тучей. Небо заволокла угрожающе темная мгла. Марья, сложив руки лодочкой, подобрала замершее птичье тельце, и в ее ладони хлынул настоящий багровый поток. Веером сквозь ее пальцы он пролился на подол, и на белом сарафане распустились алые цветы.

— Ваня, — позвала она, протянув мастеру наполненные кровью ладони. — Ваня, что делать? Ваня помоги!

Ветер сорвал с ее лица спутавшуюся вуаль волос. Но вместо тонких бровей и карих глаз, скрытых в тени трепетных ресниц, аккуратного, чуть вздернутого носика, и алых, чувственных губ, Иван увидел ужасную кровавую маску. Сплошное багровое месиво венчала огромная, рваная рана, оголившая белизну кости. Тонкая шея была изувечена, а горло изорвано в клочки.

Крича имя Марьи, Иван очнулся и с сумасшедше стучащим сердцем вскочил на ноги. На него с непонимающими лицами смотрели завтракающие Юра, и псеглавец Болдырь, который тоже заночевал в маленькой избушке знахарки. Они замерли с ложками у ртов, но Юра, привыкший к внезапным вскрикам мастера во сне, тут же отправил кашу в рот и со словами «А дальше» перевел внимание Болдыря на себя.

— Мне страсть как не хотелось ввязываться. Но сектанты эти даже огнестрела не признававшие, не смогли бы отбиться от банды. Достал я винтовку, а оптика у меня отличнейшая, еще до катастрофы сделана была. Короче, пока они поняли, что их отстреливают, будто в тире, уже четверо Матушку обнимали, да кровушкой потчевали. — Порыкивая отвечал кинокефал, искоса посматривая за безмолвно выходящим из избы Иваном.

Сон выветрился окончательно, но сердце не унималось, тяжело было на душе. Иван решил, что все же перепил с непривычки. Он окунул голову в стоящую у дома бочку с водой, вынул, тряхнул ею и окунул снова. Стало намного легче, но тяжесть в груди лишь притихла. Покидать Ивана совсем, она не собиралась.

Утерев воду рукавом, он направился к мотоциклу. Гром, в своей люльке, к которой казалось, уже прирос задницей, ибо нипочем не хотел ее покидать, привстал и завертел хвостом. Весь его вид выражал, что он готов ехать, пес поскуливал и с надеждой смотрел на Ивана.

— Погоди дружище, — потрепал Иван пса по холке. — Дела закончу, тогда накатаешься вдоволь.

Умный пес, понял, что ехать хозяин пока никуда не собирается тут же сник, и улегся. Обижено он смотрел на то, как Иван копается в багажнике.

Мастер извлек радиостанцию, и принялся жать тангету вызова.

— Просвирин — Просвирин, ответь, — повторял Иван и прислушивался к треску радиопомех. — Безродный вызывает Просвирина. Просвирин ответь.

Рация упорно молчала, но он вызывал вновь и вновь, пока наконец не раздался детский голосок.

— Пашута, Паш, как слышишь?

— Дядя Ваня, — обрадовался малец. — Дядя Ваня, плохо слышу. Очень плохо. Сплошные помехи.

Треск и писк забивал голос ребенка, и то, что он ему отвечал, Иван не столько слышал, сколько додумывал сам.

— Где дядька твой?

— В кузнице, дядь Вань. Сейчас, сейчас сбегаю.

— Привет теска! — спустя несколько минут пробился сквозь треск бодрый задорный голос. — Не уж-то коляска сломалась и костерить сейчас начнешь?

— Привет Иван! Твою коляску, поди, поломай. Ее даже пули не берут. Знал бы, кирасу заказал вместо нее.

— Знал бы, припрятал бы такой металл, да что уж терь. Зато зверюка твой терь как в броневозе, — хохотнул кузнец. — Не уж то соскучиться по нам успел? Аль не по нам?

— По вам, по вам, — ответил Иван. — Как вы там поживаете? О больных знаете уже, о бешенных?

— Поживаем хорошо. Слава богу, еще не добрались хворые до нас, но слышать слышали. Надеюсь, и не доберутся теперь. Ваших тут понаехало что саранчи. В обоих городах стоят, а вчера они еще и переправу накрыли.

— Кого наших? Паромщика взяли? — не понял Иван.

— Ха, этого пройдоху возьми, попробуй. Успел удрать. А ты что не в курсе? Ваших, мастеров, цельных две роты прибыло. Разогнали к бесовой бабушке городскую стражу, заняли казармы, теперь стерегут земли наши от хворых этих, да нечисть изничтожают. Князьки даже не пикнули, видать боятся тех хворых до икоты. А как взялись мастера места наши прочесывать, так висельников в три раза прибыло. Все деревья, стали, будто елки на новый год. Бандиты и ворье со страху вглубь лесов ушло.

— Да ну, — удивился Иван. — Точно наши? Мы ведь не дружина, жулье всякое ловить.

— Я тоже так думал, пока сам облаву не увидел. Ваши. Все в мастерских мундирах и с клеймами на руках. Извини, конечно, но отморозки полные. Лица каменные, глаза пустые. Аж мороз по коже.

— Чудно, однако, — почесал Иван мокрую голову от таких новостей. — А как там Марья, не знаешь?

— А я все ждал, когда спросишь, — опять хохотнул кузнец. — Три дня назад Пашутку вот от соплей лечила. А сегодня с утра вроде как с лекарским обозом уезжать собирается. Может уже и уехала.

— Куда уезжать? — удивился мастер, но кузнец его не расслышал. — Говорю, куда она уезжает?

— Да, поди, тебя искать. Ох Ванька, че ты с бабой сделал. Сама не своя, печальная вся. Ходит мрачнее тучи. Все по тебе сохнет.

— Да ну, скажешь тоже. Наверное, забыла уже обо мне, — глупо улыбаясь ответил Иван.

— Как же. По тебе тут пол заречья сохнет, а другая половина ненавидит, — подстегивал кузнец. — Слушай, теска… — Помехи окончательно испортили радиосвязь.

— Что? — кричал Иван, — Что? Повтори, я не разберу никак. Иван.

За усилившимся треском и нарастающим писком уже не возможно было что-то разобрать. Мастер, прищурив глаз, посмотрел в небо, на выкатывающееся из-за соседней крыши солнце.

Опять магнитная буря, что ли?

Зачастили они в последнее время. Две недели как северное сияние было в последний раз. А ведь до нового севера далеко. Не к добру, ох не к добру оно. Бушует солнышко.

Он вытащил из станции на всякий случай батарею, отсоединил все полагающиеся на такой случай контакты, и сложил рацию в защитный чехол. Хотя от сильной вспышки, и он не спасет. И накроется радиосвязь снова на долгие месяцы, пока технократы не создадут новые детали для ретрансляторов. Да к тому же придется раскошелиться на починку рации, что в последние годы из-за вспышек, ломалась с завидной частотой.

Забросив станцию обратно в багажник, Иван сел на крылечко и в гудящей голове заметались мысли, что только усилили чувство тревоги.

Куда же ее понесло, а? Время ведь неспокойное. Сидела бы дома. Черт побери, что там за обоз еще? Неужели дела совсем плохи, и даже для Обительских лекарей объявили общий сбор? Хотя обоз всегда с отличной охраной. Нужно поскорей разделаться с работой, и дуть в Обитель. А если мы разминемся? Марья, где же я тебя потом найду?

Мастер и сам опешил от последней мысли. Все время в пути от раздумий о ней, Ивана постоянно отвлекала череда событий. Но вот сейчас, наконец, оформилась плававшая на краю сознания мысль. А ведь он давно все решил.

Доставить Юрку на аттестацию, а самому, что есть духу пуститься в обратный путь. К ней.

В ученике он был уверен. Слишком долго он таскал парня с собой и научил всему, что знал сам. Он не мог провалиться, да и участие в Большой Зачистке тоже пойдет в зачет. В том, что Юра станет мастером, сомнений не возникало.

Скрипнула рассохшаяся дверь избушки. На крыльцо ступил Болдырь. Он присел рядом и по-собачьи скульнув, зазевал во весь клыкастый рот. Гром, завидев его, тут же выскочил из коляски, протрусил через маленький дворик, и уселся меж ним и Иваном. Болдырь потянулся его погладить, но угольно черный пес клацнул зубами, и, придвинувшись поближе к Ивану, утробно зарычал.

— Тихо гром, — погладил Иван пса. — Ты чего?

— Да ревнует он. Да песья морда? — улыбаясь, оголил клыки Болдырь, на что Гром заворчал и уткнулся мордой Ивану в бок. — Ты чего мастер задумчивый такой? — пророкотал он, почесав совсем недавно зарубцевавшийся шрам, на покрытой короткой шерстью морде.

— Да вот новости перевариваю. Знакомый поведал, что мастера ротами теперь разъезжают. — Лукавил Иван.

— Ты в каких лесах бродил? — удивился кинокефал. — Как эта петрушка с бешенными началась, так они пришли в столицу, вытребовали здание под управу и расквартировались в казармах. Теперь у них там основной гарнизон. Вместе с дружиной казармы делят. Да и не дружина они теперь, а придаток к мастерским бойцам.

— Действительно. Засиделся я в лесах, да степях. Многое я упустил, а вот теперь многого не понимаю.

— А что тут понимать? В этих местах столько нечисти развелось, да этих бешеных, что князь Никита, с распростертыми руками принял мастеров. Горожане их парадом встречали, с подарками и цветами. А один из них теперь советником при Солеварском князе. Так-то.

— Ты мне скажи одно, — задумчиво спросил Иван. — Они Обительские, или Орденские?

— А ты сам то? Клейма у вас одинаковыми так и остались. Мундиры только разные. Но не ты, не подмастерье твой, их не носите. Да и значка при тебе я не видел.

— Я выпускник Обители, — с некой ноткой гордости произнес Иван. — А мундир мой тварь одна пять лет назад сожрала. Правда подавилась значком да издохла дуреха.

— Я так понимаю в страшных муках? — хохотнул псеглавец. — Нет, Иван. Те, что сейчас стали в городах не ваши. Орденские. Простому люду пофиг, чьи вы там выпускники. Главное, что мастера, а значит, нечисть изловите и прикончите по любому. Да и я в ваших терках не знаток. Обитель. Орден. По мне так все едино. Одно дело делаете.

— Да нет у нас с ними терок, — пожал плечами мастер. — Они, в основном у себя в княжестве по лесам бродят, да по тем регионам, где не ходим мы. Редко, когда пересекаемся. Но сейчас они как — бы в наших угодьях.

— Каких ваших? — иронично протянул Болдырь. — Не смеши мастер. Из Обительских, только ты один, тут и околачиваешься. Все ваши давно в Обители. Не обижайся, но как псы побитые, поджав хвосты от кукловодов попрятались. А людей на кого оставили? Нечисть кто уничтожать будет? Пускай жрут честной народ, главное свои жопы спрятать за Обительской стеной? Я считаю, что правильно они перехватили инициативу. И можешь мне в морду дать, но большинство твоих братьев, ко всему еще, и редкостные мудаки.

Как не обидно было признать, кинокефал прав. Тут просто наводнение из всякой нечисти, а все его братья будто ошпаренные помчались домой.

Болдырь поднялся и, не смотря на зарычавшего пса, протянул руку задумавшемуся Ивану.

— Ладно, Мастер, бывай что ли. Пора мне. Буйны головушки, ждут.

— Бывай брат, — встал Иван и пожал псеглавцу руку. — Если понадоблюсь, мой позывной знаешь. Где бы ни был, всегда на выручку приду.

— Да что ты как маленький. Забудь, — отмахнулся кинокефал. — Не должен ты мне. Успеха тебе брат!

— Не забуду. И тебе крупной добычи, брат!

Псеглавец поправил седло и вскочил на коня. Махнув на прощание рукой, он неспешно поехал в сторону въездных ворот. Иван сидел, смотрел, как Болдыр ругается с охраной, которая не хотела открывать ворота, и задумался, про Орденских мастеров. Откуда их столько? Неужели Мирное княжество создало резерв на случай нового инцидента, подобного «Большой Зачистке»?

Этот эпизод новой истории, даже бывалые мастера вспоминали с содроганием. Шутка ли, за один день полегло три четверти всех охотников разных выпусков и поколений. А простой люд так и вовсе молил всех богов, чтобы подобное не повторилось больше никогда.

Как-то слишком все подозрительно. Орден создает резерв, и вдруг он так, кстати, пригождается во вспышке этой таинственной эпидемии.

Иван всегда скептически относился к бойцам параллельной школы, что гордо именовала себя «Орден». Не то чтобы он был против, или не любил конкурентов, что могли отнять кусок хлеба. Нет. Просто ему было их жаль. Эта школа создавалась не в лучшие для людей времена. От безысходности.

Чуть более сотни лет назад, случился кризис. Почти перестали рождаться дети с необходимыми для мастера способностями. Изредка слабые экстрасенсы, а медиумы так вообще перевелись. Те одаренные, которых удавалось отыскать, владели критически минимальным уровнем способностей. Обитель пустела. Выпускники быстро гибли. А численность всевозможных тварей тем временем неуклонно росла.

Едва вставшее с колен человечество, снова оказалось на грани истребления.

Тогда один из наиболее уважаемых менторов, Владислав, предложил Братству вернуться к истокам. Ведь одаренных стали принимать всего две с половиной сотни лет назад, а до этого братство было просто военизированным обществом охотников — специалистов.

Но еще ранее, на заре создания братства, они и вовсе занимались только истреблением расплодившихся каннибалов, бандитских шаек, и еще очень редко появлявшихся перерожденных. Это теперь перерождение стандартный процесс, тогда — же это было редкостью.

В те времена появились и иные проблемы. Существа иного рода. Неизвестно откуда попавшие в этот мир монстры, такие как аспиды, оборотни, и множество других существ, что словно сошли со страниц сказок, мифов и модных во все времена страшилок. А с тем, землю стали оккупировать, словно освободившиеся от неизвестных оков стихийные существа и духи. И боролись с ними не одаренные, а обычные люди и кинокефалы.

Владислав, предложил, параллельно с обучением «одаренных», создать курсы для обычных детей. Набирать наиболее сильных и выносливых, и делать ставку не на способности, а на грубую силу и отточенный профессионализм. По его мнению, они должны были не менее эффективно истреблять тварей, полагаясь не на экстрасенсорные способности и зарождающееся в то время примитивное колдовство, а силу, смекалку и ум.

Как не странно, его поддержали. В менторском составе случился раскол. Консерваторы предлагали лишь немного подождать, кризис вот — вот окончится. Приверженцы Владислава, в свою очередь уверяли, что опасно тешить пустые надежды, тем временем, пока возрастают силы зла.

Консерваторы перечили, заявляя, что не собираются тратить время и силы на эту бестолковую затею. Ведь мир давно изменился и в первую очередь одаренность приводит к результатам, а обычные охотники обречены.

Тогда Владислав дерзнул обратиться к трем старейшинам, главам братства, с просьбой дать согласие на создание новой школы, вне стен обители, дабы там воспитывать новых охотников которые, тем не менее, имели бы не меньше прав, наряду с выпускниками Обители.

Как не странно, но он получил согласие и благословление. К тому же, Владислав имел весомый козырь в рукаве. Он являлся мужем младшей дочери, князя Георгия, что правил в те времена одним из наиболее больших и укрепленных городов Мирный, который, ширился и превращался в настоящее княжество.

Из этого следовало, что со стороны братства не будет совершенно никаких затрат на строительство и содержание школы. Вся материальная база всецело ложилась на плечи тестя Владислава, а вот Братство в свою очередь получает некие бонусы и поддержку, со стороны крепнущего государства.

Так и появилось новое отделение, школы мастеров. Долгие годы там обучали и выпускали в свет неплохих бойцов. Но все же реальность была такова, что они сильно уступали выпускникам Обители.

После случилась некая мутная история с экспериментами над учениками. Вроде как при помощи медицины и манипуляций с организмом, из них пытались сделать идеальных охотников на тварей. Единственный достоверный слух, который дошел до Ивана, был о том, что их мастерам, удаляли надпочечники, дабы лишать страха. Историю эту постарались замять, но отношения между школами похолодели, а со временем, Обитель и вовсе отреклась от своего отделения, которое в последующем и назвало себя Орденом.

В который раз, взвесив все за и против, Иван решил, что прав собакоголовый, не стоит заморачиваться по поводу Орденских. Неспокойные настали времена. Одно дело делают. А лично ему сейчас и без того хватает проблем и тревог.

В избе мастер вдруг опомнился. Подмастерье то, жив здоров. Парень был бодр и свеж, будто бы и не лежал вчера бесчувственным бревном. Значит ничего страшного. Взяла бабуля его на пушку. Навязала работу.

— Ты как себя чувствуешь-то? — спросил он попивающего ароматный, травяной отвар Юру.

— Отлично, — отвечал парень. — Будто спал неделю. Силы распирают, хоть сейчас в бой.

— У меня два вопроса. Что это было в лесу? И откуда у тебя эти руны на груди?

— Ну, понимаешь Вань, там, в лесу я вдруг понял, что могу воздухом управлять. Будто шепнул кто. Сам не поверил, когда получилось. А после контроль потерял, — словно ни в чем не бывало, ответил подмастерье, прихлебывая отвар. — А руны эти. — Он приложил руку к груди. — Это все, что осталось у меня от Осинки.

— Ее проделки значит. Смотри, как бы твои заигрывания с неизвестной силой до беды не довели. А ты не думаешь, что не от добра твоя сила? Не боишься?

— Вань, я не верю, что она хотела мне зла. Ну не могла она. Понимаешь?

— Наивный ты еще. Мало ли чем это обернется.

— Я верю, что это не зло. Я чувствую. — Юра с серьезным видом посмотрел на наставника. — Но если что… Короче если что-то со мной будет не так… Ты понял Вань. Только так, чтобы это было быстро. — Сник подмастерье.

— Ты дурак совсем? — озлился Иван. — Где только ерунды такой набрался? Где вычитал, спрашиваю? Опять дешевой бульварщины начитался? Брось фигню городить. Разберемся. Знахарка наша должна что-то по этому поводу знать.

— Вань. Если честно, я сам побаиваюсь, — с дрожью в голосе сказал ученик. — Смотри.

Юра щелкнул пальцами, и словно с огнива с них сорвались искры. Он щелкнул вновь, и над рукой повис огонек. Подмастерье развернул ладонь, и огонек превратился в огненный клубок.

Иван словно завороженный, уставился на огненный шар, повисший над раскрытой ладонью. Огонь вращался и закручивался в тугой клубок. Казалось, рыжая змейка скручивается и вьется в этом клубке. Мастер протянул руку, но тут же одернул обратно. Клубок источал нестерпимый жар, который, впрочем, Юру никак не волновал. Подмастерье хлопнул в ладоши, и клубок исчез.

— Когда научился? — хмуро поинтересовался Иван.

— Не учился. Просто захотел и все, — ответил Юра и поджал губы.

— Что еще можешь? Дождь, грозу вызывать? Град, ураган?

— Не знаю, — подернул парень плечами. — Попробовать?

— Нет. И вообще, не заигрывай с тем, о чем, мы пока не знаем. Спалишь бабке избу, — улыбнулся мастер, чтобы нахмурившийся парень расслабился. — А тут, между прочим, за это на кол сажают, причем без смазки. Кстати. Где хозяйка наша?

— Так утром, пока вы спали, ее забрали, вроде как на похороны.

— Ясно. Так. Огонь не разводить, и силой не баловаться. Пойду, поищу хозяйку нашу. Все ясно?

— Принял наставник, — ответил подмастерье и воровато сунул руки в карманы штанов.

Искать и выяснять где хитрая старуха не пришлось. Едва выйдя из дома, Он заприметил спешащих вниз по улице, судачащих на ходу людей. А у нас ведь как? Похороны тоже своего рода развлечение. Одним языки почесать, да косточки поперебирать покойному. Другим поесть да выпить на дурняк. Всего-то, пару добрых, но зачастую не искренних слов сказать об усопшем. Кому горе, а кому повод брюхо на халяву набить. Эх, народ.

Бабушка — знахарка, сидела около добротного домика, под калиновым кустом. Весь двор был заполонен народом, что разбившись на группки, тихо шушукался и что-то обсуждал. Увидев калину, Иван вздрогнул. Опять всплыла вроде как утихшая тревога о Марье. Мастер постарался ее унять, переключившись на не столько злость, сколько обиду на обманувшую его старушку.

— Здравствуй бабушка, — ехидно поздоровался он, присаживаясь рядышком.

— Здравствуй — здравствуй мастер, — так же ехидно ответила она, положив подбородок на корявую клюку. — Как твоя головушка?

— Хорошо. Как и подмастерье мой. Что ж ты бабуля меня обманула? Работу вот навязала, к которой я понятия не имею с какой стороны подойти. А между тем с парнем-то все в порядке.

— Я тебе навязала? — натурально удивилась знахарка, вздернув выцветшую бровь. — Я предложила, а ты согласился. Все честно, — заулыбалась она. — Я ведь сказала, что парень твой не помрет. Жив — здоров, как видишь. — Она понизила голос. — И силен к тому же, как десяток волов.

— Так что ж с ним на самом деле? Что с рунами этими?

— Не сейчас Иван, — строго ответила она.

— Снова мутишь бабуля? Так и будешь за нос водить пока дело не сделаю?

— Не сейчас сказала, — отрезала знахарка. — Аль ты забыл куда пришел? У людей горе. — Укоризненно покачала она головой. — Дома все расскажу. А сейчас не время. И кстати, хорошо, что ты пришел. Ты мне понадобишься.

— Опять работа? — вздохнул Иван.

— От которой грех отказываться. Нож заговоренный вижу с тобой. Это хорошо. А вот колечко ты на время сними. Сними — сними. Отдай пока сестре хозяина покойного. Ему с нами нельзя.

Иван понял, к чему клонит бабуля. Ему предстояло участвовать в процессе погребения, который за последние века очень изменился. С тех пор как Мать Сыра Земля перестала мертвецов принимать. Точнее принимала она их с большой охотой, да вот выталкивала вскоре. А с тем, что из этого выходило и приходилось бороться мастерам.

— Права карга старая, — послышался кряхтящий голос, словно издалека. — Нельзя мне с вами. Хозяина нет в доме. Тело пусто. Я лучше тут побуду. А то притянет меня оболочка пустая, не обрадуешься потом.

Иван не стал спорить ни с вредным полтергейстом, не со знахаркой. Он снял кольцо, отдал указанной печальной женщине с отчетливыми дорожками от слез на бледных щеках и вернулся к бабуле.

— Я-то тебе зачем? — спросил он присев обратно. — Что с покойным не так?

— Беда с ним, Иван, — понизила голос она. — Самоубивец он. Ты знаешь, что Мать таких больше всех… Даже не знаю, любит или ненавидит. Чем считать переродство. Нет первых признаков разложения. И не коченел он даже. Сейчас лежит в бане на верхней полке, подальше от полу.

— Может и не мертвый он вовсе? Вдруг летаргия у мужика случилась? А его возьмут да укокошат в процессе погребения. Бывали ведь случаи уже.

— Нет. Мертвый он. Борька со знанием дела вешался. Сломана ли шея, не скажу, а вот подъязычная косточка-то сломана, да трахея смята. Так, что выжить он не мог. Сама проверила. Да и висел долговато, пока его искать бросились. И спьяну ведь Вань. Алкаш он. Снова пакость эта невинную душу загубила. Надо, надо эту гадость уничтожить Иван. Не-то не хворые, так паразиты весь поселок изведут.

— Согласен, — вздохнул он.

— И кстати, ты к вдове хорошенько присмотрись.

— А с ней то, что?

— Ты просто понаблюдай, а мы твои наблюдения обсудим потом.

— Хорошо, — недовольно вздохнул Иван.

В бане пахло ладаном и дымом тлеющих ведьмовских трав, к которым примешивался запах прелой древесины пополам с застарелым жиром. Покойный лежал на верхней полке, видимо, в чем был, когда умер. Маленькое оконце, почти не освещало помещение, и потому был зажжен электрический свет.

Одиноко висящая под потолком, электрическая лампа, некогда утраченное чудо, с подъемом новой цивилизации возрожденное из небытия, помигивала, и светила то ярче, то затухала до яркости свечи.

— Небось, опять лупоглаза в турбину засосало, — проворчала с трудом вошедшая старушка, щурясь на мигающую лампу. — Чтоб им сухо было паразитам. — Погрозила она ей клюкой.

Вошедшая со всеми в помещение женщина, с опухшими от слез глазами и серым, измучанным лицом на это никак не отреагировала. Она смотрела бессмысленным взглядом, на серо — синее лицо мужа. Бледные губы ее задрожали, на глазах появились слезы. Она всхлипнула, сжала кулаки, удерживаясь от рыданий. Было оживший взгляд, вновь погас и потупился. Будто приговоренная к казни, и знающая о том, что не миновать сей участи, она встала у стола, приготовленного для омовения покойника.

— Иван, — еле слышно, одними губами позвала старушка. — Включай.

— Что? — не понял он.

— Что ты как дитятко ей богу. Ты мастер или где? — тихо прошамкала она.

Ему, наконец, дошло. Потирая виски, Иван зажмурился и с большим трудом перешел к иному взгляду. Далось это трудно. Мастерам нельзя так пить. Доказано было, что крепкий алкоголь подавляет и понемногу притупляет их способности. Загудела, закружилась голова, стрельнуло в мозг, зашумело в ушах, и мир преобразился.

Все заполнили энергетические потоки. Холодные и вяло текущие в жене покойного, на которой к тому же, прикрепился самый крупный из виденных ранее, паразитов. Не смотря на возраст старенькой знахарки, в ней бушевали мощные, горячие потоки. Только в лежащем на полке трупе энергия отсутствовала совсем. На голове покойника мастер разглядел остатки паразита. Он был мертв, как его жертва, и теперь растворялся, превращаясь в фундаментальный элемент вселенной: эфир.

Горбатое, лупоглазое нечто, похожее на ссохшегося древнего старичка, сидело рядом с мертвецом. Поджав под себя ноги, существо лапкой поглаживало выбеленный, сложенный в несколько раз, льняной саван. Старичок этот поглядывал по сторонам и когда его взгляд, круглых, будто блюдца глаз встретился с взглядом Ивана, он догадался, что человек его видит.

Существо занервничало, не сводя с мастера глаз, спустилось с полки и ушло в угол. Там оно стало бессмысленно бродить, смахивать что-то невидимое, с висящих на гвоздях, березовых веников.

— Банный, — шепотом подсказала Ивану старушка. — Не пялься ты так на него. Он этого не любит.

Мастер перевел взгляд на пол, и увидел, как выглядит то, что смывает с себя в бане человек. Щели между деревянных половиц были залиты не то черной смолой, не то дегтем, который к тому же копошился, будто был полон червей. Тонкие нити, и тысячи ложноножек высовывались из этой грязной энергии, которая так загустела, что даже течь как иная не могла, и устремлялись к его обуви. Они пытались ее ощупать, проползти по ней вверх, забраться внутрь. Это выглядело настолько мерзко, что Иван, поддавшись брезгливости, отшагнул назад и едва не сбил входящую тетку, несущую перед собой таз.

— Долго ходишь Улька, — укорила ее знахарка. — Лень на тебе катается, а ты и рада катать.

Мастер уже начал жалеть, что приобрел новый взгляд на вещи. На толстой тетке, внесшей таз действительно что-то каталась. Мерзкое и отвратительное. Больше всего это напоминало наполненный чем-то бычий желудок из которого торчала маленькая голова с заплывшими мутными глазками и подобием щупалец, что крепко обвили все тело.

Этот мешковатый, сморщенный паразит занимал всю ее спину, и прижимался к ней как к родной. Весь энергообмен женщины был вялым и бесцветным, и большая его часть была во власти паразита.

Иван невольно скривил лицо, глядя на висящую, на ней дрянь. Женщина приняла это на свой счет. Она хмыкнула, и гордо подняв все три подбородка, со скоростью мотовоза прошла, мимо задев его пухлым бедром. Зазевавшийся мастер, не ожидавший от тучной тетки такого стремительного маневра, едва не впечатался в бревенчатую стену.

— А почему не снимешь? — восстановив равновесие, шепотом обратился он к старушке.

— Лень она такая. Нипочем не снимешь и не уймешь, пока хозяин сам ее катать готов. Пока лениться не перестанет, бесполезно. Будет ездить, верхом пока насмерть не укатает.

Два хмурых парня стали вносить деревянные ведра с водой и ставить их в предбаннике. После остались, и молча встали в сторонке.

— Вода родниковая? — спросила она у парней. Они молча покивали. — Лейте!

Парни взяли ведра в руки и выплеснули воду на пол. Чистая, насыщенная искрящейся энергией вода, почти смыла деготь между половиц. Он растворялся в ней будто в кислоте и, суча ложноножками, исчезал в щелях. Парни выплеснули еще несколько ведер. Пол очистился совсем.

— Углы и стены. — скомандовала знахарка. — А в тот угол побольше. — указала она сухонькой дланью в угол, где маялся от безделья банник.

Зашипели тлеющие травы. Бесенок, или дух хранитель, споры по этому поводу не унимались до сих пор, расставив ручонки в стороны с блаженной улыбкой на безгубом рту, тоже был облит водой. Он впитал чистую энергетику воды, казалось, стал менее горбат, подрос, и повеселел. С довольной моськой, он гордо прошлепал босыми лапками по чистому полу мимо Ивана и вышел в предбанник.

— Теперь Иван, смотри во все глаза, да не прозевай, — предупредила знахарка и, покряхтывая, отправилась к столу.

Иван хотел спросить, на что смотреть-то, но старая знахарка встала во главе стола. Она стала раскладывать перед собой различные пузырьки, более ни на что не отвлекаясь.

Молчаливые ребята, сняли труп с полки и аккуратно положили покойного головой к знахарке и ногами к выходу. Женщины принялись его раздевать, сгибая и разгибая ноги и руки, словно тряпичной кукле.

Ивану хотелось отвернуться, ему было не по себе. Ненавидел он похороны и все что с ними связано. Но сказано было смотреть в оба, и он смотрел.

Жена покойного не проронила ни слова, лицо походило на серую каменную статую. Лишь из красных ее глаз, лились два ручья, что срывались со щек дождем, на холодную, синеватую кожу мужа.

В деревянный таз, был налит отвар пахнущий горькими травами. Мочалкой, собранной из тонких полос бересты и спутанных трав, женщина стала омывать лежащее на столе тело. Сквозь сдавленное горло она тихонечко стала начитывать строки, которыми принято успокаивать покойного, перед тем как его тело прикуют ко дну домовины или к полке в общем склепе.

Вдова протерла его лицо белым лоскутом и поцеловала в холодный лоб. Знахарка тут же окунула палец в один из пузырьков, и начертала его содержимым в том месте руну. После еще два мазка легли на закрытые веки. Омывая руки, женщина дошла до кистей.

Подошло время, когда старая знахарка должна была зачитать одно из обрядовых заклинаний. Молитву о том, чтобы Мать Сыра Земля пощадила усопшего, и не призывала его к себе на службу. Она начертала священным маслом у себя на густо иссеченном глубокими морщинами лбу знак земли, и произнесла первые строки.

В маленьком окошке мелькнула тень. Погас электрический свет. С той стороны стекла сел воробей. Несколько мгновений он просто смотрел на людей, а после стал стучать и скрестись в мутное стекло.

Старушка перестала читать молитву, взглянула в окошко, а после на Ивана. Он стоял, с каменным лицом, наблюдая, как из щелей в полу появились светящиеся жгутики. Они рассеялись по сырым доскам и осторожно ощупывали пол. С каждым движением они ширились и росли. Вот один из них вытянулся вверх и натолкнулся на свесившуюся со стола руку мертвеца.

Тело вздрогнуло. Труп открыл глаза, бессмысленно таращась в потолок.

— Боренька! — плеснув ладонями, воскликнула женщина и бросилась тормошить тело мужа. — Он живой. Живой!

Парни оживились. Один из них выхватил деревянный кол, второй подбежал к женщине и стал оттаскивать ее в сторону.

— Мертвый он, дура! — воскликнула старушка. — Перерождаться начинает. Иван, очнись!

— Стол! Стол вверх! — с трудом оторвав взгляд от энергетических потоков, которые стали сплетаться в толстый, крепкий жгут, воскликнул мастер.

Поток струящейся энергии перестал напоминать обычный жгут. Он принял вид сплетающихся живых корней, что стали оплетать руку мертвеца. Они проникли в плоть и в мертвое тело, заполняя пустоту, хлынул мощный энергетический поток.

Парни непонимающе уставились на Ивана.

— Быстро. Тело выше. Поднимайте стол, — скомандовал Иван.

Несмотря на то, что стол был не из легких, да и покойник, был крупного телосложения, парни, ухватившись за края, довольно легко приподняли его до уровня груди.

Корни потянулись вслед за телом, но стали ослабевать, истончаться. Еще миг, и связь оборвется.

Покойник вновь вздрогнул, а после мертвое тело выгнуло дугой. Труп засипел, будто от боли.

Парни струхнули. Один из них бросил стол и отшатнулся в сторону. Тело скатилось, и глухо ударилось об пол.

Мертвец стал биться точно в конвульсиях. Энергия земли тут же ринулась заполнять пустую оболочку с еще большей силой. Иван рванулся к телу, но энергия изогнулась дугой, все более уплотняющиеся корни выпустили ему на встречу сонмище отростков, в виде острых, светящихся шипов. Земля заполучила свою добычу, которую не успели надежно спрятать. Теперь так просто тело было не отнять.

— Чего стоите? — окликнула бабуля парней. — Нашла его Мать. Теперь уж ничего не поделать. Бегите дурни! Огня! Готовьтесь жечь тело!

Бледные ребята не сразу поняли, что им сказано, а поняв, вымелись со скоростью метеора. Она тоже направилась к выходу, так быстро, как могла. Иван же, напротив. Он выхватил заговоренный нож. Быстро осмотрел, не нарушена ли изоляция лишенной гарды рукояти и решительно шагнул к перерождающемуся. У него были буквально секунды на то, чтобы без вреда для себя прервать контакт, отвлечь пока еще слабый поток на нож и положить тело повыше, обратно на полку.

Следующий шаг сделать он не смог. С воплем «Не надо», сквозь истерическое рыдание, в него вцепилась жена покойного.

— Она права, — обернулась знахарка. — Не рискуй. Иван, уходим. Запрем и сожжем.

— Нет! — вскричала женщина. — Дайте ему ожить! Он… он оживет… Оживет и все будет хорошо. Все будет как прежде, — лепетала она, оттаскивая за рукав удивленного Ивана. В ее глазах уже плескалось безумие, исказившее лицо перекошенной улыбкой. — Да Боренька? Вставай. Вставай же, родной!

— Машка! Ты что творишь? Совсем ополоумела дура? — уговаривала ее знахарка, взяв за руку, но та вырвалась из слабого захвата и с остервенением вцепилась обеими руками в Ивана. — Машка. Образумься! Это будет уже не твой Борька, а дикая, злая и голодная тварь. Он же тебя первую сожрет, а после и дитятками вашими закусит. Опомнись! Идем. Его нужно уничтожить. — Она протянула сухонькую ладонь.

— Я не дам вам этого сделать, — злобно прорычала женщина сквозь зубы и ударила старушку наотмашь, по лицу.

Иван опомниться не успел, как перелетел через стол, ощутимо приложившись спиной и головой о бревенчатую стену. Женщина бросила его почти через всю баню, как будто он был не мужик весом под центнер, а легкая пушинка.

Пытаясь отойти от звона в ушах, и кругов, плывущих перед глазами, он встал на колени, и мотнул головой, прочертив алыми каплями на полу кривую полосу. По лицу полилась горячая кровь. В глазах все прыгало и скакало так, что он никак не мог встать на ноги. Мастер машинально провел рукой рядом с собой, в поисках ножа. Но кроме сырого пола ничего не обнаружил. Звон перешел в гул, зрение с трудом возвращалось в норму. Сейчас, стоя на коленях за перевернутым столом, он собирал пазл из скачущих перед взором картинок.

Старушка, раскидав руки в стороны, недвижимо лежала у выхода, а сбрендившая вдова, сложив ладони, со счастливым лицом, и полными нездорового блеска глазами, сидела у скорчившегося в позу эмбриона, перерождающегося.

— Боренька, миленький, — причитала она. — Скорей вставай. Нам нужно бежать. Эти нелюди хотят нас убить.

«Нифига себе, — проскочила мысль сквозь гул в голове. — Нелюди, нас. Обалдела дура?».

За мыслью последовало действие. Иван встал с колен, покачнулся, и скользнул по полу плывущим взглядом в поисках ножа. Обнаружился он быстро, в руке свихнувшейся вдовы.

Она выставила его перед собой.

— Отдай нож, — строго сказал Иван, размазав кровь по лицу.

— Не подходи! Убью, — взвизгнула она, описав острием зигзаг перед его лицом. — Боря, что же ты. Скорей вставай. — Бросила вдова за спину, не сводя обезумевшего взгляда с шатающегося мастера.

— Господи! Да пойми же ты. Он не человек. Боря твой умер. А то, что сейчас переродится и оживет, убьет нас всех. Это больше не твой муж. Это бездушная тварь! — попытался он образумить вдову, снова размазав уже не так стремительно стекающую по лицу кровь.

— Это вы твари! Все вы! Трусы проклятые! — снова расчертив воздух ножом, со злобой сказала она. — Ведь все знают, что не все перерожденные безумны. Множество их хоть и изменены, но могут вести себя как люди. Мы уйдем к таким, на болота. Да Боренька? — Боренька в ответ засипел и стал качаться по полу. — Вы трусы их уничтожаете. из-за страха своего не даете им второго шанса.

— Это очень… повторяю, очень большая редкость. И разум «такие» обретают не сразу. Сначала все они голодные и злые звери…

— Заткнись! — взвизгнула вдова. — Мой Боренька не зверь. Понял ублюдок! А вы звери. Трусливые шакалы, что боятся всего нового. Благословенная Мать, дает всем нам второй шанс. А вы его отбираете. Заковываете мертвецов в кандалы. Прибиваете к столам и полкам, пробиваете головы железными шипами. Вы, вы трусливые твари, отбираете у них то, что дарует им Мать. Второй шанс. Благословление, на новую жизнь. Какое вы имеете на это право?

Иван понял, что спорить с вдовой сейчас бесполезно. Справиться с ней он не мог. От головокружения и накатывающей тошноты он едва держался на ногах. Следовало менять тактику, пока еще есть время.

Шанс разорвать связь, уже потерян. Сейчас, пустое тело наливалось не человеческой энергией. Мертвец начинал восстанавливаться. Мертвая плоть возвращалась к жизни, для последующей трансформации в чудовище.

Но хорошо то, что не все перерождались быстро. Есть шанс унести ноги. Это могло длиться от нескольких часов, до недели. И чем дольше бывший человек проходил трансформацию, тем опаснее и живучей в итоге получалась тварь. А во время этого процесса, он мог быть как смирно лежащим телом, так и тупым, беснующимся манекеном, что бросается на все живое.

— Хорошо, — пошатнувшись, развел в стороны руки мастер. — Твоя взяла. Отдай мне нож, позволь забрать бабулю и уйти. После делай со своим Боренькой что хочешь.

— Ты меня за дуру держишь? Да? Нет, я не сумасшедшая. Хрен тебе, а не нож. Стой и не двигайся, урод. С ножом я обращаться умею. Только рыпнись, так исполосую, родная мама не узнает! — хищно рыкнула вдова. — Знаю я вас. Как только выйдете, нас сразу — же сожгут. Старухой, если она еще не сдохла, мы прикроемся, а нет, тогда тобой. — Оскалилась она.

— Он может и неделю так лежать, — хмыкнул мастер, подавил рвотный позыв, и озадачился вопросом, а действительно ли сбрендила эта стерва?

— Ничего, я терпеливая. Я подожду. Ради Бореньки я готова на все. — сказала женщина, стягивая пояс со своего платья. — А ты давай поворачивайся, и руки за спину. Предупреждаю: рука не дрогнет.

Может рвануться, сбить эту полоумную с ног и забрать нож? Иван прислушался к себе. Ноги едва держали, норовя подкоситься каждый миг. Голова идет кругом. Сильно он приложился, и как только голова не разбилась вдрызг.

— Поворачивайся, сказала, — словно змея прошипела она. — Мне надоело ждать. Ей Богу доведешь, сейчас прирежу!

Горестно вздохнув, мастер, едва не рухнув, моля всех духов и богов о том, чтобы сейчас в его организме не появилась лишняя дырка, стал к ней спиной. Внутренний резерв словно заклинило, сил не было совсем. Оставалось лишь надеяться на чудо.

— Боренька, — защебетала она. — Вот так. Молодец. Что… Что ты… Боря это не я. Прости. Прости, я не хотела! — Срывалась она на панический крик. — Я просто хотела, чтобы ты не пил, и дружки эти твои… Боря… Боря, нет!

За спиной раздался душераздирающий женский визг, после хруста перешедший в глухое бульканье, а после грохот падающего тела.

Мастер, сглотнув набежавшую слюну, зажмурился и приготовился умирать.

Секунда. Три, пять, десять. Полминуты. Прошла минута, но ничего не происходило.

Стараясь не делать резких движений, очень медленно Иван повернулся, чем вызвал новый приступ головокружения и тошноты.

У его ног, заливая сырой пол лужей крови, лежало обезглавленное тело вдовы. Над ним на полусогнутых ногах, стоял Боренька, бессмысленно смотрящий красными от лопнувших сосудов глазами, мимо Ивана.

Блин, чудо, ведь можно было без жертв?

Иван даже пошатываться перестал. Замер, боясь дышать. Но стоять столбом тоже не выход. Он плавно двинул рукой.

Кадавр, как называли еще не закончивших трансформацию тварей, на это никак не отреагировал. Он все так же тупо пялился на стену позади мастера.

Вены на всем теле Бореньки вздулись, пошли узлами, капилляры полопались, местами кожа стала рваться под давлением разрастающихся мышц и костей. Он весь сочился сукровицей, а кое-где и кровью. Эдакий неподвижный, мясной манекен. Похожие, были на лекарских курсах Братства, для изучения анатомии людей.

Иван скосил глаза на все еще зажатый в руке обезглавленной вдовы заговоренный нож. Следовало решить, как его взять: медленно или быстро. Был огромный риск тоже лишиться своей головы.

Кадавр перестал сверлить взглядом неизвестную точку, опустился на четвереньки и вернулся на то место, где лежал до этого в позе эмбриона. Он снова свернулся калачиком.

Вот же скотина тупая. Баба тут ради него… а он? Вот спрашивается нафига, а? Хотя любовь, она же ведь только до гроба. После-то никто, ничего не обещал.

Сетуя про себя на превратности судьбы, Иван, пошатываясь медленно присел, забрал нож и решил тихо, без резких движений подойти к старушке, и осторожно выволочь ее наружу. И поскольку трупов прибавилось, то главным теперь было не вляпаться в энергетический след, который скорей всего сейчас уже занялся заполнением тела вдовы.

Многие мастера стали примером тому, что размыкать затянувшуюся связь, или по неосторожности попасть в поток чуждой энергии смертельно опасно. Отдачи еще не выдержал не один. И засиживаться также не следовало. Ибо кадавр скоро восхочет отобедать, дабы пополнить строительную базу для нового, измененного организма.

Мастер ругался, вспотел, его тошнило, но он все пытался активировать свои способности, что никак не хотели отзываться. Прокляв все на свете, в том числе головную боль, кадавра и его психованную женушку, едва не вывернувшись наизнанку, он все же пробился к иному взгляду.

Давно он так много и часто не матерился.

Иван находился на единственном пятачке свободном от сети раскинувшихся по всей бане энергетических корней. Старушка была еще жива, видимо просто в глубоком нокауте, но выйти из него, ей было не суждено.

Корни активно рыскали в поисках бессознательного тела, и если не предпринять срочных мер, то и ему самому конец. Хотя ему конец в любом случае. До выхода уже не дойти.

Как там это называли на колдовском курсе? Кажется, «разконтачивание». Только колдуны могли разорвать затянувшуюся связь. Заговоренный нож в наличии, а вот с колдовскими способностями и разрядником проблема. Иван в этой схеме должен был выступать проводником, через который энергия должна была уйти в разрядник. Но такового под рукой не было, и быть не могло. Без него мастера долбанет по полной.

Нервные селяне вот — вот сожгут их нафиг, вместе с баней. А может уже жгут. Кому нужен бешенный кадавр, а то и не один. Из знахарки вообще первосортный получится. За день выпотрошит весь поселок. Разрядника нет. Энергетические потоки чуждой энергии перекрыли путь и к выходу не пробраться.

Куда не кинь, хрен добросишь.

Вспотевший Иван мысленно попрощался со всеми, кого знал и любил. Превозмогая головокружение и жгучую боль в голове, осторожно перебрался через стол. Найдя еще пару крохотных пятен лишенных энергетических жгутов, прокрался к кадавру, а заодно и источнику все увеличивающейся сети.

Светящиеся корни крепко оплели изменяющееся тело. Снова забилось остановившееся сердце. Разжижилась свернувшаяся кровь и двинулась по венам. Укреплялся и изменялся скелет. Разрастались мышцы. Трансформация набирала полный ход. На глазах у Ивана земля порождала из старого, слабого тела новое, опасное и сильное существо. Происходило это слишком стремительно. Скоро для дальнейшей трансформации кадавру понадобится еда.

Корни сплетались все крепче, и плотней образуя энергетический кокон. Избытки энергии выплескивались, наружу образуя быстро расцветающие и рассеивающиеся сказочного вида, светящиеся цветы. Все быстрее пульсировал и ширился в солнечном сплетении кадавра генератор перерождения, средоточие изменяющей силы. Именно в него следовало вонзить нож.

В теории, которую Иван в свое время слушал лишь краем уха, это должно было вызвать сбой, дестабилизацию генератора, и локальный выброс мощного потока энергии, что разрушит всю сеть, нанесет ударом критический урон перерождаемому телу, и убьет того, кто прервал процесс. Ивану мог помочь специальный разрядник, но где его здесь возьмешь?

— Нет, ну блин горелый! Ну почему просто не сжигать тела? — вздохнул он, сжимая в дрожащей руке нож. — Хотя, я и сам бы такого не хотел. Ну что же…

Клинок вошел точно в энергетическую точку в солнечном сплетении.

Ивана оглушило, ослепило, раздавило, после взорвало, после собрало обратно и размазало на километры вокруг. И так повторялось до бесконечности, пока все вдруг разом не исчезло в черной пустоте.

14. За гранью

В округлом каменном мешке, все пропахло гарью от вставленных в ржавые держатели коптящих факелов. Звонкий перестук капели, заглушило множество шагов и шорох серых балахонов. Несколько фигур столпились в центре комнаты, тихо переговаривались и посматривали на входящего последним кукловода.

— А нельзя было найти подвал почище? — послышалось из темноты капюшона наиболее крупной фигуры.

— Вечно тебе все не нравится, — произнес рядом стоящий, неотличимый от остальных, владелец серого балахона. — Бальный зал сегодня занят.

— Можно в корчме собраться, — послышалось от дальней стены. — Я такую корчму знаю. Там такие девчонки.

— Тихо! — недовольно прошипел кукловод. — ОН идет.

По крутым, каменным ступеням спускалась еще одна фигура в таком же, как и у всех одеянии. Все засуетились. Выстроились полукругом, преклонили колено и в почтении склонили головы. Последним, встав в центр комнаты, последовал примеру остальных и сам кукловод.

— Приветствую, дети мои! — властным голосом произнес вошедший магистр, остановившись на последней ступени. — Рад приветствовать новообращенных! — Не проронив ни слова, присутствующие поднялись с колена и приложили кулаки к левой груди. — Я не буду напоминать, что мы встали на опасный и тернистый путь. Много еще придется пролить крови, и измазаться в ней по локти. Но это дети мои, оправданные потери, и оправданные жертвы. От наших действий зависит наше, и всеобщее будущее. Мы должны. Обязаны не допустить иного развития истории. Это приведет к порабощению и концу нашего рода. Вы готовы проливать кровь невинных?

После вопроса магистра, кукловод обернулся, смотря на молчащие фигуры, сжимая в широком рукаве остро отточенный стилет.

— Да, отец, — хором ответили присутствующие.

— Вы готовы устранить неугодных? Будь то ваш брат, сестра, мать или отец? — спросил глава.

На сей раз ответ прозвучал менее стройным хором. Но убивать, кого — либо из колеблющихся кукловод посчитал лишним.

— Тогда дети мои, примите мое благословление на эту трудную борьбу. Наша операция вступает в новую фазу. Теперь, когда силы противника рассредоточены в нужных местах, подальше от зоны наших интересов, мы начнем более масштабную чистку. Мы единственная сила, что, не обозначая себя, должна сдержать натиск нависшей над всеми опасности. Мы и только мы, не предали свое дело. И только нам по силам удержать равновесие и порядок. Во имя развития и процветания наших потомков. Вы готовы сложить голову, ради этой священной цели? — воскликнул магистр, сжав крепкий кулак и воздев его над головой.

— Готовы! — прозвучал стройный ответ, и кулаки адептов вознеслись к сырому своду.

— Мы праведны в своей борьбе! Сами боги ведут нас за длань на эту войну! И только нам, будет дана победа! Отныне у вас больше нет лиц, — обведя всех крепкой рукой, сказал магистр. — Праведным воинам не нужна слава. Нам нужна только победа. Победа любой ценой! Примите же эти маски, и носите их во славу нашего дела. Никто не должен быть узнан во время свершений. А кто нарушит этот обет тому…

Магистр сошел со ступени, отошел в сторону, и адепты двинулись к выходу. Каждый проходящий мимо него, получал из рук кукловода маску.

Ничего особенного эти маски собой не представляли, и являлись обычным овалом, с прорезями для глаз. Сделаны были из плотного материала, который покрыли крепкой скорлупой от яиц аспида. Все одинаковы, без особых различий.

Когда из виду исчез последний из адептов, кукловод приблизился к магистру.

— Все маски приведены в норму? — спросил он, протянув руку к скрытому тенью капюшона лицу кукловода.

— Да… — голос кукловода стал ломаться, изменился, и он ответил своим естественным, женским голосом. — Да отец. При не санкционированном снятии половина тела носителя превращается в кровавый фарш. Каждая маска отслеживается парой операторов, что сменяют друг друга.

— А это еще зачем? — не понял магистр.

— Я решила дополнительно нас обезопасить. Ведь обозначить себя можно не снимая маски. Ведьмы будут следить не только за перемещением, но и за тем, что и кому говорит адепт.

— Ты предусмотрительней, чем я думал. Я в тебе никогда не ошибался, — похвалил он ее. — Что там со списком?

— Из неугодных мастеров, остались только трое. Безродный, Сифон и Хмык. Сифон помешан только на своем деле, потому не вижу смысла в ликвидации. Ва… Безродный и Хмык слабосилки. Безродный сейчас находится в рыбачьем поселке близ столицы, замкнутый эпидемией. Местонахождение Хмыка в данный момент неизвестно. Мне кажется, Иван не опасен.

— По поводу Сифона согласен. Хмыка нам пока не достать. Но Безродный должен быть ликвидирован. Пусть и случайно, но он уже несколько раз вмешивался в наши интересы. К тому — же следует убрать его бойкого подмастерье. Шутка ли, этот сопляк в одиночку, с легкостью лишил нас трех неслабых агентов.

Женщина молча склонила голову. Она крепко задумалась. Магистр, понимая, в чем дело лишь улыбнулся и легонько приподнял ее голову за подбородок.

— Все никак не выбросишь его из головы? — с отцовской нежностью в голосе спросил он. — Не знаю, чем Иван так запал тебе в душу. Но ты должна. Понимаешь? Я тоже иду на жертвы. Я предал всех и мне не легче, чем тебе.

— Я не смогу, — тихо ответила она.

— Понимаю. Тебе тяжело это сделать. Но, по крайней мере, ты не обязана ликвидировать его собственноручно. Уверен, у тебя еще есть в запасе должники и отличные исполнители. Ты ведь осознаешь, что все висит на волоске?

— Да отец. Но как Иван может нам помешать?

— Девочка моя, подумай сама. Ты ведь хорошо знаешь этого мастера. Он соткан из противоречий. Он, не задумываясь, нарушает законы Братства, если считает, что они в том или ином случае противоречат его внутренним устоям. Мастера его недолюбливают и считают чудаком. Не единожды его обвиняли в сочувствии, а порой и содействии стихийным. И каждый раз ему удавалось избежать петли.

Безродный не станет смотреть на наше дело сквозь пальцы. Стоит Ивану поднять волну, и за ним пойдут многие. Для людей он герой «Зачистки», тот, кто шел на смерть ради их безопасности. Его будут слушать, и воспринимать всерьез. И потому Безродный и его щенок, должны исчезнуть.

Женщина по-прежнему молчала. Она отвела взгляд в сторону.

— Иван слишком своенравен, — настаивал магистр. — Пусть все его считают недалеким простаком, но ты знаешь, Иван ни за что не станет в наши ряды и не позволит помыкать собой. Нам нечем его прижать, заинтересовать, да и в отличие от его братьев, купить его не получится.

Мастер, которого не интересует слава, а деньги лишь время от времени полезный мусор. Белая ворона в стае жадных стервятников. Он достоин как минимум уважения. Но, в нашем случае, это его приговор. Мы должны разменять эту пешку как можно скорей.

— Я с ним покончу, — горестно вздохнула женщина. — С ними.

— Молодец девочка моя. Я в тебя верю. Сейчас наша миссия выше наших чувств, — он отечески погладил ее по голове. — Как обстоят дела с нашими временными союзниками?

— Леший из Заречья вышел победителем… конечно же не без нашей поддержки, из трех схваток, и теперь в его власти почти весь лес. Болотные жители нас по-прежнему отвергают. А вот Влад, кем бы он ни был, кажется, слишком заигрался. Его сила и влияние за последнее время сильно возросли. Число его зараженных марионеток перевалило все рассчитанные нормы. Они бесконтрольно шатаются по большой территории, сея хаос и разоряя поселки.

— Хаос и террор как раз то, для чего мы с ним связались. Без хаоса не будет порядка. Но ты права. Этот таинственный Влад, выходит из — под контроля. Пора от него избавляться.

Женщина вновь задумалась.

— А что, если использовать Безродного? Я знаю, как разменять его с пользой. Прикрываясь своенравным мастером, мы можем разведать ситуацию, и если удача нам улыбнется, столкнуть их лбами.

— Хм, двух зайцев… Но мне кажется это рискованно. У Ивана не хватит сил.

— Вы знаете, что Влад, живо интересуется сильными одаренными. Стоит его, как следует заинтересовать мастером, что способен справиться с кукловодом. Уверена, новость о мастере, уничтожившем такого сильного врага, уже разнеслась среди иных.

— Но ведь это был подмастерье.

— А кто знает об этом кроме нас?

— Допустим, Безродный каким-то образом достигнет цели, но мы ведь знаем, что Влад не просто нечисть, а нечисть довольно сильная и амбициозная. Пусть даже гипотетически он справится с Владом, кто ликвидирует мастера?

— Это уже моя забота. Иван, не смотря на опыт, по-прежнему по-детски прост и наивен. Он не будет ждать от ближнего удара в спину.

— Тогда одной проблемой меньше. И ликвидация Влада не бросит на нас тень пред нашими временными союзниками. Но как заставить Ивана следовать твоему плану? Уж слишком вычурная у тебя идея.

— Заставить Ваню будет не трудно. Зная его, я знаю, как устроить их встречу, — решительно заявила женщина. — Обратимся к классике жанра и банальным, но действенным клише.

Теперь задумался магистр, и думал достаточно долго. Кукловоду пришлось прервать его размышления.

— Отец, позволь я все спланирую, после свяжусь с нашими агентами, и дам им несколько указаний, которые приведут мастера прямиком к Владу.

— Действуй, — решился, наконец, магистр. — Но не забывай, все должно выглядеть так, будто это инициатива самого мастера. Нам не нужна шумиха, и тем более слухи о том, что мы причастны.

— Слушаюсь, отец.

Бесконечная, безграничная, бездонная пустота обволакивала и баюкала мастера, которого словно разорвали на куски. Ушла, растворилась боль, исчезла усталость, исчезли мысли. Иван сливался воедино с вечным «ничто». Больше не было страхов, чувств, переживаний и тревог. Лишь вечный покой, усыпляющий и растворяющий в себе без остатка.

Что-то изменилось. Иван почувствовал. Почувствовал присутствие. Кого? Чего? А, неважно. Так тихо, спокойно и хорошо.

Мягкая нежная ладонь легла в его руку. Какую руку? Кому? Зачем? Нет больше рук. И незачем они. Ничего больше нет. Лишь бесконечное погружение в ничто. Долгожданный покой.

— Иван. Не время. Ваня.

Нет Вани. Ничего нет. Нехочу. Устал. Теперь мне хорошо.

Свет. Свет в пустоте ослепительнее тысяч солнц. Если были бы глаза, то он бы ослеп. Но нет глаз. Ничего больше нет. Не существует.

Перед Иваном появилась красивая женщина. Красивая и властная, строго смотрящая из пустоты ясными, голубыми глазами.

Кто она? Не помню, не знаю. Я больше ничего не помню. Ничего не знаю. И нет никакого я.

Стоп! Я ее никогда не видел. Но я ее знаю.

— Жанна, — с гигантским усилием произнес он.

— Да, Ваня, — она улыбнулась ему так искренне.

Сияние ее улыбки развеивало тьму. Жанна положила ладонь ему на грудь, которой вроде как уже и не было. Но он почувствовал. Иван почувствовал ее тепло, и почувствовал свое сердце, которое все еще билось. Ее тепло разливалось по нему, и оно отзывалось, стуча все громче, напористее и сильней. Иван ощутил себя. Ощутил свое тело. Оно все еще было. Никуда не делось. Но тьма бесконечности не хотела отпускать свою добычу она еще сильней стала затягивать мастера. Он не мог сопротивляться. Ведь там, в бесконечном ничто так хорошо. Спокойно.

Тепло источаемое ее рукой было сильней тьмы. Теперь его словно разрывало надвое. Ему хотелось этого блаженного покоя, что неотступно увлекал назад. И в тоже время он хотел дышать, податься вперед навстречу этому светлому прекрасному образу. Он окончательно вспомнил. Образу несчастной матери, невинной жертвы, убитой коварным и подлым мужем. Зачем она пришла?

— Ваня, не поддавайся покою. Не смей! Ты нужен. Ты нужен там, — говорила Жанна, вложив мягкую источающую приятное тепло ладонь в его вторую руку.

— Никому я там не нужен, — все еще не в силах сопротивляться покою безразлично отвечал он. — Бездарность, без рода и племени, кола и двора. И многого — многого — многого…

— Ты нужен мне. Нужен мне там, — ласково говорила она. — Таких как я будут сотни, тысячи, миллионы. Ты должен не допустить этого. Не дай злу до них добраться. Грядет великое зло, что искалечит, исковеркает, скомкает и уничтожит множество невинных душ.

— Что я, бездарь и слабосилок могу с этим поделать? Юра, он сильней меня. Он по праву займет мое место.

— Он тоже в опасности. Все, кто тебе дорог. Все, кого ты знал и любил, погибнут раньше отведенного срока. В муках. Твое время не пришло Ваня. Спаси хоть одну невинную душу. Для этого ты рожден. Слышишь? Ты не имеешь права предать свой долг перед богами и людьми!

— Но там так хорошо. Там спокойно, — оглянувшись в пустоту, ответил он. — Мама отпусти. Я устал.

Иван никогда не знал не отца, ни матери, но эту заботливую женщину, что не дает утонуть в покое, ему захотелось назвать именно так. Он почувствовал свои слезы. Они ручьями стекали по лицу.

— Мама, пожалуйста. Я хочу в покой. Там, на земле мне плохо. Мамочка, там одиноко, больно и страшно. Я больше не хочу. Не хочу! — ревел он словно маленький.

— Надо Ванечка, — она нежно погладила его по голове, затем легонько стерла с его щек слезы. — Тебя там любят. На тебя надеются. Тебя любят и ждут.

— Мамочка, — прильнул он щекой к ее ладони. К нежной, заботливой, материнской руке.

Ее забота придавала сил, наполняла его жизнью. И тьма больше не могла с этим бороться. Ивана отпустило. Он в полной мере ощутил себя полным жизни, здоровья и сил. Больше не хотелось покоя. Но и не хотелось, чтобы исчезло это новое чувство, которого никогда не знал. Чистой, исцеляющей и все побеждающей материнской любви.

Жанна повела его за руку за собой. Он не понимал вверх или вниз, назад или вперед. В месте без пространства и времени это все было бессмысленными понятиями.

— Но прежде чем ты вернешься, ты должен это увидеть.

Она вывела его из пустоты на площадь незнакомого, мрачного города. Вокруг были зараженные. Множество зараженных. Он испугался, подавшись назад, но Жанна его удержала.

— Не бойся. Нас не видят и не слышат. Тебя еще, а меня уже нет. Идем! — не выпуская его руки, повела за собой она.

Вокруг бесновались обезумевшие, зараженные неизвестной болезнью люди. У некоторых из них было оружие, и они стреляли по окнам высокого каменного дома. Дом показался странным. Углы его крыши плавно загибались к верху. Держась за руки, они прошли сквозь этих безумных стрелков, и пошли по мощеной камнем площади к этому странному дому.

В слепой зоне, в тени каменной стены, зараженные остервенело, рвали голыми руками мертвое тело в мастерском мундире и с упоением впивались зубами в оторванные куски. Жанна провела его мимо этого отвратительного пиршества, прошла сквозь дверь и увлекла его за собой. Не чувствуя преград он проник сквозь дверь, огромную баррикаду что ее подпирала и ведомый Жанной направился к залитой свернувшейся кровью лестнице.

На втором этаже, заваленном всевозможным хламом, битой мебелью и исписанной бумагой, у заложенного окна с автоматом в руках, сидел молодой парень в мундире послушника Ордена. Весь он был изранен, и испуган, но крепко сжимал в руках автомат, пока девушка в платье лекарки Братства туго забинтовывала его ногу.

Жанна вновь повела его к лестнице. Они поднялись этажом выше.

— Шурка, погляди, сколько я химии нашла, — обратилась девушка в лекарском платье к средних лет женщине в зеленой накидке. — Выйдет из этого, что ни будь?

Женщина покопалась в поднесенном ящике и отобрала несколько флаконов с разноцветными жидкостями.

— А — а — апчхи, твою муть, — выдала она, понюхав содержимое флакона. — Ф — у — у! — скривила она лицо понюхав другой. — На несколько бомбочек хватит, — вынесла она вердикт исследовав все флаконы. — Я еще на них чуть колдону, чтоб пуще горели.

— Шур, это конец? — вдруг изменившись в лице, спросила лекарка.

— Что ты, дуреха, — фальшиво улыбнулась женщина. — Через баррикады им не пробраться. Скоро наши подоспеют. Нас спасут.

— Но как они узнают? Связи ведь нет.

— За это не беспокойся. Все будет хорошо. — Погладила женщина по плечу молодую лекарку. — Ты лучше для шрапнели, что-то поищи еще.

Девушка тут же метнулась в одну из распахнутых дверей. Женщина длинно и судорожно вздохнула, сосредоточилась и стала, осторожно сливать содержимое флаконов в пустую бутылку.

Из соседней комнаты раздался гулкий выстрел крупнокалиберной винтовки. Женщина вздрогнула и едва не пролила жидкость себе на подол.

— Марья! Твою муть! Мы сейчас на воздух взлетим нафиг! Можешь хоть минутку не стрелять? — недовольно прокричала она.

— Не могу, — послышался до боли знакомый голос.

Вдруг все исчезло. И Иван вновь оказался в пустоте наедине с Жанной.

— Теперь тебе пора Ванечка, — ласково сказала она.

— Спасибо, — ответил растерянный мастер. Там на земле, у него вдруг появились неотложные дела, и жутко приспичило еще пожить. — Спасибо Жанна! Я хочу жить! Как мне вернуться? — вдруг заторопился он.

— Я проведу, — заулыбавшись, ответила она. — И не смей возвращаться до срока! — Жанна, поцеловала его в лоб, и внезапно грубо оттолкнула.

Глаза резал свет, их застила пелена, сквозь которую невозможно, что-то рассмотреть. Он часто заморгал. Пелена вроде как сошла. И не так уж ярко было. Рядом с кроватью, на стуле дремал Юра. Старушка — знахарка, сидела с забинтованной головой за столом, спиной к нему, и чем-то негромко скребла.

— Пить, — разлепив губы, попросил Иван.

— Неужто, — плеснула сухонькими ручками бабуля, обернулась и с искренним удивлением посмотрела на него. — Божечки! Очнулся! А мы уж готовиться начали, прости Господи и Мать сыра земля.

— К чему? — прохрипел Иван, осознав, что у него болит горло, и не только оно. Все тело отдавало дикой болью, словно его рвали на куски.

Проснулся подмастерье. Несколько секунд он протирал глаза, после встретился взглядом с наставником, который ему улыбнулся.

— Ванька! — радостно вскричал он и бросился обнимать лежащего Ивана. — Я же говорил! Я говорил, что тебя хрен, чем возьмешь. — Вопил он, над ухом оглушая до боли в голове.

— Юрка! Блин! Да больно же! — хрипел в ответ мастер. — Задавишь же охламон!

— Извини! Извини Вань, — отпустил он наставника и сел обратно на стул. — Я знал. Я верил. — Сквозь проступившие слезы проговорил Парень и утер нос. — Я знал, что ты не оставишь меня одного.

Даже боль отступила, сменившись счастьем. Он едва сам не заплакал. Права Жанна, светлая не смотря ни на что женщина. Иван раньше не понимал этого, просто воспринимал как должное. А сейчас понял, что его действительно любят, в нем нуждаются, он нужен в этом мире. Пусть, такой посредственный, но не бесполезный. Ему есть ради чего жить. И у него есть срочное дело.

— Мне нужно встать, — сказал он и попытался приподняться, но все тело прошибла такая боль, от которой едва не закричал.

— Нет — нет. Лежи Вань. Иначе придется тебя привязать, — обеспокоенно залепетал Юра.

— Парень дело говорит, — строго сказала бабуля, с трудом подойдя к кровати и сев на стул рядом с подмастерьем. — Будешь ерзать, спеленаем, «мама» сказать не успеешь.

— Мне срочно нужно, — с мольбой смотря на знахарку, прохрипел Иван.

— Ты рехнулся, или бредишь? — она посмотрела на Юру. — Может еще от шока не отошел? — Тот в ответ только пожал плечами. — Лежи болезный! Все что тебе в ближайшее время нужно, так это есть, пить и спать.

— И в туалет, — глупо поддакнул парень.

— И это тоже, — согласилась она. — Ты чего ж сотворил? Тебе жизнь не мила? Ладно, я старая уже, отжила свое. Бросил бы да уходил сам. Я б не осерчала. Так он расконтачивать полез. И как только наизнанку ударом не вывернуло? Ты ж сплошной синяк. Вены полопались, глаза вон как у вомпера красные. По всем законам тебе карачун прийти должон был. Ума не приложу, как ты вообще выжил, — со вполне искренним удивлением говорила знахарка. — Да и померли бы мы с тобой все одно, если бы не Юра. — Она взъерошила волосы на голове подмастерья. — Чуткий он у тебя. Прибежал, когда баню заперли и подожгли вместе с нами. Его конечно не пущали, так он пистоль выхватил и давай палить в белый свет. Даже в задницу Ульке попасть умудрился.

— Я не специально, — сник Юра. — Я ж не виноват, что она у нее такая здоровенная. Захочешь, не промахнешься.

— Ничо. Ей полезно. Меньше лавки отирать будет, какое-то время. Так вот распужал он толпу, да и успел нас вытащить. Так что ужасть как тебе повезло. Кстати, что за ерундовину ты под рубахой носил?

— Какую ерундовину? — не понял Иван.

— Такую, что в грудь тебе вросла. Я как в себя толком пришла, да давай тебя осматривать. Глядь штуковина, какая-то к груди тебе прилипла. Хотела отлепить, да не тут-то было. Ну, думаю приплавилась чоли. Стала ковырять, а она прям в тебе. Глубоко засела да мясом обросла.

Мастер, не веря старушке с трудом, скрипя от боли, притронулся к груди, и почувствовал пластинку чешуи. Попытался поддеть пальцем. Но к его удивлению этого не произошло. Напротив, он ощутил ее как часть себя. Почувствовал прикосновение самой чешуйкой.

— И что теперь? — устало, вздохнул Иван.

— Вот кабы я знала, — развела она руками. — Что оно вообще такое?

— Юра, расскажи. Мне трудно. Почему так горло болит?

— Да ты так кричал, когда тебя шарахнуло, что аж я в себя пришла.

Парень наскоро, без всяких прикрас, поведал старушке историю о земляном монстре. Она слушала, охала да качала головой, но не перебивала. И когда быстрый пересказ был окончен, посмотрела на мастера.

— Она сорвала с себя эту чешуйку, бросив ее мне, тем самым обнажила сердце и дала себя упокоить, — добавил Иван. — С тех пор я носил эту чешуйку на груди как талисман.

— Сердце материнское значит, — задумчиво произнесла бабуля, проведя поверх рубахи по чешуе. — То-то от нее силищей такой веет. Ты прав Иван. Это очень мощный талисман. Ты даже сам не знаешь, сколько он раз тебе жизнь спасал. И в этот раз он принял удар на себя, только поэтому ты жив и остался. — Она задумалась. — Теперь и ума не приложу, вырезать его аль нет. К худу иль к добру он с тобой сросся.

— Жанна, не дала мне сгинуть в пустоте, — сглотнув ком в горле, просипел Иван. — Она за руку вывела меня с того света. И я знаю, это был не сон и не галлюцинация. И еще она мне показала, что дорогой мне человек в опасности. Поэтому я срочно должен его спасти. Можете не верить. А я верю.

— Я тебе верю сынок, — тихо ответила старушка и с почтением снова погладила чешуйку. — Пусть остается в тебе. Не буду вырезать. Только не пущу я тебя никуда. Ты уж прости меня ведьму старую.

Иван не успел понять, что случилось. Грубый толчок в шею, и вот он снова провалился в темноту. На этот раз это была не та гибельная пустота, что была за гранью. Это был просто глубокий сон без сновидений.

Он куда-то рвался, продирался сквозь темные клочья, вытаскивал свое тело из вязкого, невидимого болота. Снова и снова Иван толкал свое тело вперед. И вырвался, наконец, к свету.

— Батюшки! Да как же это? — опешила знахарка, заметив, как Иван открыл глаза и зло посмотрел на нее. — Да так быстро! Хорошо спеленать успели.

Юра как раз крепко затянул последний узел.

— Отвяжите, — зло сказал Иван.

— Нет, — отрезала бабуля. — И вообще я тебя не слушаю. И ты его не слушай. — Обратилась она к парню. — Можешь меня, потом пристукнуть, мастер, но и не надейся, пока не оклемаешься, не отвяжу.

— Юра, я по-хорошему прошу. Отвяжи, — обратился он к парню.

— Нет, — ответил подмастерье, присел на стул и отвернул лицо.

— Юра, я от тебя отрекусь, если не развяжешь.

— Я готов это принять наставник, — дрогнувшим голосом ответил Юра, не поворачивая лица. — Главное, чтобы ты был жив, здоров, а я не пропаду. Выздоровеешь, тогда твоя воля.

— Да что ж вы за люди, мать вашу! Блин! — крича мастер, напрягся, рванулся, затрещали простыни, но не поддались. — Там человек гибнет. А вы… — подвывая от рвущей тело боли сипел он. — Юра, ты ведь знаешь, ты моя единственная родня. Я тебя как сына люблю. Но если Марья погибнет, я тебе этого никогда не прощу! Ты слышишь? Юра!

Парень не поворачивая лица, тихо всхлипнул, ничего не ответил, вскочил и исчез из поля зрения. Оставшись наедине с собой, Иван материл всех и вся. Еще никогда он не был в таком отчаянии как сейчас.

Когда подмастерье, вместе со старушкой, опять появился в поле зрения, то мастер тихо завывал от бессилья. Она горестно вздохнула и переглянулась с мрачным парнем.

— Аки волк на цепи. Развязывай его, Юра. Так он скорей себя угробит, полоумный. Иди, спасай свою волчицу, дурень! — Пока парень отвязывал все узлы она внимательно смотрела на притихшего мастера. — Ты понимаешь, что далеко не укостыляешь? Еще час назад ты был мертвяк мертвяком. И сейчас не лучше.

— Я в трезвом уме и твердой памяти. Ну не могу я так. Зная, что она гибнет. Я жить так не смогу. Не прощу себя никогда.

— Эх! Где ж ты был мастер, когда мне было двадцать годков? — грустно улыбнулась старушка и подмигнула Ивану. — Не было, тогда таких. Все о себе да, о себе кажный думал. Да пустое это. Сейчас мне надобно подумать кое, о чем.

Подмастерье помог приподняться, а после и сесть. Мастер зажмурился, заскрипел зубами, сдерживая крик. Боль слегка отступила, он открыл слезящиеся глаза и посмотрел на встревоженного парня.

— Не дрейфь Юрка, — попытался улыбнуться Иван. — И с поломанными ребрами, и с легким пробитым бегал. Не впервой. Как там голова моя, цела хоть?

— Целая. Регенерировала. Да вот только права бабушка. Ты едва живой. И куда ты вообще собрался Вань?

— Веришь, сам не знаю. Потому дай мне бумаги и чем рисовать.

Юра, не отходя достал из кармана старый засаленный блокнот и огрызок свинцового карандаша. Мастер с трудом начал, что-то чертить.

— Так, — решил взять на себя инициативу парень. — За рулем ты сидеть не сможешь. Поедешь в люльке. Я поведу.

— Нет, — сухо ответил Иван. — Я могу не вернуться. Там смерть на каждом шагу. Я не хочу, чтобы ты погиб из-за меня и моей женщины. Если я не вернусь, все заберешь себе. Пластиковый пакет в моем рюкзаке возьми. В нем рекомендации для вступления в Братство. Ты поедешь в Обитель и станешь мастером. Понял?

— Я тебя не спрашиваю, — грубо повысил голос Юра. — Понял? Или я еду с тобой, или сейчас вырублю нахрен, свяжу обратно, и кляп в рот заткну. Потом отрекайся, бей, что хочешь, делай. Понял?

— Понял, — ошарашенно ответил Иван, глядя на полного решимости парня, что уже крепко сжал кулак.

— Оружие хоть удержишь? — таким тоном, будто не он, а Иван его подмастерье, спросил Юра. — И куда ехать? Хотя бы примерно.

— Удержу. А ехать нам в город, в котором я никогда не был. Но там есть здание на площади с такой вот необычной крышей, — протянул он наполнившейся режущей болью рукой, блокнот.

Глядя на рисунок Юра, сосредоточился, почесал маковку. Что-то знакомое. Вертится где-то в сознании, а зацепить мысль не удается.

— Я сейчас пойду, поспрашиваю у людей, может, кто знает, где это. А ты сидишь и не дергаешься до моего прихода. И не смотри так на меня. Сейчас ты не в том положении.

— Да знаю я, — улыбнулся Иван. — Спасибо тебе, родной!

— Все. Жди. Я скоро.

Пока парень носился по селу в поисках информации, а знахарка, сгорбившись у печурки, гремела посудой, и варила какую-то специфически пахнущую бурду, разбитому Ивану, оставалось только ждать.

Он закрыл глаза, сосредоточился на себе и своих ощущениях. Тело действительно находилось в катастрофическом состоянии. Каждое движение приносило невыносимую боль. Он сам не представлял, как справится. Скорей всего он идет на верную гибель. И Юрку ведь угробит. Жалко пацана.

Иван положил руку на грудь. Вросшая чешуйка источала приятное тепло. Он сосредоточился на этом тепле, и с трудом достучавшись до внутреннего резерва, стал начитывать про себя мантру исцеления. Ее нужно было подкреплять мыслеформой, и визуализацией своего организма, а особенно тех его участков, которые нуждались в исцелении. При этом мастер настолько глубоко погрузился в себя, что совершенно перестал воспринимать внешний мир.

— Помер всё-таки, — охнула старушка глядя на неподвижно сидящего Ивана, который казалось даже не дышал. — Или в кому впал?

— Нет, — спокойно ответил Юра. — Он в глубокой медитации. Чинит себя. У него хоть и третий ранг, но один из мастеров мне говорил, что Ваня в этом лучший.

— А и впрямь чинится, — подтвердила знахарка. — Вон, мелкие кровоподтеки, рассосались. Но все равно, он слишком слаб и разбит. Сильно его покалечило разрядкой. Может не будить? Пущай чинится дальше.

— Нет, бабушка. Он все равно долго в этом состоянии не пробудет. Истощит резерв и очнется. — Он приблизился к уху мастера. — Иван! — твердо позвал он. — Раз. Два. Три, — Юра хлопнул в ладоши, и наставник открыл глаза. — Ну как?

— Хреново, — констатировал Иван. — Но жить буду.

— Это коли не помрешь, — сказала знахарка. — Восстановиться в ближайшее время ты все одно не сможешь, потому я сделала вот что. — Она показала Ивану шесть флакончиков с янтарной жидкостью, что будто светилась изнутри. — Надеюсь, не сдашь старушку? Не охота на шибеницу, — ухмыльнулась она.

— Колдовское зелье. Настоящее. А ты бабуль не так проста.

— Ну, так, зря ведьмой кличут что ли? Пришлось один из ваших венков от побережек распотрошить, да поколдовать маленько. Хотя за эти венки вам самим шибеница светит. Ты сам нарушение всех правил. Запретные венки, якорь с духом, пес бесовский с вами. Юрка вон с силищей, кто знает, чем еще чешуйка твоя обернется. Засветитесь, так вас вздернут, «мама» сказать не успеешь.

— Юрка, кольцо, — опомнился Иван. — Кольцо забрал? Дед нам сейчас как никогда нужен.

— Зойка сказала, чо кольцо ваше в неразберихе затерялось, — ответила бабуля вместо Юры. — Да брешет конечно, стерва жадная. Стоит вам уехать, как оно вдруг сыщется.

— Жаль, конечно, — вздохнул мастер. — Да ничего. Скоро она его сама принесет.

— И скорей, чем ты думаешь, — хохотнула бабуля. — У ней в эту ночь, посредь лета все овощи померзли, куры сбежали, пес воет без умолку, а под матрацем яиц тухлых кто-то наложил.

— Я мимо пробегал, — с улыбкой добавил Юра. — А дед наш сидит на конуре собачей да псу песни срамные поет и мне весело подмигивает. А пес значит подпевает. Да так выводит, прямо мороз по коже.

— И поделом ей, жадобе, — расхохоталась знахарка. — За все надобна расплата. Ты не отвлекайся Иван. По поводу зелья. Как долго оно на тебя действовать будет, не знаю, но действие будет таковым: обезболит, сил прибавит, ускорит реакцию. Но есть минусы: лечить оно тебя не будет, взгляд твой иной на время действия исчезнет. Пить его можно не чаще чем раз в шесть часов, и с каждым приемом будут накапливаться токсины. И запомни, запомни хорошенько Иван: пять флаконов потолок. Шестой будет последним в твоей жизни. Его я сделала на самый крайний случай. Уж извини за такое варево, но в короткий срок я иного сделать не смогла.

— И это уже хорошо бабуль. Я с тобой теперь вовек не расплачусь.

— Ты уже расплатился. Как погибла Варька в бане, так и все паразиты издохли. Погубила она много душ невинных ради мужа, да и его самого в том числе, за что головой и поплатилась. Есть все-таки на свете справедливость Иван.

15. Двое на мотоцикле не считая, собаки

Здание со странной крышей было опознано, как ратуша, города «Озерный». И находился он относительно не далеко. Всего-то двое — трое суток пути на мотовозе, по сухой дороге, прямо на закат. Ранее Озерный славился богатыми ягодами да грибами болотами, пастбищами, рыбой (куда же без нее в этих землях) и собственно озером, образовавшемся на месте древнего города. Теперь же, этот городишко слыл гнездовьем нечестии и зараженных.

Вычислено это было, по признакам, того, что незадолго до нашествия орды бешенных, из Озерного перестали приходить караваны, а торговцы, отправившиеся в этот тихий городок, обратно не возвращались.

Спустя какое-то время из тех окрестностей стали приходить зараженные. И с каждым разом их численность увеличивалась, набеги учащались. Никто не утверждал, что именно Озерный источник заразы, но подсознательно это чувствовали все.

Приняв первый флакон зелья, Иван, подумал, на этот раз точно конец. Его скрутили жуткие судороги. Все внутренности пылали, да так, что казалось он, выдыхал чадящее пламя. Он скулил и скреб ногтями пол, по которому катался подобно юле. Прошла целая вечность в жутких мучениях, до того момента как его отпустило.

Стало легче дышать, участился пульс, расширились зрачки, боль медленно отступала на второй план. Тело наливалось такой бодростью, что мастер готов был отмахать несколько километров на своих двоих, бегом, да еще с рюкзаком набитым провизией на плечах.

Он поднялся с пола, попрыгал, развел широкие плечи, помахал руками. Будто и не было ничего. Он полностью здоровый и отдохнувший.

— Ты это, больно не обольщайся, — глядя на бодрую разминку остановила его знахарка. — То, что ты цел да здоров, тебе только кажется. На самом деле твое тело как было искалечено разрядом, так, искалеченным и осталось. Не делай резких движений, и вообще до поры не нагружайся.

— Понял, — перестав разминаться, ответил мастер. — А крутить и выворачивать каждый раз так и будет часами? Я думал, концы отдам.

— Какими часами? Тебя и минуту то не промутило.

— Серьезно? — не поверил он. — А по ощущениям, так пару часов выворачивало.

— Следующий флакон легче пойдет, — уверила старушка. — Но не забывай, что я сказала. У тебя в запасе еще четыре дозы. Шестой флакон не сразу, но убьет.

— Я помню.

— Все готово, — сказал вошедший подмастерье. — Только ума не приложу, что с Громом делать? Он из люльки, ни за какие пряники не вылезает.

— Пусть сидит, — отмахнулся Иван. — Пока меня отпустило, я буду вести мотоцикл.

— Ты уверен?

— Пока, зелье действует, я прям как новенький.

— А по виду старенький, пожеванный и выплюнутый, — хмыкнул Юра.

— Что-то, ты разборзелся в последнее время, а подмастерье? — улыбнулся Иван.

— Взрослею, — пожал плечами парень, развернулся и вышел.

«Давно ты повзрослел Юрка, — хмуро подумал Иван. — И детства у тебя не было. Не до него тебе было. И я тебе хоть немного побыть ребенком не дал. Эх. А теперь так и вовсе на убой веду. Что за гребаная жизнь?».

— Ты чего поник, мастер? — спросила знахарка.

— Да так, ничего, — натянуто улыбнулся он. — Ну, прощай бабуль. Не поминай лихом, если что.

— Вот дурья твоя башка. Да типун тебе на язык! Ты своего попугая забрать еще должен. Учти, я долго этого глазастого кормить не собираюсь. Так что, до скорого сынок, — сказала она, шутливо грозя узловатым пальцем, но в глазах ее была нескрываемая печаль. — Успеха мастер!

Филин чувствовал, что его оставляют, он ухал, нервно попискивал, дергал клювом металлические прутья и метался по своей переноске. Но мастер не обращал на это внимания.

Он смотрел в выцветшие влажные глаза знахарки и понимал, что мысленно она попрощалась с ним навсегда.

За высоким бревенчатым забором, было необычайно тихо. Конечно не считая карканья множества жирных, черных как смоль ворон, что отъедались на валяющихся, вздутых трупах бешенных.

Беспокойный ветер колыхал высохшие травы. В недалеком лесу куковала кукушка. Полуденный, душный ветер одинаково насыщенно пах, как горечью степных трав, так и затхлой тиной.

Но это пока он дул со стороны реки.

Как только ветер сменил направление, желудок тут же подался вверх. Множество трупов просто отравляло своим смрадом все окружающее пространство. Одним воронам этот запах был совершенно по барабану. Они сновали туда — сюда и устраивали потасовки, за наиболее лакомый кусок мертвечины. Карканье и шелест множества крыльев перекрыли собой даже шум немаленького поселка.

— Вань. Ты еще долго будешь любоваться этим живописнейшим пейзажем? — заткнув нос прогундосил из-за спины подмастерье. — Если я тебя заблюю, то не обижайся. Я уже из последних сил держусь.

— Ты заметил, как необычайно тихо?

— Ага, и вороны поют, соловьями. Поехали, а? — взмолился Юра. — Нет этих психов в обозримом пространстве. Я уже просмотрел. Только эманации сплошные.

— Много? — напрягся мастер.

— Дохрена. Сосчитать? Так. Одна, две…

Иван тронул мотоцикл вперед, распугивая недовольно каркающих ворон, и осторожно объезжая лежащие на дороге уже не один день трупы. Действительно странным казалось то, что они не перерождались. Что же это за зараза такая, что препятствует даже перерождению? А главное, почему этим никто не интересуется? Не исследует? Отгородиться от проблемы высоким забором это да, это конечно хорошо, но на долго ли?

Смрад не покидал их еще некоторое время. Дорога ухудшилась от слова совсем. Точнее исчезла вовсе. Скорость передвижения снизилась до минимума. Держать направление объезжая бесчисленные рытвины, колдобины и глубокие, старые колеи от мотовозов было трудно. Время от времени мастер останавливался, чтобы свериться с картой. А заодно проверить свое состояние и ощущения.

Чувство эйфории прошло, и появились далекие отголоски ноющей боли. Зрение упало до такого состояния, что он не попал бы в золотой с трех шагов, а они еще никуда не доехали, хотя где-то впереди, должен был находиться крупный поселок. Да уж. Мчаться быстрее ветра для спасения Марьи и ее товарок, никак не выходило. А еще напрягало полнейшее отсутствие зараженных.

Солнце начало клониться к закату. Ветер стих и стало невыносимо душно. Но мастер не знал, что душно только ему. Он пытался не замечать нарастающий дискомфорт, дрожь в руках и легкое головокружение. Все мысли были лишь о том, что он должен, обязан успеть. А может он уже опоздал? Вдруг его темноволосую бестию уже доедают обезображенные психи.

Подлая фантазия, сразу — же оформила это в довольно отвратительный и пугающий образ. Иван с трудом справился с управлением, чуть не перевернув мотоцикл.

— Вань, тормози, — похлопал его по плечу ученик. Он остановился, не заглушая движка. — Давай я за руль сяду, а ты пока будешь за окрестностями посматривать? — вставая с мотоцикла, предложил парень.

— Я сейчас даже в быка, в упор не попаду, — показывая дрожь в руках, ответил мастер.

Он достал новый флакончик, и уж хотел вскрыть запаянную воском пробку, но Юра положил на флакон ладонь.

— Вань, не части. Прибереги. Еще не накрыл отходняк?

— Нет. Еще терпимо.

— Тогда давай двигайся. Плохо станет, просто хлопни по плечу.

Юра ехал более осторожно, стараясь смотреть не только на дорогу, но и отслеживать окружающую обстановку. Он спиной чувствовал состояние наставника. Ивану становилось все хуже, и ему было не до осмотра окрестностей.

Вот за широким, но невысоким холмом показалось измятое пшеничное поле, а за ним угадывался высокий бревенчатый забор. Это был тот самый поселок, где они собирались немного отдохнуть. Конечно при условии, что там еще остались нормальные люди.

Попросив прощения за варварство у духов поля, Юра пустил мотоцикл прямо по плесневелым изломанным колосьям.

Гром, по привычке высунувший морду из-за пластикового обтекателя, несколько раз получил по морде колосьями, спрятался за обтекатель и расчихался. Но как говорится, ничто дурака не учит. Буквально через полминуты он повторил то же самое, чем рассмешил, охающего от возвращающейся боли Ивана.

Пришлось покататься вокруг поселка, поскольку заехали с обратной стороны, а въездные ворота были только одни. Остановив мотоцикл у плотно запертых ворот, подмастерье, не глуша мотора, достал пистолет и стал думать, есть ли смысл кричать. Грохот совсем не тихого мотоцикла и так выдавал их на километр вперед.

— Кто такие? — раздался грубый голос над головой.

— Ма… — начал, было, Иван, но закашлялся от витающей в воздухе прели.

— С заречья мы, — ответил Юра. — Заплутали вот. Психи, какие-то на нас засаду устроили. На силу вырвались, — включил он дурачка. — Хозяина моего вона как отметелили. Синяк сплошной. Нам бы отдохнуть и понять где мы вообще? — он, щуря конопатую моську, взглянул на бугая. — А где мы кстати?

— Криничный тут. А ехали то куда? — вопросил тот.

— Знама куда. В столицу.

— Тогда вы нехило заблудились, — хохотнул бугай. — Хорошо, въезжайте. Вроде не бешенные, те так складно не лопочут. Ща откроем. Только ты пукалку разряди, и мне сдай.

— А это еще на — кой ляд? — изобразил удивление подмастерье.

— А на той. Мы вас знать не знаем. Вдруг бандиты какие.

— Хто? Мы? Да вы чо, совсем? — он обратился к Ивану. — Хозяин, может ну его нафиг? В другом поселке заночуем?

— Нет тут других, — крикнул бугай. — Ладно. Пушку можешь при себе оставить. Разряди только, патроны мне на время пребывания сдашь.

— Ладно — ладно. Ты отворяй скорей. Хозяину вон плохо, еле держится.

Створки огромных бревенчатых ворот со скрипом медленно распахнулись. Из них вышел тот самый бугай, в сопровождении не менее квадратных ребят, уверенно держащих в руках самопальные винтовки.

— Ну? — произнес он, подойдя к слезшему с мотоцикла Юре.

— Чо ну? — не понял парень.

— Патроны, — недовольно вздохнул тот.

— А, извиняй. Сейчас. — Парень порылся по карманам, выгреб, все, что было россыпью, отстегнул обойму. — Можно я пустую в пистолет вставлю? Не то насыплется туда мусору, — он понизил голос, чтобы якобы не услышал Иван. — Жуть как не люблю его чистить.

— Валяй, — разрешил бугай, ссыпая патроны и обойму, в емкий подсумок, закрепленный на поясном ремне. — Корчма, — продолжил тем временем он, — закрыта. Сам понимаешь, времена такие, не до нее. Но у нас есть домик гостевой. Один серебром. Медяки тоже берем.

— Че дорого так? — возмутился Юра, вставляя в пистолет пустой магазин. — Хозяин, пойдет? — обратился он к Ивану.

Тот едва не падая с мотоцикла, вяло поднял перекошенное от боли лицо.

— Мне не до торга сейчас, — прохрипел Иван. — Плати скорей.

— Держи, — отсчитал сотню медяками он, и вдруг бросился обнимать здоровенного детину. — Спасибо тебе друг. Выручил, — Юра приблизился к его уху. — Худо хозяину. Как бы не околел. Он мне денег много за поездку обещал.

— Ты это, давай без нежностей, — отстранил бугай парня брезгливо. — Заезжай уже. Дуй прямо, выедешь на площадь. По левую руку домик с навесом. Вам туда.

Проезжая по центральной улице Юра крутил головой. Приветливо улыбался и подмигивал девушкам, бросал уважительные взгляды на крепких парней и мужчин, но чем дальше он проезжал к площади, тем смурней становилось лицо и тревожнее на душе.

Вырулив на площадь, где, как заведено, стоял общий колодец и большая, крытая площадка для сборов, он свернул к небольшому домику с навесом, рассчитанным аккурат под мотовоз. Остановив и заглушив мотоцикл под навесом, Юра соскочил и помог ослабшему Ивану спуститься с сиденья и усадил на лавку перед домом.

Обеспокоенный чем-то Гром, предпочитающий постоянно сидеть в своей люльке, выпрыгнул. Осматриваясь, и потягивая носом, он сел рядом с Иваном.

Подмастерье не спешил в дом. Весело улыбнувшись, он подмигнул девушкам, сидящим на лавке у колодца. Те зашушукались и, не спуская взглядов с конопатого паренька звонко рассмеялись.

Одна из них поднялась, и наигранно виляя бедрами, пошла вдоль площади, мимо направляющегося к ним представительного вида, пожилого мужичка.

— Юрка, — тихо прохрипел Иван. — Я сейчас прям здесь, свалюсь. Слышишь?

— Потерпи, — одними губами ответил парень.

Мужчина прошел прямо к ним, покосился на грозного вида пса, что охранял мужчину, покрытого синяками и кровоподтеками и протянул парню ухоженную, на вид не знавшую тяжелого труда руку.

— Староста Криничного. Митрофан Егорович, — представился он. — Добро пожаловать. Всегда рады гостям!

— Юрка. А это хозяин мой, Иван. Только худо ему. Нелюди какие-то на нас напали. Ему крепко досталось. Лекарка у вас есть?

— К сожалению, нет, — вздохнул тот. — Увели ее бешенные.

— Кто? — состроил непонимание Юра.

— Зараженные. Те, кто на вас напал, как бы сумасшедшие были? В язвах все? — уточнил староста.

— Ага — ага, — закивал парень. — Глаза навыкате, морды страшные такие. Я едва… словом приснится, трусами не отмашешься. Так кто это?

— Вы из какой глуши едете? — хмыкнул староста. — У нас тут эпидемия…

— В селе? — сделав испуганное лицо, перебил его Юра.

— Да нет. В окрестностях столицы. И я настоятельно советую вам отдохнуть, и отправляться как можно скорее в обратный путь пока затишье. Эти отморозки никого не жалеют и говорят, едят тех, кого поймают.

— Батюшки! Каннибалы! Но нам в Солеварск нужно срочно. Нам оснастку для мельницы не привезли. Ускорить надобно.

— Парень, ты слышишь? Вы не доедете до города. Вам повезет, если домой воротитесь.

— Юрка. Он прав, — прохрипел Иван, подыгрывая пока непонятно к чему, разыгранному подмастерьем спектаклю. — Отдохнем и домой. Хрен с ней с этой мельницей. У соседей смелем.

— Не, хозяин, ты отдохнешь, и мы их пах — пах — пах! — изобразил парень стрельбу с двух рук и снова подмигнул, звонко хохочущим девушкам.

— Нет, я сказал! — грубо отрезал Иван и, застонав, откинулся спиной на выбеленную стену.

— Хорошо — хорошо. У вас говорят корчмы нет? Не знаю, как хозяин, а я не прочь подкрепиться. Как у вас тут с этим? А и, кстати, за домик я уплатил уже.

— Знаю, иначе вас не впустили бы, — ответил староста. — Я пришлю к вам Аглаю, ей закажите еду, с ней и расплатитесь. И вот что. По селу прошу особо не шататься и к бабам нашим не приставать. Мужики у нас нынче нервные из-за происходящего. Если пристукнут, то в своем праве будут.

— Ну и порядочки у вас тут, — удивился Юра, смотря, как мимо вглубь поселка направляется мотовоз, с наглухо закрытым брезентом, фургоном. Он понизил голос. — Я конечно извиняюсь. Негоже такое у старосты спрашивать, но как у вас тут насчет баб? Ну, вы понимаете каких. Мы долго в пути. Свербит уже.

— У нас тут военное положение сынок, — скривил лицо староста. — А насчет… Короче у Аглаи спросишь. Ну, располагайтесь. Отдыхайте. А у меня дела. — Качнул он головой Ивану, поручкался с Юрой и отправился обратно.

Человек, облаченный в кожаный доспех и овальную маску, сидя в кресле, задумчиво водил пальцем по отточенному лезвию клинка. Староста сверлил его взглядом всем видом выражая свое нетерпение. Рядом вертелся его всегда готовый перед всеми выслуживаться помощник Слав.

— Говоришь, двое на мотоцикле не считая, собаки?

— Да. Молодой дурака корчит. Причем неумело. Второй только поддакивает. Он не то болен, не то избит. Видно, что не в состоянии, на какие — либо действия, — зачастил, опередив старосту Слав.

— Неужели рыбка сама в руки приплыла? Но почему раньше срока?

— Приказано их пропустить, — недовольно взглянув на помощника, напомнил староста.

— Погоди ты, — человек в маске призадумался:

«Что им в этом Озерном медом намазано что ли? Сначала обоз с технократами, потом обоз с мастерами и послушниками, теперь эти двое. И все в этот проклятый городишко.

Технократы ладно, — главарь мельком взглянул на хмурого старосту. — Этот хитрый жук в курсе их дел. Да и ведьма эта, посыльная их, второй раз уже приезжает. Да еще и на чем! Нам бы такой броневичок. Что там вообще творится? Зачем им наши пленные? Что этот Влад затевает? Надо бы прижать эту ведьму пока за ней не вернулись, да разузнать, чем они там занимаются.

А этот обоз с мастерами и послушниками. Ха! Они такие же послушники как я рыбоголов. Хорошо хоть задерживаться не стали.

Но все же, что они готовят? Что, черт побери, происходит? Что мать их за темные делишки они творят? Почему все мимо меня? Этот старый упырь постоянно юлит. Теперь приказ пропустить этих двоих. Меня, кажется, вообще ни во что не ставят».

Погруженный в раздумья, человек в маске долго смотрел, как по клинку скользит тонкий солнечный луч. Пауза затягивалась. Староста, переминаясь с ноги на ногу, выжидающе молчал, и подслеповато щурил свои водянистые глаза. Слав преданно смотрел на главаря, только разве что хвостом не вилял от нетерпения.

«Значит, думаете, я вам тупой исполнитель? Гожусь только в грязи мараться? Ну-ну».

— Ты говоришь, мастер не боец? — наконец спросил главарь Слава, продолжая игнорировать старосту.

— Еле дышит, — подтвердил он.

— Тогда Влад не обидится, если мы Безродного с его пацаном здесь прихлопнем. — Человек в маске вонзил нож в подлокотник кресла и, пройдя мимо старосты, подошел к небольшому окошку, за которым все наливалось предзакатными тонами.

— Я против! — щурясь, возразил староста. — Приказ был прост и понятен, не задерживать, а если понадобится оказать содействие.

— Здесь я решаю, — грубо отозвался главарь. — Безродный ходячая беда. А ну как что-то заподозрит? — Староста промолчал. — Ты Егорыч не смотри, что они с виду такие простые. Иван не так прост, как кажется, а пацан его вовсе проныра, обязательно сунет нос, куда не следует. Если ты не забыл, пока ты возишься там со своими пробирками и бумажками, я отвечаю за безопасность. Я отвечаю за то, чтобы ты и дальше спокойно занимался своей работой. Завтра мы их отпустим, а послезавтра они вернутся с гвардейцами. Тебя устраивает такой расклад?

Теперь задумался староста. — Хорошо, делай, как знаешь, — спустя пару минут сухо ответил он. — Но не забывай, я был против. А теперь прошу прощения, у меня дела.

— Значит, убрать? — оживился Слав, провожая взглядом выходящего старосту.

— Да. Но так чтобы не испортить легенду мирного поселка. Мастер так устроен, что если гибнет в схватке, или какой другой насильственной смертью, то все остальные члены его выпуска, видят телепатическую трансляцию его смерти. А с тем, от чьих рук, и то место где он погиб. Нам этого никак не нужно.

— А если во сне?

— Во сне? Во сне можно.

— Тогда подмешаем снотворного в вино и еду.

— Насколько мне известно, Безродный не любитель алкоголя. Да и в таком состоянии будет ли, он есть? В еду и воду нет. У мастеров острое обоняние. Может он и полумертвый с виду, но никогда не знаешь, чего от мастера ожидать. Догадается, что пища отравлена, и решит уходить с боем, да продать свою жизнь подороже. Своих бойцов терять я не намерен.

— Так что же?

— Выбери из плененных самую покорную нечисть, да посмазливее, чтобы способна была усыплять. Пусть поедят напоследок, а как расслабятся, пусть усыпит. А после, наши ребята им вскроют глотки, — решил адепт.

— Они почти все с такими способностями. Только больно упертая эта нечисть, — задумчиво почесал подбородок Слав. — Припугнуть еще одним осушителем и думаю получится. Они их до дрожи боятся.

— Делай, — согласно качнул головой, человек в маске.

16. Крапивка

Иван полежал, отдышался. Боль была уже не такой дикой, как когда он очнулся, вернувшись из небытия. Сейчас больше одолевала слабость. Очень хотелось принять следующий флакон, но Юра был прав. Нужно экономить.

Гром обнюхал все углы двухкомнатной лачуги, и сел у его кровати. Был он каким-то нервным. Как и подмастерье, что задумчиво сидел за столом.

— Юр, что за спектакль ты устроил? — позвал расслабившийся Иван. — Мастеров почти всегда хорошо принимают. Почему это мы стали земледельцами?

— Не нравится мне этот поселочек, ох как не нравится. Еще у ворот я понял, что мы влипли, но назад сдавать было поздно, — ответил подмастерье. После достал выкраденную обратно, в момент обниманий с бугаем обойму, вставил в пистолет, а россыпью, которую также успел умыкнуть, стал набивать пустую.

— Спер-таки? — весело хмыкнул Иван.

— Я тоже кое в чем мастер, — ухмыльнулся Юра. — Руки то помнят, былой промысел. Нельзя тут без оружия.

— Мне кажется ты параноишь. Поселок как поселок. Люди как люди.

— Вот именно, тебе кажется. Поселок как поселок говоришь? Этакий оазис в землях зараженных, да? Тихая, блин пристань? — Заполнил вторую обойму подмастерье и сунул во внутренний карман. — Я понимаю тебе хреново, и ты не в состоянии докапываться до мелочей. Но, тем не менее, я дофига чего приметил.

— Чего приметил? — стал настораживаться мастер.

Юрка был талантливым подмастерьем, и зачастую замечал больше него. А все что видел последний час поездки он сам, так это только спину парня, из последних сил пытаясь не свалиться с мотоцикла.

— Давай по порядку.

— Начнем с мелочей. Вокруг поселка ни одного трупа бешенных.

— Убирают.

— Ага, вместе с кровью и мухами. Ну, допустим. В поселке нет домашних животных. Пока ехал не видел, и пока стояли не слышал. Не петухов, ни кудахтанья кур, гогота гусей, ни коров, ни свиней. Тишина полнейшая. Как это поселок и без живности?

— Съели. Торговли-то нет.

— Пусть так. Детей тоже не видел. Чтобы какой-то сорванец не бежал за мотоциклом и не лез под колеса. Погоди — погоди, — остановил мастера он. — Сейчас ты скажешь, что попрятали от чужаков. А старушек, и дедушек тоже попрятали? Единственный пожилой кого я заметил, это староста. Кстати котов с собаками тоже съели? О, и детей со стариками, наверное?

— Продолжай.

— Мужики все молодые и крепкие как на подбор. И как я заметил, слоняются без дела. Девушки, подтянутые, смотрят на тебя будто сквозь прицел винтовки. Даже улыбки неискренние. А ходят как? Вроде бы просто идет, а ступает так блин, будто по лесу крадется, и так, чтобы не одной веткой не хрустнуть. А та, что двор мела по соседству? Да она метлы в руках сроду фиг держала.

— И что из этого следует? — задумался Иван. — Крупная банда? Больше ничего на ум не приходит.

— Не знаю Вань, но задом чую, крупно попали.

— Тогда давай мне флакон, будем думать, как отсюда по-тихому линять.

— Не спеши. Мотовоз, что мимо проезжал. Фургон силищей фонил, у меня аж волосы дыбом встали. А вот источник силы, сквозь брезент я разглядеть не смог. Это-то в конец меня уверило, что что-то тут не чисто. И уйти кажется, нам не дадут, — сказал Юра. Он спрятал за пояс пистолет, глядя на то, как Гром зарычал на входную дверь.

В дверь постучали. Тихий женский голосок, осведомился, можно ли войти?

— Вечер добрый, — произнесла девушка, что просто излучала красоту, оставив открытой дверь за спиной. — Я Аглая. Господа желали отужинать. Я хотела бы узнать, чего вам подать? — сладким голоском спросила она, и как-то странно присмотрелась к подмастерью.

Юра замер смотря в необычайно зеленые глаза. Перевел взгляд на золотящиеся в свете масляной лампы волосы. Сердце екнуло, когда он почувствовал запах меда и летних трав, что на расстоянии источала внимательно смотрящая на него девушка.

— Ну, долго вы там? — раздался грубый мужской голос из-за открытой двери.

— Так чего изволите? — мельком оглянувшись на голос, спросила она.

— Мяса, овощей, хлеба и вина на двоих, — ответил взявший себя в руки парень, поднялся и подошел к ней вплотную. — А еще женщину, — тихо, но горячо сказал он, проведя по ее руке с медным браслетиком.

— Женщину тоже на двоих? — так же тихо спросила она, скинув с себя руку подмастерья, задравшую рукав ее платья до плеча.

— Нет, — приблизившись к ее уху, ответил он и вдохнул такой знакомый запах. — Только для меня.

— Это будет… Будет два серебра, — вздрогнув буквально выдохнула она. — За обслуживание обсудим отдельно. После. — С придыханием ответила девушка и легонько отстранила Юру.

Получив заказ, она пулей вылетела на улицу. Дверь закрылась, и Юра проследил в окошко, как Аглая в ненавязчивом сопровождении плечистого парня удалялась в наступающие сумерки.

— А это что было? — ухмыльнулся Иван.

— Доставай зелье Ваня, — обреченно ответил Юра. — Готовимся!

Иван, кряхтя, приподнялся на локоть и непонимающе уставился на протеже.

— Она не человек. Она как Осинка: лесавка. На плече запирающее клеймо. Нас собираются скорей всего, либо одурманить, либо усыпить. На меня ее чары не подействуют, — сказал он, достав из-за ворота талисман Дедуха. — Теперь осталось узнать по своей ли она воле с этими бандитами, или кто они там, или нет?

— И что это нам даст? — хмуро спросил со стоном опустивший с кровати ноги Иван. — Ну — ка, специалист по лесавкам, излагай.

— Если она невольница, и захватили ее недавно. То она полна сил, и зла на поработителей. Тогда плюсик нам, — ответил парень.

— А если нет?

— Тогда этот плюсик, станет нам крестиком.

Покорно шагающую лесавку провели к главарю. Мужчина в маске все также восседал в своем кресле и оселком правил лезвие боевого ножа. Староста снова был рядом и с кислой физиономией смотрел на девушку.

— Ну? — обратился адепт к девушке, направив на нее лезвие клинка, словно примерялся, как поудобнее метнуть его ей в грудь.

— Я все сделала, — покорно отвечала она. — Все как вы приказали. Они поддались. Точно поддались.

— Слав, — перевел он взгляд на мужчину сопровождавшего лесавку.

— Повелись, как пить дать, — отвечал тот. — Молодой так вообще ее прямо там чуть не трахнул. Аж из кожи вон полез, как ее увидел.

— Славно — славно. Значит, не распознали. — Покачал главарь ножом. — Учти. Выдашь себя, или еще, какой фокус выкинешь, — зловещим тоном обратился он к испуганной девушке. — Я буду убивать твоих сестер прямо при тебе. Они будут умирать медленно и мучительно. А тебе я отрежу веки, чтобы не смогла закрыть глаз и видела, как они подыхают. А потом мои ребята пустят тебя по кругу, и не один раз. И так пока не сдохнешь. Ты хорошо меня поняла?

— Да господин, — быстро закивала она головой. — Я все сделаю. Все. Только не трогайте сестер, пожалуйста.

— Ступай. И смотри мне!

Девушку увели. Староста ушел следом. Мужчина в маске, покрутил нож в руке и метнул его в висящую на противоположной стене, оленью голову. Нож вошел в чучело рядом с несколькими такими же по самую рукоять.

— Иван — Иван. Как ты был дураком, так им и остался. Туда тебе и дорога, бездарь! — сказал он и стал затачивать оселком следующий нож.

На стол ставились тарелки, с ароматным мясом, хорошенько сдобренным пряными травами, миски с тушеными овощами, испускающими ароматный парок, от которого рот наполнялся слюной, и гулко урчало в утробе. Рядом лег мягкий на вид, пышный хлеб с зажаренной корочкой. К нему тут же пристроились две пыльные бутылки белого вина.

Иван с трудом присевший за стол, не смотря на боль, от этих божественных запахов почувствовал дикий голод. Он вдыхал эти ароматы, и матерился про себя грязными словами, от того, что, скорее всего, эта аппетитная еда отравлена.

Юра, не сводя сального взора с красивой девушки, с похабной улыбкой все потирал ладони. И когда расставлявшая еду на стол девушка придвинулась к нему, то эти самые ладони легли на ее ягодицы.

Она взвизгнула, и белоснежно улыбаясь, убрала его руки со своего мягкого места.

— Ну не сейчас же, — лукаво подмигнула Аглая и склонилась к его уху. — Покушай, сил наберись. — Обжигал ухо жаркий шепот. — На меня тебе их много понадобится. Ты не пожалеешь! — Легонько прикусила она его ухо.

Чуть не плачущий от внезапно разгулявшегося голода мастер, прикрыл глаза, подпер лицо рукой и сделал вид что дремлет. Лишь бы не видеть свежую горячую еду. Но запах, подлый, ароматный запах никуда не девался. И внутренности стало вязать узлом.

— Мужик, — обратился Юра к все это время стоящему у двери провожатому девушки. — А ты так и будешь там все время торчать? Может, мы стесняемся кушать, когда на нас смотрят? Или хотим уединения? — Призывно посмотрел он Аглае в зеленые глаза.

— Можешь идти Слав, — махнула девушка провожатому. — Я составлю компанию господам.

— А, ну так бы и сказали сразу, — хмыкнул он, и, убравшись, захлопнул за собою дверь.

— Задерни, пожалуйста, занавески на окошке, — с улыбкой попросил девушку Юра. — А то знаем мы этих подглядунов, — нарочито громко добавил он по направлению к двери.

Девушка прошла к окошкам и плотно задвинула занавески. На обратном пути к столу ее встретил подмастерье, отодвинувший предназначающийся для нее стул. Но когда она подошла к столу, то даже понять не успела, как оказалась припертой к стене, с зажатым ртом и ножом у живота.

— Не дергайся, — тихо предупредил Юра испуганно смотрящую, на него лесавку. — Нож заговоренный. Не смотри так, не трать силы. Я знаю, кто ты, и на нас твои чары не действуют. Ты лесавка. На плече у тебя запирающее клеймо, — Испуг в ее глазах сменился удивлением. — Ты с ними заодно? Только не лги, я почувствую. Солжешь, прирежу сразу же. Нам терять нечего. — Она покачала головой. Расслабилась, а на глаза накатили слезы. — Сейчас я открою тебе рот. Но предупреждаю: «помогите» договорить ты не успеешь. Поэтому тихо!

— Простите, — тихо сказала она, а по щекам побежали мокрые дорожки. — Меня заставили. Я пленница. У них мои сестры. Они их убьют. — всхлипнула лесавка.

— Садись за стол. Поговорим. Только тихо, — приказал подмастерье, и нож сменился на пистолет. — Гром, — обратился он к стоящему в боевой стойке псу. — Охраняй дверь.

Пес переместился к двери, и там снова встал в стойку.

— Огневик, — удивленно прошептала лесавка, присаживаясь, словно, наконец, рассмотрела сущность пса. — Кто вы, люди?

— Мы Мастера, — отозвался Иван. — Слышала про таких?

— Вы охотники на таких как я, — с испугом переводила она взгляд с одного мужчины на другого и совсем раскисла, залившись слезами.

— Не реви дуреха! — строго сказал мастер. — Лично я, как и мой напарник, твоему роду не враги. Он вообще по одной из ваших сохнет. — Подмигнул он Юре.

— Сохнет? — не поняла она. — Как это?

— Ну, любит. Считает своей женщиной, а она своим мужчиной. Так понятно?

— Да, — недоверчиво посмотрела она на сосредоточенного парня. — Но как? Я не верю. Мы выбираем только одного за все существование. Ты человек. Вы живете мало. Тогда и она будет жить мало, — удивлялась она.

— Сколько? — вдруг встрепенулся Юра.

— Столько же, сколько и ты, — ответила лесавка. — Не мгновением больше.

— Ладно — ладно, не время сейчас, — сказал Иван сникшему подмастерью. — У нас писец на носу. После будешь горевать. Конечно, если живы останемся.

— Кто на носу? — переспросила лесавка, но мастер на это отмахнулся, мол, неважно. — А как ее зовут? — спросила она парня.

— Осинка, — с нежностью произнес Юра.

— Осинок много, — отстраненно задумалась она. — Я Крапивка. Крапивок тоже много.

— Она оставила мне этот знак, — расстегнув рубашку, показал он ряд рун на груди.

Крапивка увидела руны и болтающийся над ними амулет «Дедуха», соскочила со стула, и тут же пала ниц, перед опешившим парнем. Стоя на коленях, она обхватила его ноги, и, всхлипывая, запричитала, прося прощения, за то, что хотела причинить зло.

Парень с большим трудом оторвал ее от себя, так крепко лесавка в него вцепилась. Он посадил ее на стул и вздрогнул, взглянув глаза. В них было столько обожания и благоговения. Юра в жизни не видел такого взгляда не у одной из женщин. Он даже онемел от удивления.

Но мастер не растерялся. Он понял, что, тут же надо разузнать, что это, поскольку знахарка так и не объяснила, да и он в спешке забыл спросить.

— Что за руны у него на груди? — спросил мастер.

— Руны? — непонятливо и отстраненно обронила она, не поворачивая головы, поскольку всецело была поглощена поеданием глазами растерянного парня.

— Эй, Крапивка, — пощелкал пальцами Иван. — Мне обидно, я тоже такого внимания хочу, — улыбался он. — Приди в себя. Нам сейчас не обожание, а помощь нужна.

Она взглянула на мастера, он тоже вздрогнул. Даже где-то глубоко кольнула зависть. На него с таким сумасшедшим обожанием тоже в жизни не смотрели.

— На меня так не смотри. У меня таких рун нет.

— Что такое руны? — собравшись с собой, но постреливая глазками в Юру, спросила Крапивка.

— Ну, знаки эти. Мы их рунами называем, — объяснил мастер. — Да вот только мы значения их не знаем, и что они носителю дают.

— Я не знаю, как это назвать. Я много ваших слов не знаю. Это знак того из чего мы, лесавки рождаемся. И не только мы. Еще многие кто в природе. Исток. Сила. Все — все — все, — сделала она неопределенный жест.

— Он опасен для человека? — задал Иван главный волнующий вопрос.

— Нет. Это. Я, кажется, знаю, как сказать. Это большая честь. Его носят достойные.

— Нет, Юрка, так не честно, — весело сказал Иван, которому от души отлегло, от того, что парню ничего не грозит. — Тут работаешь — работаешь, пашешь значит, в поте лица, а все вершки тебе. Еще и пенка от варенья. Кстати, а еда отравлена? Или как? — спросил он, глотая слюну.

— Нет, — помотала Крапивка, головкой разметав золотистые, пахучие локоны. — Этот старый сказал: хорошо пусть пожрут хорошенько напоследок. Мол, приговоренным так положено.

— Вот сука, — озлился парень. — Я этого хмыря собственноручно удавлю.

— Э, достойный. Не выражайся при девушке. Не порти имидж. Давай есть, а заодно подумаем, как из этой, пардон, задницы выбираться?

— Я все равно ничего не поняла, — глупо улыбнулась девушка Ивану. — А что у тебя на сердце? — Указала она стройной ручкой на его грудь.

— Чешуйка, — подмигнул он лесавке, и показал краюшек чешуи из-за ворота.

— Это тоже хорошо, — улыбалась лесавка. — Благословление. Так кажется, говорите вы.

— Ну, раз мы все такие благословленные на всю катушку, то может и вырвемся? — почесал маковку Иван, и сам заметил, как это ему легко далось.

Вообще он заметил, что рядом с лесавкой не так все болело, и дышалось легко. Будто от нее исходили благостные, исцеляющие волны.

— Ты лечить умеешь? — спросил он, поставив перед собой большой кусище ароматного мяса, из которого торчали ребрышки. Иван отделил половину, сгрузил овощи к мясу, а отрезанное положил на освободившуюся тарелку.

— Да, — ответила она глядя, как-то же самое сделал Юра, а после поставил тарелку псу. — А он может и не есть, — указала она на Грома. — Его Мать питает.

— От нас не убудет, а он покушать у нас любит. — Словно в подтверждение, пес довольно облизнулся и принялся за угощение.

— Странные вы, — хмыкнула она. — И не люди уже вовсе.

— Все Юрка, — прожевав мясо, вздохнул мастер, — теперь нам в подполье придется уходить, — Вроде как, шутя, сказал, он, хотя на самом деле подозревал, что так оно и есть. — Повесют нас Братья, ох повесют, коли поймают.

— Не смешно, Вань. И, похоже, ты прав. Но это все будет после. А сейчас о другом думать надо. — Он обратился к лесавке, которая с глупым выражением лица смотрела как едят мужчины, но сама не прикасалась к еде. — Ты давно в физическом плане? Силы есть? Сможешь нам хоть чем-то помочь, когда я тебя освобожу?

— Недавно. Сил много. Только не освободишь, — грустно сказала она, показав медный браслетик, плотно сидящий на запястье. — Это не пустит, да и силы высасывает.

— Тьфу, тоже мне проблема, — деловито заявил Юра, извлекая спрятанную в шве рукава, стальную проволоку, а после принялся ковыряться в замке. — Так — так — так, отличный замочек, но, — замок щелкнул и браслет распался надвое, — не для меня. А ты все ругал меня, когда я тренировался чтобы не подзабыть. — Подмигнул он Ивану. — Я ж говорил, в деле пригодится.

— Ладно — ладно. Признаю. Был не прав, — прошамкал прожевывая Мастер. — А дальше что?

— А дальше… — Юра схватил со стола нож, но не заговоренный, а обычный, столовый, и со всей силы, полоснул им девушку по плечу.

Иван, который не знал, как освобождаются, лесавки, едва не подавился от такой выходки. Девушка не закричала, как он ожидал, а внезапно исчезла, превратившись в разлетающиеся листья и траву. Он так и сидел с открытым ртом, когда она снова возникла на том же месте, да еще красивей, и как — бы посвежевшей.

Со счастливым лицом она бросилась расцеловывать парня, да так воодушевилась этим занятием, что стала явно увлекаться, и он тактично ее от себя отстранил.

— Ну как-то так, — с улыбкой развел Юра руками.

— И опять тебе вся пенка, — поддел мастер, глядя на то, как снова влюбленными глазами смотрит на Юру счастливая Крапивка. — Я вот уже некоторое время, никак в толк не возьму, кто у кого подмастерье? Если честно начинаю путаться, — хохотнул он.

— Не дрейфь наставник, — подыграл парень, — я спец только по лесавкам и чужим карманам. Остальное за тобой.

— А, ну тогда я спокоен, — деланно расслабился и продолжил жевать Иван.

Лесавка, как ни странно поняла шутку и звонко расхохоталась, не переставая поедать глазами уже подуставшего от ее внимания парня.

Двое соглядатаях, а по совместительству и исполнителей, уже порядком задубев, дежурили недалеко от дома, где разместились гости. Ночь была холодной. На затянутом тучами небосводе не было ни одной звезды. Кромешная тьма.

Кутаясь в плащи и постукивая зубами, они оглядывались на свет из окон, ожидая, когда лесавка сделает дело, а они займутся своим.

— Блин, жрут там, бабу тискают в тепле, а ты стой тут дрожжи продавай. — Заслышав звонкий девичий смех, сильно вздрогнул первый.

Мимо проехали мотовозы, набитые их сотоварищами, и главарем, в маске, что поехали в новый, далекий рейд. В поселке осталась лишь небольшая часть бойцов, что стерегли «нечисть» и патрулировали улицы, да старый хрен, которого все ненавидели, вжившийся в роль старосты села.

— Я бы тоже хотел так ласты склеить, — мечтательно сказал второй шмыгнув носом. — Чтоб сытым, пьяным и на бабе, — вздохнул он.

— Нет. Не по-воински это, — ответил первый и высморкался.

— Какие мы нафиг воины? — иронически хмыкнул второй. — Наймиты. Кто нас за воинов считает?

— Да пофиг, — сказал первый, копаясь за пазухой и доставая бутылку с крепким самогоном. — Давай дерябнем? Хрен его знает, сколько они там еще шоркаться будут, а мы тут если не околеем, то простудимся.

— А давай! А то я уже пальцев не чувствую.

После вопросов, кто люди, занявшие поселок, остались ли тут мирные люди, и сколько этих гадов всего. Крапивка, рассказала, что понятия не имеет кто они и чего им надо. О том, что в поселке обычных жителей нет. А негодяи эти, отлавливают вышедших погулять в физический план стихийных существ, и человеческих женщин и мужчин, которые обладают силой. С людьми было понятно, похищают, но как стихийных вылавливают, ему было непонятно. Что он собственно и озвучил.

Как, оказалось, «погулять» у них означало вовсе не прогулку, а случку с людьми. Видите ли, сущностям, у которых нет пары, время от времени тоже нужно «ЭТО» и они, прикидываясь людьми, соблазняют понравившихся девушек и парней. И судя по всему в этом деле они мастера, потому что рядом с Крапивкой, Ивану, хотел он того или нет, кое где, кое что, очень мешало. Вот их и ловят, как говорится на живца.

А главное, что он узнал, и чему удивился, так это, то, что байки про нагулянных от водяных, леших и прочих, стихийных существ детей, вовсе не байки. Дети эти, правда, оставались людьми, но все как один, были одаренными магической силой. И передавалось это следующим поколениям.

— Так это что, мы дети или внуки кого-то из стихийных? — опешил Юра.

— Скорей всего, — пожала плечиками Крапивка. — Я утверждать не стану. У простых людей… Как ты говорил Иван? А, без примеси. Тоже некоторое время назад начали появляться силы. Мы даже почувствовали это. Будто исток переполнился и пролился на вас, людей. И правду говоря, теперь мы этого боимся.

Вы готовы убивать друг друга, за безделушки, пустые понятия, и металл, который нам не нужен, бесполезен, а порой и опасен. Вы злые, жестокие, и беспощадные. И как вы воспользуетесь силой, мне даже представить страшно, — скуксилась лесавка. — Я давно живу. И видела ваши войны, разрушения, то насколько вы опасны для себя и природы без силы. А с силой. Я даже думать об этом не хочу.

— Да, — согласился Иван. — Человек самое тупое и опасное существо. А теперь у этого существа появилась опасная игрушка. И я, кажется, понимаю, чем заняты эти ребята. Но нам с ними однозначно не по пути. Невинные есть невинные, и никто не имеет права их убивать за способности. Дар не выбирает, плохой ты человек или хороший. Он просто приходит, а как им распоряжаться, это уже на твоей совести.

— Короче говоря, это чистильщики, — подвел итог Юра. — Но ведь не сами они на это дело пошли? Кто-то влиятельный подвязал их на это. Этим уродам не до высоких идей. Они если до двух сосчитать умеют, и то хорошо. Ведь и вон Грому понятно, это обычные наемники.

— Ладно, это все отложим на потом. Нас тут вроде как убивать собирались. Что с этим делать будем?

— Не знаю, как ты Иван, а я уверен, что вырезать эту погань нужно.

— Я с тобой полностью согласен, — устало ответил мастер. — Но не дохрена ли для них будет двух крутых пацанов, один из которых к тому же покалечен? Я про себя если что.

— Слушай, я ведь силой могу воспользоваться, — вскинулся парень. — Мы с Громом сожжем их нафиг, и дело с концом.

— Ага, или на вихре покатаем, пока их наизнанку не вытошнит. Ты забыл, как тебя в лесу после первого раза скрутило? Хотя давай сожжем, а заодно сгорят пленники, и ее сестры. — Качнул он головой в сторону Крапивки.

— Не надо! — испугалась она.

— Не бойся. У нас это называется сарказм. Плохой юмор. Насмешка, — успокоил мастер лесавку. — Мы этого делать не будем.

— Что, сваливаем по-тихому? — вздохнул ученик.

— Нет. Нельзя эту гниль просто так оставлять. — задумался мастер. — Сегодня будут истреблять тех, кто владеет силой, завтра рыжих или темноволосых, послезавтра тех, кто ложку держит левой рукой. Нужно давить эту гниду в зародыше. — Решительно стукнул он кулаком по столу и скривился от отдающей во все тело боли. — Ты нам, чем — нибудь помочь в бою сможешь? — обратился Иван к лесной деве.

— Не знаю, — вполне по-человечески подернула она плечиками. — Я не воительница. Я за цветами в лесу ухаживаю. Все существование только это и делала.

— Понятно. В ближайшей досягаемости, кто — нибудь из твоих сестер есть, кто может дать отпор?

— Есть, — закивала она. — Полынь, она может. Только ее, как и меня клеймили и в браслет заковали. Она здесь недалеко. Ее одежду чистить и стирать заставляют.

— В чем проблема? — удивился Иван. — Метнись вихрем и освободи ее.

— Я не могу. Только люди могут. А если я использую силу снаружи, они сразу узнают, поймают и накажут.

— Куда не кинь, хрен добросишь, — невесело констатировал мастер. — Похоже наш маленький военный совет снова в тупике. А часики тикают. Скоро забеспокоятся наши душегубы.

— Не забеспокоятся, — улыбнулась Крапивка. — Они уже пьяные под навесом в обнимку спят.

— Не забеспокоятся они, так староста всех на уши поднимет.

— Так, — поднялся со стула Юра, — где там твоя лебеда говоришь? Придется мне за ней метнуться. И пароль какой-то у вас для своих есть?

— Полынь, — поправила она. — Что такое пароль?

— Ну, слово или знак какой, по которому она узнает, что я от тебя. Не то подумает, какой-то из этих уродов на ночь глядя приперся, да в порошок меня сотрет.

— Просто скажешь, что от меня. Эти уроды, наши имена хрен знают. Называют как хотят, сволочи. — Подражая манере разговора мужчин глуповато сказала она.

— Ишь босота, — засмеялся Иван. — Нахваталась уже.

— Что такое босота? — в своей глупой манере вопросила она, и Иван засмеялся снова.

После долгих и трудных объяснений, с поиском недостающих слов и понятий, Юра кое-как понял, где искать ту самую Полынь. Он выбрался через маленькое окошко на задний двор, и, скрываясь в тенях от частых патрулей, стал осторожно пробираться во вражеский тыл.

Иван пересел из-за стола на кровать и откинулся спиной на стену. Сейчас он мог только ждать. Вся надежда была на подмастерье и сестру мающейся от безделья Крапивки.

Она внимательно смотрела на кряхтящего от боли мастера своими зелеными глазищами, на ее лице даже было некое подобие сочувствия.

— Как ты так… — она покрутила рукой, вспоминая правильное слово. — Покалечился? Я вижу и чувствую, что тебе очень больно.

— Расконтачивать кадавра полез, вот меня и шарахнуло, — ответил он, не подумав, что такая фраза автоматически вызовет кучу «А что такое».

— А что такое… — начала Крапивка.

— Погоди, — перебил он. — Я помешал встать мертвому. Разорвал связь.

— Этого нельзя делать, — округлила лесавка глаза. — Нельзя мешать.

— Где ты раньше была?

— Здесь, — глупо ответила она.

— Проехали, — смеясь, махнул рукой Иван.

— Что проехали?

Ивану было больно смеяться над этой дурехой. И он решил промолчать, дабы не развивать дальнейшее «А что, да почему». Тем временем она поднялась со стула и подошла к нему.

— Тебе больно, — говорила тихо она. — Давай я тебя полечу? Я не сильно умею, только деревья.

— Я сейчас бревно бревном, — ответил Иван, и сразу отрезая вопросы что уже зарождались в этой красивой головке сказал: — Лечи уже.

Она взобралась на кровать и собралась моститься ему на колени.

— Ты чего? — не понял он. — Ты лечить собиралась?

— Мы так лечим, — присаживаясь ему на колени, отвечала она, а Иван зажмурился, приготовившись к боли от ее веса.

Но боль не пришла. Да и весила она поменьше, чем выглядела. Крапивка прижалась к нему, обхватила шею руками, и положила голову ему на плечо. Сказать, что это было самое приятное лечение, которое ему до этого приходилось испытывать, ничего не сказать. Боль ушла. От лесавки веяло приятной расслабляющей энергией.

Как Иван не сопротивлялся, как не старался успокоиться, но внутренний кобель полез наружу и предательски уткнулся сквозь плотные штаны в теплую, нежную ягодицу лесавки. Иван смутился, и сосредоточился, пытаясь загнать подлую скотину обратно. Но предатель стойко сопротивлялся всем мысленным посылам. Даже мысли о Марье, которая сейчас в беде, которую действительно любил, никак не помогали.

Крапивка почувствовав возникший дискомфорт в районе пятой точки, посмотрела Ивану в глаза, и заулыбалась. Иван чувствовал себя как юнец, пойманный на подглядывании за голыми барышнями. Он покраснел.

— У вас всегда так, когда мы рядом, — спокойно заметила она.

Ее рука потянулась к его паху. И Иван гигантским усилием воли успел ее перехватить, хотя этому сопротивлялось все его мужское естество.

— Не нужно, — сказал он, ложа ее руку обратно себе на плечо. — Лечишь, лечи.

— Но почему? — удивилась она. — Я некрасивая? Ты не хочешь?

— Ты красивая. И я черт возьми, хочу, — озлившись на себя процедил сквозь зубы он. — Но, нет.

— Почему нет? — она нежно поцеловала его в щеку и собиралась целовать в губы.

— У меня есть женщина, — избегая поцелуя ответил он, и отвернул лицо. — Я ее люблю.

— И что? — неподдельно удивилась соблазнительная бестия. — Сегодня я побуду твоей женщиной, а завтра и далее пусть будет она.

— Слушай. Прекращай, — взмолился Иван. — Просто лечи меня и все, а не хочешь не нужно. Только давай без этого, прошу.

— Хорошо, — печально ответила она, положив голову обратно на его плечо.

Иван судорожно вздохнул. Еще миг. Еще один поцелуй. Еще пара томных слов и он поддался бы. Сейчас он молчал и впитывал ее энергетику, но при этом костерил себя и свою кобелиную натуру всеми грязными словами, какие только знал. Что же он за скотина такая, что думая только об одной не может удержаться от чар другой?

— Я тоже хочу такого сильного как ты, — с грустью в голосе сказала Крапивка.

— Я сильный? Да я сейчас чхнуть без сотрясения мозга не могу. Все тело сплошная отбивная.

— Ты не понял. Сильных телом много. Только пустые и слабые они внутри. Тело здоровое, а души больные и изуродованные. — Она снова подняла золотящуюся в тусклом свете головку и посмотрела ему в глаза. — Извини. Я использовала чары. В полную силу. Ты устоял. И ты единственный за мое существование кто устоял.

Ивану бы обидеться, и прогнать эту совратительницу пинком под нежный зад. Но ее слова даже подстегнули его гордость за себя. Решив, не отвечать он улыбнулся сам себе, и стал медленно засыпать.

— Спи воин, — шептала лесавка. — Спи. Я позабочусь о тебе. — Она нежно провела пальцем по его небритой, покрытой шрамами и мелкими кровоподтеками щеке. — Спи и ничего не бойся. Набирайся сил. — Она не удержалась и поцеловала его колючую щеку. Заснувший Иван на это глупо улыбнулся. — Тебе понадобится очень много сил и стойкости. У тебя еще много подвигов впереди. Отдыхай, — прошептала она, осторожно положила голову, прикасаясь к его щеке губами, и закрыла глаза.

17. Каратели

Выбравшись из окошка в полнейшую темень, Юра присел, и прислушался. То, что удалось расслышать, ему не понравилось. Живность в поселке все же была. Но в данный момент она была совершенно не желательной.

Патрули, прогуливавшиеся от пятна к пятну света редких масляных фонарей, сопровождали свободно бегающие, огромные волкодавы. Часто припадая носом к земле, они сновали взад — вперед, настороженно водили ушами, и принимали боевую стойку на каждый шорох. Всем своим грозным видом, псы выражали готовность порвать в клочья любого нарушителя.

Патрульные тоже расслабленно не выглядели. Держа винтовки наготове, и осматриваясь по сторонам, они уделяли внимание каждому непонятному звуку.

«Попал, так попал. А ведь не одной собаки не слышал, когда приехали. Ну, ничего. От собак мы уже бегали».

Юра достал флакончик с запрещенной жидкостью из смеси эфиров и трав. Воровская братия активно пользовалась этим варевом, потому как бегать от дружинников с собаками приходилось часто и густо. Сам он, секрета этого варева не знал, но знал, у кого его купить. И, так, чтобы не знал наставник, время от времени Юра обновлял запасы. Ивану вообще не нравилось все, что касалось Юриного воровского прошлого. Но как показал этот день, в деле все пригодится. Не зря он тайком иногда тренировался.

Открыв флакончик, он плеснул немного на ладонь и активно стал натирать жидкостью подошвы, одежду и открытые участки тела. Теперь парень пах как прелый пень в осеннем лесу. Но это не давало стопроцентного эффекта. Осторожность никто не отменял. Да и пес все равно может среагировать на новый, на хорошо изученном маршруте запах. Но это было все же лучше, чем посыпать следы табачной пылью.

Тише мыши, парень пристроился в темном углу, ожидая пока пройдет неспешно прогуливающийся патруль. Пес остановился за забором прямо напротив него, и стал принюхиваться. Парень замер, затаил дыхание. Главное не напрягаться и не нервничать. Но пес, как на зло принялся обнюхивать забор, тыча нос между реек.

Против воли, Юра начал нервничать и осторожно скашивать глаза по сторонам, в поисках путей для быстрого отступления. Пес тем временем перестал обнюхивать забор, задрал ногу, а после довольный засеменил к отошедшим вперед патрульным.

«Скотина, напугал». — обругал мысленно пса, Юра.

Патруль добрел до достаточно яркого фонаря. Мужики начали себя хлопать по карманам. Вот один достал папиросу и стал тщательно ее разминать. Второй последовал его примеру.

Зная, что стоя в темноте, под источником света человек, видит ровно столько, сколько очерчивает этот источник, Юра не стал терять времени. Он прокрался к забору по грудь высотой, тихо покачал. Забор был добротным, крепко сколочен, не шатался и не скрипел. Он перемахнул через него, приземлившись на носочки, и пригнувшись, скрываясь в тенях, стал пробираться в верх по улице.

Несколько раз он едва не попался. Патруль буквально прошел на расстоянии вытянутой руки. Спас густой куст шиповника, из которого потом пришлось выпутываться. Без приключений, Юра добрался до места, где предположительно находилась Полынь.

Это был небольшой выбеленный домик, из окон которого светил свет и мелькали тени. На крыльце и вокруг него стояло множество ящиков и корзин с одеждой и бельем. Это значило, что он попал по адресу. Но судя по мельтешению, в доме находилось несколько наемников. Сунуться в дом, значит поднять тревогу. Был бы там один человек, то как — нибудь справился бы.

Он присел за одним из ящиков который отдавал застарелым жиром и насыщенным мужским потом.

Скрипнула дверь почти незаметного в темноте сарайчика. Из низкого дверного проема вышел плечистый мужик, прошел вперед, в отсвет окна, и с довольной мордой, стал застегивать ширинку. Из глубины сарайчика послышались тихие, но отчетливо горестные, женские всхлипы.

Его бы пропустить, пусть валит поскорей. Но Юру догадавшегося, о том, что произошло, охватила злоба. Пока бугай всецело был сосредоточен на пряжке ремня, парень тихо поднялся и, не высовываясь на свет, подошел к нему.

— Огонька не найдется? — просто спросил он.

— Не курю, — ничуть не взволновавшись появлением темной фигуры, ответил мужик.

— Я тоже, — прошипел Юра, блеснув в темноте злыми глазами.

В следующее мгновение парень сбил мужика с ног и, навалившись сверху, закрыл ему рот. Мужик брыкался и мычал. Потянуло паленым мясом. И когда Юра отнял руку от его лица, то оказалось, что половина головы была буквально испепелена.

Парень опомнился и покачнулся. Вытер налипшую на руку сажу о штаны, и понял, что поторопился.

Мужик был тяжеленым, а труп срочно нужно было спрятать, чтобы до поры никто не наткнулся. Надрываясь, обливаясь потом, он с трудом отволок его за сарай, где была поленница, и наскоро накидал поверх тела дров.

Всхлипы из сарая за это время, почти стихли.

Оглядевшись, Юра осторожно шагнул внутрь. На подоконнике маленького окошка мерцал огарок свечи, слабо освещая засыпанный прелой соломой пол, и свернувшееся в клубочек женское тело в изорванных лохмотьях.

Парень закрыл за собой дверь.

— Снова? — всхлипнула она. — Убейте меня уже, наконец. Грязные животные.

— Ты Полынь? — тихо спросил Юра.

Девушка вздрогнула и перестала всхлипывать. Она приподнялась на локотке и посмотрела на парня. Юра понял, что это она. Слабого света свечи хватило, чтобы увидеть ее большие серо — зеленые, действительно полынного цвета глаза. Все лицо было покрыто грязными дорожками от слез, ссадинами и кровоподтеками. Били твари, аккуратно, так чтобы не изуродовать. На руках и ногах синяки и следы от крепких пальцев. На бедрах синие следы от ладоней.

— Мрази, — зло выдохнул парень. — На кол тварей! — он взял себя в руки, заглушая накатившую волну злобы. — Тебя зовут Полынь? — повторил он.

— Кто ты, человек? — затравленно смотря на него спросила лесавка. — Откуда знаешь мое имя?

— Я подмастерье. Про мастеров слышала?

— Ты пришел, наконец, подарить мне смерть? — с полным безразличием спросила она.

— Нет. Я от твоей сестры. От Крапивки. Она свободна. Я пришел освободить тебя. Нам нужна твоя помощь.

— Крапивка, сестричка, — оживилась она. — Я знала, что она меня не бросит.

— Мы никого не бросим. Всех освободим. Хочешь расквитаться с этими подонками?

— Куда идти? Что делать? Я на все готова! — решительно вскочила она на ноги зазвенев цепью, прикованной к ноге.

То, что на ней осталось, и одеждой-то трудно было назвать. Несколько лоскутов от платья, что давно уже не скрывало стройное истерзанное тело. Помимо синяков и ссадин в глаза бросились мелкие порезы, и ожоги от папирос на крепкой, вздернутой груди. Мерзкие ублюдки истязали бедняжку как хотели. Не удивительно, что она встретила его с мольбой о смерти.

— Давай отстегну цепь и сниму браслет. — сказал он. — Только освобожу не здесь. Крапивка сказала, они почуют.

— Как она? — спросила Полынь, протянув покрытую синяками руку, на которой было целых три медных браслета.

— Она сейчас с моим наставником. С ней все хорошо. Она ждет тебя, — отвечал он ковыряясь в маленьком замочке одного из браслетов.

— Ты странный. Человек и не человек. Кто ты? — насторожилась она недоверчиво посмотрев ему в глаза.

— Ладно. Только обещай не падать на колени или еще чего, — ответил он и оттянул ворот рубахи.

Полынь не стала бросаться ему в ноги, а просто крепко его обняла. Да так крепко, что затрещали кости. Плеснуло силой. Юра, задыхаясь, понял, что в этом истерзанном теле крепкий и сильный дух. Не зря на нее три браслета нацепили.

— Я пойду, куда скажешь, и сделаю, что скажешь! — счастливо выдохнула она и отпустила хрипящего парня.

— Хорошо — хорошо. Только сейчас дай я с браслетами закончу, и мы пойдем к Крапивке, — спрятав глаза от уже знакомого, полного обожания взгляда ответил он, и сосредоточился на замках.

Пробираясь обратно, они чуть не нарвались на очередной патруль. Собака, как ни в чем не бывало, прошмыгнула мимо и скрылась во мраке выше по улице. А вот двое бойцов забеспокоились, встали около тусклого фонаря и стали звать пса.

Пришлось уходить за, по виду пустующий домик, в окнах которого было черным — черно. Юра осторожно выглянул из-за угла. Пес вернулся, но патрульные уходить не собирались, чем перекрыли дальнейший маршрут.

— Полынь. Ты можешь не светиться? Ты опять светишься! — шептал он лесавке. — Нас же сейчас обнаружат.

— Извини. — Ее слабое свечение угасло. — Это… как там, по-вашему? А вот. Рефлекс.

— Попридержи свой рефлекс. Кажется, нам нужно менять маршрут. Ты знаешь, как иным путем к гостевому домику добраться, желательно мимо патрулей?

— Иди за мной.

Юра, завидуя тому, как бесшумно передвигается Полынь, несколько раз терял ее в темноте пустующих дворов и заброшенных огородов. Она возвращалась и за руку вела его в нужном направлении. Получилось так, что они вышли со стороны площади, и теперь скрывались в тени низкого заборчика. Юра пытался высмотреть, есть ли кто на пути, и удастся ли прокрасться незамеченными.

Когда они, наконец, вошли в дом Юра даже не удивился. Мастер с довольной физиономией дрых в объятиях соблазнительной лесавки расположив свои ручища на ее спине, точней немного ниже. Полынь хотела броситься к сестре, но парень ее остановил, приложив палец к своим губам.

Он тихо прокрался к кровати и с ухмылкой смотрел, как наставник во сне тискает за мягкое место спящую девушку.

— Вот же кобель! — порицательным тоном не громко воскликнул он качая головой.

— Юра! Это не то, что ты подумал! — продрав глаза и наспех отстраняя от себя сонную девушку вскинулся мастер.

— Да знаю я тебя, — поддел его парень и обреченно махнул рукой. — Я так понимаю, Марью мы спасать уже не едем? Фух. Прямо гора с плеч.

— Между нами ничего не было, — поддерживая игру божился Иван.

— Я его лечила, — серьезно сказала Крапивка, но наткнувшись сонным взглядом на Полынь, тут же обратилась вихриком и материализовалась, обнимая измученную сестру.

— Это теперь лечением называется? Я все Марье расскажу! И пусть тебе будет стыдно! Если она тебя не пришибет, конечно.

— Только вздумай, — шутливо погрозил Иван кулаком. — Назад пойдешь пешком. — Он взглянул на обнимающихся и щебечущих на непонятном языке девушек. — Привел. Проблемы были?

— Почти нет. У них минус один. Прости, не сдержался. Этот урод ее изнасиловал. И судя, по ее состоянию не он один.

Иван заскрипел зубами и сжал кулаки. В глазах появился нездоровый злобный блеск, что только больше разгорался, когда Крапивка подвела сестру к мужчинам. В мастере росла праведная злость. Бить без пощады. Рвать и метать. Давить уродов голыми руками.

Это не люди, что так поступают с женщинами, пусть и не человеческими. Женщина, для настоящего мужчины, это в первую очередь мать. Священное понятие, за которое он должен встать горой, победить или умереть. Только нелюдь поднимет руку на женщину и мать.

Эти подонки нечисть. А нечисть нужно истреблять. Для этого его вырастили. Это с детства вбивали в голову наставники. Пора заняться прямыми обязанностями Мастера. Беспощадно истреблять нечисть.

— Они со всеми так поступают? — сквозь сжатые зубы спросил он у Полыни.

— Это как вы говорите: цветочки. Они и с вашими женщинами поступают также. Только их не заставляют смотреть, как расчленяют их еще живых сестер.

— Они еще и каннибалы?

— Кто? — одновременно спросили лесавки.

— Людоеды. Они едят себе подобных?

— Нет. Их второй после предводителя…

— Староста, — поправила Крапивка.

— Да, — качнула Полынь головкой с грязными, слипшимися волосами. — Он что-то ищет в телах наших сестер.

— Я его, падлу на куски порву! — рассвирепел Юра. — Полынь, давай я тебя освобожу.

Парень перечеркнул клеймо на ее плече. И измучанная лесавка исчезла. Около минуты ничего не происходило. И вот она явила себя вновь.

Красивая, стройная, сильная, высокая и абсолютно нагая, но уже лишенная всех увечий, словно богиня, она воинственно взглянула на присутствующих своим полынным взглядом. Волосы цвета меди, стремительным водопадом, заструились по узким, но сильным плечам.

— Я готова! — решительно произнесла она.

— Ты… это, оделась бы, — смущенно попросил Юра, к которому первому вернулся дар речи.

— Зачем? — спросила Полынь.

— Затем, что эти ублюдки не достойны такой красивой смерти! — вставая с кровати прошипел Иван. — Больше нет смысла таиться, — он достал флакон с зельем. — Ну что, каратели. Пора показать подонкам, где рыбоголовы зимуют!

В том бою, мужчинам даже свою удаль толком показать не удавалось. Они оказались на подхвате у двух смертоносных фурий, что оставляли за собой только кровь и куски обезображенного мяса.

Крапивка, как оказалось, тоже не просто глупенькая лекарка и калечить была способна куда сильнее, чем лечить. Полынь по — своему объяснила, что от нее требуется. Они взяли по два ножа каждая, и теперь скучающие охотники, лениво отстреливали набегающих с тыла наемников, что в панике метались в отсветах пожара, который устроил неуемный Гром.

— Блин, — брезгливо начал подмастерье присев рядом с наставником за перевернутой телегой, — я столько крови в жизни не видел.

— Вспомни Большую Зачистку, — ответил Иван, вкатив заряд картечи в мужика с автоматом, что хотел выстрелить в Грома, который в свою очередь рвал другого дико орущего наемника.

— До сих пор в кошмарах снится. Но все равно мне страшно. Руки дрожат. А это только две взбешенные лесавки, — потрясенно говорил Юра. — Мне кажется, если бы они захотели, то за день стерли человечество с лица земли. Только почему-то нас терпят.

— А к кому они тогда «погулять» ходить будут? — хмыкнул Иван. — К медведям или кинам? Мы вроде как посимпатишнее косолапых и собакоголовых. Вот и терпят.

— Вона чо! — воздел брови парень. — И все равно жуть, — скривился он глядя на вывалившееся из-за телеги, хрипящее, изувеченное тело.

— А ты мотай на ус, любитель лесавок. Представь, что с тобой, твоя ненаглядная сделает, если будешь ей изменять.

Среди какофонии кричащих в панике людей, выстрелов, и истошных воплей гибнущих страшной смертью наемников, стало резко чего-то не доставать. Исчезло низкое завывание и свист двух смертоносных вихрей. В подтверждение догадки под прикрытие телеги прыгнули две окровавленные с ног до головы, женские фигуры. Юра от испуга едва не выстрелил.

— Мы все! — заявила одна из них, и только по голосу было понятно, что это Полынь. — Разрядились. Дальше нам силой пока не воспользоваться.

— Значит, хорош нам, отсиживаться за спинами хрупких барышень, — сказал Иван и дозарядил шестиствол.

В окнах играли блики отсветов пожара. Бойцы с выражением паники на лицах, спешно сгружали в ящики склянки и лабораторные химикаты. Один из них бросился разбирать саму лабораторию, состоящую из станин, держателей, множества колб и горелок.

— Брось, — крикнул староста. — Спасайте ингредиенты и записи. Все остальное к черту.

Сам он, бросая в окна обеспокоенные взгляды, занимался быстрым складыванием тетрадей, с записями своих исследований и экспериментов, в небольшой резной сундучок. Ненужное тут же отправлялось в печь, нужное исчезало в мрачном чреве сундучка.

— Они все ближе, — сообщил вбежавший, запыхавшийся Слав. — Наши бойцы мрут как мухи.

— Беги, поджигай барак с пленными, — не отрываясь от своего занятия отозвался староста. — Обслугу тоже в расход. Никаких свидетелей! Выжечь все!

Запыхавшийся парень понесся исполнять приказанное, один из дерганных, паникующих помощников, схватился за небольшой ларчик, дабы бросить в один из ящиков.

— Не трогай, — зло прошипел, на него староста. — Все. Грузите ящики в мотовоз.

Бойцы, похватав ящики, толкаясь и суетясь, поспешили исчезнуть. Староста, оставшись наедине с собой, любовно погладил ларчик, сунул подмышку, и стал осматриваться по сторонам.

Столько упорного, кропотливого труда. И все насмарку. из-за каких-то, долбанных мастеров. Откуда — же они свалились на мою седую голову? Я ведь чувствовал, я знал, что вся эта затея добром не кончится. Нужно было стоять на своем, не трогать их, как и было приказано. Так нет же, этот баран уперся, еще и решил поиграть в благородство. Боги, ну почему меня приставили к этому самоуверенному болвану?

Он ведь сам спровоцировал мастера на действия.

Ну, ничего. Он свое получит. Главное сейчас самому унести ноги. А адепт пусть сам расхлебывает эту кашу. Магистр с него шкуру спустит живьем. А я человек нужный и не заменимый. Мне бояться нечего.

Как только исчезли два необузданных вихря, что превращали все на своем пути в кровавый фарш, оставшиеся в живых наемники быстро опомнились и заняли оборону. В телегу, которая была хилым укрытием, взлохмачивая старые доски, тут же впился град пуль.

Гром не будь дураком, сразу — же скрылся за каменным крыльцом ближайшего дома. Понимая, что древесина для пуль препятствие так себе, Иван быстро подметил пару укрытий.

— Юрка, Крапивка, быстро вон за тот угол, — указывая направление, скомандовал он. — Полынь, за мной!

Низко пригибаясь, они побежали каждый к своему укрытию. Одна из свистящих пуль рванула наплечник, и Иван буквально ввалился за каменный фундамент. Возникшая рядом лесавка всхлипнула и стала шипеть от боли.

Иван быстро ощупал свое плечо. Все цело. Пуля надорвала наплечник, миновав само плечо. А вот Полынь присела и держалась за бедро.

— Что там? — спросил он пытаясь разглядеть ранение, среди запекшейся чужой крови.

— Больно, — прошипела она. — Жжет.

В бедре лесавки застряла пуля. Но что-то было не так. Рана была словно обуглена и продолжала обугливаться дальше. Черное пятно стремительно расползалось по ее ноге.

— Вернись в тонкий план, — предложил Иван.

— Не могу, — простонала она. — Не пускает. Плохо. Яд, — едва держась в сознании, простонала она.

Пятно тем временем разрасталось, ускоряя темп. Иван выхватил нож и стал примеряться к ране. Лесавка, задрожала и отрубилась. Под огнем наемников некогда было нежничать, он стал грубо выковыривать острием ножа засевшую в чернеющей плоти пулю.

С противоположной стороны затрещал автомат подмастерья. Ответные выстрелы наемников приняли подавляющий характер. Они окончательно опомнились и теперь начали вести шквальный огонь, не давая высунуться из укрытия.

Иван, наконец, подцепил и вытащил медную пулю, собирался бросить, но внимание привлекла гравировка. Пуля была гравирована незнакомыми ему знаками, похожими на, те руны, что были на груди у подмастерья.

Полынь судорожно вздохнула и очнулась. Придерживая за плечо мастер, помог ей сесть.

— Плохо, — хрипло ответила она. — Но теперь мне легче. Скоро пройдет.

— Скоро у всех все пройдет, — не весело отозвался Иван. — Потому, что нас вот — вот прихлопнут. Мы слишком переоценили свои силы. Ладно, отдыхай пока.

От подожженного Громом дома загорелся следующий. Стало еще ярче. По улице пополз густой, едкий дым, на котором заплясали изогнутые тени.

Неожиданно вздрогнул воздух. Ночь озарила яркая вспышка и, разгоняя дым, во все стороны полетели горящие головешки.

Прикрыв собою лесавку, Иван почувствовал, как по спине сильно ударило нечто увесистое. Благодаря зелью он почувствовал лишь отголоски боли. Привстав он понял, что спина слава Богам цела. А вот насколько отбита, будет понятно потом.

Освещенный ярким заревом подмастерье прикрывал собой Крапивку. Виновник пожара из своего укрытия перекочевал к Юре.

Это было последнее, что заметил мастер, перед тем как улицу заволокло, черным, непроницаемым дымом. Едкий, жирный и поглощающий свет дым пах горелой резиной и нефтью. Сидеть в укрытии стало невыносимо.

«Что ж, видно судьба у меня такая: умереть здесь, за тех, на кого всю жизнь охотился. Эх, Марья. Не судьба мне тебя спасти. Ты уж прости дурака».

— Полынь, — закашлявшись от дыма позвал Иван.

— Да, — ответила она. — Мне лучше. Рана уже не жжет.

— Слушай внимательно, — хмуро произнес он, положив ладонь на ее щеку. — Беги к Юре и Крапивке. Забирайте пса и отступайте. Уходите!

— Как? Там же наши сестры, — растерянно ответила она. — Нам надо вперед.

— Уходите. Слышишь? Юра будет упираться, но хоть волоком, уведите его. Дальше мы не продвинемся. Нас убьют. Понимаешь?

— Никаких «но», глупая, — глухо возразил Иван. — Бегите.

— А я сделаю все что смогу, — улыбнулся он, со слезами на глазах, от едкого дыма. — Не забывай, мастера Ивана Безродного.

— Но Иван…

— Беги глупышка. Беги.

Он силой вытолкнул ее в клубы густого дыма, натянул на нос воротник, забросил за спину шестиствол, достал кукри и пистолет.

«Господи, как же страшно снова умирать».

— Надо, — прохрипел он сам себе и вышел из-за укрытия.

В направлении укрытия подмастерья слышалась возня. Мастер знал, что парень сейчас сопротивляется. Он надеялся, что Юре, все же достанет ума, уйти. Иначе все зря.

Дышать было не чем, и воротник был как мертвому припарка, но мастер шел вперед. В черноте едкого дыма свистели пули. Наемники просто стреляли в дым наугад. Пока не одна не задела его, хотя он чувствовал их кожей. Напряженное тело было готово получить смертельный заряд в любой момент. Легкие начинали гореть, глаза застили слезы. Тело сковывал страх.

Враг возник неожиданно. С тряпкой на лице, и слезящимися глазами он не успел выстрелить. Рука Ивана привычно сделала секущее движение и остро отточенный кукри прошел сквозь горло наемника почти до позвонка.

Следующий встречный оказался женщиной. Иван понял это по подведенным раскосым глазам. Что на миг мелькнули в дыму. Иван тут же сместился вправо и выстрелил в едва различимую ногу наемницы.

Она с визгом повалилась в дым, и там стала вертеться, схватившись за простреленную конечность.

Он пригнулся и перекатился еще правей. Будто разозленные пчелы над головой зажужжал рой медных пуль. В дыму это почему-то слышалось именно так.

Мастер расстрелял обойму в дым, на звук выстрелов, перекатился еще правее и сменил магазин.

Подул встречный ветер, разметав клочья дыма. Теперь гарь стала отступать в противоположном направлении. Иван вдруг осознал, что за эти секунды преодолел всю улицу и сейчас оказался ровно во фланге укрытия врага. Мало того он заметил наемников первым.

Несколько гильз, исчезли в клочьях дыма. Один из наемников повис на укрытии раскрашивая алым серые мешки. Последний из пятерки, раненный, схватил лежащий рядом автомат.

Дважды вздрогнул пистолет.

На мешках прибавилось крови. Жужжащая пуля пронеслась у самого виска. Иван прыгнул под прикрытие мешков с песком, быстро перегнулся и выхватил из расслабившейся руки мертвого наемника автомат.

В серую мешковину ввинтилось еще несколько пуль. Он высунул автомат над головой и дал очередь вслепую. Раздался женский крик. Кто-то протопал по улице. Послышался звон разбитого стекла.

Из отступающих клубов дыма выскочило черное пятно. От него тут же полетел сноп искр, промчался над укрытием Ивана, и полыхнул где-то позади.

Гром в два прыжка оказался рядом с мастером, и, укрывшись за мешками, гавкнул в направлении окон дома, к которому приладили укрытие.

— Юра идем же, — просила Полынь заливающегося кашлем парня.

— Ваня, что же ты…

Подмастерье, наконец, поддался уговорам, понимая, что наставник пошел на смерть, ради их спасения. Позади в непроглядной копоти раздавались выстрелы, и крики.

Он еще жив. Он сопротивляется. Он борется ради того, чтобы я смог уйти. Но как я буду смотреть в глаза его братьям? Что я им скажу? Что я, трус, сбежал, оставив учителя, друга, и отца прикрывать мою шкуру? Главное, как с этим буду жить я сам? Как?

Полынь вела его за руку, в одном ведомом ей направлении. Сзади напирала Крапивка, тактично подталкивая Юру в спину. Пес, крутившийся под ногами, уже некоторое время назад исчез.

«Гром, дружище. Неужели и ты посчитал лучшим погибнуть в бою рядом с Иваном? А меня тут как теленка волокут».

— Нет, — остановившись, громко прорычал парень.

От Юры плеснуло силой. От внезапного порыва ветра, дым рванулся во все стороны. Парень вдохнул полной грудью очистившийся воздух и посмотрел на сопровождающих его лесавок.

Они отшатнулись и раболепно склонили головы пред ним. На перепачканном жирной сажей лице, Юры источая не человеческую силу, блеснул решительный взгляд. Ветер сменился, и дым рванулся в противоположном направлении. Тучи в темном небе ускорили свой бег.

— Уходите, — твердо сказал подмастерье. — Я возвращаюсь.

— Мы с тобой, — не поднимая глаз, ответили девушки в один голос.

— Я не знаю, чем это кончится. Спасайтесь. Найдите кого — нибудь из властей и расскажите про то, что здесь произошло с вами и другими пленными.

— Нет, — блеснул полынный гордый взгляд. — Мы идем с тобой!

— Вы погибните.

— Там наши сестры. Ты и Иван, обещали, что мы их не бросим. Идем!

Окно было выбито с рамой. В доме царила полнейшая темнота, но ее выдал блик, отразившийся на стволе винтовки. Ствол выдвинулся из темного проема, и словно пес, стал рыскать из стороны в сторону, в поисках добычи. Она пыталась не дышать. Не отыскав цели, девушка занервничала и крепче сжала винтовку, готовая выстрелить в любой движущийся объект.

Мир перевернулся с ног на голову, удар о землю выбил дух. В глазах потемнело. Шипя от боли, девушка попыталась приподняться, но что-то придавило грудь, а в шею, уперлось острое лезвие.

— Не двигайся, — приказал Иван. — Быстро отвечай, сколько вас еще осталось?

— Иди нахер, — грубо процедила девушка.

Ее рука быстро метнулась к висящему на поясе ножу. Сверкнуло лезвие, но в тот же миг на руке сомкнулся горячий, влажный и колючий капкан.

Гром, рыча крепко прихватил ее руку. Острые зубы врезались в нежную кожу. Ему достаточно было небольшого усилия, чтобы перекусить тонкую девичью руку пополам.

— Ответ не верный, — покачал головой мастер. — Повторяю вопрос: сколько вас?

— На тебя хватит ублюдок, — зло процедила она, и попыталась плюнуть.

Пес сжал челюсти сильней, и она по-девчачьи завизжала.

— Сейчас он отгрызет тебе одну руку, — потрепав пса по холке, холодно произнес Иван. — Потом вторую. А потом возьмется за ноги. Ты хочешь остаться калекой?

— Давай мерзавец, — решительно сквозь слезы всхлипнула она. — Я ничего не скажу.

— В героиню решила поиграть? — хмыкнул мастер. — Ну и дура. Ради кого ты тут собой жертвовать собралась? Ради этих выродков, насильников и убийц?

— Мы праведные воины, — возразила она сквозь слезы. — Ты пособник нечисти. Не смей. Не смей так говорить.

Иван кожей почувствовал, как в девушке зарождалась сила, что сейчас должна была выплеснуться.

— Гром, — скомандовал он.

Пес не стал прикусывать сильней. Его пасть просто мгновенно стала накаляться, из ноздрей пыхнул дым. Девушка снова закричала и рванулась всем телом, чувствуя, как обжигает дыханием собачья пасть.

— Хватит, — попросил он пса. — Не будем обижать юродивую, — и тут же обратился к ней: — Попробуешь колдовать, он почувствует, и откусит тебе не руку, а голову. Поняла?

Девушка промолчала. Иван тем временем сдернул труп с мешков, которые тут же глухими толчками приняли в себя несколько пуль. Снял с него ремень и стал ладить петлю.

Дым унесло совсем, и мастер заметил движущийся в его сторону вихрь. Вот бешено вращающийся ветер подхватил и втянул в себя тлеющие головешки, что взрывом разметало по всей улице. Вот вздрогнула, поднялась в воздух и упала в стороне телега, за которой они укрывались. Снова усилилась стрельба. Оставляя трассера, пули исчезали в вихре, но он, не останавливаясь, стремительно надвигался на них.

Пока мастер спокойно, словно ничего не происходило, возился с грубым ремнем, девушка удивленно выпучила глаза, глядя на приближающийся смерч. Она даже забыла, что ее рука была зажата слюнявым капканом, настолько завораживающим был этот вихрь.

— Не может быть, — потрясенно прошептала она.

— Я же сказал уходить, — спокойно сказал Иван вышедшим из развеявшегося вихря подмастерью и лесавкам. — Что же ты вечно меня не слушаешься?

— Прости наставник, — виновато произнес покачнувшийся парень и присел, под прикрытие взлохмаченного пулями деревянного угла. — Я бы себя не простил. Это хуже той петли, из которой ты меня вытащил.

Лесавки сразу же прислонились к нему и стали слабо светиться. Юра почувствовал прилив сил и дрожащей рукой размазал смешавшийся с сажей пот, выступивший на лице.

— Дурень ты, — покачал головой наставник. — Ведь помрешь почем зря.

— Наше дело правое, — улыбнулся Юра в ответ.

Ничего, не ответив, Иван попросил Грома отпустить девушку. Она покорно дала себя повернуть на живот и связать руки. При этом она со смесью страха и интереса смотрела на эту странную компанию.

— Мы же вроде пленных не берем, — отдышавшись озадачился парень.

— Сам посмотри, — ответил Иван, перевернув и усадив связанную девушку.

— Господи, девчонка ведь еще, — произнес он разглядев пленницу. — Они там охренели совсем, женщин в оборону бросать?

Полынь одновременно с Громом прислушалась и просто растворилась в воздухе, будто и не было ее. Ее примеру последовала и Крапивка, а пес, смотря на забор, принял боевую стойку.

С треском, проломив хилый заборчик, к лапам черного пса вывалилась еще одна женщина. Над ней стала видимой Крапивка. Ее товарку с круто заломленной за спину рукой, в пролом провела Полынь.

Первая, что-то быстро залепетала, сжав кулак, но гром зарычал настолько убедительно, обдав ее горячим дыханием, что она сбилась и прикрыла голову руками.

— Вяжи их, — бросил Иван подмастерью, и выглянул из-за укрытия.

Выстрелы не заставили себя ждать. Мастер едва не схлопотал пулю.

— Что нам с ними делать? — с просил Юра связав руки последней. — И как прорываться дальше, а? Вань?

— Откуда я знаю, — устало ответил наставник. — Меня не учили воевать с людьми. Меня учили охотиться на нечисть. Хотя какие это люди… Не знаю. Хорошо бы сдать их властям. Им было — бы интересно узнать, что тут творится. Но нам этим заниматься некогда. Если живы останемся, отдадим на милость их сестрам. — Мотнул он головой в сторону лесавок.

Полынь на это предложение хищно ухмыльнулась. Упорно молчащие женщины под ее взглядом съежились и спрятали глаза. Весь вид воинственной лесавки давал понять, что на пощаду им надеяться не стоит.

— Кто вы такие? — вдруг решительно спросила первая пленница.

— Тебе не все — ли равно? — ответил Юра.

— Кто вы? — повторила она.

— Мастера, — бросил Иван обдумывая план дальнейших действий.

— Ты лжешь, — вдруг взвилась она. — Вы лжецы. Колдуны. Пособники нечисти.

— Вот, — ответил мастер задрав рукав куртки.

Она увидела плохо различимое во мраке клеймо, сосредоточилась и что-то быстро прошептала. Клеймо отозвалось. На руке мужчины было не поддельное, настоящее клеймо мастера.

— Я не понимаю, — растеряно прошептала она. — Как. Как такое…

Иван подобрался к ней и закатал рукав ее камзола, поверх которого был надет кожаный доспех.

— Чем дальше в лес, тем толще людоеды, — задумчиво произнес мастер. — Юрка, она из наших.

— Да ну? — не поверил парень.

— Ты Орденская или из Обители? — строго спросил Иван.

— Какая разница, — взвилась она. — Вы предатели. Вы заодно с этими, — она презрительно стрельнула глазами в лесавок.

— С кем с этими? Со стихийными, которых отлавливают, а после издеваются и бог весть что еще с ними делают, — зло цедил Иван. — С женщинами и мужчинами которых вы похищаете, только за то, что они одарены больше других? С невинными? С кем? Ну?

Она замолчала и уставилась в одну точку.

— Чего молчишь? Кто из нас предатель? Нас воспитывают, для того, чтобы уничтожать тварей. С каких пор безвредные стихийные и одаренные перешли в разряд тварей?

— Они не люди, — хмуро отозвалась она мотнув головой в сторону лесавок.

— Одаренные тоже не люди? Ты сама ведь одаренная. Нет, сестра, ты здесь предательница, не мы. Ты предала все идеи братства. Ты все человеческое предала. Не тебе нас судить.

— Я не мастер, — всхлипнула она, — а колдунья, слабосилок. Я хотела, меня не взяли в охотники.

— Какая разница, — махнул рукой Иван. — У нас одно дело: спасать и оберегать. Ты что-то перепутала девочка, в Обители на людей охотиться не учат. Нас не учат устраивать геноцид.

— Я орденская, — тихо ответила она. — Меня перевербовали. Мир на грани катастрофы. Понимаешь ты? Все больше существ выходит в физический план. Все больше рождается сильных одаренных. Они опасны для себя и окружающих. Сила возрастает, — упоенно вещала она будто молитву. — из-за магии человечество деградирует. Откатывается в каменный век. Рушится с трудом восстановленное равновесие. Сильные колдуны будут ставить на колени простых людей, превращать в рабов. Существа начнут вытеснять человечество. Это нужно предотвратить. Пока не поздно. Любой ценой.

— И этой херней вам забивают голову? — с кислым выражением лица хмыкнул Юра. — Это бред.

— Он прав, — согласился Иван. — Вам просто промывают мозги и используют в своих целях. Я пока не понимаю в каких, но все что вам здесь рассказывают, ложь.

Вы просто пешки, с бессмысленными идеалами. И судя по всему, вы слишком заигрались в вершителей судеб человечества.

Вы убийцы. Обычная мразь. Были уже такие радетели всего человечества, что измеряли всех одной меркой, а тех, кто в эту мерку не вписывался, пачками травили газом и жгли в крематориях. Только знаешь, что с ними сталось?

То, что будет с вами, когда вы сделаете все грязные дела для своих хозяев. Вы будете болтаться в петлях. И сунут туда ваши головы, те, кто сейчас заливает это дерьмо в ваши уши.

— Нет — нет — нет! — не желая слушать Ивана стала сучить она ногами. — Ты не прав!

Юра глядя на ее упорство грустно улыбнулся, мол, что с умалишенной возьмешь. Иван встал и поднял девушку на ноги. Он освободил ей руки, а она непонимающе смотрела на него, растирая затекшие запястья.

— Проваливай, — сунув в ножны на ее поясе нож и махнув рукой сказал он. — Дай Бог, чтобы твои мозги на место встали. Чего смотришь? Иди, и лучше добровольно сдайся властям, иначе петли тебе не миновать.

Не веря, что ее отпускают она, часто оглядываясь, и ожидая получить пулю в спину, побрела на отсветы пожара.

— Слушай, — обратился Юра к Ивану, провожая взглядом медленно удаляющуюся девичью фигуру. — Что-то на нас тут как-то не особо наступают.

— Некому, — вдруг подала голос одна из пленных женщин. — Там одни ведьмы. Они и стрелять то толком не умеют.

— А чего не бросят все и не бегут? — задал резонный вопрос мастер.

— Там такие же фанатички как эта, — она качнула головой в спину удаляющейся фигуры. — Они не дают, а остальные боятся, что вы их порешите.

— Вы значит не такие? — хмыкнул мастер. — А какие тогда?

— Мы вообще убегали, когда вы нас поймали, — пожала плечами она. — Говорю же ведьмы мы. Накладывали заклинания, заряжали браслеты, зачаровывали пули, со знаками экспериментировали, которые нам староста приносил.

— Полынь, она правду говорит?

— Да. Нас они не трогали. Только их заклинания нас сдерживали.

— Что ты собиралась с ними сделать, в случае победы?

Полынь задумалась. Думала долго. Но потом просто по-человечески пожала плечами.

— Не знаю. Пусть ваши, то есть люди решают.

— Так, — обратился Иван, к пленнице. — Сейчас мы вас отпускаем, а вы пробираетесь к своим. Доносите до них следующее: пусть сдаются, стихийные их не тронут. Мы тоже, пойдете на суд людям. На все десять минут.

— А если через пятнадцать минут они не сдадутся, — прищурившись, сказал Юра, материализовав в руке огромный пламенный шар. — Я выжгу нафиг все и всех, что окажется у меня на пути.

Судя по их виду, Юрины слова до них дошли лучше и быстрее, чем слова наставника. Женщины встали и закивали, подставив связанные руки. Их развязали, и они исчезли за сломанным забором.

— Ну, зачем ты, — неодобрительно покачал головой Иван.

— Да ничего я не сделаю, силы на исходе, — устало улыбнулся парень. — Это был просто фокус, на который меня хватило.

Под тент мотовоза догружали последние ящики. Мужчины спешно, но аккуратно расставляли ящики так, чтобы в фургоне хватило места, приближенным старосты и им самим.

Староста и пятеро его приближенных бойцов с оружием в руках, стоя у мотовоза, прислушивались к редким выстрелам. Пожилой мужчина краем глаза следил за тем, чтобы в спешке чего не забыли.

Пара ведьм, колдовали над тентом. Под хмурыми взглядами бойцов они выкладывались из последних сил.

Прибежал запыхавшийся Слав с факелом в руках.

— Ну? — нервно спросил староста.

— Обслуга в ноль, — отдышавшись доложил он. — Барак поджог и сразу сюда.

— Молодец, — довольно произнес староста и выстрелил из пистолета ему в лицо.

Заливая грохотом узкий дворик, задергались автоматы в руках приближенных старосты. Грузившие ящики бойцы, даже не успели понять, что произошло, как пули прошили их тела.

Одна из ведьм попыталась прикрыться защитным заклинанием, но на совесть заколдованная ею же пуля прошла сквозь него, и она с хрипом, упала за широкое колесо мотовоза.

Староста, вытянув шею, с места осмотрел тела. Ведьма, упавшая за колесо еще была жива. Он обошел фургон и выпустил несколько пуль ей в спину, затем прищурился и выстрелил в тент.

Пуля отскочила от брезента, словно от брони. Он удовлетворенно ухмыльнулся. И повернулся к разгорающемуся пламени, что крупными языками жадно лизало серые доски, из которых был сколочен барак для пленных. Из его, заполняющегося дымом нутра, доносились крики, мольбы и плач. Но выбраться пленные не могли.

Пожилой мужчина бесстрастно взглянул, хорошо ли разгорается. Разгорался барак хорошо и довольно быстро.

— Грузитесь, — скомандовал он своим бойцам, выдернул из расслабившейся руки, бывшего помощника, все еще горящий факел и забросил его в открытую дверь опустевшей лаборатории. — Гори — гори ясно.

Выметнувшийся из двери огненный поток, совсем немного не достал до трогающегося мотовоза и растворился. А мотовоз тем временем набирал скорость. Староста занял место на скользящих по полу и норовящих перевернуться ящиках, и сквозь окошко в одноместную кабину, наблюдал за дорогой.

Впереди показались бредущие по узкой улочке, женские фигуры. Были они безоружны, толкали вперед связанных товарок, а одна из них воздела над головой белую тряпку.

— Егорыч, там ведьмы, — позвал водитель.

— Дави, — жестко приказал староста.

Не все успели отскочить с пути, несущегося на всех парах мотовоза. Послышались глухие удары о кабину и тент. Кузов пару раз подбросило, качнуло влево, вправо. Водитель удержал управление, и мотовоз в сопровождении женских криков понесся дальше.

По тенту забарабанили пули. Лопнуло колесо, и мотовоз снова бросило в сторону, но умелый водитель снова удержал руль. И тут кабину затопило пламя. Огненный язык рванулся в окошко и лизнул небритую щеку старосты.

Все завертелось. Несколько раз он натолкнулся ребрами на острые углы. На спину упал тяжелый ящик. Мотовоз горел. Пули не взяли, а вот на огонь не рассчитывал никто.

Ругаясь, бойцы, выбрались из — под ящиков, нашли оружие, и спешно высыпали из перевернутого фургона. Началась перестрелка.

Выбравшийся из — под завала староста, дрожащими руками разбрасывал ящики в поисках своего ларчика. Вот он, наконец, нащупал окованный угол резного ларца, подтащил его ближе и откинул крышку.

Все было цело, ничего не разбилось. Староста даже почувствовал облегчение. Пуля с визгом ворвалась в фургон и высекла искры из железной рейки. Снова задрожали от страха руки. Староста едва не выронил ампулу со светящейся розовой жидкостью.

Большого труда стоило дрожащими руками набрать жидкости в стеклянный шприц, сбить пузырьки, а после в потемках, попасть себе в вену.

Пожар разлился по жилам и метнулся к сердцу. Оно забарабанило, едва не стучась в грудную клетку. Тело стало наливаться силой и иными, чувствами.

— Сестры. Я чувствую. Беда. Иван, — Полынь дернула за куртку заряжающего шестиствол мастера. — Нужно спасать!

— Что я сделаю? Мы под огнем, — нервно ответил он и обратился к парню. — Юра, сколько их там еще?

— Было пятеро. Двое в минусе, — ответил он, высунулся из-за мешков и несколько раз выстрелил. — Трое, — поправился он.

— Ладно. Полынь, короткий путь знаешь?

— Да, — с готовностью ответила она.

— Юра, дуй с ними.

— Без «но», — отрезал Иван. — Бегом с ними!

— Я с вами, — попросилась уже знакомая ведьма, что с подругой, успела увернуться от мотовоза, и привела с собой уцелевших женщин.

Ее подруга тоже с готовностью качнула головой.

— Хорошо. Давайте на три. Раз, — он крепче сжал шестиствол. — Два, — крикнул он выпрыгивая из-за мешков. — Три!

Стволы монструозного дробовика разряжались один за другим, поливая мотовоз градом картечи. Пока бойцы старосты укрылись за непробиваемый брезент, Юра с девушками стартовал в пролом в заборе. Рядом оглушающе затарахтела трещотка автомата.

Незнакомая, худенькая девчонка, поливала мотовоз очередями вместе с мастером, пока, ее товарки ничком лежали за мешками.

Иван успел среагировать, когда из-за фургона вылетел мелькающий в воздухе огонек. Картечь на лету разметала бутылку с зажигательной смесью и горящее облако накрыло и без того полыхающий мотовоз.

К нему бросился один из бойцов и помог выбраться старосте, который держал подмышкой свой драгоценный ларчик и тут же схлопотал пулю от девчонки. Второй был уже ранен, староста бросил ему ларчик и сделал быстрый пасс рукой. От пожилого мужчины плеснула волна силы. Град картечи, брызнул от него в стороны.

Иван бросил опустевший дробовик и выхватил пистолет.

Мягкие пули размазало по невидимой преграде. Пули из автомата, рикошетом ушли в разные стороны. Гром стряхнул искры, в месте, где стоял мужчина, полыхнуло нестерпимым жаром.

Пламя угасло. Довольный собой староста с невозмутимым лицом стоял там — же, где и был. Ни одна искра не достигла самодовольного негодяя.

— Шах и мат, мастер, — пафосно воскликнул староста. — Конечно, если такой дикарь как ты, знает, что такое шахматы. Как жалко. Ты так не вовремя появился. Такое дело погорело. Ну, ничего. Наверстаем.

— Кто вы, что вам нужно? — понимая, что ничего сделать старосте не может, спросил мастер.

— Решил время потянуть? Поболтать перед смертью? Нет, мастер. Некогда мне.

Староста выстрелил, и Ивана отбросило на мешки. Гром струсил искры. Пламя скрыло старосту. Последние пули выплюнул автомат в руках испуганной девчонки.

Иван хрипел от боли, которую не сдержало даже зелье. Он схватился за грудь. Пуля угодила прямо во вросшую пластинку чешуи. Но не пробила. Это была боль от сильного удара.

Хрипя, он поднялся на ноги и злобно посмотрел на появившегося из пламени старосту.

— Как интересно, — удивился тот. — Жаль, нет времени тебя препарировать. Чувствую, ты человек не простой. Или уже не человек? Уверен, нашел бы в твоей тушке много интересного.

Мастер ничего, не отвечая расстрелял в него остаток обоймы. Все пули как одна смялись об невидимую преграду, и упали к ногам наглого врага.

— О, как предсказуемо, — вздохнул тот. — Ты ничего мне не сделаешь. Между нами, непробиваемый щит из энергетически упрочненных полей. А я вот беспрепятственно могу сейчас выстрелить тебе в лоб. После убью твоего пса, а после твоего сопляка и всех свидетелей, что остались.

— Зачем убивать своих?

— Кого «своих»? Мастер, не будь наивен. Кто тут свой? Этот? — хмыкнул староста наведя пистолет на своего бойца и выстрелил. — Или эта?

Девушка, стоявшая рядом с мастером охнув, выронила автомат и упала у его ног. Черная во мраке кровь, полилась по ее запыленному камзолу.

— А как же праведные воины и прочая херня, что вы тут вешаете им на уши? — спросил Иван устало присев на мешки.

— Им нужна мотивация, — пожал плечами, староста. — Людям обязательно нужно во что-то верить. Даже те, кто ни во что не верят, слепо верят в свое безверие и превращают его в культ. Я вот верю в науку, которая даже магию может изучить, понять, разобрать на составляющие и использовать в своих целях. Что собственно я тебе и демонстрирую, — победно улыбаясь развел он руки. — А этим, — указал он головой на истекающее кровью девичье тело. — Нужно обязательно верить. Видишь ли, без цели им жизнь не мила. Да пожалуйста, сколько угодно. К тому же мотивированные целью, они приносят больше пользы.

Слабых духом, всегда можно купить за цацки, шмотки, деньги, а можно получить их даром, лишь убедив их в том, что они будут следовать великой цели. И такие вот людишки, не закончатся никогда. Побуждаемые стадным инстинктом, они всегда будут искать пастыря. Того, кто будет за них решать, поскольку сами они, в жизни ни на что, решиться не могут. Как не прискорбно, но человечество, в большинстве своем было и остается, серым, тупым и убогим стадом. Сегодня эти, завтра другие.

Ладно, мастер, — навел он дуло пистолета Ивану в лоб. — Прощай что ли.

— Прощай ублюдок, — ехидно улыбнулся Иван.

Самоуверенный староста на это поднял бровь, и тут же его тело содрогнулось. На лице отразилось смятение и боль. Он вздрогнул еще, и еще раз. А после, выпустив из перекошенного рта струйку крови, опустился на колени и рухнул боком на камни.

— Сука, — прохрипел он смотря угасающим взором на возникшую в поле зрения тонкую фигуру. — Я же тебя… тебе…

Изо рта поверженного старосты снова выплеснулась струйка крови, и он затих.

— Ну, и чего ты так долго решалась? — обратился Иван к той девушке, которую ранее отпустил. — Все слышала, «праведная»?

Она бросила нож и горько разревелась.

— Я не достойна дальше жить, — сквозь всхлипы воскликнула она и опустилась на колени. — Лиши меня этого позора брат.

— Эх, ты, дуреха наивная, — Иван поднял ее и по-отечески обнял. — Что, за максимализм? Что за пафос? Где вы молодежь этой дури нахватались? Наказание конечно будет, но я за тебя вступлюсь сестренка. Надеюсь, ты не успела нагрешить сверх меры.

Девушка ревела навзрыд, заливая слезами его куртку, а мастер смотрел на перекошенное от удивления лицо мертвого старосты.

— Ученый — хрен моченый, — философски изрек Иван. — Не те ты книжки читал дядя. Типичный злодей, типично дотрынделся. О, как предсказуемо! — злорадно вернул он мертвецу.

Жадное пламя, пожирая все на своем пути, взобралось на крышу. Из барака слышался только кашель и редкие крики. Ведьмы, сотворив пасы руками, сняли запирающие заклинания, но из-за огня к бараку было уже не подступиться.

— Юра, пожалуйста, — вцепилась Крапивка в его куртку. — Сделай, сделай что — нибудь!

— Что я сделаю? — растерянно пытался он отцепить от себя лесавку. — Это не потушить. Не подойти. Я разряжен.

— А что, он может? — поинтересовалась ведьма.

— Все, — коротко ответила Полынь. — Но не умеет.

Пламя тем временем гудело, трещало, стреляло искрами, и набрало серьезный темп. Ведьма ничего, не говоря схватила хворостину и стала ею рисовать неизвестные знаки на земле. Вторая видимо знала, что та задумала и стала расставлять ничего не понимающего парня и лесавок в круг. Его замкнула первая, и заставила всех взяться за руки.

Вокруг них начала нарастать сила. У Юры встал дыбом волос. Он почувствовал, как в него вливается нечто чуждое. Как оно разливается по телу и буквально распирает изнутри.

— Здравствуй мой хороший, — сказал знакомый голос, от которого вздрогнуло и защемило в груди.

Парень ничего не смог ответить, энергия, словно парализовала все тело. Он не мог пошевелить даже языком. Он не видел ее, но почувствовал, что она рядом. На глазах выступили слезы. Юра ощутил, как источающие силу руки Осинки легли на его плечи.

— Расслабься мой единственный, — шепнула она. — Пусти в себя исток. Ничего не бойся. Я рядом. Я направлю и помогу.

Оставшиеся в живых ведьмы сидели на мешках, из которых местами почти высыпался песок. Испуганные, растрепанные, они смотрели, как Иван стаскивает в кучу трупы, в избытке валявшиеся на протяжении всей улочки. Рассудив, что враг повержен, и опасаться некого, мастер решил не идти за парнем. Чем он мог им помочь? Да ничем. А вот трупами следовало заняться и поскорей.

Конечно, маловероятно, что они сразу же начнут перерождаться. Это дело не быстрое, и труп не менее суток остается трупом, а уж после за него берутся стихии и Матушка Земля. Но и затягивать не стоило.

Его наставник, старый ментор, не особо углублялся в тему, почему сутки ничего не происходит, и когда юный послушник, Ваня Безродный, спросил об этом, то старый, искалеченный охотник, доступно пояснил:

«Никто не знает, почему так. Я думаю, земля дает время телу окончательно лишиться всего человеческого. Может, чтобы окончательно умер мозг. Чтобы выгорело все, что было в памяти. Все знания, привязанности, мысли и чувства. А может, чтобы оболочка окончательно потеряла связь с душой. Когда увидишь перерожденца, то сам все поймешь».

После того он не единожды лицом к лицу сталкивался с этими опасными тварями. И все что он понял, так это то, что это совершенно иные существа, в которых нет ничего человеческого. Все человеческое им чуждо. Лишь сила, необузданная агрессия, вечный голод и жажда убийств.

Много раз он слышал о разумных тварях. Но за все годы охоты не встретил не одного. Когда он был совсем молодым охотником, даже несколько раз собирался отправиться на болота, где якобы жили таковые, подальше от людей, но здравый смысл всегда побеждал. Можно было запросто сгинуть на болотах. Единственное что там гарантировано можно было найти, так это, смерть.

Встреча с Жанной, поколебала его твердую уверенность в бессмысленности слухов о существовании разумных перерожденных.

Его мысли прервала ослепительная вспышка и оглушающий раскат грома. Налетевший порыв ветра чуть не сбил мастера с ног. По поселку прокатилась волна силы.

Встревоженные ведьмы подскочили, стали испуганно озираться. Ветер набирал силу. Сгустившиеся тучи ускорили свой бег. По ним разбежалась и исчезла ветвистая молния. В лицо тугими струями ударил дождь.

— Мастер, — крикнула Настя, та самая, что убила старосту. — Что-то происходит. Что-то не хорошее.

— Укройтесь в доме, — перекрикивал шум проливного дождя Иван.

Псу приглашения не потребовалось, он первым спрятался от потока, льющего с небес. Следом в дом убежали и женщины. Ощущение силы нарастало, а с тем и разбушевавшийся ливень превращался в настоящий шторм.

Ветер хлестал в лицо, не давая даже вдохнуть. Ливень заливал глаза. Иван, прикрываясь рукой, проталкивал себя навстречу злому ветру. Несколько раз его даже сбивало с ног. Ругаясь, хватаясь за встречные заборы и столбы, он все же добрел до того места откуда во все стороны плескала необузданная сила.

Средоточием ее были пять недвижимо стоящих фигур. Именно они выплескивали этот энергетический поток.

Барак уже погас, ветер начал трепать и срывать обугленную крышу. Вода по щиколотку затопила весь двор. Но ураган все набирал обороты и, похоже, останавливаться не собирался.

— Иван, — на грани слышимости позвали мастера.

Он стер льющийся по лицу поток воды. Но не увидел того, кто его звал.

— Где ты, — отозвался он, хотя знал, что нельзя откликаться, когда не видишь кто тебя зовет.

— Я здесь, — ответил у уха знакомый голос. — Это я, Осинка. Юра слишком сильный, я не смогла его сдержать. Он черпает исток. Это нужно прекратить, он перешел грань.

— Вот блин, — обреченно бросил мастер. — Ну что мне с ним делать? Вечно куда — нибудь да влипнет.

— Разорви круг, — просил тающий голос.

Цепляясь за все подряд, падая в воду и матерясь, Иван добрался до крепко сцепившихся руками фигур. Он попытался расцепить их руки. Как только притронулся то почувствовал, какая силища течет сквозь их круг.

Мастера отбросило. Он шлепнулся в воду и, барахтаясь, будто черепаха с трудом снова встал. Глубоко вдохнув несколько раз, зажмурившись, зная, что сейчас его снова долбанет энергией, он плечом вперед понесся на Юру.

Долбануло. На этот раз отбросило еще дальше. Парень все же покачнулся и разомкнул круг. Женщины без чувств попадали в воду. Но не Юра.

Он медленно обернулся и посмотрел на лежащего в потоке воды оглушенного наставника.

Иван испугался. Сейчас на него смотрел не его протеже. Его глазами, на Ивана свысока, смотрело нечто иное. Сильное, от того страшное и опасное. То пред чем инстинктивно хотелось преклониться и роптать. Редко такое случалось, но мастера под этим взглядом словно парализовало.

Иное ничего не сказало. Оно благосклонно улыбнулось, кивнуло, и покинуло парня. Взгляд его погас, Юра покачнулся, обхватил голову и упал на колени.

Мастера расклинило, он на коленках прошлепал к парню и подхватил.

— Ваня, — удивился он, когда в глазах прояснилось. — Что, происходит?

— У меня аналогичный вопрос, — оправившись от шока, ответил мастер. — Какого хрена? Вы сдурели тут совсем? Всемирный потоп устроить решили?

— Это мы? — удивился парень, осознав, что бушует буря. — Последнее, что помню, я просил дождя. — Он, взглянул на женщин, лежащих в потоках воды. — Они живы?

Женщины были живы. Первыми пришли в себя лесавки. От избытка энергии они светились будто лампочки. А вот очнувшиеся следом ведьмы, долго приходили в себя, а после попятились от парня, словно от огня.

Полынь помогла подняться мужчинам, а Крапивка бросилась к бараку и стала сбивать замки.

Одна из ведьм была крайне испугана и спряталась за спину второй, которая по виду была, не столько испугана, сколько потрясена.

— Что… Что это было? — ошеломленно глядя на парня спросила она. — Мы просто хотели тебя подзарядить за счет окружающей энергии. А вместо этого…

С пальцев ведьмы сорвались электрические разряды и едва не достали мужчин. Но ведьма сама этого испугалась и поспешила спрятать руку под плащ.

— Я заряжена, — округлив глаза бормотала она, — и перезаряжена через край. Я раньше вообще этого не умела! — воскликнула она. — Что ты сделал?

— Я не пойму, ты рада или огорчена? — весело хмыкнул Юра, жмурясь от бьющего в лицо дождя.

— Я не знаю, — растерянно ответила она.

18. Что за ерунда?

Зелье закончило свое действие, и Ивана накрыл отходняк. Теперь он почувствовал, как хорошо к спине приложилась та головешка. Там прибавился нехилый ушиб. Кряхтящий от боли мастер удивлялся, как только позвоночник не перебило. Но сейчас ему снова становилось хорошо.

Он словно король восседал в мягком диване, а по обе стороны к нему прильнули и лечили Полынь и Крапивка. Иван и вовсе прибалдел бы, да вот неумолкающий гам в доме, куда набилась толпа народа, начинал давить, на без того больную голову.

Юра решил повременить с освобождением стихийных. А их было побольше, чем людей. Получив свободу, эти бестии могли наломать дров. А так, они почти наравне выясняли отношения с людьми.

Были среди них не только лесавки, но и лешачки и слабые лешие, водяные, русалки и злобно зыркающие на всех мавки. Русалки и мавки вообще считались нежитью. Высшей степенью перерожденных, когда наоборот не тело, а дух переходил в иную степень, становясь новой сущностью. И были они куда опаснее полтергейстов, поскольку теперь получали силу напрямую от стихий.

— Тихо, — пытался докричаться парень до галдящей толпы. — Да послушайте же…

— Юра, — крикнул Иван.

Парень повернул к нему лицо, на котором была смесь злобы и отчаянья. Последующие слова наставника он не разобрал вообще и протолкнулся сквозь толпу к нему.

— Блесни, — повторил с ухмылкой мастер, показывая на грудь. — Покажи им знаки. Пусть замолкнут. Голова уже лопается.

Лесавки согласно закивали.

Юра скривил лицо. Не нравилось ему как себя ведут стихийные, когда видят подарок лесавки. Но Иван был прав. Надо. Иначе этот галдеж ни к чему хорошему не приведет.

— Действительно, — поддержала мастера Вера, колдунья, что благодаря Юре получила новые силы, и теперь всюду хвостиком ходила вслед за ним. — Еще немного, и драка начнется. Не поздоровится всем.

Юра вздохнул, вернулся обратно, встал перед столпившимися стихийными, и расстегнул ворот.

На это не сразу обратили внимание. А когда обратили, то стали склонять головы и опускаться на колени.

Люди глядя на поведение стихийных замолчали, не понимая, что происходит. В огромной комнате повисла тишина. Даже стоящая в стороне Настя, удивленно приоткрыла рот и во все глаза смотрела на его руны.

— Ой как хорошо, — блаженно вздохнул Иван.

— И так, — произнес в воцарившейся тишине парень. — Ведьмы служившие, как там их, а, «праведным», как с ними быть?

Снова поднялся галдеж со стороны людей. Среди прочего было, и повесить, и на кол.

— Тихо, — стал перекрикивать толпу Юра, — Дайте сказать!

Его не слушали. Спор снова превратился в многоголосную перепалку. Юра стал злиться, от него плеснуло силой. Тут же затрещали разряды тока, срывающиеся с кончиков пальцев Веры, вставшей за его спиной.

Люди почувствовали угрозу, и притихли. Слишком резко от этого странного парня плескало энергией.

— Народ, — с ленцой позвал расслабившийся мастер. Народ повернулся к нему. — Они вас похищали? Они пытали вас? Издевались над вами? — указал он на столпившихся хмурых женщин. — Ну?

— Нет, — сказала одна из пленниц. — Но они были с ними заодно. Они заклятья накладывали. Вот браслеты, это ведь их работа.

— Вот именно, были. Браслеты, заклятья. Теперь они такие же жертвы, как и вы. Видели сколько их трупов лежало? Их тоже не пожалели. И этих бы убили тоже. Кто из них реально вам причинил зло? — Несколько человек вяло промычало нечто неразборчивое. — Вот, — подметил Иван. — Потому мы их просто отпускаем.

— Кто вы такие чтобы решать? — взвилась стервозного вида женщина. — По какому…

— Умолкни, — затолкнула ее в толпу другая. — Мы, — она осмотрела всех, и никто этому «мы» не перечил, — так понимаем, что это ваше пожелание? Мы его принимаем. — Снова кто-то стал возражать, но его заткнули. — Подавальщица не виновата, что повар испортил борщ, — улыбнулась она.

— Наконец-то, — облегченно вздохнул Юра. — Девушки, вы свободны. Можете возвращаться домой.

— Нам некуда возвращаться, — хмуро ответила за них Вера. — И вообще, не убили здесь, найдут и все равно убьют. Мы слишком много знаем. Им свидетели не нужны.

Даже бывшие пленники стали с ней соглашаться. Многим некуда было возвращаться. А тем, кому было, грозило опять попасть в плен или погибнуть.

— Здесь все одаренные? — спросил Юра.

Он взглянул на наставника, который понял, к чему парень ведет, с улыбкой кивнул и закрыл глаза.

Получив утвердительный ответ, он взглянул на раболепно смотрящих на него стихийных. Этих спрашивать смысла не было. И так понятно.

— Значит, суть идеи такова: все желающие остаются здесь, и занимают поселок. Все оставшееся от этих уродов, делите по — братски. Сможете вместе всыпать перца, гадам, когда те вернутся?

— Если снимите браслеты, — с улыбкой ответила взявшая слово за большинство женщина. — Тогда мы их тонким слоем, до самой столицы размажем.

Люди согласно загалдели.

— Есть желающие среди вас? — обратился он к стихийным. — Кто хочет жить с людьми?

Едва он спросил, одна из вроде — бы лесавок, перебежала к людям и взяла за руку улыбающегося измучанного и избитого, но решительного вида парня. За ней потянулось еще несколько стихийных.

— У меня нет пары, — проскрипел, будто старое дерево бородатый леший. — Но, я хочу отомстить за братьев и сестер. Я остаюсь.

За лешим к людям перешли еще несколько. Оставаться не хотели только ослабевшие русалки и мавки.

— Иван, — позвал Юра задремавшего наставника.

— Давай сам, — отмахнулся тот не открывая глаз.

— По праву победителей… или завоевателей, — он задумался, почесав маковку. — Да пофиг, — махнул он рукой. — Этот поселок теперь по праву ваш. Вы здесь полноправные хозяева. Насчет уклада, правил там всяких, договаривайтесь сами. И еще, стихийные, пожелавшие остаться, имеют равные с вами права. Кто согласен, клянитесь мастеру. Вы знаете, что будет с тем, кто нарушит эту клятву.

Скрытый высокой, резной спинкой кресла, магистр, просматривал бумаги с донесениями и откровенными доносами. Жалобы, просьбы, предложения, все это требовало его внимания. Его внимания также требовали те, чье нетерпеливое топтание слышалось за дверью кабинета.

Помощник по своему обычаю, громко и раздражающе сопел в ожидании поручений. Хитрый гаденыш, который даже не скрывал того, что приставлен к нему князем ради надзора, с каждым днем начинал злить все сильнее. Но избавиться от него означало подтвердить подозрения. Напротив, его следовало беречь как зеницу ока, и давать сунуть нос в свои дела как можно глубже.

Прохладный, утренний ветер, ворвался в окно богато обставленного кабинета и стал бессовестно трепать бардовые гардины. из-за настежь раскрытого, панорамного окна, раздавались возгласы тренирующихся бойцов, и суровые команды их наставников.

В висящей напротив окна кормушке, звонко чирикая, несколько воробьев устроили настоящую потасовку. Их громкая перепалка, на время заглушила нервирующее сопение за спиной.

Магистр поставил требуемые подписи и печати, и замер. В задумчивости он смотрел на прыгающих по ветке взъерошенных воробьев.

— Закрой, пожалуйста, окно, — обратился он к помощнику. — И гардины опусти заодно.

Нехотя и неспешно, чем раздражал еще больше, сухощавый мужчина, выполнил пожелание хозяина. Задержавшись у напольных часов, он провел пальцем по стеклу, удостоверившись, что пыли нет, при этом оставил на стекле жирную полосу, а после вернулся на свое место.

— Держи, — протянул магистр бумаги. — А это, отнесешь в трактир «Старый Мастер», — подал он запечатанный конверт. — Ты знаешь кому.

«Но прежде распечатай, и десять раз перечитай». — злорадно подумал он.

С безразличным видом, помощник неспешно разложил бумаги в кожаную папку. Поправил, так, чтобы не один листок не выделялся из общей стопки. Сунул конверт за полу сюртука. И издавая противный, шумный сап, уставился на магистра.

— Все, ступай, — пренебрежительно махнул тот. — Прикажи пока никого не впускать. Я устал.

— Будет сделано, — качнул головой помощник и скрылся за дверью.

Послышался недовольный гам, и множество шагов удалялись вдаль по коридору.

Когда все стихло, мужчина поднялся и заперся. Прошел к окну, поправил гардины, и в воцарившемся полумраке стал делать магические пассы руками. Простейшее заклинание мгновенно заглушило все звуки, доносящиеся из-за окна и двери, и наоборот, если кому — либо захочется подслушать, происходящее в кабинете, то он услышит лишь тихий сап спящего человека.

Заскрипела потайная дверца, которую скрывала высотой в человеческий рост картина с пейзажем столицы княжества Мирное, в кабинет вошла фигура, скрытая серым балахоном.

Кукловод, только что узнала о произошедшем в Криничном, и теперь явилась с докладом.

— Криничный потерян, — дрожащим голосом произнесла она.

Услышав эту фразу, магистр был вне себя от ярости. Он нервно ходил по кабинету и был готов опрокидывать все, что попадается на глаза. Но вместо этого он подошел к напольным часам, подышал на стекло и рукавом брезгливо стер, оставленный помощником жирный мазок.

— Как это произошло? — успокоившись вернулся он к склонившей голову фигуре.

— Это… — женщина — кукловод дрожа не могла собраться. — Этому способствовал Иван. Он неожиданно двинулся в путь раньше, чем я все подготовила.

— Снова этот Иван. Что со старшим группы? Что с Митрофаном? И главное, что узнал Безродный? Каким образом он пронюхал про Криничный?

— Старший группы вопреки указаниям, отдал приказ ликвидировать Безродного. Ва… Безродный почуял опасность и начал действовать первым. При содействии стихийных они атаковали и разгромили остатки группы, пока большая часть бойцов отправилась в рейд. Митрофан погиб. Иван знает лишь общую легенду.

— Немедленно зачистить всех оставшихся бойцов и старшего группы, — успокоившись, холодно приказал он. — Ну, Иван, ну сукин сын. Как он умудряется сунуть нос в наши дела? — хмыкнул он. — Твой Иван, нам слишком дорого обошелся. Ты понимаешь это? Безродный насколько я помню, должен был быть вовлечен в авантюру с устранением Влада. Не так ли?

— Приманка уже готова. Безродный обязательно пустится дальше, спасать свою возлюбленную. Криничный в любом случае был на маршруте его следования. Если бы его не попытались убрать, то я более чем уверена, что он отдохнул бы и ничего не заподозрив, продолжил путь. Это был просчет адепта.

— Отлично. из-за этого самодовольного идиота, мы теперь имеем головную боль в виде образования анклава колдунов в Криничном. Теперь их просто так, голыми руками не взять. Придется ломать голову, как с ними справиться. Они слишком большая угроза. — Магистр подумал, помолчал и продолжил. — Держи все под контролем. Иван и Влад должны быть ликвидированы. Сейчас же отозвать всех старших групп. Сами группы уничтожить. И чтобы никаких следов. Теперь будем действовать более осторожно. Нам нужен более тонкий расчет.

— Я вас не подведу отец, — преданно ответила женщина и преклонила пред магистром колено.

— Ну, все, ступай моя девочка. Теперь мне нужно о многом подумать.

Женщина поклонилась, и поспешила скрыться в потайном, хотя ни для кого давно не тайном ходе.

Спустившись по узким каменным ступеням ниже уровня земли, она попала в отлично сохранившийся отрезок старой канализации, миновала это царство плесени и мрака, и по металлической лесенке, выбралась в сухой, чистый подвал. Замаскировав люк, она подошла к странной, конической конструкции из срощенных между собой, человеческих костей и черепов.

Одна за другой, вспыхнули несколько свечей.

Начертав на конусе с помощью кисточки, человеческой кровью несколько рун, она принялась ментально настраиваться на Криничный. Несколько раз впитывалась в выбеленные кости алая кровь, несколько раз обновлялись руны, и вот, наконец, она пробилась сквозь ментальный шум к нужной точке пространства.

Ее поиск увенчался успехом. Она нащупала чувство страха. Не простого страха, страха не за себя. Это было как раз то, что нужно. Немного убеждения, капелька внушения и грамотной игры на страхах, лучшее средство для вербовки агента.

— Кто ты? — отозвалась мысль на призыв кукловода. — Я чувствую тебя. Уйди. Сгинь. Не то пожалеешь!

— Мне давно не — о — чем жалеть. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я. Моей силой пропитан весь Криничный.

— Да. Я знаю, чего ты боишься. И я могу помочь. Заключим сделку, и те, за кого ты боишься, больше не будут страдать. Я даю слово.

— Чего ты хочешь?

— Мастер Иван еще там?

— Иван? Зачем? Зачем он тебе?

— Он, та плата, которую я хочу.

Непогода, что сотворил подмастерье, к утру все же утихомирилась. На прощание поморосил мелкий дождь, и черные тучи ушли за горизонт. Солнце ласково согревало кипящий работой поселок.

Мастер, постанывая от боли, что за последнее время стала меньше, но покидать совсем его не собиралась, потирал пластинку чешуи на груди. Он наблюдал как, испуская черную копоть, разгорался сваленный из тел наемников костер.

«Праведных» стащили в кучу, вместе с мертвыми собаками и мусором, который остался после пожара и урагана. Сейчас гром лая, раскочегаривал пламя, которое было настолько жарким, что даже перестало коптить.

Иван взвесил на ладони стопку исписанных тетрадей с исследованиями старосты. С одной стороны, в них было много полезных сведений, но с другой стороны сведенья эти были добыты слишком большой ценой. Попади они не в те руки, от них будут одни беды.

Он швырнул тетради в огонь, и взглянул на суетящихся рядом людей.

Немного в стороне готовили другой, нормальный, погребальный костер. На большой помост, который на скорую руку соорудили из разобранного навеса для сборов, укладывали погибших ведьм, убитую обслугу, трупы замученных и искалеченных стихийных, и тех, кто угорел в бараке.

К сожалению, несколько человек задохнулось в дыму. А вот с трупом старосты, хоть был он последним уродом, обошлись совсем не хорошо. Пока охотники отсыпались после сумасшедшей ночи, тело старосты приколотили к въездным воротам и вспороли ему брюхо, вывалив кишки наружу.

А, в общем, ему крупно повезло, что он не попался бывшим заключенным, его маленькой личной тюрьмы, живьем. Страшно было представить, как бы они с ним тогда поступили. И Иван, этому не стал бы мешать.

Костер с наемниками почти прогорел, когда к Ивану присоединился не выспавшийся, зевающий подмастерье. Он почесал небритую щеку, глядя на то, как Гром, совершенно спокойно стоял у ревущего опаляющего даже издалека пламени. Псу сотворенное им пламя было вообще нипочем.

— Он у нас несгораемый чоли? — спросил парень и снова стал зевать.

— Понятия не имею, — пожал плечами наставник и охнул от боли в спине.

— У нас все готово, — сообщила подошедшая к охотникам женщина.

Это она взяла слово за большинство, и в последующем, это самое большинство временно избрало ее главой поселения. Была она средних лет, довольно симпатичной и приятной женщиной. А главным ее украшением были орехового цвета, живые, очень умные глаза, и мягкая, добрая улыбка. Карина, с первого взгляда располагала к себе.

— Гром, — позвал, увлеченного пламенем пса Иван.

Огромный угольно черный, и до ужаса умный пес, не дожидаясь следующих команд, сам подошел ко второму костру. Столпившийся народ отступил от помоста и Гром со скучным видом, довольно обыденно, зажег второй костер.

Взревело пламя. Затрещали и зашипели мокрые доски. Поднимающийся столбом дым, уносил к богам невинные души.

Когда пес перестал поддерживать огонь, на месте погребального костра, остался лишь белый, словно снег, невесомый пепел. А вот на месте праведных, осталась сажа, и серая зола. Не только души, но и тела этих подонков были грязными. Даже огонь не смог выжечь эту грязь.

— Нам пора, — обратился к Карине Иван.

— Может, останетесь? — мягко улыбнулась она.

— К сожалению, у нас срочное дело.

Маленький вихрь качнул золу, оставшуюся от наемников. Рядом с Юрой возникла одетая в камзол, кожаные, обтягивающие штаны, ботфорты и кожаный доспех, Полынь. Выглядела она воинственно, и красиво, даже не смотря на боевую одежду с чужого плеча.

— Я с вами, — тоном, не терпящим возражений, заявила она.

— Нет, уж, — возразил Иван. — Ты здесь нужнее.

— Крапивка будет вместо меня.

— У нас нет лишнего места, — деликатно пояснил он, чтобы не обидеть лесавку.

От толпы отделились Вера и Настя. Уверенным шагом, с серьезным видом, они направились к охотникам.

— Мы с вами, — вполне ожидаемо, хором заявили они.

Иван бессильно закатил глаза и застонал. Он почему-то догадывался, что так и будет.

— Юра, — взмолился он. — Это твой гарем, сам с ними и разбирайся. — Спихнул он все на опешившего парня и поковылял к мотоциклу.

Мастер завел железного коня, и с ехидной ухмылкой смотрел, как парень пытается отвязаться от обступивших его женщин. Те в свою очередь его уговаривали, что-то втолковывали. Юра не в силах образумить девушек, стал заметно психовать. Еще немного и начнет грубить, и посылать.

— Ну зачем ты так с парнем? — спросила последовавшая за мастером Карина.

— Ничего, — подмигнул он ей. — Пусть попотеет. А то вечно у него все легко и просто. Раз, два и в дамках. И пенка, и варенье, все ему, — откровенно смеясь отвечал Иван.

— А может, возьмете с собой? Девчонки они боевые. Авось сгодятся?

— Мы идем на верную смерть, — стал серьезным Иван. — Мало того, что парня загублю, так еще и девочки сгинут. На моей душе и так грехов немерено. — он попытался улыбнуться. — Да и женщина на корабле… Сама понимаешь.

— Шовинист, — усмехнулась Карина.

— Кто? — не понял мастер.

— И куда же вас черти несут? Если не секрет?

— В гнездо бешенных. Так что, не поминайте лихом бедовых мастеров.

— Вы сумасшедшие? — удивилась Карина. — Вдвоем, в самое пекло.

— Втроем, — поправил Иван. — Гром в нашей банде полноценная боевая единица. Если кто из нас и выберется, так это он. Карина, если он вернется один, пожалуйста, приютите, — мрачно попросил Иван. — Пес он не простой, нельзя ему с простыми людьми.

— Да я уже успела заметить. Ты скажи, зачем вам туда?

— Не нам. Мне. Юрка, просто упертый как стадо баранов, не хочет отпускать одного. Женщина, которую я люблю в беде. Я даже не знаю, жива ли еще. — Он поник.

— Значит, рыцарь спешит спасти свою принцессу? — заулыбалась, Карина. — В сказках Иван, ведь всегда, все заканчивается хорошо. Жили они долго и счастливо, и умерли в один день, — нараспев процитировала она.

— Это в детских, — вздохнул он. — В нашей же конец, может быть вполовину короче. И умерли в один день.

— Нельзя так Вань, — мягко сказала она положив источающую силу ладонь ему на плечо. — Нужно быть уверенным в победе. Жива твоя принцесса. Поверь мне.

Иван улыбнулся. Он поверил. Карина настолько убедительно говорила своим мягким тоном, что его как-то мигом покинули мрачные мысли.

— Болит все, — одарил он ее искренней улыбкой. — И устал. Вот и ною.

— Ох и намучается, с таким капризным рыцарем, твоя принцесса. Все у вас будет хорошо. — Она бросила взгляд на взъерошенного, покрасневшего парня, что в сопровождении девушек направлялся к ним. — А девчонок, все же возьми с собой.

— Ну куда я их…

— Вот — вот, — подхватил злой Юра. — Куда вас здесь садить? — указал он на мотоцикл, люльку которого уже занял Гром.

— Иван, я вот что вспомнила, — хитро прищурившись начала Карина. — У этих негодяев кажется, был средний мотовоз. Места как раз всем хватит. — подмигнула она девушкам. — И топливо найдется.

— Ну, уж нет, — запротестовал Иван.

Мотовоз, который, по сути, представлял из себя гибрид мотоцикла и грузовичка без тента, мчался по разбитой и не просохшей толком дороге по направлении к Озерному.

Грохотали ящики с провизией, и их долей боеприпасов. Охали на кочках девушки. Юра и зоркая Полынь следили за округой, а Вера показывала Насте новые фокусы. Та кивала головой, просила показать еще раз, но повторять не решалась. Несмотря на то, что была одарена, не меньше Веры, она явно осторожничала, старалась не использовать свой потенциал и в случае опасности первым делом бралась за автомат.

Вера напротив, никак не могла наиграться усилившимися способностями. С восторгом ребенка обретшего долгожданную игрушку, она швырялась заклинаниями налево и направо, а любую потенциальную опасность встречала треском срывавшихся с тонких пальчиков электрических разрядов, даже не вспоминая про выданный ей Иваном громоздкий автомат.

Магией плескало без конца. Иван, чувствительность которого была притуплена приемами зелий, управляя машиной, чувствовал лишь слабые отголоски, а вот подмастерье каждую вспышку воспринимал в полной мере. Не отвлекаясь от наблюдения, он все чаще порыкивал, угрожая высадить Веру и Настю, потакающую ее баловству.

Девушки, делая испуганный вид тут же прекращали. Юра видел, что они не воспринимают его угрозы всерьез. И они это в полной мере демонстрировали, поскольку, как только парень отвлекался, сразу же принимались за старое.

Заскучавшая Вера, уличив момент, когда Юру заинтересовало движение в придорожной траве, решила показать Насте новый фокус и пульнула за борт огненный шарик. Назвала она его сложно «плазмосфероидом» но загоралось от него как от обычного факела. Пульнула, и сразу же забыла, объясняя Насте, каким образом она переводит материю в состояние плазмы.

Полынь, обратила внимание парня на то, как начала гореть поляна позади.

Юра был страшен в своем гневе. Затаптывая траву, он прожег штанину, и заодно прижег ногу. Ни за что выговор получила даже Полынь.

Иван, похохатывая, смотрел на то, как его грозный подмастерье, явно переигрывая, построил отряд у борта, и, заложив руки за спину ходил взад — вперед пред вытянувшимися по струнке хулиганками.

Но запал его быстро сошел на — нет. Ему надоело искать угрозы и подбирать более — менее приличные выражения.

Иван понимал, что о дальнейшей дисциплине нечего было и мечтать. Со стоном он выбрался из кабины и направился к отряду.

— Бойцы, — серьезно, обратился мастер к девушкам. — Юра прав. Если не станете серьезными, я оставлю вас здесь, и топайте обратно. Вы зачем с нами увязались? Вы думаете мы едем на прогулку? — сурово оглядел он действительно присмиревших девушек. — Смею вас разочаровать. Мы едем прямиком в ад. Впереди только смерть и орды людоедов. Я не хочу видеть то, как эти голодные твари вас будут потрошить живьем и разрывать на куски. А именно это вам грозит с вашей дисциплиной. Мы не собираемся вас нянчить, и следить за тем, чтобы вас случайно не съели. Нам будет не до этого.

Иван достал из кузова автоматы и вручил в руки Веры и Насти. Полынь это не касалось. Отчитывая, мастер в ее сторону даже не смотрел.

— А теперь, топайте обратно, — жестко сказал Иван, указав рукой в направлении Криничного.

Девушки, обняв автоматы, замерли, понимая, что мастер не шутит. Это подтверждал и его суровый, холодный взгляд.

— Вперед, — скомандовал Иван. — К вечеру дойдете.

— Мы больше не будем. — тихо пролепетала Вера.

— Не слышу! — грозно рявкнул Иван.

— Простите мастер, — склонив голову, ответила Настя.

Ее примеру, последовала и Вера.

— Предупреждаю, это в последний раз, — грозно шипел Иван. — Я больше не буду смотреть на ваши выходки, невинные глазки и прочую бабскую херню. Мы едем на войну. Кто не понял, вон!

— Поняла и приняла, наставник, — по обычаю братства смиренно ответила Настя.

Вера повторила за ней.

— Быстро в кузов, — рявкнул Иван.

— Ух, — спародировав грозное лицо Ивана, поддел подмастерье, пока девушки грузились в мотовоз.

С трудом сдерживавший грозный вид мастер не сдержался и, заулыбавшись, подмигнул парню.

— Будут хулиганить, выкидывай прямо на ходу, — нарочито громко сказал он.

— Есть, выкидывать на ходу!

Первый после Криничного поселок, встретил их, уже привычной картиной запустения.

Неубранные поля с гниющей и почерневшей от плесени пшеницей. Выбитые и поваленные въездные ворота. Кладбище с развороченными домовинами и разбросанными, обглоданными, человеческими костями.

Бешенных не наблюдалось. Опыт говорил, что кладбище разорили не они и не люди. О том свидетельствовали разбитые черепа и кости. Здесь поработали трупоеды. Перерожденные, твари, которые обожали лакомиться тухлым мясом и костным мозгом мертвецов.

Как их только не называли: упырями, опырями и вурдалаками, что было в корне не правильным. Этих падальщиков было несколько разновидностей, одна гаже другой. В Обители их называли «некрофагами», в народе это не прижилось, и их упорно продолжали называть упырями.

Людей они тревожили в основном актами вандализма, и осквернения могил. Ночами упыри устраивали налеты на свежие захоронения, разбивали деревянные домовины, устраивали бардак, и так каждую ночь пока на кладбище было чем поживиться. Но и живыми они были поживиться не прочь. Конечно, если таковые имели неосторожность бродить по ночам у кладбищ и пещер.

Обычному, здоровому, крепкому человеку достаточно было одного укуса или царапины, чтобы умереть в короткий срок. Даже если человек сможет после ранения убежать от некрофага, то спустя несколько часов его убивало скоротечное заражение крови.

Упырей относили к разряду ядовитых тварей. Поскольку они питались мертвечиной, то приспособились в обилии выделять сквозь когти и слюну трупный яд, и бактерии, вызывающие заражение, а с ним ураганный некроз тканей. К тому же это было залогом успешной охоты, и хорошего пищеварения. Ранив человека, они в любом случае получали результат. Он, либо доставался им сразу, и в короткие сроки становился готовым к употреблению, протухшим трупом, либо в течение суток, они добывали его из домовины, или склепа.

Это все мастер с видом опытного ментора рассказывал девушкам, пока Юра и Полынь отправились разведать обстановку.

Настя, которая это уже слышала в Ордене на курсах колдунов, все же побледнела и стала нервно озираться.

Колдунам тоже приходилось часто иметь дело с упырями, но в отличие от радикально решающих проблему мастеров, их обучали лишь отваживать таких тварей при помощи химических составов, зелий, и заклинаний.

Это все работало через раз, а на некоторых упырей не действовало вообще. В итоге, всегда приходил мастер, а после, опозоренный колдун был обязан исследовать и добывать химические ингредиенты из того что осталось от монстра.

из-за этого выпускники разных курсов братства относились друг к другу с некоторым презрением. Колдуны считали мастеров тупыми дуболомами, которые хорошо умеют только убивать. А мастера считали колдунов, бесполезными фокусниками, которые только и умеют, что работать языком.

Вера от таких подробностей стала серой, что невозможно было не заметить на фоне ее идеально ровно остриженных под каре черных волос. Казавшееся кукольным из-за румяных щечек с обаятельными ямочками личико, окончательно скисло, и она впервые крепко и осознанно сжала автомат, держа палец на курке.

Сдерживая улыбку, мастер продолжал нагнетать обстановку, приводил примеры, и не стеснялся в подробностях, вспоминая связанные с упырями жуткие случаи. Но делал это он не для развлечения, а дабы проучить пренебрежительно относившуюся к оружию Веру. Как — бы круто она не била молнией и пуляла своими шариками, существовали в прямом смысле непробиваемые твари, которые не боялись не огня, ни электричества, а усмирить их мог только старый — добрый огнестрел.

Спустя несколько минут вернулся подмастерье и ухмыльнулся, видя нервную Настю, и испуганную Веру.

— Я так понимаю, ты тут читал им лекцию о некрофагах? — с усмешкой обратился он к наставнику. — В красках, так сказать.

— Бойцы обязаны знать обстановку на фронте, — серьезно ответил Иван. — А также возможности врага.

— Ну это да, — покивал парень, — Крепитесь девчонки, вы еще не такое услышите, да и увидите заодно, — он посмотрел на наставника. — Кстати, у курсанток есть возможность увидеть врага воочию.

— В смысле? — прищурился Иван.

— А тут не далеко, как раз лежит парочка наглядных пособий, — показал Юра на край кладбища. — Тебе тоже будет интересно. Идем.

Напуганные мастером колдуньи, нервно озираясь по сторонам, шли за тихо шагающим подмастерьем. Замыкал шествие не особо тихо ковыляющий Иван.

Настя пытаясь копировать походку Юры, слишком увлеклась, наблюдая как он ступает, и когда в нос ударил резкий запах, споткнулась, чуть не перевернув без того покосившуюся, старую домовину.

— Любуйтесь, — указал парень в заросли низкорослой, серой полыни, предварительно заткнув нос.

— Что они в полыни забыли? — рассматривая облепленные мухами тела мертвых упырей пробубнил Иван. — Они полынь терпеть не могут.

— Кто, меня терпеть не может? — появившись из неоткуда спросила лесавка.

Вздрогнули все. Настя чуть не выстрелила, а Юра не сдержавшись, выругался. Вопрос лесавки остался без ответа. Мастер, лишь на миг отвлекся и продолжил осматривать упыря, который получил ожог верхней части тела.

К обугленной, толстой коже твари прилипли тонкие осколки стекла. Из подобного делали электрические лампы и хрупкие пузырьки для мастеров. Это ему было знакомо. Самодельные бомбочки с самовоспламеняющейся при контакте со склизким телом твари горючей смесью. Такими зажигалками иногда пользовался и сам. Это трюк из запаса мастеров.

Хрупкие пузырьки отлично разбивались о грубую толстую шкуру некрофага, под которой находились крепкие, широкие кости. А главное химическая смесь реагировала лишь на выделения твари и в отличие от коктейля Молотова, горел только сам упырь. Единственная проблема достать, эти самые пузырьки. В обиходе им применения в виду их хрупкости не нашли. Потому где попало их не купишь и пользоваться ими продолжали только мастера.

— Мастерская зажигалка, — подтвердил размышления Ивана подмастерье, — Ты на второго посмотри.

Второй упырь был сильно исклеван воронами, и облеплен кучей жирных мух, которые тучей взметнулись в лицо приблизившегося охотника.

Серокожий уродец, был на половину скрыт травой, воронье хорошо поработало, но кроме расклеванных мышц, других ранений не наблюдалось. Длинные худые и мосластые конечности разметались в стороны, и, судя по не примятой траве его, не передвигали. Значит, свалился он на этом месте, от единственного удара большой амплитуды.

Иван отодвинул ногой, скрывающую голову траву. На всаженной в массивные плечи, приплюснутой голове, со сплошным лобовым щитом, который не пробить не одной пулей, уже отсутствовали глаза. Воронье за это берется в первую очередь. Массивная челюсть способная перекусить берцовую кость, была проклевана до кости. Но главное это дыра в виске, единственном слабом месте бронированной головы.

Монстра убили на месте, одним точным выстрелом из крупнокалиберной винтовки, пробив височную кость.

Это тоже работа мастера, который застал монстра врасплох. Из всего выходило, что обоз с колдуньями и лекарками в сопровождении мастеров проходил именно здесь. Иван едет по их следам.

Но за каким чертом их понесло в самое пекло? Что за дурость? Это далеко не западный маршрут, который к тому же опасен, как, впрочем, уже и восточный. Главное их не подгоняли бешенные, раз было время на охоту. Что за ерунда?

— Мы идем по их следам? — догадался Юра.

— Зришь в корень.

— Какого хрена их сюда понесло вообще? Бешенные загнали как нас в рыбачий поселок?

— Не похоже, раз было время на охоту, — задумался нахмурившийся мастер. — Это была именно охота. Думаешь, какого хрена, упыри забыли в полыни, которая им отбивает нюх? Кто-то неопытный, тут поместил приманку. Хоть ума хватило подвесить. Вон, обрывок веревки висит. Этот как раз был занят едой, когда ему башку прострелили, а второго сюда загнали и подожгли. Ладно, возвращаемся, — сказал Иван, и заметил отсутствие курсанток, как называл колдуний ученик. — А девчонки где?

Подмастерье не ответил, лишь скривил лицо и показал за спину на кусты, где раздавались звуки рвоты, и которые с безразличным видом стерегла Полынь.

Девушки с серыми лицами смотрели, как Иван достает продукты для перекуса. Юра с довольным видом потирал руки, глотая слюнки, глядя на копчености и разносолы. Когда мастер пригласил их к наскоро нарезанной еде, колдуньи отрицательно замотали головами.

— Нужно, — настоял Иван. — Мне в пути только голодных обмороков не хватало. Привыкайте. Берите пример с Полыни, — мотнул он в сторону наседающей на овощи лесавки.

Без особого аппетита, под суровым взглядом мастера, курсантки понемногу стали брать, то, се, и вскоре уже уплетали за обе щеки.

— Что там в поселке? — с хрустом перемалывая попавшийся в копченом сале хрящ, спросил у лесавки Иван.

— Пусто, — ответила она, и брызнула помидором, обляпав подмастерье, — Людей нет, — прожевав, продолжила она. — Животных тоже. Даже птиц. Только свежее кострище где сжигали тела и пара таких как те, — мотнула она головой в направлении кладбища.

— Спят? — даже не напрягаясь от такой новости, спокойно спросил Иван.

— Нет. Потрошат оленя в одном из погребов, — спокойно отвечала Полынь хрустя малосольным огурцом.

Порозовевшие курсантки снова сделались серыми и отложили еду. Лица стали кислыми и одновременно встревоженными.

— Команды кончать перекус не было, — обратился к ним Иван. — И не тряситесь, под солнцем эти гады не ходят. И не смотря на легенды, из берлог они не выйдут даже в пасмурный день.

Никто не обратил внимания на промелькнувшую тень.

Даже когда она накрыла их во второй раз, все занимались тщательным уничтожением съестных припасов. Каждый был погружен в свои мысли.

Насытившись, Настя решила переплести разболтавшуюся косу. От помощи Веры она отказалась, и пока та от безделья пыталась завести беспредметный разговор с Полынью, она, с интересом наблюдая за задумчивым подмастерьем, который раз неправильно укладывала витки и начинала снова. За этим занятием колдунья даже не обращала внимания на то, как вокруг нее кружится тень и лишь, когда ее обдало воздушным потоком, а с расстеленной на траве скатерти исчез большой кусок копченого сала, Настя бросилась в сторону за оружием.

Юра вскочил, схватившись за автомат, а Вера запоздало активировала свои разряды, но молодой аспид с тонким змеиным телом, активно работая перепончатыми крыльями, был уже далеко. Он улепетывал в направлении рощи раскинувшейся за селом.

Задремавший, сытый пес все проспал, а подмастерье долго целился «крылатому» в след, но смысла стрелять в воришку не было. Летучий змей, по меркам этих гадов был слишком мелким из автомата фиг попадешь.

— Вот скотина, — сокрушался он присаживаясь обратно. — Такой кусище уволок.

— Это нам урок, — наставительно произнес спокойный мастер. — Что-то мы совсем расслабились. Сворачиваемся.

До Озерного было еще не близко. Солнце уже перевалило за зенит, и время неумолимо понеслось к вечеру. Иван давно устал вести мотовоз, и когда совсем расстроилось зрение, а сидеть стало совсем невмоготу, передал руль подмастерью. Он полулежал на расстеленном спальнике в кузове. Наблюдением за окрестностями занималась Полынь. Задремать из-за боли во всем теле было не возможно, и Иван присматривался к девушкам.

Вера, не смотря на жуткую тряску, спала, сунув под голову рюкзак, и лишь невнятно бормотала сквозь сон, когда мотовоз налетал на очередную кочку. Настя же с опустевшим взглядом смотрела как за бортом смазываясь, проносится придорожная трава.

Она теребила свою туго заплетенную русую косу, поджимала и нервно покусывала аккуратные розовые губы. Скулы стали острее выделяться на ее узком лице, а тонкие брови опустились к переносице. Не обращая внимания на изучающего ее Ивана, она все чаще тяжело вздыхала, при этом по-детски смешно раздувала ноздри курносого носа.

Сначала Настя казалась слишком юной, чтобы быть выпускницей ордена, но стоило, как следует присмотреться и ее девичье очарование исчезало, растворялось, будто утренний туман. Черты ее лица становились более очерченными, резкими, женственными, но от того не менее привлекательными.

Иван невольно поймал себя на том, что слишком увлекся созерцанием ее печального профиля, и решил отвлечь себя и ее разговором.

Сестра, — позвал он Настю. — Все не было времени спросить, как ты попала к этим «праведным»? Что они за уроды, я более — менее понял. Но вряд ли они открыто с проповедями ходят. Или у них где-то открыт вербовочный штаб?

Девушка вздохнула. Ей совершенно не хотелось об этом говорить, а тем более вспоминать всю эту историю.

— Нет. Просто мне дали выбор. Присоединиться или умереть. А умирать я очень не хотела. Да и сейчас желанием не горю.

— А какого же черта, ты увязалась с нами?

— Понимаешь брат, моя репутация теперь запятнана на всю жизнь. Обратно в Орден мне дороги нет. Меня скорей повесят, чем поймут. Мне некуда и не к кому возвращаться, а прятаться и жить в позоре, я не смогу. Я совсем одна, никому не нужна, а так хотя — бы вам пригожусь. — она взглянула мастеру в глаза и грустно улыбнулась, от чего у него кольнуло в чешуйке на груди.

— Дуреха ты еще, — вернул улыбку Иван потирая чешую. — Осталась бы с колдунами в Криничном.

— Мне стыдно смотреть им в глаза. До вчерашней ночи, они были для меня нечистью и злейшими врагами, которых нужно стереть с лица земли.

— Помню — помню, — хмыкнул Иван. — И все же, как тебя завербовали?

— Легко и просто. Просыпаюсь я как-то ночью, в своей кровати, а у меня острый нож у горла, и сам предводитель в своей дурацкой маске, мне спокойным голосом делает предложение, от которого трудно отказаться.

Оказывается, когда мои силы неожиданно возросли, то почувствовала это не только я. Есть у них особые люди, их называют «чуткими». Эти чуткие просто пройдясь по улице, могут узнать, где живут колдуньи, и какой у них потенциал.

То, что случилось со мной, можно назвать переходом на новую ступень. Ты сам знаешь, кто такие колдуны братства: химики и алхимики с экстрасенсорными способностями, которые способны лишь на то чтобы отпугнуть заклинаниями и составами из различных веществ, стихийных сущностей, духов, и перерожденных. Или же при помощи той же химии, речевых формул и особых мыслеформ, изготовить редкое лекарство, что не по зубам обычным травницам. И все. При желании на это способен даже мастер, первого — второго рангов.

А в тот день, я вдруг ощутила энергию и то, что на нее можно воздействовать для получения желаемого эффекта.

Ты чувствовал, когда — нибудь восторг и панику одновременно? — обратилась она к внимательно слушающему мастеру.

— Конечно, — ухмыльнулся он. — На тайном свидании, с преподавательницей своего курса. Когда она привела меня для «встречи» в класс анатомии. Тогда я в полной мере осознал значение выражения «двойственные чувства».

— Нет, вы мастера все одинаковые, не смотря на ранг и школу, — развеселившись отмахнулась Настя. — Кобели, одним словом. Только не начинай песню, про гормональные изменения после вакцинаций. Я все ваши отмазки знаю.

— И не думал даже. Мы ушли от темы, — напомнил Иван.

— Так вот, итогом первого воздействия, была сожженная занавеска, восторг от того что получилось, и ужас от понимания того, что я могу то, на что не способны даже преподаватели колдовского курса. В ту же ночь за мной пришли. Даже мои новые умения не помогли. Я до сих пор не знаю почему. Праведные хранят это в секрете. Но мое заклинание, просто развеялось, не причинив старшему вреда. После меня выволокли из дома, сунули в мотовоз, и куда-то долго везли с закрытыми глазами.

Следующее мое рандеву с главным было уже в Криничном. Он и Митрофан Егорович, как они выражались, взывали к моему разуму, показывали хроники, где стихийные убивали людей, где разошедшаяся колдунья сожгла поселок, и еще много очень впечатляющих свидетельств того, что мои новые силы ни до чего хорошего не доведут. По их словам новая ступень, это граница за которой человек перестает быть таковым. Со мной провели тщательные беседы, во время которых я поверила, что я действительно стала опасной для себя и других. Тогда во второй раз мне предложили выбор. Меня уничтожат, дабы обезопасить людей, или же я вступаю в их ряды, и свои силы, обращаю против той опасности, благодаря которой я получила эти дьявольские способности.

Все что мне показали и рассказали, меня так впечатлило, что я уже без страха, с радостью влилась в их ряды. Я ведь попав в Орден, хотела быть охотником как ты Иван. Но не прошла по физическим параметрам. А здесь, мне выпало бороться со злом. Частично воплотить свою мечту.

С упоением, я взялась за новое дело. А главное я верила в то, что наше дело обезопасить человечество. Прав был Егорыч. Мне дали мечту, которая меня ослепила, а дальше, им оставалось только подталкивать меня в нужном направлении.

Вы с Юрой вовремя появились. Меня так затянула эта высокая цель, что это превратилось в безумие. Теперь мне тошно от самой себя.

— Тебе просто грамотно промыли мозг, — поморщившись от боли сказал Иван мрачной девушке. — Ты не успела познать свою силу и разобраться в себе. Ты была испугана, и тебе протянули спасительную соломинку. Ты тут же схватилась за нее, а после боялась отпустить. Ты испугалась тех сил, что приобрела.

— А ты не испугался бы?

— Конечно, испугался бы. Но от себя ведь не уйти. Тебе пришлось бы с этим жить. Ты смирилась бы и научилась владеть этой силой, и использовать во благо.

— А если во зло?

— В ордене, когда ты еще была девчушкой с крысиными хвостиками волос, тебя за эти самые хвостики дергали мальчишки с задней парты?

— Ну, бывало.

— А тебе не хотелось схватить карандаш, и со всей силы воткнуть его паршивцу в глаз? Так чтобы с хрустом. Чтобы до самого мозга. Чтобы сразу насмерть?

— Ты что, — удивилась она. — Да как можно? Максимум дать пощечину, или стукнуть книжкой, чтоб отвязался. Но убить…

— Вот в этом все дело. Нас сдерживает мораль и воспитание. Карандаш, или огненный шар, разницы не имеет. Ты ведь хотела стать мастером? Скажи честно, почему?

— Я всегда считала, что лечить чирьи на чьей-то заднице, это не дело для одаренного. Я хотела приносить настоящую пользу, защищая людей от чудовищ. Убивать каждую встречную тварь, чтобы людям жилось спокойно, без страха.

— Что чирей, что некрофаг, и то, и другое иногда одинаково смертельно опасно, — наставительным тоном подметил мастер. — Ты думаешь мне нравится убивать? Ты думаешь лишать жизни живых существ, кем бы они ни были, мое призвание? Я этим горжусь? Нет девочка, — пронзительно посмотрел он грустным взглядом в ее глаза. — Меня для этого вырастили. Мне вбили это в голову на тренировках вплоть до спинного мозга. И занимаюсь я этим, лишь потому, что другого ничего не умею. И лучше бы я был просто лекарем, или колдуном. Да хоть пекарем, если бы меня научили печь хлеб.

Да я обязан защищать людей от опасности. Это задача мастера, и долг человека. Я должен защитить себя и своего ученика.

Рыбоголовы, некрофаги, свищи, кадавры, всегда тупы, агрессивны и опасны. Но если перерожденный, стихийный или дух, не приносит вреда или просто хулиганит от скуки, потому что сущность у него такова. Заняться ему больше не чем. Не смотри так. Есть перерожденные и сущности, которые людей боятся больше чем те их. Редко, но бывает. Я должен его уничтожать? — испытующе смотря на Настю спросил Иван.

Вера проснувшись, уже некоторое время просто лежала, слушая их разговор. Она открыла глаза, глядя на задумавшуюся Настю и ожидающего ответа мастера. После перевела взгляд на полынь, которая делала вид, что разговор ее не касается. Она поднялась, и села смотря, как девушка решает, что ответить.

— Мастер, обязан ликвидировать, каждую встречную тварь, — неуверенно протянула Настя. — Каждое чудовище — это потенциальная опасность для человека, — процитировала она устав братства.

— Я это с детства слышал по сто раз на дню, — фыркнул Иван. — Я должен был прихлопнуть вон Грома. Крапивку с Полынью. Ты понимаешь, что мы не лучше их? Мы куда хуже.

Человек, возомнивший себя царем природы, всего — навсего, жадный, алчный, самолюбивый паразит, которому по большему счету все равно, что останется после него. Главное получить, золото, еду, удовольствия, здесь и сейчас. И побольше. И плевать какой ценой.

Жизнь человека с возрастом превращается в бесконечное угождение своим порокам и низменным, зачастую откровенно скотским желаниям.

И все пороки обязательно прикрываются благородной личиной заботы о будущем и прочими высокими словами. И все эти оправдания человек придумывает в первую очередь для себя. Чтобы не чувствовать себя рабом своей жадности, когда хочется взять больше чем нужно, даже если от этого пострадают другие. А всегда хочется больше. Хочется взять все. И чтобы это все потом еще сложили в могилу. И чтобы в угоду, тому, кому это уже пофиг перерезали глотки паре рабов, чтобы и на том свете кто-то прислуживал этому паразиту.

Иван умостился поудобней, перевел дух, посмотрел на молчащих девушек и продолжил:

— Князьку одному как-то захотелось новую красивую мебель из редкой древесины. А древесину эту он взять не мог, потому что лесок стерег леший, который все свое существование холил и лелеял этот лесок. Он жил ради него. Души в тех деревьях не чаял как в собственных детях.

Господин мастер, вот ваши тридцать серебряников задатка, убейте нечисть пожалуйста. Она нам дерево взять не дает.

А господин мастер не хочет. Красивый лесок. Хороший в нем леший, работящий. Молодец.

А у господина мастера не спрашивают. Ему приказывают сам великий князь такой то, что моется раз в год и не сегодня — завтра сдохнет от сифилиса. Грязная, тупая скотина, что привыкла приказывать, и не знает, слова нет.

Не то господину мастеру не будет житья в этом княжестве. А если не дай Бог, господина мастера случайно прирежут где — нибудь в трактире, то злодея даже не будут искать.

Ну, ладно, хрен с ним. Подумаешь леший какой-то. Одним больше, одним меньше. Работа есть работа. Берет господин мастер, заказ, и идет в красивый лесок на склоне, над маленьким городком. А что делать, господину мастеру в этом княжестве зимовать, господину мастеру нужна работа, крыша над головой и пропитание. А вот немилость князя ему никак не нужна. Идет он, значит, находит слабенького лешего, находит источник его силы, и без жалости, равнодушно уничтожает.

Возвращается господин мастер за наградой.

Какая награда, господин мастер? О чем вы? Это ведь ваш долг перед обществом, перед людьми значится. Ай — ай — ай господин мастер. Постыдились бы.

Пока господин мастер зимует в княжестве, срубают тот лесок. Делают из тех красивых деревьев красивую мебель, и к весне та мебель уже лежит на свалке. А леском тем топят камин, чтобы значит у великого князя, изъязвленные пятки не мерзли.

Как только зима начинает сходить на — нет, убирается господин мастер из этого городка к чертовой матери.

После, через пару лет, господин мастер узнает, что городок тот, под склоном, на котором срубили красивый лес, затопило селевым потоком. Едва справились, людей пропало да потонуло страсть просто сколько.

Еще через несколько лет проезжает мастер мимо того городка.

А нет больше городка. Руины одни торчат из — под завалов. И склона того нет. Обрушился и разрушил город. И восстанавливать тот городок некому. Князь то богу душу отдал, а наследничкам некогда. Они за трон значится, борются, глотки друг дружке режут, да ядом потчивают.

Вот значится мастер оказывается и лешего ни за что порешил, и не нажился с того леска, и стал виноват в гибели сотен людей. Господин мастер тут же нашел себе успокаивающую отговорку, мол, князь виноват. Потом виноваты были лесорубы. Потом сами погибшие. Ну, ей богу, кто же строится под опасным склоном?

И так тот мастер придумывает себе отговорки, по сей день. По сто раз на дню, по сто причин находит, зная, что единственная причина это он сам, — горько вздохнув, закончил рассказ Иван.

— Я бы этому мастеру, горло перерезала, — сурово сказала простодушная Полынь, не заметив выражение лица Ивана.

— Режь, — устало вздохнув, откинул голову он, оголив шею с выпирающим кадыком. — Ты в своем праве.

— Иван, — вскинулась Настя.

— Не сходи с ума, — поддержала ее Вера.

Гром тут же напрягся и подошел к мастеру. Он пытался заслонить его собой, от замершей в нерешительности лесавки, что ненавистным взглядом прожигала, охотника на таких, как она.

Лицо Ивана было таким уставшим, он будто состарился на десятки лет, и смотрел, как из — под медных локонов ненавистью горят ее полынные глаза.

— Гром, — легонько оттолкнул он пса. — Не мешай. Все хорошо дружище.

Взметнулась на ветру копна медных волос. Полынь отвернулась. Лицо ее оставалось суровым, но глаза затуманила поволока задумчивости. Из полынных глаз скатилась кристальная слеза, и ее унес поток ветра.

— Вот так девочки, — приняв нормальную позу констатировал он. — Так и живет мастер Иван Безродный, которому во сне являются погибшие, не чужие люди. Люди, которых знал. У которых жил. Которые делились с ним куском хлеба и слушали его рассказы долгими зимними вечерами. Работящие мужчины, любящие матери, ангелочки дети. Люди, которых не стало, потому что я испугался князя. Потому, что не понимал, что в природе все взаимосвязано. Не задумывался над тем, что существа тоже живые. Наконец я просто хотел заработать.

Да они не такие как мы, — посмотрел он в напряженную спину Полыни и потрепал пса за ухом. — Но они тоже любят, заботятся, возможно, чего-то боятся, они страдают и сострадают. Они лучше нас. Им не нужно лишнего, им достаточно того что есть.

А мы готовы убивать их, только потому, что они не люди. Потому что они другие. Потому что они мешают. Всегда и везде. Нам нужны их леса. Нам нужны их пещеры, верней то, что в них. Нам нужна их вода. Нам всегда нужно то, что принадлежит не нам.

Мы не приучены просить.

Потому для успокоения остатков совести мы этих других, причисляем к низшим существам, и без зазрения совести уничтожаем, чтобы под ногами не мешались, пока мы грабим их дома.

— Мой отец леший, — вдруг сказала Вера. — От него у меня способности. И мать всегда говорила, что он лучший, хоть и не такой как все. Боги, как же я связалась с этими уродами? Где были мои мозги? Я бы и отца родного не пожалела. Хорошо же нам наши куриные мозги промыли.

Настя молчала. Она была всегда упертой девчонкой, и спорила до конца, даже если была не права. Последнее слово должно быть всегда за ней.

— Пусть так, — прищурившись, протянула она. — Но рыбоголовы, мавки, оборотни там всякие. Встреча с ними стопроцентная смерть. Они всегда хотят одного. Убивать. Они не смотрят, какой ты человек. Ты для них обед.

— Тут все проще сестренка, — ответил мастер. — Их право нападать, наше защищаться. Я ведь не говорю, что мы должны поднять лапки кверху, мол, ешьте кто хотите. Есть те, кто по природе своей тупы и хотят только творить зло. И люди они или существа, нам с ними не по пути.

— А как же договориться? — продолжала упорствовать Настя.

— Насть, заткнись, а, — не выдержала Вера. — Это переходит в бред. Я вижу, ты спорщица знатная. Но прикуси — ка язычок, — строго попросила она.

Настя надулась и отвернулась. Вера, рассматривая свои ноготки, ушла в себя. Полынь уже не была напряжена, но предпочитала не поворачиваться. Чтобы не видеть мастера.

Дорога окончательно испортилась. Ухаб на ухабе. Бесконечная тряска начинала доводить Ивана до исступления. Тело ныло тупой, но напористой болью, что отзывалась вспышками на каждый ухаб.

Кузов хорошенько тряхнуло. Иван не сдержался и застонал от отдавшейся по всему телу вспышки боли. Девушки сразу же вскинулись. Они принялись охать и хлопотать над Иваном, помогать приподняться, поправлять спальник.

— Отойдите, — отстранила их Полынь. — Я сама.

— Не нужно, — запротестовал Иван. — Все нормально.

— Молчи, — приказала она и приобняла, устроившись рядом.

— Прости, — тихо сказал он лесавке. — Ты должна знать, что я не стою твоих сил. На моей совести…

— Молчи, — остановила она, приложив пахнущий медом палец к его губам. — Расслабься воин, — успокаивающим тоном прошептала она, испуская целебные волны. — Засыпай и не — о — чем не думай. Все хорошо. Спи.

Тряска перестала мешать, боль растворялась и уходила на задний план. Полынь задумчиво поглаживала его волосы, мастер задремал, и вскоре спал словно младенец, с легкой улыбкой на лице.

19. Не человек

Управлять мотовозом подмастерью показалось легко и в то же время трудно. Хорош он был тем, что оказался устойчивее мотоцикла, а плох, тем, что уступал мотоциклу скоростью и маневренностью. Да и спирта этот агрегат жрал раза в два — три больше чем мотоцикл. Но в целом плюсы машинки перевешивали все минусы, и вскоре парень приноровился держать скорость, при этом ловко объезжать рытвины, кочки и подозрительные лужи, которые можно было просто проехать, а можно было увязнуть по самые борта.

Иван с Полынью спали, а девушки оставшись без присмотра, вновь стали баловаться магией. Всплески были тихими и едва уловимыми. Курсантки опять хвалились друг дружке новыми фокусами.

Юра, увлекшись вождением, не стал останавливаться и выговаривать хулиганкам. Их фокусы глушили его чуйку, и он, отвлекаясь на всплески, мог проворонить затаившуюся опасность. Нужно было — бы их приструнить, но каждая остановка была потерей времени.

Иван молчал, но парень видел, как наставник начинает нервничать при каждой незапланированной остановке.

Может ему уже, и спешить некуда. Продержаться столько в осаде, в самом гнезде сбрендивших людоедов было не реально даже опытному мастеру. Это понимал и сам Иван. Но он надеялся.

Человек всегда на что-то надеется, даже если петля уже врезалась в кожу и вот — вот удушит. Это парень знал на собственном опыте. Столько лет прошло, а он до сих пор помнил ощущение грубой веревки на собственной шее. Будто это было только вчера.

Тогда его надежда на спасение обрела вид хмурого дядьки на мотоцикле. Правда, парнишка испугался, что из одной петли попал в другую. Ведь Иван его купил. Купил как раба, как вещь. Мало ли для чего может купить ребенка такой вот дядя. Всякое бывало.

Но его глаза. Эти вечно грустные, все понимающие глаза, на иссеченном шрамами, мрачном лице. Незнакомец смотрел на ребенка с состраданием, по-отечески, и не было в его взгляде ни капли фальши.

До этого Юра повидал множество уродов и обманщиков. Что бы они ни говорили, чтобы ни обещали, чем бы ни подкупали, их всегда выдавали глаза. Это был либо не здоровый блеск, либо увиливающий от прямого контакта взгляд, либо не скрываемый хищный взор на вроде бы благодушном улыбчивом лице. Такие, свои намерения даже не могли скрыть и смотрели просто, будто на глупую добычу. Как на кусок мяса.

А Иван был всегда прост как две копейки. Он плохо умел скрывать свои эмоции. И взгляд его, никогда не расходился с тем, что он говорил.

Трудно конечно было, когда наставник взялся его муштровать, да частенько лупить хворостиной от души, отучая от наглых выходок да воровских штучек. Это было обязательным условием воспитательного процесса.

Сейчас Юра был даже благодарен, за то, что наставник выбил из него всю откровенно гнилую, воровскую романтику, и вправил мозг, сделав человеком. И пусть прошло много лет. Парень вырос, стал полноценным мужчиной, что больше не нуждался в защите и опеке. Наставник, все также с отеческой тревогой смотрел на своего ученика. Словно родной, заботливый отец, которого у парня никогда не было, и которого ему заменил Иван.

И пусть блуждали в голове нехорошие мыслишки, что Марьи уже нет в живых. Парень их отметал. Он надеялся вместе с Иваном, и не имел права даже таким образом предать единственного родного человека. Вечно хмурый зануда, Иван, был достоин того, чтобы его надежды оправдались. по-иному быть не должно. И точка.

Поселок Юра почувствовал еще задолго до того, как тот показался на пути. Его задумчивость разогнала странная тревога, что по мере движения вперед только набирала обороты. Теперь баловство курсанток казалось легкими колебаниями, по сравнению с бурным потоком, идущим от поселка.

Парень сбросил скорость, а вскоре совсем остановился.

Он тряхнул головой, но разум стало стремительно заволакивать нечто чуждое, чего не чувствовал ранее. Все вокруг вдруг исчезло.

— Маменька — маменька, — прозвучал в полумраке детский шепот. — Там тетя, ест…

Девочка пыталась говорить дальше, но со слезами убралась от задернутых штор и прокралась к сидящей в темном углу ослабшей матери.

— Тихо доченька, — прошептала женщина. — Забудь все что видела. Забудь.

— Мама, — давясь слезами с дрожью шептала рыжая девчушка. — Она ест ребеночка. Младенчика. Мамочка, как же это…

— Тихо солнышко, — слабо отвечала мать. — Забудь, говорю. Они скоро уйдут. На доме чары, они нас не учуют. Ты главное будь тихой как мышка.

— Я кошка, — прошептала девочка, покрепче прижавшись к матери.

— Хорошо, кошки тоже тихие, — поглаживая шелковистые рыжие локоны, отвечала мать.

Дверь дрогнула от удара. Но крепкий, дубовый запор сдержал натиск. Чья-то тень замелькала у окна и исчезла.

Девочка дрожала от страха, но молчала, не издавая ни звука. Она лишь крепче прижималась к матери.

Дверь снова настойчиво подергали. Кто-то топтался на крылечке. Застонали под напором дверные петли, и девочка не сдержавшись тихо пискнула.

— Тс — с — с!

По серому от усталости лицу женщины лились слезы. Поддерживать чары больше не было сил. Она знала это конец.

Крепко сжимая рукоять ножа, она нацелила острие в бок девочки. Она слишком хорошо знала анатомию, чтобы нанести единственный удар, после которого, лезвие, миновав, тонкие, детские ребрышки, вонзится в маленькое бешено колотящееся сердечко. Рука дрожала. Мать не могла решиться убить свое маленькое, рыжее золотце. Свою любимую ведьмочку.

Глотая слезы, она убеждала себя, что так нужно. Лучше она подарит своему ребенку легкую смерть, чем девочка попадет в руки к этим сумасшедшим зверям, что будут рвать ее маленькое тельце живьем. Она должна.

В соседней комнате заскрипел чердачный люк.

— Прости меня золотце, — прошептала мать, целуя девочку в теплую влажную от слез щечку.

Юра кричал. Он был бледен и весь в слезах. Он вывалился из мотовоза в придорожную траву и никак не мог прийти в себя.

Суетясь, из кузова к нему выпрыгивали испуганные девушки. За ними покряхтывая, через борт, перевалился Иван. Он грубо растолкал девушек, взял приходящего в себя парня за плечи и помог приподняться.

Юра бросился к нему в объятья и заплакал. Совсем как в детстве. Он вздрагивал, рыдая, а Иван приобнял его и успокаивающе гладил парня по голове.

— Уйдите, — попросил Иван растерявшихся курсанток.

— Идем — идем, — взяла за локотки девушек Вера. — Не надо нам здесь…

Юра, всхлипывая, успокаивался.

— Ну, все — все, — успокаивал парня мастер. — Все хорошо. Я первый раз тоже испугался. Все нормально. Теперь ты приобрел твердый ранг.

— К черту твой ранг, — утирая нос, ответил Юра. — То, что я видел, то, что чувствовал. Лучше такого никогда не чувствовать и не знать. О Господи, как же это страшно. Собственного ребенка… — он судорожно вздохнул и отстранился от наставника.

— Что ты видел?

— Не хочу вспоминать.

— Юра, — строго повысил голос Иван.

— Хорошо, — вздохнув, сдался парень. — Я видел женщину, сильную колдунью и ее маленькую дочь. Я чувствовал все, что чувствовала она. Ваня, это действительно страшно. Они были в осаде. Она решила убить дочь, чтобы та не досталась бешенным живой. Своего ребенка. Ты представляешь, что она чувствовала при этом?

— Она это сделала? — нахмурившись, спросил Иван, смотря парню, в глаза, где еще была чужая боль.

— Не знаю. Видение оборвалось, когда бешенные пробрались в дом. Почему ты не предупреждал, что видения такие реалистичные и страшные?

— Я не думал, что тебе это откроется до Обители. Зачем она позвала тебя, если они обе мертвы?

— В смысле позвала? — не понял Юра.

— Это был призыв духа о помощи, — вздохнув, пояснил мастер. — Или просьба об отмщении, — подумав, добавил он. — Где это случилось?

— Там, — мотнул подмастерье в сторону виднеющегося вдали поселка.

Иван в суете даже не обратил на поселок внимания. Теперь он что-то прикидывал про себя, как обычно прищурился, и мысленно считал на пальцах.

— Далековато, чтоб так накрыло, — протянул он задумчиво.

— Прости, я забыл, что ты не чувствуешь, — вскинулся парень. — От того поселка такой жутью веет. Будто волны накатывают. Я боюсь, чтобы опять не накрыло. Вань, я так быстро свихнусь.

— Не накроет, — обнадежил Иван. — Главное не уходи глубоко в мысли и будь сосредоточен. Если захочешь впустить видение, просто расслабься и очисти голову от мыслей, и оно сразу же заполнит пустоту.

— Нет уж, спасибо, — отрицательно закачал Юра головой. — Блин, как теперь девчонкам в глаза смотреть? Я же тут как последняя истеричка себя вел.

— Они поймут, — улыбнулся Иван.

Мастер долго изучал карту, считал и так, и эдак, прикидывал маршрут по времени и возможной опасности. По всему выходило, что этот поселок не миновать в любом случае.

Он позвал всех.

Вокруг карты образовался шмыгающий носом и утирающий слезы военный совет. Девушки уговорили Юру рассказать, что он видел. Теперь сами были не рады. От его рассказа пробрало даже суровую Полынь.

— И так, — начал Иван. — Нам в любом случае придется проехать через поселок. Тут, — стал он показывать пальцем отметки на карте, — сплошные овраги. Чтобы их обогнуть, придется возвращаться. Но и даже объехав их, у нас на пути будут еще два населенных пункта. А там, как вы понимаете нас ждет тоже самое. Да и озеро в той стороне объезжать гораздо дольше.

А здесь, мы не объедем никак. На всем протяжении пути, ту сторону отрезает река. Пометок о мостах и бродах нет. Единственный мост за этим поселком. Что делаем?

— А есть выход? — хмыкнул Юра. — Сейчас, пока еще не село солнце, мы с Полынью идем в разведку. Может там, как и в предыдущем пусто, и нам удастся быстро проскочить.

— Я не пойду, — вдруг замотала головой лесавка. — Там боль. Там пролилось много крови. Владычица Тара оставила эти земли. Я не хочу.

Иван посмотрел на Полынь. Он грустно улыбнулся.

— Тогда Полынь, мы с тобой расстаемся здесь.

— Почему? — не поняла она.

— Дальше боли будет еще больше. Намного больше, — вздохнул Иван. — Тебе лучше вернуться сейчас.

Полынь подумала, взгляд ее стал серьезным и решительным. Она подобралась и снова приняла воинственный вид.

— Я остаюсь, — решительно сказала она. — Идем в разведку.

Невидимая лесавка была где-то рядом. Юра с трудом улавливал ее местонахождение среди бушующего энергетического урагана.

Они только подобрались к частоколу, а Юру снова чуть не накрыло. Поселок был переполнен болью, отчаяньем и злостью. Он был наводнен вытьянами. Бестелесные сущности, едва ощутимо прикасались, пытались обратить на себя внимание живого, что пришел в их царство смерти. Они что-то нашептывали, настойчиво скреблись в разум. У парня волосы стояли дыбом от этого сумасшедшего, переполненного и в то же время пустого поселка. Мороз пробирал, и стыла в жилах кровь.

Он окончательно перестал ощущать присутствие Полыни. Собственно, он ничьего присутствия почувствовать уже не мог, лишь ступил на пустынную центральную улицу. Его обступили со всех сторон. Ему кричали, к нему взывали, плакали и о чем-то умоляли. Он не мог ступить и шага дальше.

Оставалось, только игнорируя настойчивые тихие голоса осмотреться и убраться. Да и осматриваться было особо нечего.

Алтарь Богини Тары, о которой упоминала Полынь и которой с недавних пор стали поклоняться земледельцы, был разрушен, статуя разбитой валялась на земле. Везде, куда не глянь, лежали обглоданные человеческие костяки. Двери в домах были выбиты, окна разбиты. Кроме болтающихся в разбитых окнах занавесок, которые выдувало из пустых рам сквозняком, ни одного движения или звука. Ни птицы, не зверя. Мертвая пустота. Только эти сводящие с ума настойчивые голоса, что скребли по натянутым нервам.

— Полынь, — крикнул парень, не в силах больше терпеть этот ментальный гам. — Уходим!

Она догнала покачивающегося подмастерье и попыталась подставить ему плечо. Юра отмахнулся. Вот еще. После его истерики, ему может, и сопельки утирать начнут. Нет уж.

Иван был мрачен. Исходя из того, что рассказали Юра и Полынь ехать сквозь поселок было дуростью. Объезд оврагов бессмыслен. Оставалось спускаться к реке, и искать брод. Это тоже бессмысленная трата времени.

Тем более река могла оказаться куда опаснее поселка. После того что в этих землях произошло, все водоемы должны буквально кишеть рыбоголовами, русалками и прочей нечистью, что порождает стихия воды.

— Ну ладно, пусть мы зачистим некрофагов, — задумался вслух подмастерье. — А духи? из-за них там невозможно находиться. Ментальное давление просто с ума сведет. Тем более скоро сядет солнце, некрофаги получат свободу действий, и тогда придется попотеть.

— Там больше никого? — уточнил у лесавки Иван.

— Пара испуганных зверушек. Хорек с выводком, и кошка на одном из чердаков.

— С трупоедами надо поспешить, — бросил он взгляд на склоняющееся к закату солнце. — А вот с духами действительно проблема. Было бы из чего смастерить ментальные глушилки.

— Там ведь ведьма жила, — напомнила Вера. — Думаю у нее должно было быть все нужное для амулетов. Найдем ее дом и сделаем эти ваши глушилки.

— Пока зачистим трупоедов, пока найдем дом, сядет солнце, выйдет луна. Сейчас кажется новолуние. Неупокоенные духи по большей части обычные вытьяны, что бессильны физически, но в таких количествах они просто сведут с ума. К тому же в таком скоплении обязательно найдется пара — тройка сильных полтергейстов. Тогда ребятки нам каюк, — невесело подытожил Иван.

— Тогда убираем упырей, — стал просчитывать парень. — Откатываемся назад. Ночуем в поле. А завтра с утреца проскочим этот ад, — решил он, но тут же смотря на наставника невесело заулыбался. — А ночью, из лесу выйдут какие — нибудь твари пострашнее, или полуночницы с поля заглянут, или мавки, под прикрытием месяца пожалуют от реки, — продолжил он изображая занудный вид наставника.

— Прям мысли читаешь, — съязвил мастер.

Настя, которая молча слушала размышления охотников, также молча полезла в кузов и стала вскрывать один из прихваченных в Криничном ящиков. У нее не получалось, она пыхтела и ругалась, в рамках приличия конечно. После заскрежетали гвозди, и спустя пару мгновений она стояла перед ними с непонятной конструкцией в руках.

— Как знала, что пригодится, — деловито заявила она.

С трудом удерживая на весу, она демонстрировала мужчинам три скрепленных меж собой козлиных черепа.

— Точно, — плеснула руками Вера. — И не нужно никаких глушилок.

— Это еще что такое? — удивленно хмыкнул Юра.

— Скверна, — скривилась Полынь и отшагнула в сторону.

Мастер взял в руки непонятный артефакт. А это был именно артефакт. Сомнений не было. Об этом свидетельствовало то, что черепа были, не просто скреплены, а срощены.

Вся конструкция напоминала необычную треногу, или какую-то подставку. Каждый из трех черепов, почти ничем не отличался. Была лишь небольшая разница в кривизне сросшихся концами рог. Нёбом черепа были обращены внутрь конструкции, лишь слегка соприкасаясь друг с другом зубами. Но главное, в глазницы и ближе к носам, были врощены дуги ребер. Что, в общем, создавало кольца.

Иван покрутил штуковину и так, и сяк, и заметил, что артефакт, больше всего напоминал символ триединства.

— Поддерживаю, вопрос коллеги, — обратился он к девушкам. — Что это, а главное, как это нам поможет? И попроще если можно. Мы теряем драгоценное время.

— Попроще? — задумалась Настя, у которой была заготовлена целая лекция для ознакомления с артефактом.

— Это корона кукловода, — взяла инициативу Вера. — А еще проще разрядник, и собиратель энергии духов.

— Понятно, что ничего не понятно, — задумчиво пробормотал Иван. — Зачем кукловодам эта ерунда? Они ее что, на голове носят? Они ведь с костями работают, а не с духами.

— Если бы ты, Иван, не сжег все записи исследований старосты, то мог бы прочитать сам, — напомнила мастеру Настя.

— Эти исследования были добыты слишком дорогой ценой, — строго ответил он. — Такие знания не принесли бы ничего хорошего, а породили еще большее зло.

— Короче, народ, — перебил их Юра. — Солнце садится. Давайте вы просто заставите эту фиговину работать, а потом мы готовы слушать ваши лекции хоть до посинения.

— Значит так, — начал раздавать приказы Иван. — Курсантки, сейчас мы будем делать зажигалки. Главное знать какой породы эти трупоеды, зажигалки штука индивидуальная, для каждого вида. А после займемся этой вашей короной. Полынь, как падальщики выглядели?

После сбивчивого рассказа, который сопровождался постоянным поиском, еще неизвестных лесавке слов, мастер определил, что в поселке угнездились четыре твари, двух видов. Пара: самец и самка, серокожих, такой же одиночка и один мозголом.

— Самка хотя — бы не беременна? — уточнил он у лесавки.

— Вроде нет, — пожала та плечами.

— Они еще и размножаются? — искренне удивилась Вера.

— Представь себе, — съязвил подмастерье. — Кажется я обязан ввести курсантов в особенности половой жизни перерожденных — иных организмов. Или ты сам? — обратился он к наставнику.

— Не до того, — отмахнулся мастер, и принялся смешивать ингредиенты для зажигалок. — Кстати, Полынь, а почему они тебя не видят и не чуют? Трупоеды одни из самых чутких тварей.

— Я не человек, — просто ответила она. — Я не пахну человеком. Не пахну животным. А эта оболочка, — ткнула она пальцем себя в грудь. — Эта плоть. Не еда для них.

— Но ты ведь чувствуешь этой оболочкой? Как мы люди? — закупорив тонкостенный пузырек заметил мастер. — И если убить эту оболочку, то… — продолжал он не подумав, но глядя, на напрягшуюся лесавку прикусил язык. Черт его дернул с этим вопросом. — Прости. Я без всякого умысла, — извинялся он. — Я бы и не подумал, тебе причинить зло.

— Это пока я на вашей стороне, — спокойно отвечала Полынь. — Если я наврежу вам или другим людям. Тогда ты будешь думать иначе. Тогда должен будешь меня убить. Не возражай. Я давно живу. И я знаю людей. Я поступила бы также, если бы ты навредил моим сестрам. Это как говорите вы люди, мой долг. Долг воительницы.

— Вот мы и обменялись взаимностями, и все выяснили, — выплюнув изжеванную травинку сказал Юра, что стоял на стороже. — Вы бы поспешили, солнце садится.

Ликвидировать падальщиков вызвалась лесавка. Иван стал спорить, но она ему напомнила, что не пахнет людьми, и ей проще простого подобраться к этим чутким существам. Противиться было бессмысленно, хотя все его мужское естество кричало, что это не правильно. Но рассудительный, трезвый ум, дал пинка и заставил заткнуться это самое естество. Было действительно не до него.

Склонившееся к закату солнце обагрило улицы и дома опустевшего поселка. Вытянулись, разрослись тени от деревьев и кустов. Поднявшийся ветер заставлял протяжно скрипеть открытые двери и ставни на выбитых окнах. Сквозняк пел тихие песни, подыгрывая себе на осколках стекол.

Воинственная лесавка гордо шагала среди бесцельно бродящих духов, что оглядывались в сторону мотовоза. Туда где были живые. Они их чувствовали, пытались звать, но с тем, духи полностью игнорировали лесавку. Ее не замечали, словно не шла она среди и сквозь эти сгустки боли и отчаянья, что остались от погибших страшной смертью людей.

Вот она оказалась у первого логова, из которого несло тяжелой вольерной вонью.

Внутренние часы монстров пробили подъем. Они заерзали в своих логовах, приготавливаясь к выходу на поиски того что не доели прежде, и возможно случайно подвернувшейся добычи. Но в поселке уже давно не было ничего съестного. Пора было перебираться дальше. Туда, откуда ветер доносил сладкий запах многих мертвых тел.

Пока самка, гадила в углу заросшего плесенью, сырого погреба, а после долго, с наслаждением чесала грубую, покрытую редкими, жесткими волосками, серую шкуру, самец насторожился.

Маленькие злые глазки обратились к входу в берлогу. Заработали широкие ноздри, размещавшиеся под лобовым наростом толстой кости. Монстр потянул воздух. Ему показалось, что он учуял очень слабый запах человека.

В этот момент об толстостенный череп разбилось тонкое стекло. Что-то мокрое разлилось по склизкой шкуре и тут же затопило нестерпимой болью.

Падальщик ревел и бился в судорогах пожираемый синим пламенем. Самка не понимая, что случилось, откуда взялся страшный синий зверь, который набросился на ее самца, стала визжать. В панике она заметалась вдоль заплесневевшей, каменной стены.

Спустя мгновение она уже визжала поедаемая таким же синим зверем.

Полынь, съежившись от этого зрелища, поспешила убраться прочь. Не смотря на то, что она воительница, она не любила причинять боль и лишать жизни, живые существа. Ее обязанностью было оберегать. Но сейчас ей приходилось убивать, чтобы оберегать. Оберегать тех слабых, недоразвитых, но таких жестоких, и в то же время чем-то притягательных существ, что звали себя людьми.

Сейчас она отлично понимала нытье охотника Ивана, который не хотел, но делал, не любил, но был обязан. Как же им сложно ладить даже с собой. Как такие могут ладить с природой? Как они такие непонятные и слабые, выжили после катастрофы? Почему мать природа, что не щадила даже самых страшных и сильных существ, пощадила эти недоразумения, гордо именующие себя человечеством?

Именно эти вопросы, всегда интересовали давно живущую лесавку. Она видела многие поколения этих существ, но лишь после катастрофы исток снова дал свободу и возможность контактировать, с физическим миром и этими существами. Как и много веков назад, когда они только учились строить деревянные дома, преклонялись перед могуществом матери природы, но были такими же слабыми, недоразвитыми, глупыми существами, как и сейчас.

В чем же их секрет?

С этой мыслью она забралась в подпол где, дожидаясь пока светило, скроется за горизонт, причмокивая, дремал такой же серокожий, как двое предыдущих, монстр. Этот даже не обратил внимания, как сверху пролилось что-то мокрое, размазал по морде вступающую в реакцию жидкость и повернулся на другой бок.

Смотреть, как загорается чудовище, Полынь не стала. То, что оно все-таки вспыхнуло, подтвердил леденящий, полный боли вой.

Выйдя из дома, она увидела, что солнце село. Следовало поспешить к последнему измененному Матерью Землей бывшему человеку. Но она не успела. Логово уже пустовало. Мозголом вышел на охоту.

Иван ведь говорил, что следовало начинать с него. Но привычка делать все по ходу солнца, которая как-то незаметно перекочевала к ней от частого общения с людьми, на этот раз подвела, поскольку по ходу солнца, мозголом был последним.

Она пометалась вихриком среди вездесущих призраков, но почувствовать перерожденного не получалось. Некрофагу удалось скрыться от ее зорких глаз, а его энергетический след потерялся среди мешанины энергии что оставляли после себя набирающие силу духи.

— Иван не простит, — остановившись посреди улицы вздохнула она.

— Не прощу что? — раздалось за ее спиной.

Он был один, повеселевший, без страдальческого выражения лица. Полынь догадалась, что мастер принял зелье.

— Я упустила одного, — виновато ответила Полынь.

— Которого? — сразу — же напрягся охотник взяв на изготовку свой шестиствол.

— Этого, розового в пятнах.

— Вот блин, — зло процедил Иван. — Ладно, разберемся. Сначала решим проблему с этим, — качнул он головой указав на стоящую под ногами корону кукловода. — Я пока займусь короной, а ты внимательно следи за тем, что происходит вокруг.

Иван, поставил артефакт на рога и присел перед ним. Полынь крутила медной головкой по сторонам. Казалось, ничто не могло ускользнуть от взора полынных глаз. И действительно не ускользнуло.

Иван ничего не делал. Он замер, словно чего-то выжидал, пристально смотря в одну известную только ему точку.

В этот момент Полынь спиной почувствовала движение. Свист воздуха, рассекаемого острыми когтями послышался у самого уха увернувшейся лесавки.

Промахнувшийся мозголом, по инерции пронесся вперед, развеяв собою изображавший Ивана мираж, развернулся и атаковал в лоб выхватившую клинки Полынь.

Лесавка закружилась вихрем, отшатнувшись от когтей, а после попыталась измолоть тварь клинками.

Крепкая, толстая шкура твари покрылась сетью мелких порезов. Мозголом отпрыгнул и, припадая к земле, махнул когтистой лапой.

Вихрь исчез. Перед чудовищем стояла удивленная полынь с глубокими царапинами на ноге. Когти твари разорвали штанину.

Воительницу обуяла ярость. Блеснула сталь. Брошенный с нечеловеческой силой клинок, прошел сквозь толстую шкуру и по рукоять вонзился в розовое, покрытое темными пятнами плечо.

Не ожидавший такого, мозголом, схватился за плечо и взревел от боли. Лесавка ускорилась. Резким движением, она воткнула в открытую пасть твари, пузырек «зажигалки», и нанесла сильный удар коленом снизу в массивную челюсть.

Раздался хруст стекла. Булькающий монстр завалился на спину и вместо крика стал изрыгать снопы синего пламени.

Мозголом еще вздрагивал, когда появился Иван, в сопровождении Веры. Но жизнь окончательно покинула чудовище. Вздрагивала лишь мертвая оболочка в пасти, которой подрагивал гаснущий язычок химического пламени.

— Ух как ты его! — восхитилась Вера. — Мы застали финал.

— Ага, — согласился Иван. — Только больше так не делай. Он мог, притворяться, что ему больно, чтобы ты потеряла бдительность.

— Стойте, — приказала лесавка, выставив перед собой клинок.

Вера встала как вкопанная. Иван хмыкнул, ухмыльнулся и тоже остановился.

— Полынь, ты чего? — испугалась колдунья.

— Не мешай, — попросил охотник.

Настороженная лесавка осмотрелась, прислушалась, после подняла камешек и бросила его в Ивана. Он отскочил от его куртки и упал к ногам растерянной Веры.

— Убедилась? — улыбнулся охотник.

— Да, — ответила Полынь и расслабленно села на край сложенной из камня клумбы.

— На мираж нарвалась?

— На что? — не поняла лесавка.

— На иллюзию, обман зрения.

— Это было похоже на тебя.

— И как ты поняла, что это был не я?

— Ты был с этой штуковиной, — указала она на корону, в его руках. — Поставил тут, но ничего с ней не делал.

— Правильно. Этот гад прочитал самые свежие воспоминания и воспроизвел. Вот только что с короной делать ты не знала, значит, не знал и он. На этом и погорел. Только почему он стал последним, а не первым? Мозголома нужно уничтожать днем, и только в логове, где у него в обрез пространства для маневров и времени на считывание кратковременной памяти.

— Так получилось, — вполне по-человечески пожала она плечами.

— Иван, давай скорей начинать, — ежась попросила Вера. — Я их чувствую, и кажется, слышу. Мне страшно до чертиков.

Мастер поставил корону на рога и попросил лесавку отойти вместе с ним подальше. Поселок, по словам Юры, был наводнен призраками, что подтвердила и Вера. А он сам не чувствовал ничего. Это его напрягало сильней, чем, если бы чувствовал. Очередной флакон зелья окончательно отшиб его способности. Теперь мастер, ничем не отличался от обычного человека.

Появись сейчас поблизости какая — нибудь тварь, он узнает об этом, только когда она укусит его за задницу. Это в разы понижало его боеспособность, делая обычным человеком.

— Ты ранена, — заметил Иван, когда они отошли метров на пять, от колдующей над артефактом Веры.

— Пройдет, — отмахнулась Полынь.

— Уверена? — беспокоился он. — Эти твари крайне ядовиты.

— Я не человек, — в который раз напомнила она и улыбнулась. — Я не болею вашими болезнями. Через час буду в порядке.

Вера, вздрагивая от слабо ощутимых прикосновений, и тихих голосов постоянно сбивалась. Она никак не могла унять дрожь в руках. Но начертанный в кругу символ вышел удовлетворительным, и остался последний штрих. Нужно было начертать кровью по одной темной руне, на каждом из черепов.

Она установила артефакт ровно в центр круга, и проколола булавкой палец.

Из холодного, заледеневшего от страха и вечерней прохлады пальца, не появилось ни капли. Она надавила сильней стараясь выжать хоть немного. Ничего. Она собралась колоть другой.

— Бывает, — громко сказал неожиданно возникший рядом Иван.

Вера пискнула от испуга, и из прокола тут же выступила кровь.

— Дурак, — не сдержалась она.

Иван не ответил, лишь хохотнул и вернулся к лесавке.

Последняя руна была начертана, но ничего не произошло. Вера еще раз осмотрела все знаки. Все было в порядке. И тут она почувствовала. Нечто внутри колыхнулось и будто потянулось к черепам. Она поспешила отступить и так пятилась, пока не дошла к мастеру, лесавке и подошедшим Юре с Настей.

— Ну как? — спросила она у парня, поскольку из всех считала самым чутким.

— Да кажется, никак.

После его слов все, даже потерявший чувствительность Иван почувствовал слабый энергетический толчок. Он был похож на накатившую волну, которая сразу же ринулась назад. Полынь охнула, закачалась. Казалось, она сейчас упадет без чувств. Собственно, она уже падала, когда ее подхватил Иван.

— Быстро отходим, — скомандовал он, унося на руках теряющую сознание воительницу подальше.

— Что с тобой? — обеспокоенно спрашивал он побелевшую лесавку — Тебе плохо? Полынь, посмотри на меня. Полынь.

— Осушило, — простонала она, открывая глаза. — Меня осушило. Нет сил.

— Как тебе помочь? Юра, сюда скорей!

— Не надо ничего. — слабо улыбнулась она.

— Можешь у меня черпнуть? Как в Криничном, — спросил Юра взяв ее за руку.

— Да ничего с ней не будет, — равнодушно произнесла Настя.

— Настя! — возмутилась Вера.

— А что, — огрызнулась та.

— Она права, — отстранилась от Ивана розовеющая Полынь. — Мне уже лучше. Не беспокойтесь.

— Долго эта штука работать будет? — спросил у Веры подмастерье. — Темнеет.

Настя вновь приготовилась зачитать приготовленную ранее лекцию.

— Пока не отключим, — опередила ее Вера.

— Можно уже и отключать, — зло сверкнула глазами Настя.

Всего-то нужно было нарушить начертанный круг, и артефакт успокоился. Юра потянулся его поднять, но Вера взяла его за руку и отвела ее в сторону.

— Не советую, — предупредила она. — В нем сейчас столько энергии, что если разрядишь на себя, то мало не покажется.

— Господи, как же у вас все сложно, — закатил парень глаза. — Ладно, пусть стоит. Кому он тут нужен. Главное, что все стихло. — Свободно, будто сбросив груз с плеч, вздохнул Юра и махнул рукой остальным.

Духи конечно никуда не исчезли. Но, по крайней мере, стали не видны и не слышны. И это уже было что-то. А через двадцать минут, о них позабыли вовсе.

Мужчины осмотрели несколько домов. Во всех был беспорядок и обглоданные кости. В некоторых вообще все было перевернуто вверх дном. Наводить порядок, чтобы устроиться на ночь с комфортом было откровенно лень.

Юра присмотрел один из наиболее уютных двориков, подогнал к нему мотовоз и стал выгружать все нужное для ночевки.

Иван осмотрел двор и не найдя ничего подозрительного дал добро на размещение в небольшой оплетенной диким виноградом беседке.

Наломав дров из подгнившего забора, охотники разожгли костер, и пока тот набирал темп, поглядывали на пса. Гром по своему обычаю собирался лечь и придаться второму после езды любимому делу: поспать. Он покрутился, повертелся, только хотел лечь, как вдруг навострил уши и принял стойку.

— Ну что опять? — недовольно проворчал Юра.

— Кто знает, — глядя на пса, тихо ответил наставник. — Сам видел. Мозголом и дубовые в одном поселке. Они твари территориальные, а мозголомы вообще индивидуалисты. Им стая не нужна. Может тут еще что таится, да воительница наша прошляпила. Тихий свист слышишь?

— Думаешь свищь? — напрягся парень. — Последний, которого мы встречали, нас чуть не укокошил.

— Нужно проверить, — протянул наставник проверив патроны в шестистволе, и перевел его на одновременный залп со всех стволов. — Полынь, — позвал он ровным тоном, чтобы не напрягать занимающихся нарезкой не хитрого ужина девушек.

Лесавка заметно прихрамывая, подошла к Ивану и присела рядом.

— Присмотри пока за девчонками пожалуйста, — попросил он. — Пусть далеко от костра и беседки не отходят. А мы с Юрой пойдем, осмотримся.

— Хорошо, — устало ответила она и уставилась на огонь.

Мужчины поднялись и направились в сгущающиеся сумерки. Пес повертелся, и исчез вслед за ними.

— А где мастера наши? — спросила Вера, расстилая скатерть у костра.

— Скоро вернутся, — сухо ответила Полынь, придвинувшись поближе к огню.

— Мальчикам нужно побыть наедине, — ехидно сказала Настя раскладывая на скатерть нарезанные копчености, овощи и почерствевший хлеб.

— Совсем ку — ку? — повертела Вера пальцем у виска. — Дура.

— Вера, я тебя всего второй день знаю, — взбеленилась Настя. — Но ты уже успела достать. Ничего тебе не скажи. Вечно рот затыкаешь, или сказать ничего не даешь. Давай выясним все здесь и сейчас. Где я тебе дорожку перешла?

— Да нужна ты больно, — надменно бросила Вера. — А затыкаю, потому, что у тебя тормозов нет. Или ты хочешь достать Ивана?

— Заткнитесь! — не оборачиваясь, строго сказала Полынь. — Достали обе.

Девушки действительно притихли. Они не ожидали такого от постоянно отмалчивающейся лесавки.

У Насти чесался язык нагрубить надменной нечисти, но она сдержалась. А Вера и не думала пререкаться с воительницей. Ей очень не хотелось топать пешком в обнимку с автоматом, обратно в Криничный. Ей нужно было вперед. Очень нужно. Ей казалось именно так и будет, стоит Полыни на них пожаловаться.

Из всех Иван, да и Юра выделяли именно ее. Это конечно задевало женскую гордость, и червячок зависти грыз понемногу душу, но здравый смысл, говорил, что она единственная настоящий боец. Немного успокаивало, то, что мужчины ценили именно ее бойцовские качества, а не вызывающую красоту, которой позавидует любая красавица человеческого рода. Хотя она была даже не самой красивой из лесавок. Эти бестии все как на подбор. Мужчины не могут устоять, а женщины замирают от восхищения и зависти.

Вера и сама не заметила, как уже некоторое время рассматривает ее ровную спину и искрящиеся медные волосы, которые даже на расстоянии источали сладкий запах меда и цветов.

Лесавка поежилась, повела плечами. Похолодало. Она все чаще вздрагивала и все ближе придвигалась к огню.

Вера, безразлично смотря на огонь, неспешно жевала кусок вяленого мяса. Настя тоже взяла кусочек и стала мерно жевать. Ее отвлек слабый не то писк, не то свист. Она не поняла, что это и где, и стала вглядываться в темноту. В отблесках огня, в темноте блеснул яркий глаз. Мелькнул и исчез. Колдунья с места метнулась к прислоненному к беседке автомату, и нацелила его в темноту.

— Что там? — встрепенулась Вера, в руке которой тут — же затрещали электрические разряды.

— Не знаю, — сглотнула встревоженная Настя.

— Успокойтесь, — сказала Полынь. — Иди сюда, — обратилась она в сумерки, — не бойся.

Настя даже не думала опускать оружие. Она все также целилась во мрак.

Снова раздался писк. Уже более отчетливо. И снова. Теперь девушки расслышали, что мяукает котенок.

Маленький, худенький мохнатый комочек вышел в круг света и, огибая костер, побежал к Полыни.

Настя облегченно выдохнула и поставила автомат на место.

— Бедняжка, — с нежностью, которой прежде не слышали от лесавки, произнесла Полынь. — Несчастная, — гладила она мяукающего котенка. — Голодненькая. Испуганная. Девочки, накормите малышку.

Она обернулась. На, усталом лице Полыни была смесь жалости и умиления. В покрытой искрящимися капельками пота руке мяукал маленький рыжик.

Настя взяла тепленькое, мурлыкающее существо, присмотрелась, и тут же с отвращением сунула его Вере.

Колдунья не поняла ее жеста, повернула котенка к свету и тут же охнула. У бедняжки не было глаза. Три глубоких царапины пересекали опустевшую глазницу.

— Господи, — прижала она к себе рыжий комочек. — Даже маленький такой, и тому досталось. Сейчас тетя Вера тебя покормит, а потом полечит, — с улыбкой стала сюсюкать она.

— Вер, — позвала Настя. — Может, выбросим нафиг, — тихо продолжила она. — Вдруг он бешенный какой.

— Сама ты, — вспылила колдунья, но продолжать не стала.

Она взяла кусок вяленого мяса и дала мурлыке. Голодный малыш набросился на него и стал жадно заглатывать, даже не жуя. Так один за другим он слопал несколько кусочков, потом печеную картофелину, запил все водой из ладошки и довольный прыгнул колдунье в подол.

— Видишь, кушает, а главное пьет воду, — гладила она мурлыкающего и трущегося о ладонь котенка, — значит, здоровенький. А глазик мы залечим.

— Опомнись. Сейчас вернется Иван, и зашвырнет его куда подальше, — проговорила Настя и сунула котенку кусочек мяса. — Ишь ты поросенок! — воскликнула она, когда тот отказался есть из ее рук.

— Да наелся он просто.

— Что тут у вас? — осведомился тихо возникший Юра. — О! Нашелся, — улыбнулся он, рассмотрев котенка. — Девчонки, там еще хорек, кажется, был, с выводком. Хорька нужно найти обязательно. Сейчас придет Ваня, и пойдем спасать. Собирайтесь, готовьте факелы. Глядишь, за ночь отыщем, — скрывая улыбку, поддевал он.

— Кого ты там искать собрался? — спросил выходящий из мрака наставник.

За ним вышел и Гром. Пес остановился, завидев котенка, и вытянул шею.

Рыжик весь вспушился, выгнул спинку и зашипел. Вера прикрыла котенка рукой.

— Гром, — позвал Иван, выключая электрический фонарик. — Не обижай маленьких, — погрозил он пальцем. — Девочки, сразу пресеку нытье. С собой мы его не возьмем. Оставим еды, воды, и все.

Пес обошел костер, и приблизился к Вере.

Котенок стал шипеть сильней, и выпустил когти, от чего ойкнула колдунья.

— Вань, убери пса, пожалуйста, — испуганно попросила она.

Гром повернул голову на один бок, присмотрелся, скульнул, повернул на другой, принюхался и гавкнул.

Котенок рванул в темноту.

Гром, тут же прыгнул за ним, едва не свалив испугавшуюся колдунью, и походя, чуть не сшиб ругающуюся Настю.

Из темноты раздавалось мяуканье, шипение и надрывный лай.

Иван, ругаясь, включил фонарь и бросился за ним. Вслед побежали Юра и колдуньи.

Пес загнал котенка в угол, настойчиво лаял, и грозно наступал.

Иван не успел добежать до пса как раздался визг.

— Не надо — не надо! — кричал детский голосок. — Дяденька спаси! Забери собаку!

— Что за черт, — опешил Иван. — Гром, фу!

Но пес сам отступил от угла. В тусклом свете полу — разряженного фонарика, удивленным взорам открылась маленькая, голая девочка. Она в страхе забилась в угол и закрывалась маленькими ручонками, зажмурив единственный глаз.

Юра присмотрелся и остолбенел. Рыжая, малышка. Прямо как та из видения. Только эти страшные шрамы…

— Ваня, — не веря глазам дернул подмастерье наставника за куртку. — Это она. Из видения. Но как?

Раскрыв истинную сущность котенка, пес решил, что его дело сделано и отправился к костру.

— Ты кто? — спросил обалдевший мастер.

— Кошка, — всхлипывая, ответила девочка. — Не обижайте меня, пожалуйста, — стала плакать она. — Я хотела кушать. Я только хотела кушать и все. Я давно не ела. Не обижайте меня, я сейчас уйду. Можно я уйду?

Вера бросилась к девочке. Иван попытался ее остановить, но она его просто оттолкнула.

— Куда ты глупенькая, — присела перед малышкой колдунья. — Идем, с нами. Мы тебя не обидим. Покушаешь еще. Еще кушать хочешь?

— Хочу, — дрожа ответила она. — А собака?

— Он тебя больше не тронет. Он хороший.

— Я боюсь.

— Не бойся, — протянула она руки.

Девочка нерешительно подошла к ней, а после бросилась ей в объятья и стала плакать. Она плакала так горько, что у мастера сжалось сердце, а парень вовсе отвернулся, крепко зажмурив глаза.

Когда они вернулись к костру, пса не было. Но Иван за него не беспокоился. Он мог постоять за себя, а если что, залает, и он будет знать, куда идти со стволом наперевес.

Юра грохотал в доме, занимаясь поиском подходящей одежки для ребенка. Но ребенка ли? Как же чуткая Полынь ее не распознала? Да и если девочка не то, что кажется, лесавка ее выведет на чистую воду.

Девушки провели девочку к костру, подкинули дров, и стали ее кормить.

— Сразу много не давайте, — окликнул их Иван. — Воды ей побольше. Не то плохо станет.

Он подошел к лесавке. Полынь, свернувшись калачиком, спала у самого огня.

— Полынь, — позвал он.

Лесавка что-то простонала и лишь сильней сжалась.

— Эй, полынь, — легонько качнул он ее за плечо.

Камзол был влажным от пота.

Он развернул ее. Девушка была покрыта испариной. У лесавки был жар, она стонала и что-то бормотала. Полынь была в бреду.

— Только не это, — испугался мастер, и закатал ее изорванную штанину.

Три раны от когтей некрофага разбухли и буквально вывернулись плотью наружу. Порезы были заполнены гноем, нога опухла и покраснела. Началось заражение.

— Ну что же ты дурочка, — застонал он. — Не человек — не человек. Вера, скорей сюда!

— Ваня, — открыла, затуманенные глаза Полынь. — Мне плохо. Холодно. Х — х — холодно, — задрожала она, и снова сомкнула веки.

— Что, — подбежала колдунья и увидела опухшую ногу воительницы. — Господи, как же это? Она же…

— Что делать? — воскликнул Иван.

— Я не знаю, — растерялась она. — Заражение у нее.

— Сам вижу, — разозлился мастер. — Это все что ты можешь сказать?

— Тряпки, бинты нужны, — собралась она, — Вода холодная. Антибиотики. Капельница. Вакцина. Я не знаю, Вань, была бы она человеком.

— Она человечнее всех нас вместе взятых, — зло прорычал он. — Присматривай за ней, я за водой. Настя ищи все лекарства, что есть. Ну что за гадство… — ругался он, исчезая в темноте.

Девочка, откусывая от малосольного огурца, подошла и присела рядом с Верой.

— Тетя умирает? — грустно спросила она, и провела ладошкой над лесавкой. — Тетя эльф? — удивилась она. — А эльфы разве умирают?

— Все, когда — нибудь умирают, — горько ответила Вера, но сразу же спохватилась. — Но ей мы умереть не дадим. Кто такой эльф?

— Она, — указала девочка на Полынь. — Мама мне читала о них. У нее была древняя книга, про эльфов, гномов, и охотников на злых чудищ. — Она снова провела над лесавкой рукой. — Она пустая. Почти нет энергии. Очень мало.

— Ты одаренная?

— Угу, — качнула головкой она. — Ты и та тетя, — указала девочка на копающуюся в рюкзаках Настю. — Колдуньи. А дяди кто? Они странные.

— Они, как раз охотники на злых чудовищ, — ответила Вера и стала подгонять Настю: — Давай скорей, что ты копаешься? Бери все, — она посмотрела на изувеченную девочку. — Дяди мастера. Слышала про таких?

— Да, — обрадовалась, та. — Мой папа, был мастером. Только он умер, когда я была совсем маленькая. Я тоже буду как он, когда выросту.

— Как тебя зовут?

— Кошка, — улыбнулась девочка, но от увечий улыбка была жуткой.

— Не прозвище. Имя.

— Екатерина Найденова. Дочь мастера Алексея Найденова и колдуньи Анны Приблудной.

— Ого, — уважительно воскликнула Вера. — Тогда точно быть тебе великим мастером с такими то генами. — Она погладила несчастную сироту по рыжей головке.

Ивана долго не было, но вернулся он с двумя ведрами холодной воды. Колдуньи вовсю работали над раной бесчувственной лесавки. Настя почистила и зашивала второй порез, пока Вера делала пассы руками и что-то бубнила себе под нос.

Юра сидел по другую сторону костра, и наигрывал девочке веселую мелодию на своей свирели.

— Что за концерт? — начал запыхавшийся Иван.

— Тихо, — перебила его Вера. — Пусть ребенка отвлекает. Нечего им тут мешаться.

— Кажется бесполезно, — закончив последний шов, вздохнула Настя. — Может ногу отнять, пока не поздно? Хотя яд уже по всей крови разошелся.

— Пока только воспаление. Некроза еще нет, — возразила Вера, — Мажь мазью и бинтуй. Отнять всегда успеем. Надо с кровью, что-то делать.

— Может переливание? — предположил Иван.

— И это тоже. И капельницу, — она стала перебирать лекарства. — Не то — не то. Да где же, я точно помню, что положила. Настя, ты все посмотрела?

— Да, — ответила та, не отрываясь от бинтования.

— Ваня, мочи тряпки и облаживай ее, — сказала она поднимаясь. — Жар, слишком сильный. Сгорит. А я еще раз все пересмотрю.

— Да нет там ничего, — вздохнула Настя.

— А я пойду, и посмотрю, — зло фыркнула Вера.

— Знать бы какая у нее группа крови, — вздохнул хмурый охотник, бережно стерев пот, с лица Полыни, и положил компресс ей на лоб.

— У них ее нет вообще, — ответила Настя. — В нашем понимании, конечно. У них кровь вообще иная. Вроде и кровь и не кровь.

— А с анатомией как?

— Если бы кто-то, не сжег важные исследования, которые сейчас, были бы очень к месту, — стала заводиться Настя.

— Я сделал то, что считал нужным, — отрезал мастер. — И больше эту тему не обсуждаем. Говори, что знаешь. А если не знаешь, то не трепай мне нервы.

— Анатомия у них, точная копия женского организма, за исключением пары лишних органов, о предназначении которых, знал только Егорыч. Только вот не из плоти они. Как и кровь. Вроде как все компоненты биологические, только построение другое. Они даже рожать могут, если захотят. Это все что я знаю. Это знали все бойцы.

— Если не рискнуть, то она все равно умрет.

— Не убьет заражение, так прикончит геморрагический шок. Ты свою группу хотя — бы знаешь?

— Первая положительная.

— Ну, это уже что-то. Была бы она человеком, а не нечистью…

— Да сколько можно? Как же задрал этот гребаный расизм, — психанул мастер. — Человек не человек. Почему все считают, что человек — это мясо строго определенного цвета? Набор гребаных генов? Определенная масса мозгов. И чем это мясо с набором порченных генов, статуснее, выше взобралось по ступеням власти, тем оно человечнее? Запомни девочка, каждый, кто так думает, самое последнее дерьмо, что и крысиной шерстинки не стоит. Здесь человек, — ударил он себя в грудь. — В сердце, в душе, в правильных поступках. В жизни, по совести. А не в мозгах, засранных политикой и мерками: богатый — нищий, здоровый — больной, свой — чужой. Нет, человечества. И не будет, пока все это не поймут.

Шкура, твой человек. Мешок с костями. Название биологического вида. Право называть себя человеком нужно выстрадать, заслужить и тут же забыть.

— Зачем ты тогда борешься за такое человечество?

— Чтобы, этот вид не вымер. Потому — что я надеюсь, что однажды начнут рождаться настоящие люди. И эта надежда стоит того, чтобы за нее бороться и умереть!

— Ты чего тут разошелся? — спросила, вернувшаяся Вера. — Нашла вот, а ты все нету — нету, — поддела она Настю. — Глубже копать надо было. Вот, у нас есть капельница, физраствор, вода для инъекций, антибиотики. С кого кровь будем сливать?

— Я под зельем, — пожал плечами Иван. — Но я готов.

— Погоди Иван. Настя, — вопросительно посмотрела она.

— У меня желтуха была, — безразлично ответила та.

— Юра здоров?

— Да. И даже группа крови как у меня.

— Отлично. Значит так. Начинаем с кровопускания и прямого переливания, после капельницу с антибиотиком. И все это, чем скорей, тем лучше. Ну, дай Бог, и Мать Сыра земля, чтобы получилось. Начали!

20. Фамильяр

Еще одна безумная ночь, даже несмотря на выпитое зелье, отняла все силы. Иван, сидевший на посту у костра, подумал, что вскоре привыкнет, и станет как оставленный на попечение старушке — знахарке филин. Ночным существом.

Юра отсыпался, заняв единственный спальный мешок. Будить его для смены мастер не собирался, после переливания ему нужен был длительный сон. Колдуньи тоже не годились для смены, вымотавшись, они спали в обнимку в беседке.

Полыни, после всех предпринятых мер, стало легче. Жар сошел на — нет, и бред перешел в беспокойный сон. У нее еще была небольшая температура, но организм лесавки справлялся. Температура казалось, пришла в норму. Хотя какая нормальная температура у лесавок, мастер понятия не имел. В обители анатомии стихийных существ, не учили. Все чему их учили так это правильно их изгонять и уничтожать.

Может все-таки зря он сжег исследования старосты? Но тогда ему это казалось единственно верным. Эти исследования могли оказаться большим злом. Ради них было пролито слишком много невинной крови, и неизвестно, сколько пролилось бы еще, но уже из-за них.

Рыскавший неизвестно где Гром, вернулся с подпаленным зайцем, которого принес рыжей девчушке. Судя по всему, таким образом, он просил прощения за то, что ее испугал. Малышка подарок приняла, но все же побаивалась грозного зверя и держалась от него подальше.

Отверженный в самых лучших чувствах он лежал у костра, напротив Ивана, и грустно смотрел желтыми глазами на пляшущие языки огня. Побурчав обиженно, после всласть начесавшись, он положил свою массивную голову на скрещенные, массивные лапы и закрыл глаза.

Похолодало. Иван замерз, от чего стало клонить в сон. Он уже дремал, когда его потревожил детский голосок.

— Дядя Ваня ты не спишь? — шепотом спросила подошедшая к костру рыжая девчушка, опасливо посматривая на громко сопящего пса.

Гром повел ушами и открыл глаза, но даже не шевельнулся. Он недовольно буркнул, и черные веки с густыми, длинными ресницами, снова скрыли собою его грустный взгляд.

— Нет. А ты чего не спишь?

— Я привыкла. Здесь ночью спать страшно, поэтому я спала днем, а ночью на чердаке, ловила мышек. Эти большие страшилища, которых вы убили, они искали меня каждую ночь. Один вот однажды нашел, — она нахмурилась. — из-за него у меня нет глаза. Он обманул меня, показывая мне живую маму. Я с трудом смогла убежать.

— Мозголом, — вздохнул Иван. — Это их любимый фокус. Но как ты выжила, после этого? Видишь, даже Полынь чуть не умерла от его яда, — мотнул он головой в сторону спящей лесавки. — А она другая, не совсем как мы.

— Тетя эльф, — улыбнулась Катя, от чего сморщилась повязка на лице. — Да она красивая, и сильная. Я наблюдала с чердака, как она убила этого гада, что выцарапал мне глаз.

Она подбросила досок в костер, и, скашивая взгляд единственного глаза на притворяющегося спящим пса, придвинулась к Ивану.

— Иди сюда, — позвал он, откинув полу пледа, которым укрылся.

Девчушка улыбнулась и шмыгнула к нему. Мастер укутал ее, оставив открытым только лицо, она прижалась к нему, и обоим стало намного теплей.

Как она обратилась кошкой? Человек она или кто? Иван отбросил все эти мысли. Пусть даже зелье отшибло все его способности, но многолетний опыт, и выработанная чуйка, которую ничем не отобьешь, на ее счет упорно молчали. Даже если она сейчас вцепится ему в горло, то значит так тому суждено. Вообще, в тот момент Ивана все сильней охватывало чувство бессилия.

Марья, скорее всего уже погибла. Как это не страшно признать, но он опоздал. Но даже если это и так, то он все равно должен двигаться вперед. Иван должен был убедиться в этом лично. А после вырезать ее убийц всех до одного.

— Я сама не знаю, как выжила, — перебила Катя, его мрачные мысли. — Когда он меня ранил, мне было больно и плохо. Это единственное что я помню. Я взобралась на чердак, обернулась кошкой и уснула. Я даже не знаю через сколько пришла в себя. Помню только, из дыры в крыше лил сильный дождь. Я попила из лужи и снова уснула. Когда опять проснулась, то все уже зажило. С тех пор я оставалась кошкой.

— Господи, за что? — прошептал он в никуда риторический вопрос. — Теперь все будет хорошо, — улыбнулся девочке Иван, — мы тебя в обиду не дадим.

Мастер прижал бедняжку к себе и стал гладить ее по голове. От ее рассказа щемило сердце, а в горле встал ком. Плевать «что» она. Рядом с ним несчастный ребенок с поломанной судьбой, переживший то, что не пожелаешь и злейшему врагу.

Появилось еще одно дело. В свете последних событий такой особенный ребенок, неминуемо попадет в руки тех подонков, что зовут себя праведными. Во что бы то не стало, ее нужно отправить в Криничный. Мастер был уверен, что Карина защитит и даст ей приют.

Следовало отправить ее обратно с курсантками. Хватит с них приключений. Он вообще сам не понимал, как согласился на такую авантюру, как взять их в опасный путь. Словно какое-то наваждение.

— Что ты? — все же задал он требующий решения вопрос. — Только честно. Если это тайна, — подмигнул он ей, — я никому не расскажу.

— Я? — удивилась она. — Я девочка.

— Это я вижу, — вздохнул он. — Катюш, обычные девочки не могут превращаться в животных.

— А я могу, — пожала плечами Катя. — Даже мама не знала почему. А она знала все — все — все на свете.

— Она была колдуньей?

— Да, — загрустила она. — Покажи мне правую руку.

— Ну покажи.

Иван вытащил из — под пледа руку, и девочка тут же закатила рукав его куртки.

— Вот, — указала пальцем она на клеймо. — У мамы был точно такой знак. И у папы тоже, мне мама говорила. Папа был мастером как ты. И я буду мастером, когда вырасту.

— А как его звали?

— Папу звали: Мастер Алексей Найденов, — с гордостью произнесла Катя. — Ты его знал?

У Ивана екнуло в груди. Алексей Найденов, по кличке Фитиль, он его не просто знал. Он был свидетелем его героической гибели. Мало того, и он, и Юра, были его должниками.

Фитиль его кровный брат. Он из одного с Иваном выпуска. А все выпускники, после инициации «братским кругом» становились родными братьями и сестрами, связанными крепкими узами крови. Этим отличались выпускники Обители от Орденских мастеров. У Ордена не было установки «Братский Круг».

Этот единственный в своем роде механизм, созданный в прошлой эре, непостижимым образом мог объединять кровь разных групп и не вызывая геморрагического шока вливать смешанную кровь обратно. Мало того он объединял сознание и распределял навыки между послушниками. На этой установке держалась вся Обитель. Она же делала послушников из одного выпуска кровными, родными братьями.

— Да, — грустно улыбнулся Иван. — Я его знал. Твой папа герой, Катюша. И я обязан ему жизнью. Он мой кровный брат. Так что, мы с тобой родня.

— Это правда? — удивилась девочка. — Ты мой дядя? — тут же обрадовалась она. — Ура! Я теперь не одна! У меня есть дядя! — радостно пищала она, крепко обнимая растерявшегося мастера. — Дядя Ваня.

Она счастливо прижалась к Ивану. Этот бедный котенок, продолжение, хорошего, отважного человека, который воистину отдал жизнь за человечество. Вот откуда в этой малышке такая сила и живучесть. Теперь во что бы то ни стало он обязан сохранить это дитя. Нужно написать письмо Карине. Пусть запас расположения и услуг на этом окончится, но она должна достойно принять девочку, благоустроить ее жизнь.

— Дядя Ваня, — теперь как-то непривычно и особенно обратилась Катя. — А Юра? Кто он мне? Он твой сын? Или брат?

— Считай, что он твой брат, — заулыбался Иван, глядя как парень во сне чешет свою конопатую моську.

— У меня есть дядя и брат. Значит, теперь у меня есть семья!

Эта фраза больно резанула по сердцу. Бедняжка, она так рада, что снова не одна.

«Господи, лучше бы я промолчал, — Иван ее крепко обнимал и проклинал себя за поспешные слова. — Зачем я так обнадежил ребенка? Зачем? Дурак. Ну, кто меня тянул за язык? Идиот. Завтра я и Юра погибнем. Я это знаю. И она снова останется одна. Сирота».

Иван, как никто знал, что это такое. В послушники он попал подростком, а до этого он оборванный и вечно голодный, тяжело работал за медяк, чтобы от голода ласты не склеить. А зачастую и просто так, за пинок под зад. Беспризорного сироту каждый может использовать, как хочет, и выбросить с работы даже без еды, не то, что денег.

Но он ведь не один из старой гвардии. Остались еще несколько мастеров, самые близкие из них: Сифон и Хмык. Они тоже должники Алексея, и такая же родня. Они должны о ней знать. Карина должна поставить их в известность о ребенке Алексея. Девочка не должна быть одна.

— Как погиб мой папа? — вдруг, тихо спросила Катя.

Мастер вздрогнул. Стоит ли рассказывать это ребенку. Он и так лишнего наболтал.

— А мама тебе не рассказала?

— Нет. Она всегда начинала плакать. Мама говорила, что мне рано это знать.

«Эта девочка столько пережила. Она крепкая. Вдруг Сифон и Хмык тоже погибнут, и некому будет рассказать, как все было на самом деле? Легенды легендами. Да и их ведь давно переврали».

— Это было спустя три года, как я принял в подмастерья Юру. На границе княжеств Солеварска и Мирного, опасная банда напала на большой поселок. Жители сражались до последнего, но банда была сильна. Они сломили оборону, потеряв при этом много своих бойцов. Ты уже взрослая девочка, и я не буду опускать подробностей.

Злые бандиты, в отместку за потерю своих бойцов, вырезали в том поселке всех. Даже женщин и детей, — рассказывал он притихшей девочке. Катя прижалась сильней и стала дрожать. — Может не нужно тебе?

— Продолжай, — попросила она. — Я хочу все знать.

— Разграбив поселок, они ушли, оставив после себя множество трупов. Ты знаешь, что происходит с мертвецами, если их правильно не похоронить?

— Они превращаются в чудовищ.

— О том, что там случилось, долгое время никто не знал. Этого было достаточно, чтобы все погибшие переродились. Границу княжеств, стали наводнять монстры. О причине быстро догадались. Следовало как можно скорей уничтожить образовавшееся гнездо, пока чудовища не расплодились и не заполонили княжества. Нескольких мастеров для этого было мало, нужна была армия. Князья срочно созвали всех мастеров разных поколений и рангов.

В Большой Зачистке принимали участие мастера Обители и Ордена. В этот бой, не смотря на все разногласия, они шли вместе, одним большим отрядом.

В числе мастеров Обители были, и мы с твоим папой.

Его прозвали Фитиль. Он был сильным и отважным воином, у которого был настоящий талант, ко всему что горит и взрывается. По его просьбе князья собрали несколько телег со взрывчаткой, и благодаря бомбам и горючим смесям которые создавал твой папа, мы успешно зачищали разбежавшихся по окрестностям монстров.

Но чем ближе мы продвигались к тому поселку, тем больше становилось чудовищ, и возрастала их сила. Почуяв нас, навстречу из поселка выдвинулась настоящая орда всевозможных, ужасных чудищ.

Тогда мастера впервые столкнулись с такой грозной армией, не знающей страха и пощады. И они с упорством принялись вычищать наши ряды. Самые умелые мастера гибли будто послушники неумехи. Мы попали в окружение и, сражаясь из последних сил, приготовились умирать. Умирать, как подобает настоящим мастерам.

Тогда твой папа и несколько самых старших и опытных мастеров разработали некий план, в который нас не посвятили.

Нам приказали отступать, мы прорубались из окружения в самых слабых местах. Пошел проливной дождь. Он смешивал грязь, кровь мастеров и монстров воедино. Огнестрельное оружие и бомбы тут же пришли в негодность. Старейшие и твой отец прикрывали наше отступление. Мы же должны были оставить для них достаточно большой коридор и сдерживать натиск. Но один из старейших, вышел вслед за нами. Он приказал все бросить и отступать.

Чудовища снова сомкнули прорыв. Твой папа и старейшие приняли весь удар на себя. Они сражались так долго, как только могли. И когда кольцо из чудовищ стало плотнее, прогремел такой огромный и страшный взрыв, которого я не мог представить, и даже не смогу описать.

Огненный шквал уничтожил большинство монстров, те, что остались, были искалечены, обожжены и оглушены. И пока они не пришли в себя оставшиеся на ногах мастера принялись их уничтожать.

Когда все закончилось, выживший старейший, нам рассказал, что, несмотря на обилие взрывчатки, закончились запалы и бикфордов шнур, а взрывчатка под дождем стала промокать. Тогда твой папа принял решение стянуть все силы врага на себя, и лично взорвать все запасы взрывчатки.

Ты должна помнить, что твой отец, великий герой. Своим подвигом он спас два княжества и тысячи людей. Он один, уничтожил орду чудовищ, пожертвовав своей жизнью. Мало кто способен на такое самопожертвование. И благодаря Алексею, призвание Мастер теперь звучит гордо.

— Я не забуду, — послышалось сквозь горькие всхлипы. — Я не забуду этого никогда. Я точно решила, — размазывая слезы, решительно сказала Катя, смотря на Ивана единственным глазом, в котором бушевало до боли знакомое пламя. — Я продолжу дело отца.

— А может не нужно? — горько улыбнулся Иван. — Ты ведь девочка. Пойдешь в колдуньи, выйдешь замуж…

— Да кто такую уродину замуж возьмет? — неожиданно по-взрослому вздохнула она. — Все уже решено за меня, дядя Ваня.

Иван промолчал. Он не хотел врать. Он знал, как жесток этот мир. Как жестоки в нем люди. Он покрепче ее обнял и поцеловал в макушку.

— Ладно, спи давай.

— А ты мне еще расскажешь о папе? — зевая, прошептала она.

— Расскажу… — он до боли прикусил губу. — Потом. Любой мастер, который его знал, расскажет об Алексее много хорошего.

Катя промолчала, прислонившись к Ивану. Она стала посапывать, и он замер, чтобы не встревожить пока малышка дремлет. Мастер закрыл глаза пытаясь унять ноющее сердце и тревогу, за это бедное дитя и не заметил, как сам задремал.

Гром открыл глаза, отвернулся от слепящего пламени и навострил уши. Он вслушивался в тревожные ночные звуки. Всматривался в ночную тьму. Раз за разом, не увидев и не услышав ничего подозрительного кроме толпящихся вокруг призраков, он оборачивался, и посматривал на спящих людей.

Утомленное, покрытое цветными пятнами от сходящих кровоподтеков лицо Ивана, даже во сне было напряжено и исполнено тревогой. Курносое личико рыжей девчушки, наоборот было спокойным и умиротворенным. Уткнувшись кнопкой своего носика в грудь охотника, она мерно сопела, раздувая ноздри и изредка улыбаясь в первом за последнее время спокойном сне.

Пес уже не обижался на отвергшую его внимание девочку, но все же из вредности тихо поворчал недовольно, и продолжил охранять покой своих друзей.

— Здравствуй дитя стихий, — послышался тихий, будто нежный весенний ветерок голос.

Прозрачная, женская фигура, опустилась на колени перед огромным, черным псом. Она, печально улыбаясь, посмотрела на прижимающуюся к мастеру дочь, затем обратила взор пустующих глазниц в огненно — желтые глаза пса.

— Я знаю, — продолжила она, опустив прозрачную руку ему на холку. — Ты меня видишь и слышишь.

Пес медленно склонил голову и вновь воззрился на женскую фигуру.

— Чего ты хочешь, человеческий дух? — мысленно ответил Гром.

— Я хочу принести тебе в жертву, оставшиеся у меня силы, а взамен я попрошу лишь одного, — говоря она вновь взглянула на то как прошептав «мама» во сне заулыбалась ее маленькая, рыжая ведьмочка. — Сбереги мою дочь. Я знаю, тебе это по силам.

— Ты готова утратить суть и ничтожной тенью влиться в великий исток? А если я потребую все? Я иссушу тебя, и останется лишь слабая, тлеющая искра, что более не сможет возродиться вновь.

— Я готова на все, — покорно склонила голову женщина. — Иссуши и забери все. Я готова окончательно исчезнуть, взамен на защиту моего ребенка.

— Договорились, — мысленно произнес Гром.

Женская фигура сомкнула веки и приготовилась исчезнуть, превратиться в ничто.

Гром внимательно смотрел на нее. На то, как даже после смерти, мать готова на все, ради своего дитя. Он удовлетворенно буркнул, и она непонимающе посмотрела на воплощение грозной стихии.

— Мою верность нельзя купить, — гордо произнес Гром. — Мою защиту можно только заслужить. Я ценю только силу духа, чистое сердце и настоящие поступки. Твое дитя лично заслужило мою дружбу и опеку. В ней пылает огонь достойных предков. Не беспокойся дух. Я сделаю все возможное, чтобы ее сберечь.

— Спасибо тебе благородное дитя стихий, — поклонившись Грому, счастливо ответила женщина.

— Не благодари меня, дух, она это заслужила, — отвечал Гром смотря на не смеющую поднять головы полупрозрачную женщину. — Встань с колен, — приказал он, — и прими мой дар.

Призрак удивленно встал во весь рост пред черным, словно самая темная ночь псом.

Гром открыл клыкастую пасть, из ее пламенеющих недр вырвалась маленькая, но ослепительно яркая искорка. Описывая причудливые круги и зигзаги, она проплыла по воздуху, и коснулась стоящую недвижимо фигуру.

Энергия неизмеримой силы влилась в призрак женщины.

— Без страха и тревог, ступай в исток, дух, — повелительно произнес Гром. — Теперь ты родишься вновь, одним из самых прекрасных детей стихий. Ступай, о девочке я позабочусь. Мы обязательно встретимся. Как говорят люди: до новых встреч.

Полупрозрачная женщина в последний раз посмотрела на свою малышку. В душу, которая не знала покоя, со дня ужасающей смерти стал вливаться блаженный покой. Потоки эфира, пронизывающего все материи и энергии вселенной, нежно подхватили ее, и понесли в исток для нового рождения.

Гром проводил взглядом уносящийся сгусток энергии, оглянулся на спящих людей, и снова принялся за дело. В эту ночь, когда все выбились из сил, спасая лесную деву, он один должен был охранять их покой. Несмотря на все свое могущество, он принимал это просто, как друг, как хороший, верный пес. И эта миссия его ничуть не тяготила.

— Твари, — со стоном кричал главарь праведных, лежа на подстилке из лапника в темном, густом лесу. — Твари!

— Не ори, — попросила его, склонившаяся над ним ведьма. — Я не могу достать осколок. Закрой рот и помолчи.

Она осторожно пыталась достать пинцетом, осколок скорлупы из его изувеченного взрывом маски, лица. Левая часть его была сплошным месивом, нафаршированным осколками скорлупы яиц аспида. Правой досталось меньше, но осколки и на ней оставили несколько глубоких порезов. Чудом уцелели оба глаза, в которых смешались боль, обида и злоба.

Их предали. Решили разменять как ненужные пешки. Пожертвовать ради великой цели.

Пафос и бравада. Великая цель. Как же.

Устранение неугодных. Проведение запрещенных, бесчеловечных экспериментов подальше от чужих глаз. Попутные исследования новых магических сил и формул на пленных. Это было не похоже на то, ради чего он ввязался в это мутное предприятие.

Он шел искупать грехи. Но вместо этого взял их еще больше на свою и без того грешную душу.

Вот она достойная плата. Смерть.

Но хрен вам. Не на того нарвались.

— А ты живучий, — закончив обработку ран, и бинтуя его лицо, говорила ведьма. — Кто другой уже скопытился — бы от болевого шока, а ты вон только зубами скрипишь.

— Хрен им, — зло процедил главарь сквозь сжатые зубы. — Я отомщу!

— Да что ты теперь им сделаешь? — завязывая бантик, вздохнула она. — Криничный не взять.

— Да причем тут Криничный, дура? — вскипел он. — Пусть катятся нахрен. Ты до сих пор не поняла, что случилось?

— Я тебе тут загнуться не даю, не для того чтобы хамство твое слушать, — фыркнула ведьма. — Не поняла я ничего. После того как мотовоз полыхнул я только едва опомнилась. Так все стремительно завертелось. Это ведь из Криничного по нам так долбанули?

— И из Криничного тоже. Но черт с ним, — приподнимаясь с лежанки простонал главарь. — Я вовремя заметил труп Егорыча на воротах. Потому, то, что прилетело из поселка, зацепило нас на излете.

— Тогда я вообще не понимаю, что случилось, — мотнула головой ведьма.

— Разменяли нас. Вот что случилось! — Ведьма, складывая в сумку перевязочные материалы, непонимающе уставилась на забинтованное лицо главаря. — Захват колдунами поселка, это провал. Крупный провал. Нас решили ликвидировать. Убрать. Мы теперь ненужные свидетели. Поняла?

— Отец… Нас… — не веря его словам, стала заикаться она. — Но мы ведь… А как же праведные воины?

— Говорю же дура, — застонал он. — Исполнители мы. Наемники. Ты действительно на весь этот бред повелась? — Она, нахмурившись, молчала. — Вот, — он бросил ей кусок взорвавшейся маски. — И вот, — полетел следом к ее ногам браслет из тех, что носил каждый праведный. — Ты посмотри — посмотри. Поймешь, почему я попросил снять браслеты, — он застонал и опустился обратно на лежанку. — Жаль только, не все послушались, и я с маской затянул. Нужно было раньше ее выбросить. Я ведь чувствовал.

Ведьма осторожно подняла оба предмета и присмотрелась.

Кусок маски излучал нечто нехорошее, губительное. Остатки магии, уничтожившей ее были неприятными и отталкивающими. Они буквально обжигали руку, и она отбросила осколок от себя подальше.

Бронзовый браслет, который она, как и все остальные, ежедневно носила не фонил ничем. Все те же защитные руны, ничего нового. Но только она об этом подумала, как заметила в нем новую, неприметную деталь.

Изнутри, в центральной, выпуклой части торчала тонкая игла, на острие которой кристаллизовалось белесое вещество. Не нужно было быть великого ума, чтобы понять, что это яд.

— Так вот от чего погибли ребята, — догадалась она. — Я думала, что их заклинанием пришибло. А их просто дистанционно отравили. — Она посмотрела на стонущего главаря, сквозь бинты которого проступила кровь. — Ты знал?

— Догадывался, — тихо ответил он. — Слишком активно нам, тем, кто должен был скрывать свое существование, навязывали эти браслеты и маски. Это ведь не менее отличительные приметы, нежели клейма мастеров, и татуировки секты «Детей Земли». В случае чего, браслеты, у умных людей должны были вызвать вопросы. А зачем это тем, кто должен скрывать принадлежность к чему — либо?

— Получается, нас теперь уберут в любом случае? И что же теперь делать?

— Не знаю, — зло ответил он. — Вколи еще обезболивающего. Говорить больно. Я от боли с ума сойду.

— Куда еще? Я и так тебе лошадиную дозу вколола.

— Коли сказал! — отрезал он.

Она не стала спорить, набрала в стеклянный шприц пол дозы обезболивающего и стала вводить в вену.

— Что, закидываемся? — ехидно поинтересовался подошедший мужчина, который негласно был у главаря правой рукой.

— Не смешно, мать твою экстрасенсорику, — процедил сквозь зубы главарь.

— А я не смеюсь, — вздохнул тот присаживаясь рядом и провожая взглядом уходящую ведьму. — Тут плакать нужно. Что делать будем Паша? Пойти сказать уцелевшим бойцам, чтобы петли вязали да ветки выбирали по вкусу? Жалко только веревки мало и мыла нет. Вешаться по очереди придется.

— Ты первый вешаться будешь, — выдохнул Павел, которого стала отпускать боль. — Ты ведь «чуткий». И такой чуткий, что продолбал, когда активировались маска и браслеты.

— Паша, родной, ты на что намекаешь? — взбеленился тот. — Да я тут с вами вместе чуть не подох, — вскочил он на ноги и зло посмотрел на Павла. — Когда от поселка прилетело, я уже нихрена почувствовать не мог. Оглушило. Ты это понимаешь?

— Ладно, Серега, не злись. Сядь не нависай.

— Это и все твои извинения? — хмыкнул Сергей присаживаясь обратно.

— Мне не в чем извиняться. Не перед тобой, не перед бойцами. Знали на что шли, не дети, — грубо ответил главарь. — По войнушке соскучились, вот и поперлись. Многие с ума сходят без войн. Скажи, что я не прав? Ну?

— Да прав — прав. Человек был создан богами, чтобы воевать. Война, естественный отбор и истинный двигатель эволюции человечества, — вздохнул Сергей. — Только какая это нахрен война с колдунами да стихийными. Геноцид. Шайка мародеров и похитителей, вот кто мы.

— А ты чего хотел?

— Не того во что по твоей милости влип. Не только я, многие соскучились по большой войне. На это и покупаются. Я хотел от скуки в бандиты податься. И знаешь, что?

— Лучше бы подался. Черт меня дернул тебя послушать. Но тут уже ничего не попишешь, — махнул он рукой. — Ты скажи, что теперь? Идти сдаваться, или в лес уходить разбойничать?

— Кому сдаваться? Ты дурак? Да ты и вякнуть ничего не успеешь. В камере прирежут, только дверь за тобой закроют. Ты ведь знаешь, откуда ветер дует.

— Лучше бы не знал. Ну, значит, оклемаешься, и разбойничать пойдем?

— Не — е — е — т, — прошипел главарь. — Никогда я никого не грабил и не собираюсь. Меня не тому учили.

— Значит все дружно в петлю?

— Хрен им по всей морде. Я своих бойцов этим падлам не прощу. Магистр, мать его высокую идею, пожалеет, что меня так кинул.

— Что ты предлагаешь? Устроить партизанскую войну?

— Мы примкнем к Владу, — злорадно ответил главарь.

— Да ты с дуба рухнул? — снова вскочил на ноги Сергей. — К этой твари? Из одного дерьма в другое? Ты решил пополнить ряды его людоедов?

— Не нависай, говорю. Сядь. Успокойся.

— Да успокоишься тут. Что там ведьма тебе вколола, что ты по фазе двинулся? На — кой хрен ему мы, когда у него вон толпы этих бешенных уродов есть?

— Теперь у нас общее дело появилось. Егорыч наш, ему кое-какие исследования сливал, и, судя по всему не только исследования. Влад пронюхал, что его решили убрать.

— Да, ну, — удивился Сергей и весь во внимании присел. — Чтобы до него добраться, армия нужна.

— Ага. Но ты не поверишь, убрать его должен никто иной, как мастер третьего ранга, некто Иван Безродный. Помнишь такого?

— Гонишь! — не поверил Сергей. — Это тот, которого ты приказал убрать?

— Похоже, что мне сейчас до приколов? Там мутная история, в которой сам черт ногу сломит.

— То есть, этот мастер, со своим сопляком, должен прорубаться сквозь орду людоедов, а после найти и уничтожить этого таинственного Влада, которого хрен кто видел? Да это несерьезно. Это невыполнимо.

— Безродный крайне удачливый сукин сын. Любят его, там наверху. Он — слабосилок, и вроде как неудачник, из таких замутов живым выходил, что от других, места мокрого не осталось бы. Я более — чем уверен, что он сейчас жив, здоров, в Криничном отсиживается.

— Каким бы удачливым он не был, на армию Влада его удачи не хватило бы, — резонно подметил Сергей.

— А где та армия? Ты за последние три дня хоть одного психа видел?

Сергей молчал, ожидая продолжения.

— Короче, я сам всего не знаю, но Влад, зная о подставе, отозвал своих психов в Озерный, тем самым расчистив Ивану дорогу. Ведьма, посыльная Влада, что отиралась у Егорыча, передала мне весточку от своего хозяина. И знаешь, что в ней было?

— Естественно просьба убрать Безродного.

— Ха! Как бы ни так. Там была просьба обеспечить мастеру безопасный путь.

— Бред какой-то, — удивился Сергей. — Зачем это Владу?

— Не знаю. Может из любопытства. Может для вербовки. Я должен был отпустить его с Богом, но как ты помнишь, решил по — иному. И черт же меня дернул связаться с этим Иваном, мать его Обитель.

— Ладно, с этим понятно, что нихрена не понятно, — задумчиво протянул Сергей. — Ты мне Паша вот, что скажи: почему ты так уверен, что Влад примет нашу банду?

— Все из той же весточки, — просто ответил он и зажмурился от боли. — Влад будто знал, что с нами будет. Мол, милости просим, если что.

Низко висящие над кромкой леса облака, на фоне светлеющего неба вобрали в себя весь свинец уходящей ночи. Звезды поблекли, и свет царственно восходящей в свои владения зари подкрасили облака вишневым цветом. Оттенок свежей крови быстро сошел на нет, сменился розовым, а после облака и вовсе стали напоминать комки невесомого, нежного крема, что зацепился за верхушки качающихся тощих елей.

из-за их зеленого частокола в небо взмыла темная точка. Она покружилась над лесом, сменила траекторию и направилась к растелившемуся серому полотну, которым на фоне алой зари казалась выгоревшая степь. Сделав несколько витков над буйством иссохших разнотравий, точка вновь изменила направление, и стала увеличиваться в размерах.

Расправленные, перепончатые крылья трепало на ветру, острая, змеиная головка на длинной тонкой шее, вытянулась словно стрела. Она была устремлена в сторону опустевшего поселка. Не растрачивая понапрасну силы, аспид расслабился и оседлал восходящие потоки. Чуткий слух не улавливал ничего, кроме свиста ветра рассекаемого крыльями и мелкой заостренной чешуей. Маленькие, зоркие глазки не замечали ничего кроме волн, гонимых ветром по поверхности выжженной степи. Ни зайца, ни суслика, не едва различимой в разнотравьях, глупой куропатки. Змей посчитал, что зря он выбрал это место для охоты. Мертвый, опустевший пейзаж.

Он уж хотел сворачивать обратно, пролететь перелесок, и попытать счастья над таким же пожухшим морем с той стороны перелеска, как почуял едва уловимый запах дыма. Его мать часто приносила вкусную, пахнущую дымом еду, и теперь этот запах у него ассоциировался с пищей. Где дым, там зачастую можно было раздобыть мясо погибших от безжалостной стихии жертв, или же найти обиталища двуногих, вокруг которых всегда было в достатке всяких мелких животных. Ну, или как совсем недавно, умыкнуть какую — нибудь вкуснятину из — под носа зазевавшихся людей, которые редко смотрят вверх, забывая, что жизнь кипит не только на земле, но и в небе.

Этой, промозглой ночью, когда от холода ослабло тело и летать было невмоготу, засадный тип охоты не принес плодов. Ни одной теплой тушки, не попало в поле его активирующегося ночью теплового зрения. Зато он сам, чуть не стал обедом своего более крупного собрата, который, не моргнув третьим веком слопал — бы его, если бы нашел.

Грозный, крупный аспид прошел совсем рядом от его распластавшегося на земле тела, но поскольку он был еще довольно мал, то за вечер быстро остыл и слился с общим фоном холодной ночи. Потому и остался жив. Страх от пережитого еще путался в его тонких нервах, и каждый день им двигала одна и та же цель: больше есть, чтобы скорей расти и более не бояться своих взрослых собратьев.

Напряженность энергетических полей, которые летучий змей воспринимал всем телом, ему не нравилась, но таких мест в последнее время стало много, и если не обращать внимания, то можно было влезть в опустевшую пещеру двуногих. А в ней найти что — нибудь необычное, но однозначно съестное. Напряжение, неприятно давившее на крошечный мозг рептилии, означало, что двуногих в своих гнездовьях нет, и можно безнаказанно копаться в их странных пещерах и добывать еду.

Аспид сделал круг, над поселком высматривая мелкую живность. Ничего. Тогда он полетел на слабый запах дыма.

В костре дотлевали последние угли. Скрытый беседкой от косых лучей занимающейся зари, обнимая рыжую малышку, спал мастер. Пес не выдержал затяжного дежурства и тоже уснул. Спальник Юры был пуст. Полынь мирно сопела под пледом, по-детски свернувшись калачиком и положив под щеку сложенные ладони. Колдуньи не смотря на легкую, взаимную неприязнь, спали в беседке в обнимку, от холода плотно прижавшись, друг к другу.

Беззвучно спланировав на крышу дома, у которого расположились люди, аспид сложил крылья и, опираясь на них будто на передние лапы, беззвучно перетек на край. Длинная шея свесилась вниз, острая мордочка стала вертеться из стороны, в сторону оценивая ситуацию.

Двуногие, теплые, следовательно, живые. Но не реагируют. Спят. Посмотрев на пса, он вообще не понял, что это такое. Сплошное колеблющееся пятно тепла. Чтобы заглотить такое животное, ему еще расти и расти. Да и вряд ли его гипнотический взгляд подействует на крупное животное.

Определив, что опасности пока нет, раскрыв крылья лишь на половину, аспид спланировал на крышу беседки. Острые коготки впились в рассыхающиеся серые доски. Он снова свесил шею вниз.

Еще двуногие. Тоже спят, а рядом с ними стоят непонятные предметы, которые источают отчетливый запах мяса. Подобные штуки он уже встречал. Нужно забраться внутрь, чтобы достать, то, что источает этот дурманящий запах.

Цепляясь задними лапами и коготками на крыльях за перекошенную опору, змей спустился на землю. Сложив шею вдвое, он стал осторожно пробираться к рюкзакам. Сторонясь девушек, и стараясь не зацепить их крылом или хвостом, воришка сунул острую морду в первый. Горловина была крепко затянута шнурком. Аспид потыкался, понял, что морду внутрь не просунуть и опасливо кося желтый глаз с вертикальным зрачком на спящих колдуний пробрался ко второму.

Со вторым рюкзаком повезло, шнурок был ослаблен, змей без раздумий сунул голову в его темные недра и наконец, был вознагражден, сходу наткнувшись мордочкой на кусок вяленого мяса. Он схватил его пастью, полной мелких острых зубов и потянул из рюкзака. Но рюкзак не собирался прощаться со своим содержимым. Мясо застряло в узкой горловине и не в какую не вытаскивалось. Есть прямо в рюкзаке опасно. В любой момент его могут застать врасплох. Аспид застыл в раздумьях.

В этот момент, воришку застукал вышедший из-за угла Юра.

Первым позывом было дать по спине наглецу, он даже потянулся за куском гнилой доски, но передумал. Подошел ближе и с глумливым лицом стал наблюдать за бесплодными потугами змея умыкнуть что-то из рюкзака. А змей, надо сказать, застрял основательно. Голод и жадность не давали бросить ароматный кусище, а мясо в свою очередь в виду своих габаритов, просто не могло пройти в узкую горловину.

Воришка забылся, стал дергать шеей настойчивее. Тонкий хвост стал нервно дергаться и мазнул по щеке Веру. Та в дреме отмахнулась. Но хвост снова скользнул по ее лицу.

Она открыла сонные глаза, и проморгавшись сначала определила, что за остроносая моська пускает перед ней пузыри, а после наткнулась взглядом на веселое лицо Юры.

Парень приложил палец к губам и показал ей за спину. Она повернула голову и сначала не поняла, что за фигня маячит у ее лица. Фигней была чешуйчатая задница застрявшего в рюкзаке аспида.

Вера не вскрикнула, как поступила бы любая девушка на ее месте, а лишь сместилась ближе к Насте, и потрепала ее за плечо. А вот проснувшаяся Настя, как раз хотела взвизгнуть, но Вера ладошкой закрыла ей рот.

Раздухарившийся змей уже шипел, психуя и возюкая по полу рюкзак. Жадность напрочь отбила все инстинкты, ему стало откровенно пофиг, что рядом двуногие. Все его и без того скудное мировоззрение сузилось до проклятого куска мяса, что никак не поддавалось его напору.

Девушки осторожно убрались от распсиховавшегося аспида и встали рядом с Юрой.

— Проучим засранца? — шепнул подмастерье, подмигнув заспанным колдуньям. — На три, кричим: держи вора. Три!

— Держи вора! — взревели они нестройным хором и стали хлопать в ладоши.

Иван подскочил, как ужаленный чуть не толкнув не успевшую даже проснуться Катю в погасшее кострище. Вскочил на лапы Гром. Катя испуганно таращилась единственным глазом, пытаясь спросонья понять, что происходит, а Юра с колдуньями вовсю расходились, вопя, хлопая в ладоши и улюлюкая.

Мастер, схватив свою монструозную пушку, рванулся к беседке, быстро определил, что происходит и тут же залепил ученику звонкую затрещину. Юра зашипел, схватившись за затылок, но улыбка не собиралась покидать веснушчатое лицо.

— Вы одурели совсем? — завелся было он, но далее костерить молодежь раздумал. Дети, что с них взять. Дурачье.

Виновник веселья, от страха метался по беседке с рюкзаком на голове, пытался взлететь, трепыхался, но бросить мясо и улепетывать ума не хватало. Развеселившаяся Настя подскочила и дернула воришку за хвост. Змей в панике рванулся вперед и приложился головой об подпорку.

— Зачем вы его мучаете? — жалостливо позвала Катя.

— Да отпустите вы уже бедолагу, — не выдержал Иван.

— А нечего у честного народа припасы тырить, — весело отозвался подмастерье.

Иван ничего не сказал. Он пронзительно посмотрел в глаза ученику. Улыбка и веселье тут же стали улетучиваться с его глумливого лица.

— Хорошо, повеселились, и будет, — сказал посерьезневший Юра и направился к насмерть перепуганному змею. — Тихо дурилка, — пытался он отловить хлопающие крылья аспида, чтобы сложить их. — Крылья порвешь же идиот.

— Осторожней, — помогала ему Вера. — Вот так. Я возьму за шею, Насть, а ты развязывай шнурок.

Змей размером был не крупнее взрослого гуся, тем не менее, справиться с ним было трудно. Юра старался крепче его держать, но так чтобы не повредить хрупкие, перепончатые крылья.

Настя дернула за шнурок, горловина ослабилась и воришка, наконец, высвободил свою голову.

Тонкие зрачки расширились от страха и затопили сплошными темными озерами золотистую радужку. Аспид выронил из пасти кусок мяса и жалобно запищал.

— Не верещи, — скривился Юра. — Сейчас отпустим.

— Подожди — подожди, — остановила его Вера. — Дай я хоть рассмотрю его как следует.

— Он тебе нужен, — хмыкнула на это Настя, не скрывая своего отвращения к склизкому гаду.

— Нужен, — отмахнулась от нее колдунья. — Вы только посмотрите, какой экземпляр.

— Мерзость, — скривилась Настя и отошла подальше.

Вера не отреагировала. Она всецело увлеклась рассматриванием окраса, формы головы, и узора чешуи.

Змей перестал пищать, зашипел, распустив, скрывавшийся до сей поры сложенный, кожистый воротник и попытался цапнуть ее за руку. Это ему не удалось. Колдунья, словно опытный змеелов, мастерски удерживала его извивающуюся шею.

— Венценосный аспид, — выдала она вердикт. — Как их еще называют: горный змей. Красавец. Вы только посмотрите, какой узор красивый, и воротничок загляденье просто, — продолжала восторгаться колдунья. — Кстати очень редкий подвид.

— Откуда такие познания? — просипел Юра с трудом удерживая сопротивляющегося змея.

— Моя бабушка занимается научными исследованиями иных существ, — ответила она, проведя пальцами по прохладной, глянцевой чешуе аспида. — Я с сестрой помогала ей какое-то время. Это она написала «Энциклопедию иных существ». В прошедшей эре они были редкими существами из легенд, которых называли криптидами.

— Ух ты, — искренне удивился Юра. — Когда Ваня научил меня толком читать, это была моя самая любимая и первая, самостоятельно прочитанная книга, — вспомнил с улыбкой он. — Дорогая правда и редкая она была. Иван был на мели и влез в долги, чтобы мне ее купить.

— Иван хороший человек, — улыбнулась колдунья. — Книга в наше время на вес золота. А энциклопедия целое состояние стоит. Я вообще-то слышала, что мастера учеников ни во что не ставят и часто меняют как перчатки, потому, что те не доживают до поступления в Обитель или Орден.

— Иван не такой, — улыбнулся Юра. — Он конечно не ангел, но лучшего отца, я не кому бы ни пожелал.

— Отца? — не поняла Вера.

— Он меня воспитал, — пожал плечами парень. — Как мне его еще называть? Со змеем, что делать будем? Я его уже с трудом удерживаю.

— Бросай его, я отпущу шею, и он тут же смоется. Такой мелкий он не рискнет напасть на человека, — ответила она и приготовилась к тому, когда подмастерье бросит змея.

Юра бросил аспида, Вера отпустила его шею, но с намереньями испуганного воришки прогадала. Только он почувствовал свободу, так сразу же атаковал парня, но такая атака вызывала скорее смех, чем тревогу.

Распустив воротник чтобы казаться больше и страшнее змей, вцепился в Юрину штанину, и с сипением стал ее трепать будто щенок.

— Вот засранец, — засмеялся подмастерье, пытаясь, он него отпинаться, но тот, воображая, что таким образом наказывает своего мучителя, впился в материю намертво.

— Рви его — рви, — с улыбкой подначивал аспида, разводящий костер Иван. — Нечего маленьких обижать. Правильно Катюш? — подмигнул он, улыбающейся девчушке поглядывая на то, как проснулась и приподнялась Полынь.

— Ага, — улыбалась та в ответ, жмуря глаз от дыма.

Пока вялые огоньки пытались взобраться по трухлявым полешкам, мастер подошел к лесавке. Она была бледна, но выглядела вполне сносно. Иван присел и протянул к ней руку.

Полынь отшатнулась.

— Тихо — тихо, — успокаивающе обратился он к ней. — Я просто хочу проверить температуру.

— Что случилось? — испуганно посмотрела она на охотника. — Я не понимаю. Со мной что-то не так.

— Тебя ранил мозголом, — вкрадчивым тоном стал пояснять Иван.

— Я помню. Плохо, но помню. Но больше не помню ничего.

— Он отравил тебя. Ты чуть не умерла.

— Зачем? — подавленно смотря, спросила она.

— Что — бы съесть потом, — пожал плечами мастер.

— Нет, — перебила она. — Зачем вы меня спасли?

— В смысле, — не понял Иван. — Мы своих в беде не бросаем.

— Я не ваша. Я не человек.

— Ты с нами, ты наш друг. Понимаешь?

— Что вы сделали? Что со мной? Во мне… во мне что-то чужое. Я не понимаю. Я чувствую это.

— Мы влили в тебя кровь Юры.

— Зачем? — чуть слышно прошептала она. — Зачем — зачем — зачем… — отвернув от мастера свою медную головку, стала твердить она.

— Чтобы ты не умерла, — растерянный ее странным поведением ответил Иван, но Полынь отрешенно продолжала твердить свое «зачем».

Он был в растерянности. Мастер стал опасаться за воинственную ранее, но такую отрешенную и нелюдимую сейчас лесавку. Попытался снова обратить на себя ее внимание, но она его не слушала. Она смолкла и уставилась опустевшим взглядом в одну точку.

Не повредил ли яд ее разум? Или человеческая кровь сделала, с ней что-то не, то.

Мастер, оглядываясь, направился к колдуньям, что увлеченно наблюдали за тем, как Юра пытается отцепить от себя летучего гада.

— Курсантки, — обратил он на себя внимание колдуний. — С Полынью что-то не, то. Она какая-то странная.

— Ты только заметил? — в своей манере сострила Настя.

— Осмотрите ее, — проигнорировав Настин выпад, попросил мастер.

— Мы сейчас… — начала Вера, стрельнула в Настю недовольным взглядом и поправилась. — Я сейчас займусь. А ты Насть, займись пока завтраком, пожалуйста.

— Вот и славно. А я пока Юре помогу, — согласился Иван и тут же направился к подмастерью.

— Почему я должна заниматься завтраком? — недовольно полушепотом поинтересовалась Настя. — И чего ты вообще раскомандовалась?

— Сейчас объясню почему, — терпеливо стала пояснять Вера, смотря в спину удаляющегося мастера. — Ты несдержанная. Полыни сейчас не до твоего хамства.

— Это я хамка? — стала распаляться колдунья.

— Вот — вот, — оборвала ее Вера. — О чем я и говорю. Ты можешь хотя бы для приличия сдерживать свой язык и засовывать свое мнение куда подальше? Знаешь, иногда тебя просто противно слушать. Ты невыносима. Ты испытываешь терпение Ивана? Тогда удачи. Опомниться не успеешь, как будешь одна, в обнимку с автоматом топать обратно, — шептала Вера, дернув колдунью за рукав и увлекая за собой к костру.

— Хорошо, — с плохо скрываемой злостью покивала Настя. — Буду брать пример с твоей, слишком уж подозрительной покорности.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Вера.

— Я имею в виду то, что Ивану будет интересно узнать, куда ты все время отлучаешься, пока этого никто не замечает, — стервозно прошипела Настя, прищурив глазки. — Ты думаешь, я не замечаю? Куда ты ходила пока я спала? Я почувствовала, как плескало силой. Ну?

Они остановились у костра, буравя, друг дружку колкими взглядами. Настя внутренне ликовала, что сумела подловить колдунью.

— Иди, настучи, — неожиданно спокойно согласилась Вера. — И если Ивану будет интересно, я ему все расскажу. Только тебе это не понравится, — довольно ухмыльнулась она. — Я уже вижу, как ты одна, топаешь в Криничный. Давай, вперед.

Вера одарила опешившую Настю еще более язвительной улыбкой, и, оставив ее в глубоких раздумьях у костра, отправилась к лесавке.

Иван подошел к уставшему от назойливого змея, что намертво вцепился в штанину Юре.

— Перестань дергаться, — попросил он ученика, склоняясь над усердно пыхтящей рептилией. — Ты не видишь, он просто зацепился.

— Я думал он психованный такой.

— Ты забыл, что помимо зубов у них в пасти полно крючковатых наростов? — укорил парня Иван, слегка надавливая на челюсти аспида с боков, чтобы он приоткрыл пасть. — Держи его за шею. Не удуши только.

— Ну ничего, съедим потом, — ухмыльнулся Юра. — Помнишь, жареного аспида, что мы покупали в Солеварске у уличного торговца? Мне он тогда понравился.

— У нас тогда денег только на него и было. И я просто не хотел тебе говорить, что это были обычные, жареные змеи. Ужи или гадюки. Настоящий аспид дешевле серебрушки не стоит.

— Ну и сказал бы, — улыбнулся Юра. — Я такой голодный был, что и жареную кошку съел бы, не побрезговал.

— Вот — так, — выдохнул мастер, наконец, выпутав из пасти аспида грубую материю.

Змей сразу задергался, зашипел, распустив кожаный воротник с шипами, и щелкнул пастью в направлении лица подмастерья.

— Вот же настырная змеюка, — хмыкнул на это Юра, но тут же замер с каменным лицом, впрочем, как и змей. — Ой, — покачнулся парень оттолкнув аспида, но зрительную связь с ним разорвать так и не смог. — Ваня, — в панике вскричал он.

— Что, — сначала не понимая, что случилось, придержал покачнувшегося ученика мастер. — Что такое?

Но парень не ответил. Юра пытался от чего-то отмахнуться и покачнулся, потом закрыл руками лицо и сел на пол.

Змей как будто очнулся, жалобно запищал, слепо рванулся в сторону, ударился о трухлявую стену. Затем метнулся влево, вправо, выскочил из беседки, и с испуганным клекотом расправил крылья. Пару раз, взмахнув крыльями, он разогнал вокруг себя палую листву, и пьяно полетел к крыше одного из близстоящих домов. Там змей уцепился когтями за черепицу и стал, остервенело болтать головой так, будто к ней что-то прицепилось.

— Юра, успокойся, — догадываясь, что случилось, стал отнимать руки от лица парня Иван.

— Ваня, что за фигня? — мотал головой ученик. — Фух, вроде отпустило.

— Рассказывай.

— Я посмотрел ему в глаза и вдруг увидел себя, будто в зеркале. А потом снова его морду, потом опять себя, и опять его морду. Аж голова закружилась, — удивленно поведал Юра. — Это что, их пресловутый гипноз?

— Неа, — вовсю улыбаясь отозвался мастер. — Я не устаю тебе поражаться. Ты только что получил питомца — помощника. Ты установил связь с его сущностью, и она тебе подошла. Теперь эта связь неразрывна.

— Чего? — не въехал Юра, и снова закрыл глаза. — Ой блин, опять.

— Смотри на меня, — пощелкал пальцами Иван. — Сосредоточься на моем лице. — говорил он парню, что щурясь пытался навести фокус. — Вот — так, сосредоточься. Сейчас отпустит.

— Прошло, — облегченно вздохнул Юра. — Это что, он теперь привязан ко мне, как твой Фома? — наконец уловил он смысл слов наставника.

— Да. Так что, теперь привыкай, и учись управлять вашей связью.

— Но почему этот летучий гад? — скривился парень. — Почему не ворона какая — нибудь, да хоть воробей? Я змей терпеть не могу, пусть даже летучих. — сокрушался он.

— А почему лесавка, почему не человеческая магия, эти твои новые способности? — ответил наставник вопросом на вопрос. — Не мы их выбираем, а они нас. Теперь привыкай, ты в ответе за него. Это тебе не пенки от варенья.

— Что у вас тут? — вмешалась подошедшая Вера.

— Погоди, — Иван выглянул за ее спину, на то как Полынь подсела к костру. — Как Полынь?

— Все отлично, — пожала плечами колдунья. — Раны затянулись, жара нет. С ней все в порядке.

— А почему она себя так вела?

— Стресс скорей всего. Лекарства и кровь Юры инородные вещества для ее организма. А поведение просто последствия стресса. Но сейчас ее уже отпустило. Ведет себя адекватно. Как по мне, поводов беспокоиться, больше нет.

— Ну дай-то Бог, — облегченно вздохнул Иван.

— Так что у вас? — повторила она глядя на то, как Юра пытается прийти в себя.

— Да змей этот, — указал Иван на крышу, на которой сидел и смотрел на них аспид. — Теперь он связан с Юрой. Питомец, так сказать.

— Ух ты! — удивилась колдунья. — Фамильяр. Я слышала, что вы мастера в работе иногда используете ручных животных, но не видела до сих пор.

— Что такое фамильяр? — спросил окончательно пришедший в себя Юра, с опаской поглядывая на замершего, на крыше аспида.

— Так, когда-то называли помощников колдунов и ведьм, — пояснила Вера. — Ворон, собак, черных котов, которые служили колдунам.

— Ну, мы-то не колдуны, — почесал маковку Иван. — Мы, мастера, экстрасенсы и медиумы.

— А есть разница? — резонно подметила колдунья. — Для простых людей вы настоящие колдуны. Ты Иван действительно медиум, но Юра ведь колдун, причем очень сильный.

— Чего? — опешил Юра.

— А ведь ты права, — удивился сам себе мастер. — Я за всей этой беготней как-то упустил из виду этот банальнейший факт. — Он посмотрел на Юру. — А ты ведь брат, действительно колдун. Скорей даже маг.

— Да ну вас, — отмахнулся парень. — Я подмастерье. Подмастерье и все.

— Да нет брат, — покачал Иван головой. — С твоими умениями, это мы твои подмастерья. Вот теперь у тебя появился законный фамильяр. А ведь аспиды существа в какой-то степени магические, и приручению не поддаются.

— Все, — уперся парень. — И слушать не хочу. Я подмастерье и точка. Не забивайте мне голову всякой ерундой. Теперь мне к этой зверюге привыкать. Тут вы еще.

— Как знаешь Юр, — таинственно улыбнулся мастер. — Но все же, подумай об этом на досуге. Крепко подумай. От этого может зависеть твоя дальнейшая судьба.

Пока колдуньи, гневно зыркая друг на дружку готовили в закопченном котелке походную кашу, Полынь общалась с рыжей девчонкой, а мастер с псом делали обход ближайших улиц, Юра все пытался приманить к себе аспида, что будто вкопанный сидел на крыше.

Он пытался подкупить его тем куском мяса, которое и сыграло со змеем злую шутку, привязав к человеку.

Аспид противился, как мог. Он яростно шипел на парня с крыши. Грозно распускал свой воротник, пытался улететь, но сам не понимал, от чего он этого сделать не мог. Это злило летучего змея все сильнее.

— Вот же упертая скотина, — погрозил аспиду кулаком Юра. — Ты ж никуда не денешься. Я до тебя все равно доберусь. — Он снова выставил перед собой кусок мяса. — Спускайся, кому говорю!

Но змею все его посулы и угрозы были до фени. Он все шипел и клекотал, но не двигался с места, чем приводил Юру в еще большую ярость.

— Значит, по-хорошему мы не хотим, — зло покосился подмастерье на змея, создавая в руке огненный шарик. — Я тебя все равно оттуда сгоню.

— Юра, не обижай его, — взяла его за руку подошедшая с Полынью Катя. — Не надо, он боится.

— Катюш, я его просто припугну, — подмигнул он девчушке. — Пущу шарик над ним, чтобы он спрыгнул, наконец.

— А вдруг попадешь нечаянно? — обеспокоилась она.

— Она права, — подала голос Полынь. — Он боится. Пока ты злишься, он к тебе не придет.

— Да не злюсь я, — отмахнулся Юра.

— Злишься, — перечила лесавка положив нежную ладонь на его руку в которой все еще пылал огненный шар.

По руке Юры прошла волна приятной энергии. Шарик сам собой погас. Но лесавка не убирала ладонь, нежно поглаживая его руку.

Катя прошла к дому, по-детски стала сюсюкать и упрашивать аспида спуститься. Змей на нее не реагировал, он продолжал злыми глазками сверлить подмастерье.

— Давай я помогу настроить с ним связь? — предложила Полынь, прижимаясь к его спине, продолжая нежно гладить его руку и с тем напитывая Юру силой.

— Ты чего удумала? — оторопело прошептал парень, чувствуя свое внезапное возбуждение.

— Расслабься, — шептала она, касаясь губами его уха, от чего по телу Юры пробежала сладостная дрожь. — В тебе много негатива, он пугает его. Перестань на него злиться, выбрось все из головы.

Парень действительно перестал злиться, но голова стала наводняться совсем не теми мыслями что нужно. Ему неодолимо захотелось обернуться посмотреть в полынные глаза, а затем припасть к ее губам. Забыть обо всем на свете и страстно целовать медноволосую бестию.

Колдуньи, молча готовящие завтрак, разом обернулись на мягкую волну энергии, что стала излучать лесавка.

— Чего это она? — удивленно произнесла Вера, чувствуя какого рода энергия исходит от прильнувшей к Юре лесавки. — Во дает!

— Лесавка она, или будь русалкой, да хоть мавкой, она, прежде всего женщина. Как и мы с тобой, — изрекла Настя. — Ты ведь тоже чувствуешь к нему это странное, неодолимое влечение?

Вера не хотела разговаривать с Настей, но сейчас она не насмехалась, и не язвила, а задала откровенный вопрос.

— Когда он рядом, сердце в груди колотится как бешеное, — нехотя призналась Вера.

— Я вообще с трудом сдерживаюсь, чтобы не завалить его и не изнасиловать прямо на месте, — смутившись, хохотнула Настя, вся порозовела и чуть не выронила в котелок банку с солью. — И вроде бы не красавец, моська конопатая, а я таких не люблю. Но так и подмывает затащить его в какой — нибудь темный уголок и прижать к стенке, чтобы даже вывернуться не смог.

— У меня примерно такое же желание, — обалдев от такой откровенности отвечала Вера, сдерживаясь, чтобы не залиться краской. — Потому, я специально отвлекаюсь на Ивана. Он хоть и не молодой, но тоже по-своему красив.

— Я тоже! — прикрыв рот ладонью, захохотала Настя. — В своих фантазиях, я до чего только не доходила с Иваном. Знал бы он, то офигел бы, — весело улыбаясь, тихо поведала она.

Вера не ответила. Она просто глупо захихикала, наконец, не сдержалась, и краска хлынула на ее лицо.

— Вот мы дуры, — прыснула Настя. — Ой, каша подгорает, — смеясь спохватилась она и стала помешивать варево в котелке. — Вера, прошу, не обижайся на меня, — вдруг искренне попросила она.

— Да я и не обижаюсь.

— Ну, я ведь вижу. Вер, я сама знаю, что я зараза и стерва еще та, но ничего не могу с этим поделать. Я не хочу никого обижать, но все время, обязательно вылетает из меня всякая дрянь. Не могу я сдерживаться. Будто проклятие какое-то. из-за этого у меня не было друзей. Ну вот такая я. — Сделалась грустной Настя. — А Полынь, моя внутренняя стерва невзлюбила, только за то, что она такая красивая. Я против нее ничего не имею. Но ревность душит, и зависть. Так и подмывает ей сказать какую — нибудь гадость.

— Ну, ты чего? — проникновенно обратилась к ней Вера. — Не кисни подруга, — подмигнула она. — Я не злилась на тебя и не злюсь. Но и ты не обижайся, когда я тебя торможу. Я ведь ради твоего блага. Иван, хоть и не показывает, но весь на нервах. Не сдержится и прогонит нас взашей.

— Спасибо подружка, — счастливо улыбнулась Настя. — Мир? — протянула она мизинчик.

— Мирись — мирись и больше не дерись! — сплетя мизинчики весело проскандировали колдуньи и обнялись.

Юра судорожно вздохнул. Вместо того чтобы расслабиться он хотел в тот момент только одного, о чем с большим трудом, тут же запрещал себе думать. Полынь источала такой сладкий, такой манящий запах, что начинала кругом идти голова.

— Полынь, — с трудом прошептал он. — Ты мне не помогаешь. Сбавь обороты.

— Прости, — вдруг опомнилась она и ослабила натиск энергии. — Я не рассчитала сил.

— Почему на меня действуют твои чары? — спохватился Юра.

— Я не подумала, — извинялась лесавка. — Это твоя кровь во мне. из-за нее все.

— Больше так не делай, пожалуйста, — попросил парень наконец, справившись с нахлынувшим возбуждением. — Что делать со змеем?

— Просто посмотри на него. Постарайся его почувствовать. Вас связывает неразрывная нить, — более не вызывая возбуждения мягко вещала Полынь. — Почувствуй эту нить, и двигайся по ней, но мягко и осторожно. Он еще молод и всего на свете боится. Покажи, что ты ему не враг, ты друг и не хочешь ему зла.

Юра настроился и стал искать ту самую нить, среди буйства энергий. Долго ничего не происходило. Вокруг была просто дикая мешанина из эманаций боли умерших людей. Они наоборот сбивали его еще сильнее. Эхом проносились крики ужаса, плачь и мольбы. Они пытались в него проникнуть, завладеть чутким разумом. Но вот он обнаружил нечто иное и холодные, липкие щупальца энергии смерти стали отступать прочь. То, что он нашел, было словно дуновение теплого ветра. Трепещущий энергетический поток.

— Нашел, — тихо, стараясь не упустить найденную нить, сказал Юра.

— Не приказывай, проси, — продолжала направлять его лесавка. — Принуждение порождает страх и злобу. Насильно, он лишь будет тебе служить и исполнять приказы. Но не жди верности и дружбы от раба. Покажи ему, что ты не хозяин, ты просто друг.

Юра осторожно двинулся по потоку, при этом понимая правильность слов Полыни. Он ни разу не слышал, чтобы Иван приказывал, что — либо Фоме или Грому. Наставник действительно просил. Вот в чем был его секрет. И только сейчас, лесавка открыла ему глаза на истинную суть этой волшебной связи.

Парень закрыл глаза, теперь он смог увидеть нить, что связала его со змеем. Она казалась мощным потоком, но он увидел, что на самом деле она тоньше паутинки, и при этом источает мягкий, ровный свет. Боясь случайно оборвать ее прикосновением, он мысленно двинулся к ее концу. В конце было небольшое трепетное нечто, что он пока не мог рассмотреть.

— Открой ему навстречу душу, — слышался отдаленный голос лесавки. — Подари ему свое тепло.

На другом конце паутинки оказался маленький, хрупкий, светящийся змееныш. Он был испуган, махал крошечными крылышками, пытаясь улететь. Он клевал и старался порвать паутинку, что держала его в безграничной пустоте. Он тоненько пищал, чувствуя, что не может избавиться от капкана, в который попал. Юре показалось, что малыш просто испуганно плакал. И это действительно было так.

— Тихо малыш, — успокаивающе обратился к нему Юра. — Я не хочу тебе зла.

Он подставил руку и легонько повел ею вверх, будто пытался поймать на ладонь невесомую пушинку. Крохотный змей действительно оказался легким, будто пух, и хрупким как снежинка. Он опустился на его ладонь, сложил крылышки, свернулся змейкой и испуганно задрожал.

— Не бойся малыш, — успокаивал Юра.

Осторожно, стараясь не повредить это беззащитное и хрупкое существо, он погладил дрожащую спинку. Змееныш пискнул и перестал дрожать.

— Все хорошо маленький. Давай дружить?

Он снова легонько провел по миниатюрному тельцу. Малыш поднял головку и неожиданно погладился головой о палец Юры. Парень замер, опасаясь спугнуть завязывающийся контакт. Малыш погладился еще, и вдруг влез на палец и крепко прижавшись, обвился вокруг него будто перстень.

— Молодец, — сказала Полынь, и видение внезапно растворилось.

— Что это было? — восторженно спросил подмастерье одарившую его красивой улыбкой лесавку.

— Это было то, что вы называете душой. Его сущность, — указала она на расправляющего крылья змея, который будто сбросил камень с плеч.

Теперь он смотрел на парня без страха и вражды. Махнув крыльями, он спланировал, и приземлился прямо напротив подмастерья. Аспид сложил крылья и преданно воззрился на него.

— Будешь? — спросил Юра, показав ему кусок мяса.

Аспид сложил воротник и издал клекот. Юра собрался бросить мясо к его когтистым лапам.

— Помни, — остановила Полынь его бездумное движение. — Ты ему не хозяин. — пронзительно посмотрела она парню в глаза.

Друзьям, мы выказываем уважение, подумал он, и вспомнил, как это делает Иван.

Юра опустился на колено, и протянул змею мясо на ладони. Аспид осторожно взял лакомство с его руки, положил на землю. Придавив трехпалой лапой, он оторвал полоску суховатого мяса, и довольный стал заглатывать не жуя.

— Вот в чем секрет, — пораженно обратился он к Полыни. — Уважение. Я этого раньше в упор не видел. Хотя сотни раз наблюдал, как Ваня кормит Фому. Вот в чем состоит волшебство. Ведь, питомец у мастера это не правило, а скорей исключение. Даже у великих мастеров редко были помощники — звери.

— Пищу, на землю бросают рабам, — вдруг послышалось со стороны.

Иван весь процесс приручения наблюдал издалека. Он не стал вмешиваться, услышав, как мудро напутствовала парня Полынь. Он сам так бы не смог. Теперь он приближался с улыбкой на изнеможенном лице. Юра понял, что закончилось действие зелья, и наставник держится на одном упорстве.

— Но Фома, он ведь вынужден торчать в переноске, — удивился Юра.

— Наш увалень, сова, а не орел, — ухмыльнулся Иван сквозь нахлынувшую усталость. — К тому же, он толстый и ленивый. Он физически не способен на длительные перелеты. Потому я его катаю, а не вынуждаю, летать за мотоциклом выбиваясь из сил. — Иван вздохнул. — Интересно, как там ему живется у старушки?

— Да скорей всего хулиганят на пару с дедом, — хохотнул подмастерье в ответ и с опаской погладил сложенный воротничок змея.

21. В черном — черном городе

Колдуньи слегка пересолили и подпалили кашу, но не критично. В принципе есть можно, а можно было, и приготовить еще раз, благо припасов было в достатке, но Иван не хотел терять время. Пережевывая без аппетита пахнущую дымом кашу, он молча смотрел на дотлевающие в костре головешки пытаясь игнорировать ставшую родной боль во всем теле.

— Юра, а как ты его назовешь? — спросила Катя указывая на сидящего, на крыше беседки аспида.

— Не знаю, — честно ответил он. — Ничто на ум не идет.

— Назови его Барсиком, — ухмыльнулась Настя.

— Только после того как он шерстью обрастет.

— Тогда недолго осталось, — поддержала разговор Вера. — Лето близится к концу. У него вон уже, и шерстка из — под чешуек показалась.

— Да ну нафиг, — отмахнулся Юра. — Может его еще Шариком назвать?

— Назови его Ра, — предложила Вера.

— Ра, — парень задумался, — Ра и Юра. Прикольно. Но Ра ведь соколом был.

— Соколом был Гор. — подметила Настя.

— Вы еще Кетцалькоатлем назовите, — устало произнес наставник отставляя миску с недоеденным завтраком. — По аналогии.

— Кетца — че — че? — озадачился Юра, впрочем, как и все присутствующие. — Язык сломать можно. Нет уж, дичь какая-то, — отмахнулся он. — Пусть уж лучше будет Яром, сокращено от «Ярило». Вон как солнышко любит, распластался весь и балдеет под лучами.

— Ну, раз с этим разобрались, то теперь нужно обсудить более насущное дело, — сказал мастер, окинув всех серьезным взглядом. — Курсантки, сейчас вы экипируетесь, берете мотовоз, оружие, и в сопровождении Полыни и Грома, возвращаетесь в Криничный.

— За что? — вскинулась Настя. — Мы ведь ничего не сделали.

— Это не наказание, — стал пояснять Иван. — Вы будете выполнять боевую задачу. Я вверяю вам миссию по сопровождению Катюши в безопасное место.

— Но… — хотела возразить Вера.

— Никаких «но», — отрезал мастер. — Это не обсуждается. Возвращаетесь тем же маршрутом, которым ехали сюда. Полынь, — обратился он к поникшей лесавке. — Прежде, чем подъехать к Криничному, ты проводишь разведку. Если в поселке все плохо, что не исключено, то на этот случай я отметил на карте запасной маршрут. По большой дуге огибаете, Криничный и едете в рыбачий поселок, помеченный на карте. В этом поселке живет старая знахарка, оставите Катюшу у нее. Я написал на всякий случай письмо и ей.

— Дядя Ваня, — скуксилась девочка. — Я хочу с тобой.

— Нет. Извини Катюша, но тебе с нами нельзя, — грустно улыбнулся Иван.

— В Криничном все в порядке, — вдруг заявила Вера. — Прости Иван, я должна была признаться раньше. — Она виновато посмотрела на мастера. — Я держу связь с Кариной. И, она уже знает о Катюше.

— Даже так? — вскинул бровь Иван. — Ну — ка подробнее, пожалуйста, зачем Карина приставила ко мне шпиона? — с неприятным холодком поинтересовался он у колдуньи.

— Я не шпион, — возразила она. — Я сама решила ехать с вами. Карина просто попросила, заодно поддерживать связь, для подстраховки. Впрочем, можешь сам ее обо всем спросить.

— Как? — удивился мастер.

Вера не ответила. Вместо ответа она удобнее умостилась, приняла расслабленную позу, закрыла глаза и сосредоточилась. Несколько минут она продолжала сидеть в воцарившемся молчании. Не происходило ровным счетом ничего.

Подмастерье с Настей бросали взгляды по сторонам, не представляя, чего ожидать, а Иван продолжал сверлить взглядом недвижимую девичью фигуру.

— Здравствуй рыцарь, — неожиданно произнесла колдунья голосом Карины и посмотрела на удивленно воздевшего бровь Ивана. — Как самочувствие? — мягко улыбнулась Вера, копируя мимику Карины.

— Здравствуй Карина, — отозвался мастер. — Вашими молитвами. Жив и то хорошо.

— Ты выглядишь уже куда лучше. Вера, по-видимому, получила взбучку, раз открыто вышла на связь?

— Еще нет, но получит обязательно, — пообещал Иван. — Не люблю, когда за моей спиной плетут интриги.

— Какие интриги, о чем ты мастер? — отмахнулась Карина. — Мы тебе не враги, напротив обязаны очень многим, потому я и попросила Веру, время от времени рассказывать, как проходит ваше путешествие. А в случае беды мы подстраховали бы ваш отряд.

— Подстраховали? Как?

— Переместили вас из опасного места в Криничный.

— Это не возможно, — возразил Иван. — Люди веками пытались освоить телепортацию, и, насколько мне известно, далее перемещения микронного шарика дело так и не пошло. Я не слышал ни об одной удачной телепортации человека. К тому же, для этого нужны специальные технологии, установки и как минимум один мощный реактор.

— Все бестолковые механизмы и технологии остались в прошлом Иван, — своим убаюкивающим тоном проворковала Карина. — Все изменилось мастер. Настало новое время. Время магии. Пора принять, что весь технологический прогресс был ложным путем. Он увел человечество от тайн природы, которые оно так и не смогло постичь. — Она замолчала, Иван в свою очередь молчал, ожидая продолжения. — Посмотри на Полынь. Она знает секрет.

До того не обращающая внимания на разговор лесавка, что веточкой выводила завитки в сером пепле, удивилась и непонимающе посмотрела на колдунью.

— Я ничего не знаю, — мотнула головкой она.

— Каждый раз, исчезая в тонком плане, ты делаешь не что иное, как телепортируешься. С твоей помощью мы можем вернуть вас в Криничный сквозь тонкий план. Твои сестры здесь, усилят связь, удержат направление, и в течение секунды вы окажетесь в поселке.

— Как-то слишком у вас все просто, — резонно заметил Юра. — А если нас в тонком плане наизнанку вывернет? Или вообще на кубики нашинкует? — он улыбнулся лесавке. — Извини полынь. Она лесавка, но мы ведь нет. Мы простые люди, и кто знает, как на нас повлияет тонкий план.

— Ты все слышала. Юра в полной мере озвучил мои опасения, — поддержал ученика мастер.

— Я не стала бы тебе этого предлагать, если бы это было опасно. Наша задача сохранить твою жизнь, а не уничтожить тебя.

— С чего такая опека? — прищурился Иван.

— Вы с Юрой, помогли нам создать то, о чем мы ранее и не помышляли. Прибежище для людей со способностями. Мы защищены, хорошо обустроены и к тому же мы решили развиваться и шириться. Скоро, мы начнем строительство школы. Понимаешь, это будет первая независимая школа для колдунов. И в отличье от мастерских школ, мы собираемся выпускать настоящих магов.

— А вы там размахнулись с масштабом, — улыбнулся мастер. — Только это не объясняет ценность моей персоны.

— Все просто Иван. Мы давали тебе клятву. На ней все держится, и никто не посмеет ее нарушить, пока ты жив. Ты гарант нашей стабильности и процветания.

— Вот в чем дело, — покачал головой Иван. — Ценность моей тушки стало быть возросла в разы. А не проще вам собраться и по-человечески все обсудить, утрясти разногласия, притереться, чтобы не надеяться на клятву?

— Мы над этим работаем, — улыбнулась Карина. — Со временем все так и будет. Но пока, вся надежда только на клятву, — она замолчала, и приняла задумчивый вид. — Вера слабеет. А у нас еще одно дело. Где девочка, что вы обнаружили? Ты ведь надеюсь, не собираешься тащить малышку с собой?

— Я похож на сумасшедшего? Катюш, подойди к тете, познакомься, — попросил он малышку, удивленно наблюдающую за происходящим.

Катя обошла Полынь, Юру, Настю и встала пред колдуньей. Ничего не произошло. Колдунья по-прежнему в ожидании смотрела сквозь нее на Ивана.

— Где же она? — не обратив внимания на стоящую пред ней девочку, спросила Карина.

— Катюш, — вздохнул Иван. — Снова балуешься?

— Извини дядя Ваня, — виновато улыбнулась Катя и сделала пасс ручкой, словно смахнула с себя нечто невидимое. — Здравствуйте, — стеснительно произнесла она, отвернув лицо. — Я Катя Найденова.

— Здравствуй дитя, — приветливо заулыбалась Карина. — Теперь я вижу. Ты обладаешь огромным потенциалом. В тебе очень сильный дух девочка. Но почему ты на меня не смотришь? Не стесняйся меня.

Катя повернула лицо полностью, и Карина смолкла, увидев грубую повязку, скрывшую пол лица.

— Что у тебя с личиком? — плеснула она руками.

— Изуродовано, — поникла головой девочка.

— Ну — ну не расстраивайся, — подбодрила ее колдунья. — Мы постараемся это исправить.

— Честно — честно? — обрадовалась Катя.

— Даю слово, — она обернулась к Ивану. — Мы забираем ее прямо сейчас. Следует заняться лечением как можно скорее.

— Я не пущу ребенка в непроверенный портал, или что вы там собрались создавать. Я должен проверить безопасность лично, — с покряхтыванием поднимаясь с места, решительно сказал мастер.

— Тогда начнем, — ответила Карина, и вдруг обронила голову.

— Карина, — потормошил Иван колдунью за плечо.

— Здесь только я, — подняв голову, устало произнесла Вера. — Я отдохну немного, хорошо?

— Отдохни, — согласился мастер.

Юра вскочил на ноги, едва только почувствовал, как нарастает сила. Заклекотал и вздыбился на крыше беседки аспид. Лесавка завертела головой. Порыв ветра качнул серую золу в кострище. Рядом с Полынью появился небольшой вихрь, что набирал обороты. Вот он вытянулся в человеческий рост и рассеялся. На его месте появилась Крапивка.

Выглядела она необычно. Золотистые волосы были убраны в красивую прическу, на лбу был тонкий серебряный обруч, в ушах красовались серебряные серьги, на плечах была расшитая серебром зеленая накидка, что покрывала собою белое платье с оборкой. Лесавку было не узнать.

— Здравствуй Крапивка, — поприветствовал ее первым Иван. — Ты восхитительно выглядишь!

— Здравствуй Иван, — ласково улыбнулась она. — Благодарю, — лесавка слегка поклонилась.

После она как-то странно посмотрела на Полынь, подошла, взяла ее за руки и что-то защебетала на своем языке. Полынь поникла, и нехотя что-то отвечала, но Крапивка, судя по всему, настойчиво требовала ответа. Лесавка не выдержала и расщебеталась. Она говорила и говорила, а Крапивка обняла ее, и, поглаживая ее спину слушала. Она с улыбкой посматривала на Юру, от чего у того невольно стал дергаться глаз.

— Все хорошо сестричка, — по-человечески ответила она, смотря в полынные глаза. — Пусть все идет, как идет. Сейчас мне понадобится твоя помощь, — взяв ее за руку, произнесла она и обратилась к мастеру. — Иван, возьми нас за руки.

Казалось, он лишь коснулся их нежных ладоней, мир покачнулся, и Иван оказался в незнакомом месте. Но присмотревшись, он узнал Криничный, который преобразился до неузнаваемости. Серый и унылый, как и большинство селений, ранее, теперь он стал цветущим садом. Домики починены, выбелены и выкрашены. Аккуратные палисадники, чистые улочки, люди, постоянно находящиеся в движении. Новая жизнь кипела в ставшем уютным поселке.

— Видишь Иван, — послышался мягкий голос за спиной. — Ничего опасного.

Он развернулся на голос. Естественно это была Карина. Она была в сопровождении колдуний и лесавок. Все в красивых накидках, и выглядят, будто каждая княжна, и титулом никак не ниже.

— Не зря тебя народ избрал, Карина, — восторженно рассматривая оживший и обновившийся поселок, сказал мастер. — Вы действительно не шуточное дело затеяли.

— Сколько еще можно было прятаться и скрывать свои способности Иван? Рано или поздно, это было неизбежно. И вот благодаря двум заблудившимся парням, приговоренные к смерти, обреченные, обрели свободу и новую жизнь. Это все ваша заслуга.

— Не преувеличивай, — отмахнулся мастер. — Мы просто делали свою работу. Уничтожали зло. Остальное твоя заслуга. — Мимо прошел хорошо одетый леший, завидев Ивана, он улыбнулся и уважительно поклонился. Иван ответил тем же. — Катюше здесь будет хорошо, — улыбнулся мастер. — И еще одна просьба: сообщите о ней как — нибудь мастерам Сифону и Хмыку. Если я не вернусь, они примут участие в ее воспитании. Она дочь нашего брата, героя, что сложил голову ради спасения человечества. Ей нужны родные люди.

— Ты собираешься сложить голову, но не повернешь назад? Иван, осмотрись вокруг внимательней. Посмотри на этих счастливых людей. На нашедших с ними общий язык стихийных. Это все держится на тебе. Если ты сам свою жизнь не ценишь, то хотя бы помни, что от тебя зависит будущее многих людей. Береги себя ради нас, ради Катюши.

— Вы себе надумали, что от меня что-то зависит. Все в ваших руках. Есть я или нет, без разницы. Вы сами вершите свою судьбу.

— Мы это прекрасно понимаем, — улыбнулась колдунья. — Но все же, пока ты жив, нам всем спокойней.

— Ладно, — вздохнул мастер. — Верните меня обратно.

— Я не прощаюсь, — подмигнула Карина. — Успеха тебе мастер!

За полуразрушенным мостом, была отлично укатанная насыпная дорога, что огибая озеро, вела прямо в Озерный. Повсюду была разруха и запустение. Не смотря на хорошую дорогу мотовоз, буквально полз, объезжая поваленные деревья, кучи валежника, и неясно кем, бешенными или горожанами сложенные баррикады. Выбеленные скелеты висельников, что долгое время болтались в петлях, по большей части развалились, украсив обочины россыпями костей. Виселицы покосились, а на пустующие были навешены черные полотнища с изображением черепа. Этот незамысловатый знак предупреждал путников о том, что в городе мор.

Еще несколько баррикад с развивающимися над ними черными тряпками остались позади. из-за густых деревьев и кустарников, наконец, показалась черная гладь озера. Она напоминала огромное полотнище, на котором только не хватало наспех нарисованного черепа, но зато из его центра высилась огромная покосившаяся башня. Верхушки подобных конструкций едва виднелись из воды и были полностью во власти гнездовий аспидов.

В этих конструкциях давно перестали угадываться очертания древних, многоэтажных домов из стали и бетона. Они густо поросли вербами, влаголюбивыми кустарниками, плетущимися растениями и стали излюбленным местом гнездовья летучих змей, что обожали, такие вот труднодоступные, укромные места.

— Это что же, целый город лежит на дне? — рассматривая башню, удивился подмастерье.

— Только половина, — отозвалась на это Настя. — На развалинах второй половины стоит Озерный. После ледника, грунты напитались влагой, превратились в сплошное болото, и руины стали наиболее устойчивым местом для строительства нового города. Хотя выбор основателей лично я не понимаю. Вокруг сплошная глушь, топи и трясины. Не самое хорошее место для города.

— Но при всем при этом, по слухам здесь жили достаточно неплохо, — вклинилась Вера.

— Налюбовались? — поинтересовался настороженный мастер. — А теперь привели оружие в боевое положение, запасные обоймы во все карманы. Не нравится мне эта тишина. Юра, Полынь, метнитесь разведать дорогу.

Пока девушки были заняты экипировкой, Иван тревожно всматривался в кусты, вслушивался в доносящиеся из болот звуки, и не забывал, не спускать глаз с плещущегося всего в нескольких метрах озера.

Вера закончила первой. Сноровисто зарядив автомат и разложив по карманам полные магазины, она, подражая Ивану, вся обратилась вслух. Но ей быстро надоело. Смотреть на то, как копается Настя, было неинтересно, и колдунья решила задать мастеру давно интересующий ее вопрос.

— Иван, расскажи, пожалуйста, почему все так носятся с этими клятвами мастерам?

— Есть как минимум две причины, — начал он, прислушался, но после продолжил. — Первая, это старая легенда, а вторая чисто практическая. Тебе какую рассказать?

— Давай легенду. Обожаю всякие истории.

— Пару сотен лет назад, где-то в районе мирного княжества на скалистом возвышении стоял крупный, зажиточный поселок. В лесах вокруг было полно дичи, в реке омывавшей скалы было в достатке рыбы, а просохшая долина стала давать богатые урожаи. Только не было в той деревне счастья. Люди там были хмурыми и негостеприимными. Ходили слухи, что завелась у них в окрестностях нечисть, что похищала людей, скот, и от того там люди такие нервные были.

Услышал эту историю проезжий мастер, и решил разведать, что да как. Вдруг заработок подвернется, а может, оправдается и параллельно курсирующий слух, который ему рассказали по секрету в корчме соседнего селенья.

Приняли мастера в поселке пресно, но оказалось, нужда в нем действительно была. В глубокой расселине за поселком завелось чудовище, и таскало оно сначала скот, а потом человечину распробовало и стало охотиться исключительно на двуногую дичь.

Собрал мастер всех жителей поселка и, как принято, стал назначать цену за работу, так чтобы и себя не обделить, и у людей лишнего не брать. И удивился, когда народ без торга, сходу одобрил задранную цену золотом. Не споров, ни препираний и попыток сбить цену до минимума. Это было подозрительным. Тогда озвучил он слушок, что слышал о поселке этом. О том, что весь их достаток от того, что они Черному Богу жертвы приносят. Да не овечек невинных, а людей.

Мастера высмеяли. Но он сказал народу, что ему спокойней работать будет, ежели они все ему поклянутся, что слухи те ложь. Посмеялись снова, покрутили у висков, мол, взбрендил мастер, но все же поклялись, что все это ложь и напраслина завистников.

Мастер тот был человеком честным и в клятву верил свято. Успокоился он, собрался с силами и в сопровождении старосты отправился к расселине, у которой исчезали люди.

Ветер выл в той расселине. Порывы сдували с краев камешки, и неслышно было даже того, как они падают на дно. Пока староста присел на камень и раскуривал трубку, походил мастер по краю, пораскинул мозгами и понял в чем дело. За это грех было деньги брать.

Несущийся по расселине ветер, просто засасывал, будто в трубу, любого, кто имел неосторожность слишком близко подойти к краю. Вот он и весь монстр.

Эти мысли он тут же и озвучил задумчиво курившему старосте. На что тот ответил, мол, не дураки, сами знают, но монстр есть на самом деле. Но только нужно дождаться, когда луна выйдет, и тогда он себя проявит во всей жуткой красе.

Спорить смысла не было. Мало ли какое чудище еще появилось. Тогда их было просто наводнение, всяких разных. Авось нечто новенькое. Стали они ждать. По небу ветер прогнал стада пушистых облаков. Оглянуться не успели, как над расщелиной повисла полная луна.

Привязали они веревку к одинокому, исковерканному деревцу. Мастер обвязал себя за пояс, а староста просто крепко за нее держался, и осторожно ступая, пошли они к краю пропасти.

— Видишь мастер, в — о — он там прямо под тобою?

— Вижу, да только не пойму. Белеют россыпи какие-то. Ни то снег, ни то лед. Ни то кости. Да много так.

— Процветание требует многих жертв, мастер, — ухмыльнулся староста и вонзил клинок под ребра не ожидавшему такого поворота, охотнику.

— Но вы ведь клялись, — прохрипел опустившийся на колени мастер, пустив изо рта кровавую струю.

— Я клялся, что мой поселок всегда будет процветать. И клялся не тебе человечишке паршивому, а самому Черному Владыке. Жизнь, взамен на богатый урожай. И я свое слово держу. Вовремя ты подвернулся. Урожай теперь будет знатный.

С этими словами староста перерезал веревку и столкнул хрипящего мастера в пропасть.

Последнее, что разобрал в завывании ветра староста, был крик «Я вернусь». Но не слышал он, что долго падая, мастер, проклял всех клятвопреступников, поклялся вернуться и наказать каждого кто предал клятву.

Никто не спросил старосту, куда исчез мастер. Напротив, народ повеселел и стал готовиться к сбору урожая и ярмарке.

Урожай действительно был богатейшим. На ярмарку съехались купцы из окрестных сел и городов. Все ели и пили досыта. К ночи мало кто был трезв.

После заката, в распахнутые ворота поселка вошел высокий темный человек, на которого не сразу обратили внимание.

Первым от страха протрезвел староста, когда увидел черное от спекшейся крови лицо незнакомца, и окровавленный, рваный мастерский камзол на нем. И именно он стал первой жертвой проклятия.

В мастера стреляли, его резали, кололи вилами, но ничто не могло остановить его гнев. Он настигал каждого, кто ему клялся, и рвал голыми руками.

Купцы, бросив свои товары в панике бежали со всех ног, как и некоторые жители которым посчастливилось улизнуть. Те же, кто бежать не успел, запирались в домах, прятались в подпол, причитали и молились своему Черному Богу. Но он был глух. В ту ночь он был на стороне воздающего по заслугам мастера. Ведь даже боги не любят тех, кто не держит своего слова.

Мастер выбивал двери в домах, вытаскивал клятвопреступников из — под кроватей и из погребов, выволакивал на улицу и рвал на куски, и так от дома к дому, пока в поселке не осталось ни одной живой души. После он поджег дома, и ушел сквозь те ворота, которыми пришел. Ушел искать тех, кто успел уйти от его праведного гнева.

И так став жнецом он бродит, по сей день, ведь клятвопреступники никогда не переведутся, а значит, пока существует род людской, у него всегда будет работа.

— Я впервые слышу эту историю, — потрясенно произнесла Вера. — Весьма поучительно.

— Эта история не особо популярна, — улыбнулся Иван. — Потому как, лжецы при ее упоминании бледнеют.

— Ты говорил, что причины две. Какая вторая?

— Ой, она банальна и проста, — отмахнулся Иван. — У нас отлично налажена связь, и если где-то мастера обвели вокруг пальца, то об том месте, и человеке который нарушил слово, узнают все братья. А стало быть, пусть там хоть драконы заведутся, ни один мастер и пальцем не пошевелит, чтобы помочь. Потому стараются напрасно мастеров не вводить в заблуждения, себе дороже.

— Я слышала, что Честный Мастер или просто Жнец, никакая не байка, — отозвалась, наконец закончившая со своей экипировкой Настя. — Правда голыми руками он не разрывает. Теперь он действует более тонко и изощренно. Даже довелось наблюдать однажды, как это происходит.

У нас на курсе один заносчивый парнишка, специально клялся, в чем попало налево и направо, а после захода солнца вышел в глухой дворик, построенный по типу большого колодца и стал кичиться, мол, где ты Честный Жнец? Конечно, чего бояться, глухой двор, один вход, и он же выход, толпа послушников, и одинокое хилое дерево в центре. Но, награда нашла своего победителя и там.

Кот на крыше, пытаясь добыть легкую добычу, раздраконил сонных воробьев. Они с верещанием стали вылетать из — под черепицы, куда глаза глядят, ну один и сбил тому пареньку на голову гнездо с шершнями. О том гнезде и знать никто не знал. Оно было надежно скрыто от взоров листвой. Просто раз, откуда не возьмись, жужжащая шапка, бац, и наделась на голову шутника. Никто испугаться толком не успел, а шершни уже насмерть его изжалили.

И такие случаи не однажды происходили. То змея в кровати, то паук в обуви, то кипяток с холодной водой перепутали. Честный Мастер, без работы не засиживается.

— Я уже пожалела, что спросила, — зябко повела плечами Вера. — Еще и место располагает. Кругом тряпки эти черные болтаются, а на деревьях вороны каркают. Как в детских страшилках: в черном — черном городе… Б — р — р — р.

— Вы чего тут развопились? — полушепотом поинтересовался возникший из кустов подмастерье. — На пикник едете что ли?

— Что там с дорогой? — спросил его Иван.

— Делегация встречающих, — недовольно отвечал Юра. — С хлебом — солью, вилами и топором. Готовят нам радушный прием.

— Объехать никак, — произнесла возникшая из ниоткуда Полынь. — Кругом сплошные топи.

— Давай подробней, — нахмурился Иван.

— Классический мешок, — отмахнулся Юра и стал палочкой чертить расположение сил противника. — Тут и тут, где-то по пятеро психов, может больше. Остальные прячутся за баррикадой, перекрывшей дорогу. Эти значит, встречают в лоб, а эти и эти выступят в спину.

— Значит так, — почесал маковку Иван. — Полынь побудь пока на стороже. Юра, нам нужны бомбы со шрапнелью. Сейчас мы быстро собираем две бомбы направленного действия, вы с Полынью минируете секретчиков с таким расчетом, чтобы конусы взрыва не зацепили мотовоз, после зачищаете тех, кто останется в живых, а мы с девчонками пока возьмем на себя заградчиков. Как только со своими закончите, выдвигайтесь во фланги, возьмем их в клещи.

Но не всегда, все происходит, как того хотелось бы.

Первая бомба сработала на — отлично, нафаршировав выскочивших из засады страшил металлическим мусором и битым стеклом, а вторая сработала с отсрочкой в десяток секунд. Десять секунд, иногда это очень много. За это время бешеные успели выйти из зоны поражения, и взрыв зацепил лишь одного. Но и тот устоял на ногах, и, не замечая ранений, рванул со всеми штурмовать мотовоз.

Гром, выпрыгнув из мотовоза первым, будто маньяк — пироман принялся поливать огнем преградившую дорогу баррикаду. Полыхнувшее нестерпимое пламя выкурило шайку бешенных, и они с воплями рассыпались кто — куда.

В борт мотовоза впилось несколько хищных пуль. Иван разрядил в стрелявшего шестиствол. Полетели ошметки плоти, вырванные крупными зарядами картечи. Настя послала несколько одиночных выстрелов в сторону набегающего страшилы с испещренным язвами лицом. Он вскрикнул и улетел в придорожную канаву.

Вера отстреливалась скупыми очередями от бешенных засевших в кустах. Иван поддержал ее, поскольку из кустов огрызался автомат. Несколько зарядов картечи разметали в пух зеленую листву и в мелкую щепу молодые поросли лещины.

Автомат смолк.

Позади, слышались возня и стрельба из пистолета.

Мастер бросил быстрый взгляд и увидел, как полынь сошлась в рукопашную с двумя обезображенными психами. К ним присоединился третий, занося над ней тяжелый топор на длинной рукояти, но его успокоил Юра, уложив две пули в разъяренное лицо. Полынь тем временем крутнулась, наотмашь рассекая грудь первого, второму вонзила в грудь клинок, нанесла удар ногой в живот, а после окончательно уложила второго, воткнув клинок в глаз по самую рукоять.

От быстрой стрельбы у Юры заклинило пистолет. Он сунул его в кобуру и нанес огненный удар, набросившемуся на него страшиле в лицо. Лицо тут же почернело, вспыхнули слипшиеся волосы, с вынимающим душу воплем псих вслепую понесся в сторону озера. Юра не бросался огненными шарами, сейчас роль огненных снарядов выполняли его кулаки. Их увили огненные змеи, и он с силой посылал их в корпус следующего врага. Нанеся серию ударов крупному противнику, он подсек его ногу, заставив того опуститься на колено, а затем нанес сокрушающий удар сверху, сложенными в замок руками. Объятый пламенем труп покатился в сторону сошедшейся с новым противником лесавки.

Иван, опустошив шестиствол, бросил его в кузов мотовоза, расстрелял обойму из пистолета, и, жалея, что заранее не принял зелье, выхватил из ножен кукри.

У колдуний вышла заминка. Они умудрились опустошить магазины одновременно. Скрывшись за бортом Вера, дрожащими от избытка адреналина руками никак не могла вставить полный магазин. Настя, схватив автомат на манер дубины, едва не расколола приклад об голову набегающего, обезображенного язвами страшилы, и стала визжать и плеваться.

— Что случилось? — вставив, наконец, магазин и передернув затвор, встревожилась Вера. — Ты ранена?

— Нет, — отплевываясь и утирая кровь с лица ответила та. — Лучше бы я была ранена.

Она тоже зарядила свой автомат, и с остервенением, не жалея патронов, продолжила стрелять по кричащим нечто нечленораздельное безумцам.

Обагрившийся клинок сверкал со скоростью мельничных лопастей во время урагана. Иван рубил налево и направо. Тупая боль лишила его былой скорости и реакции, что чуть не стоило ему остро отточенных вил в подвздошье. Отбив вилы в сторону левой рукой, широким взмахом, сверху вниз наискосок, он перечеркнул, глотку противника, крутнул кукри в руке и, взяв клинок обратным хватом, с треском пробил грудную клетку зараженного в районе сердца. Не обращая внимания на расплескивающего на него кровь, врага, он вырвал из слабеющих рук вилы и тут же метнул их на манер копья в направлении девушек, что совершенно не следили за тылами.

Как метательный снаряд, вилы были так себе, но Иван придал им достаточное ускорение, чтобы они, просвистев мимо девушек, вошли в брюхо подкравшегося безумца, что широко замахнулся косой, дабы одним ударом перечеркнуть обе девичьи фигуры.

Вера взвизгнула, а Настя с полным злобы выражением лица, выпустила в хрипящего урода остаток магазина.

Иван, покачнувшись от усталости, быстрым взором окинул окружающее пространство.

Полынь, обратившись вихрем, иссекла своего врага клинками, и послала пинком в кусты.

Юра, схватив крупного мужика, сплошь покрытого язвами за запястье, резко крутнулся, так что мужика выкрутило, и он согнулся с выпрямленной рукой, а после, оттягивая руку на себя, с силой нанес удар ногой в его челюсть. Раздался противный хруст, голова безвольно мотнулась, и бугай мятым кулем рухнул на дорогу.

Все. Засада была ликвидирована. Почти ликвидирована. Гром возился с последним, истошно орущим зараженным, пытаясь перекусить ему шейные позвонки. Вот, наконец, смолк и он. Гром встал над трупом и стал вертеть головой в поисках нового противника.

Воцарилась давящая на уши тишина. Пылала подожженная Громом баррикада, ветер развивал наброшенное на пустую виселицу черное полотно. На ближайшее густо поросшее мхом, мертвое дерево стали слетаться вороны. Голодное карканье, наконец, нарушило тяжелую тишину.

Огромные, отъевшиеся на мертвечине черные птицы стали нетерпеливо перетаптываться, на замшелых ветках. Но люди не собирались убираться, мешая начать им свой пир.

Покружившись над мотовозом, аспид выбрал наиболее удобную для приземления ветку и, махая кожистыми крыльями, разогнал наглых ворон.

Отдышавшись, Юра принялся за сканирование окружающего пространства. Но в ближайшем десятке метров в округе никого из живых врагов не осталось.

— Блин, растратил все силы, — утирая пот с лица, пожаловался подмастерье, подойдя к Ивану. — Перестарался.

— А зачем ты силой пользовался? — недовольно спросил наставник. — Мог бы и без фокусов обойтись.

— Пистолет заклинило, — пожал плечами Юра. — Да и вообще, должен же я тренироваться?

— Я знаю, где пополнить силы, — заявила Полынь, отирая пучком пожухлой травы, сплошь забрызганный кровью камзол. — Тут не далеко. Мне и самой не мешало бы набраться сил.

— Если это рядом, то давайте, пулей, — решил мастер, глядя на серые лица колдуний, одна из которых удерживалась, от того, чтобы не блевать.

— Иди за мной, — бросила лесавка парню, скрываясь в придорожных кустах.

Юра скрылся вслед за ней, а Иван направился к мотовозу.

Не смотря на всю свою ловкость и сноровку, Юре было трудно поспевать за стремительной лесавкой. Она, будто бы заранее зная оптимальный маршрут, с грациозностью рыси, прыгала с одной кочки на другую. Пробегала по замшелым, поваленным деревьям, скрывалась в нездоровых с виду зарослях тростника, ловко огибала топи. И все это на недостижимой для подмастерья скорости.

Несколько раз ей приходилось возвращаться, подхватывать оскальзывающегося парня, что, не выдерживая ее темпа, то чуть было не свалился со склизкого ствола прямо в топь, то промахивался мимо небольшой кочки, то терял ее в зарослях тростника. Но Полынь ни разу не выразила недовольства. Ее красивое личико, как всегда, было решительным и сосредоточенным.

И вот когда Юра думал, что этой беготне не будет конца, Полынь вывела его на окруженный топями небольшой островок. Больше всего он напоминал огромную, поросшую искореженными, молодыми осинами и ольхами болотную кочку. Присмотревшись, парень заметил, что это поросший мхами, рассыпающийся от старости и вечной сырости бетон. То тут, то там, из густых сплетений корней торчали ржавые, опасно заострившиеся обломки арматуры. Один не осторожный шаг, или неловкое движение и безрадостный исход, на ржавой железке был обеспечен.

Посреди островка стояло старое, со скрученным винтом стволом, дерево. Его густая, крона раскинулась в стороны, где нависая над темными, усеянными ряской водами, а где и вовсе утопала в болоте, обрастая колониями лишайника, грибов, и пучками темно зеленого мха.

На стволе тоже росли довольно странного вида грибы. И только осторожно пройдя по крошащемуся бетону ближе, Юра, понял, что никакие это не грибы. Это были вросшие в ствол человеческие кости.

Разрастаясь и вытягиваясь, дерево, растащило да смешало части человеческого скелета. Теперь берцовая кость торчала из ствола на уровне груди парня, а левая часть черепа, на половину погруженная в кору смотрела опустевшей глазницей с высоты не менее четырех метров.

— Странное дерево, — воздев голову и рассматривая пожелтевший череп, произнес Юра. — Как так кости вросли?

— Это не дерево, — ответила лесавка, возлагая руки на замшелую кору. — Это моя сестра. Ее звали Ольха. А эти кости принадлежат ее паре. Он был человеком.

— Что с ними случилось?

— Он состарился и пришел умирать сюда, на то место где впервые встретил Ольху. Она обняла его, на этом самом месте, и они встретили смерть. Молодая лесавка и одряхлевший воин, они умерли и стали единым целым. Теперь они все, что ты видишь вокруг, — обвела рукой топи Полынь.

— То есть, болото? — хмыкнул парень. — Это ждет нас с Осинкой? — качнул он, головой указывая на покачнувшееся от сильного порыва ветра дерево.

— Да, — помедлив с ответом, тихо ответила Полынь. — Когда ты состаришься, или погибнешь в бою, она примет смерть вместе с тобой, и Мать даст вам долгую жизнь в новом облике.

— Почему, — вздохнул горестно Юра, рассматривая дерево. — Почему она должна умирать? Ведь вы живете долго. Намного дольше людей.

— Ты не представляешь насколько долго, — с грустной улыбкой ответила Полынь. — И мы не должны, но умираем вместе с тем, с кем связаны навсегда. С возлюбленным.

Она посмотрела ему в глаза. Личико лесавки стало печальным, но даже в печали оно было красиво и притягательно как никогда. Юре показалось, что, еще секунда и Полынь потянется к нему с поцелуем. Ее поза, участившееся дыхание, и плеснувшая в него волна энергии, все выдавало ее желание. Но помедлив, она резко отвернулась.

— Это место силы, — тихо объяснила лесавка, обнимая ствол. — Делай как я. Да не стой же ты. Иван ждет. Он и так зол.

— Я не заметил, — удивился Юра, прижимаясь к мягкому мху, что покрывал собою львиную долю ствола.

— Мы для него обуза, — вздохнула она. — Мы его задерживаем. Но он это держит глубоко в себе. Поэтому давай пополним запас сил, и поскорей вернемся.

— Давай, — задумчиво ответил парень. — Но как?

— Расслабься, и повторяй за мной, слово в слово…

Порывшись в рюкзаке, мастер извлек из него очередной флакон колдовского зелья. Его янтарное свечение, притягивало взгляд, переливалось и искрилось за тонким стеклом. Иван замер отрешенно смотря на лежащий, на раскрытой ладони флакон. Его лицо все больше мрачнело. Цветные разводы сходящих синяков, стали выразительнее на хмуром лице, а серые глаза утратили блеск и замерли в одном положении. Он отстранился от мира и не слышал тихий разговор, устроивших помывку колдуний.

Решив использовать остановку по максимуму, они сбросили запыленную одежду, и, укрывшись от Ивана за бортом мотовоза стали смывать с себя пот, пыль и чужую кровь.

От холодного ветра смуглокожая Вера покрылась гусиной кожей, а белокожая, будто никогда не загоравшая Настя стала белее прежнего.

— Постираться бы, — вздохнула Вера, смотря на сложенную в сторонке, пыльную одежду.

— Ты что, совсем меня не слушаешь? — повысила голос Настя.

— Насть, — наливая воду из бадьи в ладони подруге, пыталась успокоить ее колдунья, — да обойдется все. Не дергайся ты так. Все будет хорошо.

— А если нет? — фыркнула девушка и с остервенением в который раз стала умываться. — Если я заразилась? Мало того, что на лицо, так брызги крови в рот попали. Ты понимаешь, — зло прошипела Настя, снова подставив сложенные ладони под холодную струю. — Это прямой путь к заражению.

— Ну, я не знаю, — вздохнула Вера, пытаясь найти утешающие слова. — Может это вовсе и не вирус. Митрофан ничего не обнаружил. А этот въедливый жук в своих изысканиях был педантичен и кропотлив. Он-то обязательно нашел бы причину, с его то лабораторией.

— А язвы? — растирая докрасна, лицо грубым полотенцем, пробубнила сквозь плотную ткань Настя. — Язвы у бешенных, это ведь признак инфекции. Что теперь делать? Я боюсь. Иван может… да что там, он обязательно решит, что я опасна. Возьмет, и вон из своего страшного дробовика отстрелит мне башку. — Она отняла от лица полотенце и полными страха глазами посмотрела на подругу. — Мне страшно, Вера.

— Иван не такой.

— Посмотри на него, — указала Настя на напряженную спину мастера. — О чем он так напряженно думает? Может он как раз сейчас решает: сразу меня застрелить, или подождать пока проявится зараза.

— Перестань параноить, — строго сказала Вера. — Он еще ничего не знает. И думает он сейчас не о тебе, не обо мне, и не о Полыни, это уж будь уверена.

Из придорожных зарослей появилась лесавка, а вслед за ней, запыхавшийся, но порозовевший и полный сил подмастерье.

Вера, мышкой шмыгнула дальше за борт, а замешкавшаяся Настя дала достаточно подробно рассмотреть парню себя во всей красе. Без малейшего стеснения она подхватила свою одежду и без особой спешки присоединилась к подруге.

Юра оценил. Мешковатый камзол Насти, скрывал достаточно аппетитные, гармоничные формы. Оценил и тут же забыл, переключившись на разговор с Полынью.

— Красивый у вас язык, — говорил он в спину Полыни, — но трудно выговариваемый.

— Это не наш, а ваш язык, — не поворачиваясь, отвечала она. — Просто он настолько древний, что люди его забыли, и даже не знают, что такой, когда-то существовал. В тонком плане нам вообще слова не нужны, а в вашем мире, чтобы общаться, приходится извлекать звуки вот мы, и пользуемся всеобщим, древним языком.

— Почему всеобщим?

— Потому, — остановившись у мотовоза, отвечала она. — Я помню те времена, когда на этом языке говорили повсеместно. И здесь, и за морем, и даже за океаном. Потом люди стали к нему примешивать более короткие, грубые слова, которыми заменяли для удобства старые, и так постепенно он исчез. Он растворился, потерялся в бездушной смеси новых языков, а те немногие слова что остались, переиначили, исковеркали, и окончательно лишили силы и смысла.

Юра замер пораженный тем, сколько же этой молодой и свежей на вид девушке сотен, а может даже тысяч лет. На языке вертелся закономерный вопрос, но задать его он так и не решился. Вдруг у них тоже не принято задавать девушкам такие вопросы. Воспримет за хамство, да как даст в лоб…

— Все, можем ехать? — хмуро осведомился Иван у играющей в гляделки парочки и выпил зелье.

На этот раз зелье пошло мягко, без каких — либо последствий. Будто воду выпил.

Только он об этом подумал, как резко резануло в правом боку, а в груди ухнуло и неровно застучало сердце. Изнутри вместе с судорожным выдохом появился едкий запах не то железа, не то окислившейся меди. Хотя было без разницы, поскольку запах был резким, отторгающим, и настолько неприятным, что появилась горечь во рту, а к горлу подступил ком.

— Погнали, — пожал плечами Юра.

— Курсантки, — позвал Иван и громко икнул. — Едем!

— Что-то ты позеленел, — заметил подмастерье.

— Зелье хреново пошло, — отмахнулся наставник и собрался идти, садиться за руль.

«Четвертая доза, интоксикация на лицо», — про себя подумал Юра, но вслух ничего не сказал.

Зная Ивана, Юра просто решил, что нужно избавиться на всякий случай от шестого флакона. Ведь если придется туго, то наставник выпьет его, не задумываясь. Такой он, Иван: то сама осторожность и рассудительность, то бездумные поступки на эмоциях. А Юра слова старушки запомнил хорошо. Шестой последний в его жизни.

— Погоди Иван, — остановила мастера наспех одевшаяся, растрепанная Вера.

— Да сколько можно! — не сдержавшись, зло воскликнул он.

— Я заразилась, — тихо, из-за спины подруги сказала Настя.

— Чем? — коротко спросил Иван, заталкивая обратно, неожиданно всплывшую на поверхность злость. — Если ветрянкой, то намажу всю зеленкой и побежишь за мотовозом, — попытался пошутить он.

— Кровь зараженного, попала мне в рот.

— И что? — безразлично спросил Иван, хотя заметил, как напрягся его протеже.

— Ну как же, кровь всегда прямая угроза заражения, — потупилась еще больше Настя.

— Тебя в Ордене вакцинировали?

— Ну и чего ты трясешься? От большинства известных инфекций ты защищена, — уговаривал девушку Иван. — Или по тебе уже язвы пошли? — насмешливо прищурился он. — Не вижу. А может тебе захотелось моего мяса? — продолжал ехидничать он.

— Нет, — растеряно пробубнила в ответ она.

— Юркиного? Нет? Неужели ты решила начинать с Полыни?

— Ваня! — растерянно воскликнула она. — Мне не смешно. Мне страшно.

— Мы с Юркой, за последнюю неделю по уши в крови бешенных измазались, — уговаривал ее мастер. — Я вакцинирован, а Юрка нет. И пока мы вас не рассматриваем в гастрономических целях. И не одной язвы не на нем, ни на мне. Я не знаю, что произошло с этими бедолагами, но это явно не инфекция. Так, что отставить панику, и марш на борт. Приведете себя в порядок по пути. Мы едем дальше.

— Ваня, — хлюпнула она носом. — А если я всё-таки заражусь? Я не хочу стать такой вот, как эти, — указала она на обезображенный язвами труп. — Тебе ведь придется меня… устранить угрозу.

— Господи, — бессильно воздел он глаза к серым небесам. — Я более чем уверен, что это не заразно, потому со спокойной душой даю тебе слово Мастера, что не убью тебя, — смотря ей в испуганные глаза, пообещал Иван.

Но на этом Настя не успокоилась. Она посмотрела на отмалчивавшегося подмастерье.

— Что? — перехватив ее взгляд, выдохнул он. — Ты серьезно?

— Юра, — строго окликнул ученика Иван. — Давай. Вообще давайте все. Время уходит, — сказал он и пошел занимать место в кабине.

Заурчал мотор, и Иван тихо ругаясь, стал высматривать, как объехать горящую баррикаду.

— Хорошо, — сдался парень. — Даю тебе слово будущего Мастера, что не собираюсь тебя убивать, — быстро проговорил он, и с недовольной миной полез на борт мотовоза.

— Прямо как в легенде о Честном Мастере, — поежилась продрогшая Вера. — И я даю тебе свое слово.

— Даю слово, — не напрягаясь, совершенно безразлично бросила лесавка и запрыгнула в мотовоз вслед за Юрой.

— Гора с плеч, — облегченно вздохнула Настя.

— Ну, все — все, — обняла за плечи подругу Вера. — Пошли скорей, — понизив голос, заговорила она. — Иван нервничает.

На этот раз их маленький отряд чуть не влип. До города было рукой подать. Вот они, распахнутые настежь городские ворота, увешанные черными полотнищами с белыми черепами. Но как только мотовоз приблизился к переброшенному через ручей, узкому мосту, из раскрытых ворот высыпали бешенные.

Тут безумцы допустили просчет. Их подвела собственная нетерпеливость. Следовало пропустить мотовоз в город, и преградить обратный путь, перекрыть мост. Тогда отряд был бы тут же разорван оголтелой толпой людоедов. Но на это безумцам ума не хватило, зато занятая позиция перед мостом была на руку Ивану.

Гром изготовился принять снопом искр несущуюся на мост толпу.

— Гром, не нужно дружище, — попросил его Иван, поскольку мост был деревянным. — Так, Юра, Настя, занимайте позицию, для стрельбы. Полынь, придется тебе на этот раз стрелять. Справишься?

— Справлюсь, — коротко ответила она, выхватив автомат из рук Веры.

— А я? — растерялась та.

— Будешь, заряжать магазины. У тебя ловко выходит, — подмигнул ей мастер и обратился к своим бойцам. — Юра, Настя, стреляете короткими очередями, мы с Полынью вас сменяем, пока вы заряжаетесь, после вы сменяете нас. Цельсь! Огонь!

Настя взглянула на изготовившегося к стрельбе подмастерье и с сосредоточенным лицом, стала стрелять с отсечкой в три четыре патрона. Юра также патроны зря не расточал, но закончились они быстро и их пару тут же сменили Иван и Полынь.

Полынь щурилась от грохота, и фыркала, пытаясь сдуть, летящие в лицо пороховые газы, но била лесавка без промаха, что не могло не удивить мастера, привыкшего к мельканию ее клинков. Правда очереди ее были куда длинней, и затвор автомата начинал сухо щелкать раньше, чем у него.

Их снова сменили Настя и Юра.

Сумасшедшие людоеды неслись бурным потоком, в котором смешались их вопли и мелькание озлобленных, обезображенных лиц. Но большинство их падало, не преодолев и средины моста.

Серые бревна обагрились кровью. Она разливалась лужей и, не успевая свернуться, загустеть, стала литься в ручей, воды которого наполнились багряной мутью и потемнели. Нагромождение из тел тем временем неумолимо росло. Спустя всего несколько минут бешенным, уже приходилось штурмовать вал из трупов, на вершине которого их сражали пули, и они прибавляли валу высоту, либо скатывались с него и падали в ручей. Но их не становилось меньше.

В обносках, в которых еще узнавались камзолы, сюртуки, рабочая одежда, некогда богатые убранства, и одежды бедняков, с неразборчивыми криками они перебирались через вал, и те, кого не прошили пули, неслись дальше.

Все чаще сменялись стрелки, все быстрей разряжались автоматы, но всех перебить было невозможно.

— Вера, — вопил напряженный подмастерье, протянув руку к колдунье. — Скорей.

— Я не успеваю, — нервно отвечала она, заполняя дрожащими руками магазин.

— Ваня, — с серьезным видом обратился Юра к наставнику. — Нужно отступать.

— Нет, — зло процедил мастер, выпустив пару пуль в скатившегося с вала зараженного. — Нам нужно вперед.

— Ваня, опомнись. Нам их не сдержать. Девчонок пожалей.

Словно в подтверждение у ног Насти в дорогу вонзилось самодельное копье, состоящее из простой палки и примотанных к ней ножниц.

— Пусть уходят, — не оборачиваясь, выкрикнул Иван, поливая пулями вершину вала. — Увози их!

— Ваня, — дернул парень его за плечо.

Наставник обернулся, и Юра увидел то, чего не видел со времен Большой Зачистки. Лицо Ивана перекосила злоба, а в глазах пылал огонь ярости. Как и тогда, мастер готовился принять смерть, но не отступать.

— Ну, хорошо, — процедил сквозь зубы Юра и отбросил к ногам Веры автомат.

Волну нарастающей силы почувствовал даже нечувствительный Иван. Юра, зло нахмурил брови и, сверля взглядом ненавистных, изуродованных безумцев развел руки в стороны.

Воздух буквально наэлектризовался. Ощущение энергии нарастало. И пока Полынь, уже особо не целясь, стреляла в скатывающихся с вала бешенных, Гром рвал тех, кто прорывался дальше, а Иван и Настя заряжались, Юра стал черпать исток.

Подул сильный, холодный ветер, серое небо потемнело. Тучи сгустились, стали вращаться, будто водоворот.

Гром вдруг остановился и, задрав морду к темнеющему небу взвыл. Его вой пробрал морозом до самых костей. Ощутимо дрогнула земля. Со скрипящего моста в ручей посыпались мертвые тела.

Ручей забурлил. Ветер донес запах сероводорода, вода в нем разом исчезла, просочилась в землю и оголила небольшой разлом. Из узкой трещины стали выбираться черные сгустки.

Заметив новую опасность, Иван машинально повел ствол в сторону одного из темных пятен, появляющихся из разлома.

— Ненужно, — обжигаясь, отвела раскаленный ствол Полынь. — Это огневики.

Их было много, да и Иван не стал бы считать. Нахлынувшая ярость стала исчезать, ее место снова занимал трезвый ум, который подсказывал, что Юра приготовил нечто мощное. Отступая назад, он продолжил стрелять в бешенных, пока сгустки выбирались на дорогу и, отряхиваясь, превращались в огромных с горящими адским пламенем глазами черных псов. Они скулили, рычали и громогласно гавкали, сбиваясь в подобие стаи во главе, которой встал Гром.

— Вам лучше держаться подальше, — не своим голосом произнес подмастерье.

Юра изменился в лице. В чертах лица появилось нечто чуждое и пугающее. Воздух вокруг него сгустился, запахло озоном. Плещущая от парня энергия изменилась и мастер, чувствуя угрозу, отступил к мотовозу, увлекая колдуний вслед за собой.

Настю словно парализовало. Иван буквально волок девушку за собой. Открыв рот, и не веря себе, она расширенными глазами бросала через плечо удивленный взгляд, на то, как в воздухе вокруг изменившегося в лице Юры стал появляться рой гудящих и искрящих шаровых молний.

Посреди дороги поднялся мощный вихрь. Набирая силу, он понесся по направлению к валу. Покачнув с виду крепкий мост, вихрь разметал трупы в стороны и, расчистив дорогу, отправился дальше в открытые ворота.

Вставший во главе армии черных тел Гром, снова взвыл, и ринулся на расчищенный мост. Черный поток хлынул вслед за ним. Над ними с гудением полетели шаровые молнии.

То, что происходило дальше, поражало даже зарекшегося удивляться мастера.

В панике, под мостом прошлепало несколько кривоногих рыбоголовов, из придорожных кустов выскочила мавка, и испуганно смотря на двинувшегося вслед за псами Юру, припустила в болота.

Юра был похож на грозного бога громовержца, только молнии у него были шаровые. Бормоча, что-то на непонятном языке, он материализовывал вокруг себя все новые и новые плазменные шары, которые по его велению тут же отправлялись в цель. Досталось даже отставшему от сотоварищей рыбоголову, улепетывающему со всех ног в болото. Светящийся шар нагнал его у кустов, ударился в склизкое тело, полыхнула вспышка, сопровождающаяся громовым раскатом, а после в заросли повалилась обожженная до неузнаваемости, дымящаяся плоть.

На то, что происходило за мостом, было жутко смотреть. Вера не сдержалась и скрылась за мотовозом, из-за которого послышались характерные звуки.

— Господи, — наблюдая за Юрой, бормотала пораженная Настя. — Как он так делает? Это… — задыхалась от волнения она. — Это сколько же в нем силищи? Человек так не может. Не может. Иван!

— А Юра может, — щурясь и прикрываясь от вспышек разряжающихся молний рукой, просто пожал плечами мастер. — Он и не такое может.

«Это как раз и страшно», — подумал он, смотря в спину удаляющегося парня.

Псы, не отвлекаясь на вспышки и грохот рвали бешенных в клочья. Они отрывали им руки, ноги, рвали глотки. Огневики оставляли за собой лишь кровоточащие обезображенные куски мяса.

Но и бешенные просто так не сдавались. Покрытый язвами безумец вонзил топор в голову одного из огневиков и тот обратился в дым, который мгновенно развеял, злой холодный ветер. Правда ликовал страшила не долго. Его сразу же сбил с ног другой пес и одним движением массивной головы оторвал руку вместе с топором.

Смотреть дальше на буйство черных псов было невозможно. Даже мастера проняло от этого жуткого зрелища, от воплей боли и ужаса, доносящихся сквозь грохот разряжавшихся шаровых молний, и льющейся потоком крови, что перестала впитываться во влажный грунт.

Юра, размеренно ступая снова и снова посылал яркие шары в мечущихся среди огневиков, бешенных. Падали обожженные, почерневшие тела. Рядом с парнем зарождались новые шары, которые, отправлялись к новым целям. Он с трудом держал сосредоточение, слушая нежный, любимый голос, что нашептывал ему нужные речевые формулы, управляющие сгустками плазмы. Он уже плохо понимал, что делает. И он ли делает это вообще. Казалось, все происходило без его участия, и только ее голос сдерживал его от того, чтобы не раскрыться истоку целиком, и не начать черпать лишнее, как это было в Криничном. Только он стал думать, как же не хватает Осинки рядом, воплоти, как шары стали исчезать. Связь с истоком слабела, и ему приходилось отбрасывать, всплывающий в памяти прекрасный образ лесавки. Но ее шепот. Нежный голос. Ее касание. Она стала исчезать, таять и Юра почувствовал, что больше не может черпать исток.

— Не уходи, — слабеющим голосом просил он, опускаясь на колени, в лужу сворачивающейся крови. — Останься, прошу!

Ответа не было. Он снова остался один. Осинка исчезла, а в душе образовалась горькая пустота.

Иван заметил, что ход боя преломился, и бешенные, у которых, судя по всему, наконец-то сработал инстинкт самосохранения, с воплями ринулись обратно в город. Подмастерье опустился на колени, и мастер забеспокоился, что он вновь впадет в беспамятство, как тогда, когда он испытал свою силу впервые.

— Курсантки, быстро на борт! — скомандовал Иван и устремился в кабину.

22. Не брат ты мне

Стоило миновать городские ворота, на пути встретился вставший поперек дороги грузовой мотовоз. Дрожа от бурлящего в крови после боя адреналина, девушки спрыгнули на мощеную булыжником дорогу, и крепко сжимая оружие, настороженно оглядывались по сторонам. Юра с Иваном также, не теряя бдительности, осторожно обошли мотовоз, огляделись, и лишь после взялись за осмотр транспорта.

Металлический борт оказался искорежен пулевыми отверстиями и забрызган засохшими бурыми пятнами, ящики на борту наполовину разбиты и от них отчетливо тянуло химическими препаратами. Среди разбросанных по дощатому полу обломков ящиков, смешались гильзы, битое стекло, раздавленные и целые пробирки, колбы, станины, смятая горелка. Иван с трудом угадал в этом смешении разбитую походную химическую лабораторию.

— Здесь был нехилый бой, — нарушил тишину подмастерье, поднял гильзу, поводил у носа. — Дня два три, как отстреляли. — Потирая ноющий висок, он посмотрел под ноги, россыпи гильз были от разных типов огнестрела. Среди обрывков окровавленного тряпья, на замшелом булыжнике вперемешку лежали бочонки гильз от дробовика, короткие пистолетные, автоматные, массивные винтовочные гильзы от крупного калибра, а из — под сдувшегося колеса выглядывал расколотый автоматный приклад.

Иван тем временем осмотрел кабину. Дверь изрешечена, водительское сиденье потемнело от пятна засохшей крови. Под капот вообще заглядывать не было смысла, рваные дыры в жести и масляное пятно у колеса говорили сами за себя.

Юра брезгливо поддел носком сапога загрубевший обрывок ткани. Мрачный Иван, даже не присматриваясь, узнал в нем часть мундира послушника Ордена, но комментировать не стал. Он смотрел на бурый развод, ведущий к распахнутой двери одного из домов.

— Пойдем, глянем? — предложил подмастерье.

Послышался шорох между домами, вопль, треснул хилый заборчик, разметав собою, штакетник на булыжник вывалился оборванец с безумным лицом. Он попытался подняться, но следом из пролома выскочил Гром, запрыгнул бешеному на спину и вгрызся в шею. Рывок, мерзкий хруст и бешеный смолк.

Пес, не сходя со спины обмякшего тела, мельком взглянул на Ивана.

Это был не Гром. Горящие огнем глаза, окровавленная пасть, в которой на миг показалось пламя, вокруг вздыбленной черной шерсти витал дымный шлейф. Это был один из адских псов, призванных Громом. Размером больше самого крупного матерого волка, он зарычал, выдохнув облако дыма, и с места прыгнул обратно в пролом.

Все произошло настолько быстро, что Юра едва успел приставить приклад к плечу, Вера с Настей только щелкали затворами досылая патроны в пустые стволы, а пса уже и след простыл.

— Гром? — спросил подмастерье, опуская автомат.

— Огневик, — ответил Иван, нервно покачав в руках шестиствол.

— Крепко они за бешеных взялись. Ну что, смотреть пойдем? — качнул Юра головой в направлении кровавого развода.

— Не на что там смотреть, — хмуро обронил мастер. — Сдвинем эту колымагу с дороги и едем дальше.

Озерный был действительно небольшим. Небольшим по количеству улиц. Их было всего пять, но каких! Они казались нескончаемыми и тянулись вдоль берега озера плавным изгибом к огромному холму, у которого располагалось торжище и административные строения, но которого не было видно за крышами двухэтажных домов.

Несколько раз дорогу пересекали переулки, разделяющие длинные ряды строений и бегущие вниз, к причалам и рыбацким лачугам на берегу. В самом начале переулков иногда виднелся частокол высокой ограды, отделявшей город от болота с его порождениями, там — же находились небольшие ворота, ведущие к болотным тропам.

Порождения порождениями, а промысел должен быть всегда.

Люди давно привыкли жить в опасном мире, где теперь было кого бояться помимо нас самих. Одних уничтожали, других изгоняли, с третьими можно было договориться. Так и жил здесь люд, отгоняя от берегов озера рыбоголовов, поднося простенькие дары водным и прибрежным духам, договариваясь с водяными. А как поспеет пора ягод да грибов, мужчины надевали защитные доспехи и шли охранять отправлявшихся на промысел в болота сестер, жен и матерей, не забывая умилостивить духов болот подношениями и заручаясь их защитой и поддержкой.

Хороший был город, ладно в нем жили люди, чтили духов и жили в мире с природой. Что же за проклятье постигло этих людей, изуродовало тела и исковеркало разум? Чем они вызвали такую кару? Что обратило спокойную жизнь в прах, а город в филиал ада на земле?

— Здесь невозможно находиться, — прервав тяжкие мысли подмастерья о судьбе города простонала Вера, потирая виски.

— Держись, — погладив ее по голове, вымученно улыбнулся Юра, поскольку ментальный шум и эманации многих смертей доводили до исступления его самого, и приходилось постоянно занимать себя размышлениями, что преграждали путь рвущемуся в сознание бурному потоку хаотичных видений.

Вера в ответ слабо улыбнулась, не заметив лица Полыни, а вот Настя успела заметить, как блеснули ревностью глаза лесавки, перед тем как она отвлеклась на движение по правому борту. В перекрестье прицела выскочил один из разбредшихся по городу огневиков. Он проводил пылающим взглядом проезжающий мотовоз, и снова скрылся в одной из подворотен.

Не выдержав напора черных бестий, остатки бешеных, будто тараканы попрятались по всем укромным щелям. Но псы на этом не остановились, они занялись прочесыванием города, и уничтожением вражеских недобитков.

Время от времени с разных сторон слышался лай и крики умирающих людоедов. Но расслабляться не стоило.

— Как же здесь воняет, — жаловалась Настя, заткнув нос и с трудом удерживая автомат одной рукой.

Помимо разорванных тел, бешенных, по дороге встретились вздутые трупы нескольких перерожденных. Но они были просто убиты, и никаких других повреждений было не заметно. Судя по всему, бешенные ими брезговали, предпочитая исключительно человечину.

— Ого, — обратил внимание колдуний на еще одно из разлагающихся тел подмастерье. — Они умудрились завалить гематофага.

— Кого? — не поняла Вера, мельком взглянула на останки и тут же отвернулась, сдерживая рвотный позыв.

— Кровопивца, — пробубнила с закрытым носом Настя. — Вампира если угодно.

— Сказки это все про вампиров, — совладав с собой, ответила колдунья.

— Не совсем, — покачал головой Юра. — Это перерожденные, по сути пиявки ростом с человека. Сильные, ловкие и изворотливые твари. Один укус, и благодаря ферментам, содержащимся в их слюне кровь уже невозможно остановить.

— На пиявку не особо похоже, — бросила короткий взгляд Вера на удаляющийся труп. — Больше на дистрофика похож.

— Этот дистрофик осушит тебя за несколько секунд, — с видом знатока заявила Настя. — А если он не голоден, то усыпит и оставит на ужин.

— Гадость какая, — поморщилась колдунья. — Зачем их таких Мать Сыра Земля порождает? Мало нам оборотней, аспидов и мавок с русалками?

— Дети не в ответе за грехи родителей, — вздохнул Юра. — Так, когда-то говорили. Но, похоже, у планеты иное мнение. Мы еще долго будем расплачиваться за грехи наших предков. И теперь не мы, коверкаем планету, как хотим, а она нас. И когда она решит, что с нас хватит, одному Богу известно.

— Ты христианин? — прищурившись, спросила Настя.

— Православный, — ответил парень, наведя ствол автомата на темный провал выбитой двери в одном из домов. — Как и Иван. Он мой крестный отец.

— И как ваша, православная вера смотрит на происходящее? — продолжала колдунья. — Тебе не кажется, что магия, стихийные сущности и проявившие себя языческие божки, не вписываются в христианский уклад?

— Не кажется. Всех, и нас и их создал один Бог. Вот и все.

— Как у тебя все просто, — ухмыльнулась Настя.

— Настя, — строго смотря, позвала Вера.

— Молчу — молчу, — улыбнулась подруге она.

— Хорошо бы вам всем помолчать и заняться делом, — с ревом движка донеслось из кабины. — Нашли место. По сторонам смотрите.

Ивана насторожило, что один из встречных огневиков, вдруг растаял в воздухе, обратившись в дым.

— Полынь, — позвал он. — Что это с псами?

— Они теряют силу и возвращаются домой, — ответила она, сунув личико в кабину.

— Вот блин, — огорчился Иван и сбавил ход мотовоза. — Значит мы снова сами по себе. А Гром? — вдруг вскинулся он. — Он тоже так, пшик и все? Развоплотится?

— Нет, — улыбнулась Полынь. — Он не совсем, такой как они.

А какой на самом деле их верный друг Иван спросить не успел. С громким хлопком лопнуло колесо, и мотовоз повело в сторону. Удержав руль, он разминулся со стеной ближайшего дома и, вырулив обратно на средину улицы, остановил транспорт.

В лопнувшем колесе торчал острый обломок человеческой кости, коих вокруг было разбросано в неимоверных количествах. Под стенами некоторых домов так и вовсе белели кучи из обглоданных останков. Смотря на спрыгивающих, на дорогу кислого вида бойцов своего маленького отряда, он догадывался каково им сейчас, и благодарил зелье, которое притупило его способности. Если бы не оно, то ему трудно было бы справиться с эманациями смерти, и призывами духов, которые пытались бы достучаться до его чуткого сознания.

— Как вы? — с состраданием на лице обратился Иван к бойцам.

— Терпимо, — поморщился Юра. — Глушилки почти не помогают. Здесь как в аду: плач стенанья и крики боли. И все это смешивается в ужасную какофонию.

— Без глушилок нам здесь вообще нечего было бы делать, — осматриваясь по сторонам, заметил мастер. — Еще на подходе к городу с катушек съехали бы, — Он посмотрел на сдувшееся колесо. — Как не вовремя. Юра, полынь проверьте эти дома, — указал он на дом слева и справа. — После активируем эту вашу корону.

Дома были странного вида как, впрочем, и большинство домов в этом мрачном городе. Фундаменты просели в грунт, от чего дома заметно покосились. Первые этажи сложены из обломков старого бетона, между которыми змеились большие трещины. Вторые этажи были деревянными надстройками, оштукатуренными глиной, и выбеленные известью.

Они уныло нависали над дорогой, и казалось, вот — вот со скрипом начнут рушиться на обездвиженный мотовоз. Но в реальности не смотря на наклон строения, были крепкими, устойчивыми и по виду, некоторое время назад вполне жилыми.

Поморщившись, Иван потер сквозь рубаху, вросшую в грудь чешую, которая с каждым днем начинала все больше тревожить, отдавая неестественным теплом и бегло осмотрелся.

Всюду, куда не кинь взгляд, буйствовали сорняки, что густым лесом росли в цветниках и низких палисадниках. Каменная дорога покрылась мхом, а из щелей в плотно подогнанных булыжниках пробилась и уже пожухла трава. Город выглядел, будто разграбленное упырями, заброшенное кладбище.

Юра вручил свой автомат Вере, достал пистолет, и осторожно двинулся в дом слева. Полынь выхватила клинки и растворилась в воздухе, словно и не было ее.

Иван с пыхтением крутил жалобно пищащую ручку ржавого домкрата. Настя прикрывала его, наводя ствол на любой шорох, а Вера, не особо обремененная мыслями о безопасности, взирала вверх, где на фоне серого неба кружил аспид Юры, который все никак не мог решиться сесть на одну из крыш.

В доме слева, раздалось три выстрела. Все замерли.

— Все нормально, — крикнул из распахнутого окна второго этажа подмастерье. — Чисто. — Через минуту парень вышел из распахнутой двери, вкладывая пистолет в кобуру.

— Что там? — остервенело, дергая заклинившую ручку домкрата, просипел Иван.

— Бешенный. В шкафу прятался. Чуть на нож меня не насадил зараза, — сморщил Юра лицо, вспоминая изуродованную язвами физиономию напавшего на него людоеда.

— Юра, — протягивая парню, автомат и посматривая в небо, позвала Вера. — Яр твой себя странно ведет. Будто добычу заметил. Смотри, кружит, а голову все время в одном направлении держит.

— Ну и зрение у тебя, — присматриваясь к высоко парящему змею, улыбнулся Юра. — Ага, вижу. И что?

— А то, — скрипя над непослушной ручкой, ответил за Веру мастер, — что здесь кроме бешеных другого зверья давно нет. Попробуй с ним связаться.

— Не получится. Эманации мешают. Да и не тренировался я.

— Попробуй, — строго приказал Иван.

Юра прислонился к мотовозу и закрыл глаза.

— Так — так — так, — шептал он. — Ниточка — ниточка, где же ты? Да отстаньте же вы. Не получается. — Открыв глаза, посмотрел он на Ивана. — Духи мешают.

— Пробуй, — повторил наставник.

Парень вздохнул и снова закрыл глаза. Крики, мольбы, плачь и стенанья хлынули в подсознанье. Вокруг бушевала энергетика смерти. Это была буря из жутких образов, обрывков эмоций и страшных видений жестоких смертей. Юру пробил озноб, по телу пробежала крупная дрожь, он был готов отказаться от затеи, когда почувствовал тонкую паутинку связи.

«По ниточке — по ниточке», — твердил он, двигаясь вдоль паутинки и удаляясь от ментального урагана. И вот он уже парит под серыми облаками. Кожистые перепонки крыльев треплет злой ветер. Он же свистит рассекаемый заостренной чешуей. Необычайное чувство свободы охватило парня. Он летел, он был королем неба.

Острое зрение позволяло видеть весь город будто на ладони. Вон Иван психует над домкратом, Настя водит дулом автомата из стороны в сторону, а после, будто что-то услышав, скрывается в доме напротив, Вера, подняв голову, смотрит на него, а вот и он сам, облокотился о мотовоз, и жмурится с идиотской улыбкой на лице.

Странно и в то же время интересно было видеть себя со стороны. Вот рядом с ним возникла Полынь.

Аспид пошел на новый круг. Он окинул взглядом пройденную часть города, с брошенным мотовозом, распахнутыми воротами и залитым кровью мостом.

— Ваня, у нас проблемы, — очнувшись, с диким взглядом сказал Юра.

— Серьезно? — деланно удивился мастер.

— Сюда идет отряд в таких вот камзолах, — дернул он за рукав Полынь.

— Праведные, — округлила глаза Вера.

— Сколько их? — бросив домкрат и запрыгивая на борт, спросил изменившийся в лице Иван.

— Точно не скажу, но больше десятка точно.

— Полынь, что справа?

— Пусто, — ответила лесавка. — Только духи и множество обглоданных костей.

— Разделимся? — предложил Юра. — Мы с курсантками слева, ты с Полынью справа. Возьмем в клещи. Жалко Грома с нами нет.

— Это тебе не пустоголовые бешеные, — охладил пыл ученика Иван. — Никаких «разделимся». Где Настя?

— Я здесь, — вяло отозвалась она, выходя из дома и потирая виски.

Сбросив с мотовоза рюкзаки, мастер спрыгнул на землю и стал раздавать магазины. Он огляделся, выбирая укрытие.

— В правый дом, быстро! — скомандовал он, забрасывая на плечо к автомату шестиствол.

— Но это глупо, — возразил Юра.

— Быстро я сказал.

Первый этаж был толстостенной коробкой сложенной из обломков старого бетона и был разделен на два помещения: прихожая с сорванными с петель дверьми, и кухня с единственным, разбитым вдребезги, большим окном. Место у окна заняла Полынь, Иван же скрылся в густой тени, у входа. Настя, шурша разбросанными по лестнице костями, отправилась на второй этаж. Вера тем временем сидела на покосившемся стуле и нервно прижимала к себе автомат.

— Не сосчитаю никак, — бурчал закрывший глаза подмастерье. — Около пятнадцати. Разбились на две группы и крадутся вплотную к домам, — он помолчал, и снова заговорил. — Заметили наш мотовоз. Замедлились. Занимают позиции.

— Приготовились, — тихо скомандовал Иван. — А где опять, Настя? — шепотом обратился он к Вере. — Та молча указала пальцем в потолок. — Мухой за ней. Всем быть здесь!

Женщина кукловод, стоя на коленях у костяного конуса, нервно постукивала ноготками по деревянному полу. Кости, которые все считали безжизненными, бесполезными останками людей, жадно впитывали начертанные кровью руны.

Только ей был ведом секрет костей, который она не раскрывала даже Магистру. И при всем желании не смогла бы объяснить, даже если он потребовал бы. Это знание было в ней на уровне инстинктов.

Какое-то время она пыталась сформулировать в первую очередь для себя все их тайны, но попытки эти были безуспешны. Окончательно запутавшись в том, что невозможно объяснить, она отказалась от этой затеи и, доверившись подсознательным подсказкам, просто стала использовать свой дар.

Сейчас она была собрана, и старательно манипулируя энергиями, которые сосредотачивал на себе конус, пыталась наладить неудачный, оборвавшийся контакт, со своим, как она это называла агентом, затесавшимся среди команды Безродного.

Руны впитались. Кости вновь требовали подкормки, и она снова старательно выводила на них смоченной в крови кисточкой, только ей одной известные знаки. Конус набирал силу, и кукловод стала перебирать все имеющиеся у нее энергетические нити, с помощью которых она связывалась со своей агентурой.

Спустя несколько минут, женщина нашла нужную нить. Она была крепкой и необычной, не такой как у простых людей. Нить была подобна тем, которые тянулись от имевшихся в ее распоряжении довольно сильных одаренных: ведьм, колдунов и завербованных мастеров.

— Снова ты, — отозвалась полная безысходности мысль.

— Ты мне не рада? — злорадно улыбаясь, послала мысль кукловод.

— Я ненавижу тебя! — пришел озлобленный ответ.

— Не ты одна — не ты одна… Давай ближе к делу, я так понимаю, вы уже в Озерном? Ну, почему молчишь?

— Я разрываю сделку. Я отказываюсь убивать Ивана и друзей.

— Вот как? Друзей? О как это мило. Давай так: я сделаю вид, что ты не отказывалась. Ты ведь знаешь, что сулит твой отказ? — Кукловод сосредоточилась и отправила в подтверждение своих слов ужасающий мыслеобраз, от которого стало бы плохо даже бывалому воину. — Это ожидает тех, кем ты так дорожишь.

В ответ кукловоду пришла лишь полная страха эманация.

— Вот и хорошо. Влад, кем бы он ни был, должен умереть, а вместе с ним Иван и подмастерье. Я знаю, тебе это по силам, какой бы слабой ты не притворялась.

Ответа не последовало, да и не нужен он был. Поток страха, от которого вибрировала нить, говорил сам за себя.

Удерживать связь более не имело смысла. Агент оказался не надежным.

— Ваня — Ваня, — вздохнула женщина кукловод. — Умеешь же ты влезть в душу. — Она зло сжала кулак, до такой степени, что аккуратные ноготки врезались в ладонь, и по запястью сбежала алая капля. — Придется заняться тобой лично.

Шурша балахоном, кукловод отправилась к стеллажу, где размещались копии исследований покойного Митрофана Егоровича, некогда подававшего надежды ученого, которого изгнали из своего сообщества «технократы», за как они выразились антинаучные исследования, порочащие имя ученого.

Попросту непонятого и гениального ученого как всегда объявили еретиком. А, не смотря на свой заурядный вид и простоту, он был действительно гением, который не без помощи Магистра добился того, чего никогда не достиг бы в обществе ограниченных узким кругозором, верящих только в науку и технологии людей.

Женщина кукловод, нашла нужный дневник, подписанный как «Теория перемещения в подпространстве», который был посвящен перемещениям стихийных существ на ограниченное расстояние с помощью тонкого плана.

— Попробуем — ка на этот раз, второй способ, — произнесла она, быстро пролистав теоретическую часть дневника, и остановилась на записях об исследованиях, подтвержденных практикой, которая стоила много жизней испытуемым невинным людям и существам.

Остатки группировки праведных заняли позиции для стрельбы, рассыпались по укрытиям, и затихли. Главарь, укрывшись за замшелым углом дома, рассматривал сквозь прицел винтовки мотовоз. После долго всматривался в окна левого дома. Никаких признаков жизни. Он взглянул на помощника, что занял позицию на противоположной стороне улицы. Тот помотал головой, мол, не вижу никого.

Активировать иной взгляд, или использовать другие способности было бесполезно. Город был наводнен призраками и тяжелой энергетикой. Ему и так было трудно сосредоточиться, поскольку в разум постоянно скреблись неуемные духи, что пытались достучаться до живых. В таких условиях Павел уже начинал жалеть, что у него есть способности. Раньше он таких, мягко говоря, неудобств не испытывал. Даже в селах, вымерших от мора, не было такого ментального давления, которое не сдерживал даже наспех сделанный ведьмой амулет.

Сергей, пригибаясь, перебежал улицу и скрылся в тени дома, заняв позицию рядом с Павлом.

— Паш, — обратил он на себя внимание главаря. — Мотовоз то наш. Как он здесь оказался?

— Приехал, — хмыкнул Павел, убирая с глаз нити, от растрепавшихся бинтов.

— Это и ежу понятно. Но кто на нем ехал? — он взглянул в прищуренные в щели между бинтами глаза друга. — Может, наши?

— Наши все там, — мотнул он головой и застонал от боли. — У Криничного лежат.

— Тогда кто?

— Да не могли два мастера так жестко покрошить людоедов, — недоверчиво произнес Сергей, всматриваясь сквозь прицел в пустые проемы окон второго этажа, напротив. — Меня чуть не вывернуло от той жути у ворот. Их будто звери рвали.

— Просканируй пространство, — приказал Павел.

— Ты рехнулся? У меня мозг мгновенно вскипит. Тут столько призраков. У меня уже башка трещит от их воплей.

— Тогда идем дальше, — просто ответил Павел, — а за поворотом останемся валяться так же, как и те психи у ворот.

— Хорошо, — сдался Сергей, снял приглушающий амулет и недовольно вздохнув, сосредоточился.

Он застонал, сжал зубы до скрипа, обхватил голову. Подкосились ноги, он стал медленно сползать по стене. Лицо Сергея сделалось бледным, на лбу вздулись синие вены. Он начинал скулить от боли, из носа хлынула кровь.

— Хватит! — останавливая мучения помощника, попросил Павел. — Хватит, говорю. Приди в себя! Серега! — тряхнул он Сергея за плечи.

— А — а — а, мама роди меня обратно! — проскулил тот сквозь сжатые от боли зубы. — Так ведь и сдохнуть не долго.

Холодная, покрытая мхом и серыми пятнами лишайника стена, приятно холодила сквозь камзол приходящее в норму тело. Сергей глубоко дышал, запрокинув голову и время от времени сглатывал стекающую по носоглотке кровь.

Потемневшие веки тяжело распахнулись, он посмотрел, красными от лопнувших капилляров глазами на ожидающего ответа Павла.

— Совсем ты меня не бережешь Паша, — плаксиво пожаловался он, надевая обратно амулет занемевшей рукой.

— Если бы я тебя не берег, — грубо отвечал главарь. — Впрочем, сам знаешь. Что узнал?

— Дай отдохнуть.

— На том свете отдохнем.

— Знаешь, что, — устало, отвечал Сергей, утирая кровь из — под носа. — Ты бесчувственная скотина, Паша.

— Без сопливых знаем, — отмахнулся тот. — Ты, мать твою экстрасенсорику, ближе к делу давай.

— Еще и грубиян, — вздохнул помощник. — Короче, в доме справа от мотовоза, есть признаки жизни. Кто и сколько их, уж извини, не знаю. И так чуть не скопытился. Но не бешенные, это точно.

— Отлично, — не обращая внимания на жалобы Сергея, ухмыльнулся главарь. — Птичка в клетке. Как думаешь, отличный будет подарочек для Влада?

— Иди нафиг, — обиделся Сергей. — Все, ты как хочешь, а я отдыхаю.

— Отдыхай — отдыхай, — похлопал он по плечу, закрывшего глаза помощника.

Знаками, бойцам на противоположной стороне, Павел показал, чтобы не спускали глаз с указанного помощником дома. Сам же в сопровождении пары бойцов подобрался ближе к покосившемуся строению, в котором скрылся мастер.

— Готовятся к штурму, — предупредил Юра и, оборвав контакт с аспидом, открыл глаза.

— Так, девчонки, — сохраняя спокойствие, обратился Иван к курсанткам. — Как станет жарко, скоренько уматывайте в Криничный.

— Мы с тобой, — заявила Настя.

— Это не просьба, — строго посмотрел он ей в глаза. — Это приказ. И касается он всех.

— Нет Вань, — перебил он наставника. — Я с тобой до конца.

— Это профессиональные наемники, — напомнил Иван. — Это тебе не бешенных поджаривать. Тем более ты все силы растратил, и теперь не сильней обычного человека.

— Грозный — грозный, — иронизировал Юра, качая головой. — Только не страшно. Я остаюсь. Все.

— Так, вы все поняли? — обратился Иван к колдуньям, понимая, что с учеником спорить бесполезно.

— Да, — нестройным хором ответили хмурые девушки.

— Иван Безродный, мать твой третий ранг, — послышалось с улицы. — Выходи бродяга!

Иван молчал, но с тем, его лицо приняло растерянный вид.

— Выходи — выходи, — не дожидаясь ответа, позвал главарь. — Я знаю, что ты там.

— Паша? — выкрикнул мастер.

— Он самый, — подтвердил догадку мастера главарь. — Я ж тебя сто лет уже не видел. Выходи, здороваться будем.

— Я бы тебя еще сто лет не видел, Стерх! — зло выкрикнул Иван. — Ты же вроде как помер? Я тебя и помянул уже.

— Стерх? — удивился подмастерье, вспомнив мастера, которого якобы убил кукловод. — Но как?

Иван на это лишь нервно пожал плечами.

— Рано Ванька, — весело крикнул Стерх. — Я еще всех вас переживу. Ну, выходи, давай, что мы как собаки, через стенку перегавкиваемся?

— Уж лучше вы к нам!

— Ага, знаю я тебя. Сперва стреляешь, а потом спрашиваешь кто там? Хорош, у меня уже горло болит орать. Или ты сдаешься, или мои ребята забросают дом зажигалками!

— Это как-то не по-братски, — крикнул Иван, и сразу же тихо обратился к девушкам: — Готовьтесь уходить.

«Не брат ты мне, заноза в заднице», — зло подумал Стерх, а сам стал кричать совсем другое: — Мы не будем тебя убивать. Обещаю. Ванька, чес слово, не доводи до греха!

— Слово дашь? — выкрикнул мастер.

— Неа. Я тебе слово, а ты выйдешь, и фокус какой — нибудь отколешь. Давай по-хорошему, сложи оружие и выходи. Хотел бы убить, ты б уже давно там жарился.

— Он прав, — обратился Иван к подмастерью. — Этот бессовестный ублюдок и глазом не моргнув убил бы меня. Значит ему от меня что-то нужно. Я выхожу.

— Иван, — дернул наставника за рукав куртки Юра.

— Другого выхода нет, — вздохнул мастер. — Ты будь пока с курсантками.

— Считаю до пяти! — крикнул Стерх.

— Вера, — обратился мастер к вспотевшей от напряжения колдунье. — Чего вы телитесь? Уматывайте скорей.

— Еще немножко времени, — взмолилась та. — Я не могу настроиться. Духи сбивают.

— Хорошо, я постараюсь отвлечь внимание и выиграть время, а вы постарайтесь поскорей убраться отсюда.

— Хорошо, я выхожу, — передавая оружие Юре, кричал Иван. — Не психуй!

— Я совершенно спокоен. Че — е — еты — ы — ыре! — издевательски тянул Стерх. — Четыре с хвостиком!

Иван вышел с поднятыми руками. Хотя день был пасмурным, свет ударил, по привыкшим к полумраку глазам, и мастер не сразу смог рассмотреть, сколько в него целится стволов.

— Давненько меня парадом не встречали, — хмыкнул он, наконец, рассмотрев десяток направленных в него черных жерл винтовок. — А салюты будут?

— Будут — будут, — ощерился сквозь бинты Стерх. — В глаз ща заряжу и будут. Давай, топай на средину улицы, подальше от мотовоза. — Мастер выполнил приказание и воззрился на забинтованное лицо Стерха. — Юра! — крикнул тот. — Выходи, хватит в прятки играть.

— Вот сука, — прошептал Иван.

Юра бросил автомат, вытащил из кобуры пистолет и, бросив его к автомату, собрался идти на улицу.

— Юра, не надо, — схватив его за руку, шепотом попросила Полынь. — Идем с нами.

— Нет, — покачал он, головой грубо высвободив руку.

— Юра, — растерянно шептала лесавка, глядя в спину уходящему парню.

— Полынь, дай руку, — прошептала Вера. — Я настроилась. Уходим.

— Юра, — вздохнула она, закрыла глаза, и они разом исчезли.

Подмастерье, щурясь, встал рядом с Иваном. Мастер бросил на него мимолетный взгляд, и заметил довольную ухмылку. Это означало, что девушки успели переместиться, и теперь, хотя бы за них, бояться не стоит.

К Стерху подошел, еще бледный, но уже достаточно пришедший в себя Сергей. Он тут же приказал обыскать мастеров, и дом где они скрывались. После на руках мужчин захлестнулись ремни, их усадили у стены среди россыпи костей, а бойцы Стерха влезли на борт мотовоза и стали осматривать ящики с добром.

— Хреново выглядишь, братишка, — издевательски произнес Стерх, рассматривая цветные пятна от кровоподтеков на лице Ивана. — Где так угораздило?

— С русалкой загулял, — косо ухмыльнулся мастер. — Теперь вот чешется все.

— А, ну это бывает. Встретились бы мы при иных обстоятельствах, я бы тебе такой трактир показал. Там такие девчонки, — мечтательно протянул Стерх. — Но не судьба.

— А у тебя, что с мурлом?

— Да прикурил неудачно.

— Как ты выжил? Как в эту херню ввязался? И накой мы тебе Паш, а?

Стерх молчал, смотря на Ивана. Он решал, говорить, что — либо этому выскочке, или же забить ему пасть кляпом, чтобы не доставал. Но у него у самого, был вопрос, который его интересовал.

— Вот где наши патрончики, — ликовал один из бойцов.

— Мужики, жратва! — воскликнул другой.

— Это что за хрень? — спросил третий воздев над головой козлиные черепа.

— Дай сюда, — махнул рукой Сергей. — Моя ж ты хорошая, короночка. — Обнял он корону кукловода. — Паш, я пошел духов глушить.

— Дуй, — отмахнулся Стерх, сверля внимательным взглядом Ивана. — Знаешь, Вань, на первые два вопроса тебе ответов знать ненужно. А вот третий. Тебя тут один человечек… Или не человечек, — задумался он. — Ай, без разницы. Короче, ждут тебя с распростертыми объятьями, ну а я по доброте душевной решил тебя подвести.

— А тебе ли не все равно? Ты к нему сам направлялся. Вот я тебя и доставлю в лучшем виде. И защищу, и прикрою. И заметь, даже денег не возьму. Кем бы я был, если не помог бы брату? Цени Ванька мою доброту.

— Ты развяжи меня, я те в пояс поклонюсь. Даже два раза. Особенно за хлеб да соль и теплый прием в Криничном.

— Как — нибудь потом, — ухмыльнулся Стерх. — Ты мне вот что расскажи: как вы толпу психов так положить умудрились?

— По — братски?

— Хрен тебе по всей морде, братишка, — недобро оскалился Иван, а Юра захохотал.

— Ну что ты за человек, — вздохнул Стерх, доставая револьвер и нацеливаясь в лоб подмастерья. — Я к тебе со всей душой, а ты хамишь. Вот всегда ты так, еще с самой учебы в Обители. Грубиян ты Ванька, грубиян.

— Ты обещал не убивать, — напомнил Иван.

— Так то ж тебя, — выжимая слабину спускового крючка, спокойно говорил он с ухмылкой. — Про пацана не было и речи.

— Это не мы. Я не знаю кто.

— А если честно?

— Похоже, что я могу в одну харю толпу бешенных порвать? — с серьезным видом спросил мастер. — Или вон Юрка?

— Угу, — смотря в ствол барабанного пистолета, подхватил ученик. — Я зубами их рвал. Мясо вон меж зубов застряло, все никак не выковыряю. Показать?

По улице разбежалась энергия, а после, будто морская волна, также стремительно откатилась. Стерх будто и не заметил. Он продолжал испытующе переводить взгляд с одного серьезного лица на другое.

— Хорошо, — убирая пистолет от головы Юры, после раздумий произнес главарь. — Верю. Сидите тихо и не рыпайтесь. Сиплый, — позвал он одного из вертевшихся у мотовоза бойцов, который тут же подбежал и раболепно воззрился на забинтованное лицо. — Присмотри за ними.

— Ой, как же хорошо, Паша, — блаженно говорил Сергей, подошедшему Стерху. — Как же хорошо, когда они все заткнулись. Отличная штука эта корона кукловода.

— Не напоминай мне про эту мразь, — скривился главарь. — Теперь можешь без последствий сканировать?

— Без проблем. А что искать?

— Иван божится, что это не они психов у ворот порешили.

— Я же говорил.

— Тогда кто? — проникновенно посмотрел на помощника Стерх. — То, что их там растрепало в городе. Понимаешь?

— Понимаю, — стал вдруг серьезным Сергей. — Сейчас корону заглушу, и займусь делом.

— Давай, и чем скорей, тем лучше.

Боец, поставленный надзирать за мастерами, был еще той вороной. Его больше интересовало то, как меняют колесо на мотовозе, чем пленники. Он все реже оглядывался и выкрикивал с места советы, в ответ на которые прилетала только нецензурная брань. по-хорошему, Иван с Юрой, особо не напрягаясь, могли встать и тихонько уйти. Иван был более чем уверен, в том, что этот обалдуй, не сразу заметил — бы их отсутствие.

Юра маялся от безделья. У его лица кружила жирная муха, которую, он время от времени пытался сдуть. Не помогло. Насекомое обнаглело и село прямо ему на нос.

Подмастерье смешно скосил глаза, скривил моську, и стал дергать носом. Бесполезно. Муха не испытывая совершенно никаких неудобств, нагло таращась прямо ему в глаза, спокойно чистила мохнатые лапки. Не выдержав, он быстро отмахнулся, согнав назойливое насекомое, почесал нос, и снова спрятал руку за спину.

Мастер, затрясся в приступе беззвучного смеха.

— Вань, — зашептал Юра. — Чего ждем?

— Ну, так нас подвезти обещались.

— А, ну да. И еще вроде как защитить, — хмыкнул он и снова почесал зудящий нос. — Оно нам надо?

— Чего вы там? — обернулся боец. — Цыц! — и снова стал наблюдать за тем, как возятся с мотовозом.

— Я те покажу цыц, — одними губами прошептал подмастерье.

Посмотрев по сторонам, он запустил мелким камушком прямо в затылок надзирателю, и тут же спрятал руку. Боец вздрогнул, схватился за затылок и резко обернулся.

Он долго сверлил подозрительным взглядом каменные лица пленников, потом посмотрел вверх на крышу покосившегося дома. Ругань по поводу кривых рук, и потерянных гаек, снова оттянула его внимание на себя.

Юра снова запустил в него камушек, на сей раз, попав по уху.

Боец резко обернулся и навел в их сторону винтовку.

— Встать, — нервно скомандовал он.

— Блин только расслабились, — причитал Юра, с трудом поднявшись на ноги.

— Повернулись быстро!

Юра с Иваном молча повернулись лицами к стене. Боец осмотрел сначала издалека их стянутые ремнями руки, после решился подойти и подергал за полоски кожи. Сидели ремни плотно.

— Ты ослабь чуток, — попросил Иван. — Передавит руки, потом отвалятся нафиг.

— Сели, — скомандовал он, проигнорировав просьбу, и мельком окинул взглядом дом.

Теперь он чаще оглядывался. Но подмастерье, уличил удобный момент, и опять запустил кусочком бетонной крошки. Она попала бойцу за ворот, и он нелепо извиваясь, пытался ее достать. После неудачной попытки он выпустил из-за ремня рубаху и достал, наконец, кусочек бетона.

— Чо за блин? — разминая камушек пальцами пробубнил он.

— Дом рушится, — поерзал на месте подмастерье и поднял голову. — Слышишь, как скрипит? Не ровен час, рухнет и раздавит нас тут в лепеху.

Иван сжал в руке за спиной куртку, и скрипнул кожей. Надзиратель после этого предпочитал не отворачиваться и опасливо поглядывал на дом. Теперь мастер от скуки принял эстафету, и время от времени нагнетая обстановку, поскрипывал кожей своей куртки.

— Пересади нас, а? — заныл Юра. — Не охота под завалом подыхать.

— Не велено, — отрезал боец, потопал нервно носком сапога, и будто невзначай, отошел на несколько шагов.

— Зараза, — снова почесал нос Юра, пока боец отвлекся. — Вань, можно я сверну ему шею, пока никто не смотрит, да пойдем себе потихоньку? — зашептал он.

— Что, ты кровожадный такой? Человек нас охраняет, старается, даже вон личное пространство уважает. А ты шею.

— Да задница затекла, — поморщился подмастерье. — А она у меня знаешь какая чувствительная?

— И что она чувствует?

— Пока не знаю, но что-то чувствует однозначно, — ухмыльнулся Юра, нащупывая новый камешек за спиной.

Сергей собирался с силами, ведь дальний поиск требовал огромных энергозатрат. Он опустился на колени посреди улицы. Рядом с ним стояла ведьма, Стерх и двое бойцов, прикрывавших от внезапных опасностей.

— Ну, не тяни кота за лицо, — обратился к нему Стерх.

— Паша, если я заглушил духов, то это не означает, что их не стало. Они продолжают мешать. И ты еще сбиваешь. Жди, — не открывая глаз, Сергей тут же обратился к ведьме. — Аня, план города зарядила?

— Да, — сухо ответила она, раскладывая план города и прижимая камешками по краям.

— Так — так — так, — провел руками над картой Сергей. — Север, юг. Угу — угу. Вот, — указал он пальцем в край карты, — здесь скопление психов. Около десятка.

— Что там? — с места спросил Стерх.

— Христианское кладбище, — склонившись над картой, ответила ведьма.

— Здесь не больше десятка, — продолжал указывать в разные точки на карте помощник, не открывая глаз. — Здесь, и здесь по несколько бешенных. Здесь, животное какое-то, не разберу что за зверь. О, а это уже интересно, — будто к чему-то, прислушиваясь, удивился он. — Люди, четверо, три колдуньи, это точно, и четвертый одаренный.

— Где это? — вздернул бровь, главарь.

— В здании ратуши, — посмотрев на отметку, отвечала ведьма, продолжая следить за движением пальца Сергея по плану.

— Здесь вот еще психи, — продолжал чуткий помощник. — Видимо пасут людей. Здесь и здесь еще небольшие группки бешенных.

— А его, — с нетерпением спросил Стерх. — Его чувствуешь?

— Сережа, не тупи родной. Ты знаешь о ком я.

— Не чувствую. Но улавливаю скопление силы — вот здесь, — он указал в место где была отмечена городская больница. — Больше нигде так не фонит, как там.

— Что ж, — прищурившись, с тревожными нотками, произнес главарь. — Значит нам туда дорога.

Низко нависшее над городом небо, хмурилось все сильней. Все ниже проседали наливающиеся чернотой облака. Мелкая водная взвесь: еще не дождь, но уже не туман, стала расползаться по опустевшим улицам. Заметно похолодало, изо рта подмастерья стал вырываться пар.

После того как их надзиратель отошел на достаточное расстояние, донимать его стало бессмысленно. Юра продрог, и стал мелко дрожать. Теперь он все чаще посматривал на поникшего Ивана.

Взвесь стала гуще и крупней. Иван молча наблюдал, как она оседает на поле куртки, собирается в крупные капли, которые потяжелев, устремлялись в складки. Там они скапливались, и, переполняя собой, углубление проливались на землю.

— Вань, — тихо позвал Юра.

— Что? — устало, ответил мастер, не отвлекаясь от бессмысленного наблюдения за поведением капель.

— Мне кажется, или ты действительно как-то не особо спешишь спасать Марью?

Мастер оторвался от созерцания капель, и устало посмотрел на ученика.

— Вдруг уже некого спасать? — с трудом выдавил он из себя. — Чем ближе я к цели, тем больше об этом думаю. И тем трудней двигаться вперед, потому что страшно. Понимаешь? Страшно достичь цели и узнать, что она мертва. Что ее съели, разорвали и растащили по кусочкам эти психи. — Он отвернулся и рассеяно смотрел на землю, где лежала чья-то обглоданная челюсть. — Вдруг одна из этих костей, это ее кость? А ведь я ее действительно полюбил. Пусть был я с ней не долго, и толком узнать не успел, но с ней я впервые крепко задумался, чтобы бросить охоту, осесть и завести детей.

Я не помню лиц, ни одной из женщин с которыми был. Даже если встречу снова, то скорей всего не узнаю. А лицо Марьи, — он горько вздохнул, — я помню в деталях. Ее вздернутые, словно в легкой улыбке уголки губ, тонкий, едва различимый шрам над бровью, оспинку на левой щеке. Страшно осознавать, что это осталось лишь в моей памяти.

— Вань, не думай о плохом, — попытался поддержать наставника Юра, но вышло как-то фальшиво. — Не все еще потеряно.

— Я опоздал.

— Хорошо, — решил не кривить душой парень. — Какого хрена мы тогда рвались вперед? Зачем здесь сидим? — он понизил голос до совсем тихого шепота. — Давай смываться? Здесь в этом доме, с той стороны лесенка есть со второго этажа. А там дворами на другую улицу…

— Уходи один. Развяжи мне руки, и я как — нибудь тебя прикрою, постараюсь их задержать. Стерх не станет меня убивать.

— А ты? — настаивал ученик. — Ваня, не сходи с ума, уходим вместе. Если ты решил тут во имя любви сложить свою буйну головушку, то с нашей работой сдохнуть ты всегда успеешь. Что ты задумал? — прищурил он глаза.

— Я хочу отомстить. Только ради мести я и двигаюсь вперед.

— Тому, кто виновен в смерти Марьи и сотен других невинных жизней. Тому, кто оставил Катю сиротой. Той твари, что заварила кашу с этими зараженными. Я сдохну, но найду эту тварь и вырву ей сердце, — зло шипел Иван. — Или ты до сих пор думаешь, что это просто некая зараза, новая чума, мор? Нет, это дело чьих-то рук. Кто-то всем этим управляет. И Стерх это подтвердил. Я зачем-то нужен этой твари. Возможно, и Марью заманили сюда для того, чтобы я пустился вслед. — Иван посмотрел взглядом, в котором заплескалась ярость, на задумчивого ученика. — В таком случае, я виновен в ее смерти. А тот, кто это все устроил, должен очень хорошо меня знать. Это кто-то из моей семьи.

— Я уже запутался и ничего не понимаю, — мотнул головой подмастерье. — Может Стерх просто дурачит тебя? Чтобы не убивать. Чтобы его наниматель не узнал посредствам твоей смерти, что он жив. Они явно в бегах.

— Может и так. Но я поеду с ними, а ты уходи.

— Ну, уж нет, — косо ухмыльнулся ученик. — Теперь я точно останусь. Из интереса. — Он посмотрел в хмурое небо, которое сеяло на город мельчайшие капли, что тут же забились в глаза. — Жаль я растратил все силы, размазали бы сейчас этих паршивцев, и как в старые добрые времена, в два ствола приняли ту мразь, что тут верховодит.

Юра закрыл глаза и попытался найти, куда исчез его аспид. Теперь, когда духи не так сильно мешали, сделать это оказалось проще простого. Яр умостился на подоконнике того дома, у которого они сидели, только с обратной стороны. И смотрел он на сидящего, в захламленном дворике, и чего-то ожидающего Грома.

— Колесо починили, — отрапортовал Стерху длинный и несуразный парень, на котором камзол болтался вздутым мешком. — Припасы загрузили. Сказать, чтобы грузились бойцы?

— Пойдем пешком.

— Паш, ноги уже не носят, — пожаловался на это Сергей.

— Я сказал пешком, — рыкнул Стерх, поправляя бинты. — Мы впереди, мотовоз за нами.

— Я устал, — состроил жалобное лицо помощник.

— Хорошо. Ты поедешь с Иваном и его пацаном. Только гляди в оба. От них можно ожидать, чего угодно. И Серега, Иван мне нужен живым. Ты понял?

— Понял — понял, — отвечал устало помощник, потом вдруг изменился в лице. — Лесавка! — удивленно воскликнул он.

— Где? — напрягся Стерх.

— В доме, справа от мотовоза. О, еще одна! Там — же.

— Лесавки, — взревел Стерх, так чтобы слышали все бойцы. — Выставить щиты! Аня, готовь клеймо.

Услышав возглас главаря, Юра и Иван вытянули шеи, и с интересом стали наблюдать за тем как зашевелились бойцы. Но вопреки ожиданиям, никаких щитов в действительности не было. Бойцы снимали с пояса то, что Юра принял за дубинки, и, сгрудившись в кучу, стали их раздвигать. Щитами оказались телескопические, медные жезлы, покрытые непонятными символами и знаками, которые они выставляли перед собой.

— Вань, — собрался вскакивать на ноги Юра. — Это наши!

— Сиди, — скомандовал Иван. — Смотрим дальше.

Два вихря вырвались из дверного проема, напротив. Они покачнулись влево, вправо у мотовоза.

Грохотом разразились винтовки и автоматы. Пара пуль оставила рваные дыры в борту мотовоза, одна рикошетом ушла в стену дома, у которого сидели охотники. За ворот куртки Ивана посыпалась штукатурка.

Но ни одна из пуль не задела лесавок и, вихри, сорвавшись с места, вместо того, чтобы ринуться в атаку, унеслись, прочь скрывшись из виду.

— Где они? — нервно спросил Стерх помощника.

— На соседней улице, — закрыв глаза, ответил тот. — Не пойму, там появились люди.

— Что ты несешь?

— Правда. Несколько человек, — отвечал Сергей. — Лесавки переместились. И еще несколько человек. Паша, нас берут в кольцо!

— Не истери! — зло рыкнул Стерх. — Они нас просто пугают. Они сбивают тебя с толку вот и все.

— Отслеживай, — отрезал Стерх.

— Паша, — пытался достучаться до главаря помощник. — Нас окружают, слышишь?

— Кто, мать его дери? Что ты несешь?

Что-то черное мелькнуло между домами. И снова, только уже в другом месте. Издали раздался выстрел крупнокалиберной винтовки. Голова бойца, занявшего позицию рядом со Стерхом лопнула, будто переспевший арбуз, забрызгав его бинты ошметками мозга и костной крошки. Обезглавленное тело повалилось и стало выплескивать поток крови прямо на сапоги главаря.

— Рассредоточиться, — взревел Стерх и рванул к Ивану.

— Это было первое предупреждение, — прозвучал явно усиленный чем-то голос. — Сдавайтесь!

— У меня заложники, — кричал в ответ Стерх, подняв Ивана и укрывшись за его спиной. — Это мастер и подмастерье!

Выстрелы с обратного направления уложили еще двух бойцов, не ожидавших нападения с тыла.

Сергей следуя примеру Стерха прикрылся спиной Юры и втащил того в дом.

— Кто это? — истерически завопил Сергей пятящемуся под прикрытием Ивана Стерху. — Что за черт! Как? Откуда! Это Влад нас так встречает?

— Нет, — хмуро отвечал Стерх. — Это кое-кто похуже. Дай Бог, чтобы я ошибся.

— О Боге вспомнил? — бросил через плечо Иван. — Только поздно Паша.

— Заткнись, — зло рыкнул Стерх.

— Так что за хрень? — перекрикивал Сергей разразившуюся на улице перестрелку.

— Черные мундиры.

В распахнутую дверь влетела пуля, и едва не задев Ивана, с треском разнесла в щепу рамку перекошенной картины. То, что от нее осталось с солидным куском штукатурки обрушилось на плечо Стерха. Он оттолкнул мастера к лестнице на второй этаж, где тот завалился на кучу тряпья и разбросанный домашний скарб, а сам укрылся за стеной.

— Нам конец, — тихо сказал испуганный Сергей. — Теперь точно.

— Самое время помолиться, — пытаясь подняться с пола, съязвил мастер, но получив ударом ноги по ребрам снова упал.

— Ты достал, — брызнул слюной в скрытое полумраком лицо Ивана главарь. — Ты всегда меня доставал. Гребанный слабосилок. Вечно правильный до тошноты, любимчик менторов, пример для подражания. И кем ты стал? Бродяга, отстреливающий всякую мелочь за медяк, чтобы не сдохнуть с голода.

— Ты еще вспомни, свою сломанную перед инициацией челюсть, — скривившись от приступа боли, прохрипел Иван. — Я кем был тем и остался. А кем стал ты, Паша?

— Я помню все, — прошипел Павел. — Все! И потому лучше тебе заткнуться тварь. Ты не представляешь, с каким удовольствием я тебя пристрелю. Закрой пасть и не вставай.

— Нашли время! — нервничал Сергей. — Паша, что делать будем? «Мундиры» нас не пощадят.

— Тогда пусти себе пулю в тупую башку и отвали от меня, — зло бросил Стерх помощнику. — Не мешай думать.

Сергей, сбитый с толку грубым ответом не заметил, как скользнув по штанам, на сапог упал застегнутый ремешок, а нож, из висящих на поясе ножен, незаметно перекочевал в руку подмастерья.

Юра неожиданно резко развернулся, и, поднырнув под только что удерживавшую его руку, с силой толкнул Сергея на Стерха.

Но опытного охотника, трудно было застать врасплох, заметив краем глаза резкое движение, он оттолкнул помощника в сторону и сразу же выстрелил навскидку. Вышло не совсем удачно.

Пуля рванула плечо Юры, развернув и заставив сделать несколько шагов назад.

Вторая пуля, направленная в грудь подмастерья готовилась к рывку. Стерх жал на курок, и боек зловеще навис над капсюлем, когда получил удар по голени. Ствол вильнул, и пуля ушла в молоко. Третья пуля тоже пропала даром, застряв в полу под тряпьем, на котором миг назад лежал лягнувший его мастер, но Иван вовремя откатился в сторону.

Небольшой огненный шар, озарив полумрак, стремительно направлялся в оборачивающегося главаря. Стремительно, но недостаточно, поскольку Стерх успел дернуть на себя Сергея.

Полыхнула вспышка. Закричал обожженный Сергей. Маленький шарик прожег на нем камзол и, проникнув сквозь ткань, впился в тело, а после выжег часть груди вместе с внутренними органами.

Прикрываясь сипящим телом помощника, Стерх выпустил еще три пули в рванувшего за лестницу парня. Но им не суждено было настигнуть горячую плоть. Вместо этого они застряли в лестнице и стене. Следующая должна была достаться поднимающемуся с пола Ивану, но боек щелкнул в сухую.

Стерх отбросил пистолет на опустившееся на пол, мертвое тело Сергея и выхватил боевой заговоренный нож. Держал он его в левой руке, правой, вынимая один из висящих на груди, метательных ножей. В полумраке блестели горящие злобой глаза, обращенные к спокойно стоящему мастеру. В руке подрагивал боевой нож.

— Юра, не высовывайся, — обратился к ученику Иван, не разрывая зрительного контакта. — Ну, что, просто прирежешь безоружного и связанного?

— Есть другие идеи?

— Давай как в юности, — ухмыльнулся Иван. — по-честному. Один на один. Развяжи меня и…

Длинная электрическая дуга впилась в тело Стерха и отбросила его на труп помощника. Он вытянулся, засипел и тут же обмяк. Юра, с кончиков пальцев которого срывались мелкие голубые искорки, устало выдохнул и сел на ступень лестницы.

— Ну, и нафига? — спросил ученика Иван, подошел, и повернулся спиной, чтобы парень снял ремешок.

— Некогда, — простонал от резкой боли, прострелившей плечо Юра. — Некогда смотреть, как вы пиписьками меряетесь. Нужно уматывать. Черные мундиры не будут разбираться, с ними мы или нет.

— Да, они ребята резкие, долго не разбираются, — согласился мастер. — Но они нам не враги. Может…

— Вань, давай хоть раз сделаем, по-моему? Я решительно не понимаю, что за фигня тут происходит. А как учил меня нудным тоном один мастер, не будем показывать пальцем: если чего-то не можешь понять, то лучше держаться от этого подальше.

— Хорошо, — сдался наставник, потер отекшие кисти, поднял револьвер и стал обыскивать Стерха. — Как ты кстати? — спросил он ученика, выбрасывая бесполезный без патронов пистолет, и забирая заговоренный нож.

В поисках укрытия, в дверь неожиданно ввалился один из бойцов Стерха, но тут же был сбит с ног огненным шаром и, дымясь, вывалился обратно.

— Нормально, — с трудом улыбнулся Юра. — Кость цела вроде, но мясо как мне кажется, рвануло, будь здоров. Кровь хлещет, полный рукав налило.

— Давай наверх, поищем, чем тебя перевязать.

23. Черные Мундиры

Пригибаясь, чтобы не поймать шальную пулю, Иван перешагнул труп убитого Юрой бешенного и стал копаться в шкафу. Отыскав, более — менее чистое платье и изорвав его для перевязки, он вернулся к снимающему куртку ученику.

Рана была не настолько серьезной, как казалось подмастерью. Мощная, револьверная пуля, разнесла бы в осколки кость, пройди она чуть дальше, но парень был везунчиком. Она лишь зацепила мягкие ткани, вспоров собою кожный покров, но руку действительно залило кровью, которая к счастью, уже почти не текла из раны.

— Все Юрка, — нахмурив брови, посмотрел на ученика Иван. — Пуля была отравленной.

— Че, серьезно? — вскинулся парень, выпучив глаза.

— Да сиди ты, — усмехнулся Иван. — Шучу я. Ой, а наговорил, прям, руку оторвало, а тут всего то царапина. Почти не кровит даже.

— Я такого не говорил, — оправдывался парень, шипя от боли, пока наставник накладывал повязку.

За окнами все отчаянней рокотали автоматы и громыхали винтовки. Ответная стрельба принимала подавляющий ритм. Судя по интенсивности Черные Мундиры, решили не церемониться. Выводы Ивана подтвердил взрыв довольно мощной гранаты, осколки которой с жужжанием влетели в открытые окна и, перемешавшись с отбитой штукатуркой, градом просыпались на головы охотникам.

— Хреново вышло, — прищурившись, оценил свою работу Иван. — Но временно сойдет. Где там говоришь твоя лесенка?

— Там, за окном, — кривя моську от боли, мотнул парень головой, надевая обратно куртку. — Сейчас, я попробую посмотреть, что там за стеной.

— Давай скорей, — вжав голову в плечи от нового взрыва, попросил наставник. — Горячо становится.

— Хана нашему мотовозу, — связавшись с аспидом, говорил Юра. — Ого, сколько черных тел.

— Хрен с ним с мотовозом. Уйти сможем?

— Бойцов Стерха почти не осталось, Мундиры в основном сосредоточились на дожимании остатков. Короче сейчас лучший момент, уматывать.

— Тогда погнали!

Они выбрались из окна, спустились по хлипкой лестнице, и присели за клумбой в маленьком дворике, где их ожидал Гром. Иван огляделся, но не заметил никого. Осталось присмотреть путь для спешного отступления.

— Блин, я без оружия не в своей тарелке, — почесав за ухом пса, тихо произнес Юра. — А если на психов нарвемся? Я не знаю, насколько заклинаний меня хватит. Да и ножи оружие так себе. Вся надежда на Грома.

— Значит, как ты говорил Стерху, будем дружно рвать зубами.

— А дальше?

— А дальше как получится.

Перестрелка стала стихать. Послышались крики праведных, о том, что они сдаются.

— Идиоты, — хмыкнул на это Юра. — Все равно повесят же.

— Им в любом случае хана. Но надежда, она, сам знаешь… Все уходим, нам это не на руку. Сейчас они прочесывать окрестности начнут.

Пробравшись в пролом в заборе, пригибаясь, они рванули, через улицу, к такому же небольшому дворику межу домов. Перемахнули забор, потом еще один, протиснулись в узкую щель между тесно построенными зданиями, и вывалились на улицу, заваленную разорванными трупами бешенных.

— Гром с друзьями тут от души повеселились, — скривившись, подметил Юра, наметил путь вниз по дороге и собирался двинуться в направлении городских ворот.

— Нам не туда, — одернул его Иван.

— Вот же баран упертый, — еле слышно вздохнул подмастерье.

— Что? — не расслышал мастер.

— Лесавки где-то рядом говорю, — чуть громче произнес Юра. — Я чувствую всплески их силы. Давай я плескану, пусть на энергию двигают.

— А ты уверен, что это наши?

— Я чувствую Полынь, — удивился сам себе парень. — Это странно, но после переливания я стал ощущать ее на расстоянии. Что бы это значило? — озадачился он.

— Потом разберемся. Пошли, они сами нас найдут. Крути головой и сканируй, нам сейчас нельзя расслабляться и торчать на месте.

Прилипая подошвами к свернувшейся крови и спотыкаясь об куски разорванных тел, в полном молчании, они крались по вымощенной позеленевшим ото мха камнем улочке.

Опустевшие дома провожали их взглядом выбитых окон, будто пытались поглотить зевами распахнутых и сорванных с петель дверей. Возможно из-за ранения, а может от угнетающей обстановки, Юру все больше пробирал озноб от чего он, чуть не проморгал опасность.

— Вань, — остановил он наставника. — Психи.

— Уже вижу, — отозвался мастер, крепко сжимая рукоять доставшегося от Стерха большого, заговоренного ножа.

Радостно скалясь, изуродованные язвами и струпьями, они неспешно выбирались навстречу охотникам из домов впереди. Вооружены бешенные были кто чем, кто топором, кто дубиной, а один вовсе покачивал ржавым серпом.

Иван напрягся, не сводя глаз с тех уродов, что собирались обойти их сбоку. В их плавных, текучих движениях не было ничего человеческого. Зараженные двигались, подобно загнавшей жертву в угол стае: плавно, неспешно и не сводя с добычи голодных глаз.

— Мясо, — осклабился владелец утыканной гвоздями дубины.

— Ага, — довольно протянул второй, покачивая зазубренным топором.

— Идите сюда, — с мерзкой улыбкой махнул рукой третий, облаченный в фартук мясника, с разделочным топориком в изъязвленной руке. — Обещаю, мы не будем вас мучать, — неожиданно четко и ясно сказал он. — Мы убьем вас быстро.

— Да, ни-то мясо потом будет жестким, — ковырнул ногтем в подгнивших зубах владелец топора и сплюнул на землю.

— Они вроде соображают, — удивился Юра.

— А ты думал мы тупые звери? — довольно оскалился бешенный в фартуке. — Увы. Но вам от этого не будет легче. Облегчите свою участь и сдайтесь сами.

— Как вы заболели? — спросил Иван, стараясь не упустить момент атаки. — Зачем вам это?

— Это не болезнь, — тоном проповедника начал бешенный. — Это избавленье. Это освобождение истинной человеческой сути. — Он широко улыбнулся, от чего на лице лопнул крупный гнойник, и его зеленое содержимое потекло по щеке. — Мы, это вы. Мы истинное олицетворение человечества, что прикрывается нормами морали, и не буквально, но пожирает слабых себе подобных.

Совесть, мораль, привязанности, ценности, все это шелуха, а под этой шелухой вы точно такие же, как мы. Вы просто вечно голодные, жадные звери, для которых все сводится к одному: есть, чтобы жить, жить, чтобы есть.

Нам открылась истина, что отсеяла шелуху. Мы ее приняли и обрели настоящую свободу. Есть, чтобы жить. Больше нам ничего не нужно. Никаких придуманных людьми условностей, денег, хлама, цацек. Мы счастливы. Мы свободны.

Вы умрете, а мы будем жить дальше. И сейчас все зависит от вас, от того как вы хотите умереть, быстро, или же медленно и мучительно. Сделайте одолжение и себе и нам, не сопротивляйтесь.

— Ты тот, кто все это начал? — нахмурил брови Иван.

— Нет, — покачал он, головой разбрызгивая зеленую дрянь на собрата с топором. — И не тяните время. Мы очень — очень голодны. Нам нужно…

Тело проповедника пробила судорога. Глаза замутились, а изъязвленное лицо исказилось звериной злобой. Частичка разума, что проблеснула сквозь звериную суть, погасла. С яростным ревом безумцы ринулись на людей.

Того что с серпом, изловчившись схватить за руку, принял на нож Иван и сразу же развернул, подставив под удар топора. Следом владелец топора получил удар в коленный сустав, и не успел опуститься на колено, как носок сапога, снизу в челюсть отправил его в забытье.

Владелец палки с гвоздями, доставшийся Юре, слишком уж активно размахивал своим орудием и даже не заметил, как уложил замешкавшегося собрата. Юре стоило больших усилий уклоняться от шипящей в воздухе дубины. Наконец псих, не рассчитав сил, после замаха пронесся мимо парня и получил в спину ветвистый разряд.

— Гром, — отдышавшись, обратился Иван с исказившимся от отвращения лицом к псу, который рвал проповедника. — Брось каку. Идем.

— Мы, кажется уже пришли, — севшим голосом отозвался Юра.

Иван обернулся, а после длинно и витиевато выругался, чем, несомненно, удивил ученика, который вместо того, чтобы поднять руки, вздернул бровь и открыл рот, пытаясь переварить только что услышанный мат.

— Ножи на землю, руки в гору, — скомандовал один из бесстрастно смотрящих сквозь прицел винтовок парней в черных мундирах.

Они, встав на колено, изготовились стрелять, а Ивана словно прорвало. Он, поражая тонкую душевную организацию ученика, поднимая руки, зло сыпал выражениями, что не на каждом заборе прочтешь и даже редко услышишь в портовом кабаке.

— Ого, — только и смог удивленно выдавить из себя Юра, который за все годы, что знаком с наставником, такое слышал от него впервые.

— Накопилось, — облегченно выдохнул Иван, смотря на приевшуюся за последнее время картину, из целящихся в него стволов.

Гром, забрызганный алой кровью, что будто рубины горела на черной шерсти, оскалил красные зубы и утробно зарычал. Он, зло, сверля бойцов желтыми глазами, весь напрягся, готовый пустить в новую угрозу сонм искр.

— Гром, — позвал Иван. — Они нам не враги.

— Пса? — коротко спросил один из парней, по-видимому, старшего.

— Вали, — также коротко ответил тот.

— Э, архаровцы, — окликнул их мастер. — Я вам вальну! Это мой пес.

— Захлопнись, — грубо ответили ему.

— Я говорю это мой пес, не смейте трогать!

— Захлопнись сказал, — повторил старший, и повернул к бойцам лицо, на котором не отражалось совершенно никаких эмоций. — Пса в расход, Этих обыскать.

— Вы охренели совсем? — зло крикнул Иван, но на него даже не соизволили посмотреть.

Два вихря пронеслись по улице и остановились у охотников. Рассеявшись, они явили собой Полынь и Крапивку.

— Это они! — загораживая собой Юру, крикнула Полынь.

— Да — да, это мы, — замахал здоровой рукой, едва не подпрыгнув, подмастерье. — А кто мы, кстати? — опомнившись, спросил он у лесавки.

Парни в задумчивости помедлили, целясь в пса, затем встали с колена и опустили винтовки.

— Капитан ГОС Ростислав Горин, — скашивая глаза на огромного пса, представился подошедший старший. — Вы уж извините. Не признали. Вы не по форме одеты, и мастерских значков нет. Думали вы из этих, — он посмотрел на Крапивку, и неожиданно улыбнулся. — Как вы говорили сударыня, они себя зовут?

— Праведные, — просияла она, невинно похлопав ресничками.

Юра с Иваном на это переглянулись, и чуть заметно заулыбались. Лесавка была в своем репертуаре. Приодевшись, и начав новую жизнь, эта бестия не стала изменять своей сущности так и оставшись наглой совратительницей.

— Иван, мастер третьего ранга, — поручкался с капитаном Иван. — А мундир мой вместе со значком, несколько лет назад одна тварь слопала. Все не было времени заказать новый.

— Бедняжка, — с серьезным видом, ответил на это капитан. — А потом померла, небось, от обострившейся язвы желудка?

В сопровождении бравых парней, которые были не столь хмурыми и равнодушными, как казалось, когда они находились по ту сторону винтовок, Юра с Иваном, были вежливо препровождены обратно к мотовозу.

Носители черных мундиров оказались вполне дружелюбными и общительными. Вот только мастера с подмастерьем это дружелюбие не касалось никоим образом. На них бойцы посматривали скорей с интересом, который мгновенно исчезал, лишь стоило подать звонкие голоса и состроить свои соблазнительные улыбочки Крапивке и Полыни.

Иван, общаясь с капитаном, на это не особо обращал внимания, лишь слегка улыбался, когда бойцы пытались завладеть вниманием безумно красивых лесных дев. А вот Юру это не на шутку задевало. Было возвратившееся настроение, улетучилось, лицо омрачилось, а взгляд стал выражать плохо скрываемую неприязнь к статным, крепким парням, которых будто в одной форме отливали.

Особенно сильно его задевало, когда бойцы уделяли внимание Полыни.

Когда он понял, что нечто достающее и поднимающее из глубины души бурю негатива, оказалось ничем иным как ревностью, Юра удивился сам себе. Слишком мало он знал эту воинственную бестию. И пусть прошли они вместе за это малое время немало опасностей, которые как пишут во всяких бульварных романах, коими изобилуют раскладки торговцев во всех городах и весях, неминуемо сближают представителей противоположных полов. Он ни разу не подумал о Полыни как о женщине во всех смыслах этого слова.

До этого момента.

Странно было ощущать тихую злобу, когда медноволосая лесавка отвечала улыбкой на восхищенные улыбки бойцов, ведь сердце, как и прежде, занимал трепетный образ Осинки. Но неожиданно вскрывшаяся язвочка ревности неумолимо ширилась и начинала сочиться ядом. Парень насквозь видел этих угодливых поганцев, и то какие мыслишки таились за этими похабными улыбочками. То как они жадно поедают ее глазами, как вскользь оценивают фигуру.

Похотливые самцы. И ведь сам он такой весь несуразный и конопатый, в подметки не годился не одному из них. Высокие, широкоплечие, сильные, уверенные в себе, головорезы, которым не страшна смерть. Кто он по сравнению с ними. Обычный, хилый паренек, в котором нет ничего особенного.

Пред глазами вдруг встала картинка, как один из этих парней бессовестно зажимает Полынь в темном углу, и она отвечает взаимностью. С кончиков пальцев сорвались тонкие искорки слабых разрядов. Юра вздрогнул, прогоняя навязчивую картинку, и попытался взять себя в руки.

Действительно, что за фигня? Какое ему дело, кому улыбается эта красивая бестия, и что из этого выйдет. У него есть та единственная, что не на миг не покидала его мыслей.

— Юра, — приблизившись, позвал Иван ссутулившегося и помрачневшего ученика. — Ты чего мрачный такой? Рука сильно болит?

— Холодно, — смотря в спину Полыни, сухо ответил парень. — Продрог весь, к чертям собачим.

Иван покосился на лесавку, затем на ученика. Полынь обернулась и улыбнулась Юре. Парень в ответ не пошевелил не единой мышцей на лице. Лишь колкий взгляд суженных глаз на миг встретился с ее полынным взглядом, и парень тут же сделал вид, что его заинтересовала незнакомая винтовка шагающего рядом бойца.

Иван задумчиво почесал небритую щеку, глядя как отстала от Крапивки Полынь и сровнялась с ними. Юра расспрашивал бойца, что за винтовка, откуда, сколько стоит, из всех сил делая вид, что ему безумно интересно, какая там модификация и хитрая нарезка ствола, при этом упорно игнорируя лесавку.

Полынь легонько одернула мастера за рукав, заставила приотстать.

— Что с Юрой? — обеспокоенно посматривая в ссутулившуюся спину подмастерья, спросила она. — Я чувствую, ему плохо. Он ранен?

— Да там царапина, — отмахнулся Иван. — Сам не знаю, чего он скуксился. Ты бы видела, как его порвали «охотники», когда мы взяли заказ на уничтожение их гнездовья. Юрка тогда много крови потерял, а лекарка на него целый моток ниток извела. А спустя три дня он уже на свирели наяривал, будто и не было ничего. Так, что нормально с ним все. Считай, комар укусил, — улыбнулся и подмигнул лесавке Иван.

— Что-то не так, — прислушиваясь к чему-то, рассеяно сказала Полынь. — От него плещет силой, и веет недобрым к тому — же.

— Мы только что выбрались из переделки. Это просто адреналин, — успокоил ее мастер.

Думал, что успокоил.

Они обошли несколько домов, и вышли к мотовозу, около которого суетились бойцы капитана. Гвардейцы стаскивали в кучу тела праведных, обыскивали и связывали выживших, а также рылись в битых ящиках, что пострадали от взрывов. Как собственно и сам мотовоз.

Как их только не называли: черные мундиры, взвод беспощадных, но это все за спиной. Эти парни не были обычными наемниками, не дружинниками, ни полицией, они были Гвардией Особой Службы. Причем гвардия эта была в княжестве на особом положении. Причем не в этом княжестве, в землях которого они все находились, а соседнем. В княжестве Мирное. И как эти ребята оказались глубоко во владениях Солеварска, Иван решительно не понимал. Капитан, не смог дать внятного ответа, уходя от расспросов, и прикрываясь, тем, что может говорить об этом только с разрешения куратора группы.

Иван не стал спорить. От этих ребят трудно было чего-то добиться, а вот они напротив, могли добиться чего угодно.

По правде говоря, они мало уступали мастерам, поскольку помимо военного обучения проходили обкатку у менторов Ордена. Потому этих ребят одинаково боялись как криминальные элементы, так и твари, большинство из которых чувствовали силу и бесстрашие противников. К врагу они не знали пощады. За что и получили прозвище Беспощадных.

Сдавшихся в плен наемников, согнали в кучу и усадили под той самой стеной, где час назад сидели Иван и Юра. Понурые, избитые, перемазанные своей и чужой кровью, они нехотя отвечали на вопросы прохаживавшегося пред ними человека, облаченного в дорогую походную куртку из кожи аспида.

Вот этот человек, сочтя ответ на заданный вопрос неправильным, заехал сапогом по морде одному из бойцов Стерха. Тот повалился на собратьев и под дулом возникшего у его головы пистолета божился, что он не врет.

Человек в куртке, судя по всему не поверил.

Прогремел выстрел.

Иван, скривив лицо, отвернулся и направился к мотовозу, у которого будто расцвели цветы в этом царстве грязи, мха и запаха мертвечины.

— Жив рыцарь, — радостно улыбнулась Карина. — Неприятности к тебе так и липнут.

— Вашими молитвами, — заулыбался Иван, поскольку, видя ее приветливую, мягкую улыбку, невозможно было не улыбнуться в ответ. — Цела моя шкура, не попортил никто.

— Ну, Иван, — покачала она, головой пронзительно смотря ему в глаза. — Поверь, не одна лишь клятва меня волнует. Я чисто по-человечески о вас беспокоилась.

— Сделаю вид, что верю, — подмигнул он ей.

— Мы, правда, беспокоимся, — загудели обиженно колдуньи и лесавки, окружение Карины.

— Девочки, — оборвала она их. — Ты просто устал и болен, Иван. Тебе нужен отдых и лечение. — Она посмотрела на подмастерье. — Вам обоим. Хочешь, не верь, но вы нам не чужие люди. Да и, в конце концов, я, как и любая женщина, люблю истории о благородных рыцарях, прекрасных принцессах и стерегущих их драконах. Так, где твоя принцесса, рыцарь?

Улыбка сползла с лица мастера, словно и не было ее. Иван на глазах будто состарился, стал больным и жалким. Он смотрел на Карину глазами пса, которого ни за что сапогом по ребрам ударил любимый хозяин.

Она, переменившись в лице, нервно сглотнула, а колдуньи смолкли затаив дыхание.

— Неужели…

— Я не знаю Карина, — устало вздохнул, опустив плечи мастер, после красноречиво, стрельнул взглядом в ее окружение.

— Девочки, прогуляйтесь, — попросила колдуний она. — Никто меня тут не съест. Иван не даст. — Девушки отошли и стали шушукаться, постреливая любопытными взглядами в хмурого охотника. — Вань, ты чего раскис? Если не знаешь, то не думай о плохом. Ты заслужил свое долго и счастливо. А если не будет счастливого конца, то я очень сильно разочаруюсь в жизни. Это несправедливо, если судьба так накажет хорошего человека.

— Где ты хорошего человека видела? — косо улыбнулся Иван. — На мне много грехов, сотворенных по глупости и еще больше сотворенных по умыслу. Наверху все видят. Хоть отмаливай, хоть лоб об пол разбей перед распятием, но кажется, настала пора начинать платить по счетам. Платить самым дорогим.

— Ну что ты, рыцарь, — подойдя, с материнской нежностью и грустной улыбкой погладила колдунья мастера по голове. — Ты прав, наверху все видят. И сам того не осознавая, ты спас множество жизней. Все зачтется, Вань. — Она вздохнула и стерла выступившую слезинку. — И вообще, нельзя нарушать устоявшиеся литературные штампы, и портить сюжет. Это не красиво по отношению к аудитории, которая хочет финала, где доблестный рыцарь целует свою принцессу на фоне живописного заката.

— Признайся, это гипноз? — немного повеселев, спросил ее мастер. — Или НЛП? Нет, скорей магия. Как у тебя, получается, настраивать человека на позитив?

— Просто вера, Ванечка, — своим убаюкивающим тоном отвечала Карина. — Вера в чудо. В горящем бараке, пристегнутая цепями к стене, задыхаясь в дыму и теряя сознание, я, до последнего верила в чудо. И оно случилось. — Она посмотрела на хмурого подмастерья, который, отмалчивался и был всецело занят внезапно возникшим внутренним противоборством. — Вы оба стали этим чудом. И теперь согласно негласному закону бумеранга, оно должно вернуться к вам.

— Я знаю еще один негласный закон. Закон подлости.

— Выбрось из головы и забудь. Плохими мыслями мы сами притягиваем неудачу. Зло всегда рядом. Оно неотступно следует за человеком сквозь все испытания и только того и ждет, когда человек утратит веру. Оно подставит подножку, и человек упадет пред ним на колени, теряя надежду. И после, когда зло втопчет его в грязь, он утратит любовь, и, возненавидев всех, станет сам хлебать эту грязь, давая жизнь новому злу. Не стоит плодить новых бесов, твое предназначение их искоренять.

— Я, пожалуй, тоже прогуляюсь, — натянуто, как мог вежливо улыбнулся Карине Юра, и, не дожидаясь ответа, направился к заскучавшему Грому.

— Я хочу верить, Карина, — грустно говорил мастер. — Всем сердцем, всей душой верить. Но ум, трезвый ум, и многолетний опыт не обмануть. Невозможно было протянуть в этом аду столько времени. Ты бы видела, сколько здесь было людоедов. Я хочу верить, и надежда еще теплится в душе, но страх. Страх будто ядовитая змея лежит на дороге. Мне бы уже давно быть у цели, а я вот стою и жалуюсь тебе на судьбу, вместо того, чтобы бежать со всех ног навстречу как ты говоришь финалу. Не несут меня ноги. Страшно. Впервые в жизни я боюсь неизвестности, больше чем всех виденных мною тварей вместе взятых.

— Вань, знаешь, что, — прищурившись, начала она. — Отдохни — ка ты здесь. Девочки как раз вас подлечат. Все сделают гвардейцы. Тебе стоит отдохнуть, — погладила она по плечу Ивана. — Мальчики пока зачистят город. Ваша работа окончена. Вы и так много сделали. Если кто-то уцелел, то они их найдут. А нет, так то, что осталось от твоей принцессы, тебе видеть не придется. Ни к чему это.

Иван качал головой, будто Китайский болванчик, смотря в ее умные, орехового цвета, такие красивые и живые глаза. Он действительно устал, зелье переставало действовать, на него наваливалась лавиной возвращающаяся боль. Захотелось прилечь на что — нибудь мягкое, чтобы его обняла Крапивка, и стала лечить, а он бы, наконец, нормально выспался.

— Чего? — вдруг опомнившись, возмутился Иван. — Еще чего! Будь, что будет я, иду вперед. Эй, — крикнул он гвардейцам, — там, в барахле должна быть шестиствольная пушка, это моя! И нож кукри тоже. Дайте мне патронов. А то задержался я тут с вами. Пора мне.

Карина расхохоталась, стеснительно прикрывая свои белые, ровные зубки.

— Больше так не делай, — шутливо погрозил мастер ей пальцем. — Я едва не повелся.

— На этот раз это были гипноз и магия, — задорно хохотнула она. — Очень сильный гипноз, и очень сильная магия. Надо же, устоял. Все-таки веришь рыцарь. Что бы ты ни говорил.

Человек в походной куртке бросил прессовать пленных, и заметно хромая направился к мастеру с колдуньей.

— Это кто тут раздает приказы моим бойцам, а? — въедливо спросил он, откидывая капюшон.

— Брат? — удивился, Иван. — Хмык! — бросился обнимать брата он. — Коля, братишка, как ты здесь? Откуда? Карина, как ты так быстро его нашла?

— Я и не искала, — с таинственной улыбкой ответила она. — Он, сам нас нашел. Верней они, — глазами указала она на гвардейцев.

— Погоди — ка, — отстранился от мастера Иван, подозрительно смотря на изуродованное длинным узким шрамом лицо Хмыка. — Что это значит, брат?

Рядом возник капитан. Бойцы не на шутку напряглись. Стало необычайно тихо.

— Господин куратор, — встревоженно обратился к Хмыку капитан, положив руку на кобуру с пистолетом, готовый в любую секунду пустить его в ход против Ивана.

— Все в порядке Ростислав, — ответил, улыбаясь, жуткой из-за шрама улыбкой Хмык. — Это брат мой, Иван Безродный. Герой Большой Зачистки.

Капитан неожиданно встал по струнке и отдал честь Ивану.

— Большая честь, с вами познакомиться, господин мастер, — уважительно произнес Ростислав. — Еще раз прошу прощения за грубый прием. Разрешите идти?

— Вольно, — небрежно отмахнулся Хмык.

— Серьезно? — удивленно приподняла бровь Карина, как-то по-новому взглянув на Ивана. — Тот самый Иван Безродный? Я встречала как минимум двоих мастеров утверждавших, что они те самые Иваны.

— Это самый, тот самый Иван Безродный, из всех Иванов, что вы могли встречать, — подтвердил Хмык. — Этот отважный парень, сам с трудом держась на ногах, на плечах выносил меня истекающего кровью из самого пекла, схватки с ордой перерожденных. При этом он умудрялся отстреливать тварей из дробовиков, которые заряжал дрожащими руками насмерть перепуганный пацаненок Юрка. Кстати, жив парень?

— И ты еще говорил о каких-то грехах, Иван? — пораженно протянула колдунья. — Да тебе их скостили на сто лет вперед. Вы с Юрой такой ад прошли.

— Юрка, — махнул Иван ученику. — Дуй сюда!

— О, госпожа Карина, — осклабился тем временем Хмык. — Иван у нас грешник еще тот. Бабник страшный, скажу я вам. Сколько он негодник разбил девичьих сердец. У моих гвардейцев пальцев сосчитать не хватит.

— Оставьте это «госпожа», — скривилась колдунья. — А-то, звучит, будто обращение к мамочке в борделе. Просто Карина. А вот насчет девичьих сердец, знаете, верю каждому слову.

— Да ну вас, — ухмыляясь, отмахнулся мастер. — И так, коротко, ибо я спешу, — обратился он к брату, — что значит: «мои гвардейцы»? И какого беса особая служба делает в этом княжестве? А главное, каким боком здесь ты?

— Ух ты, — удивился подошедший подмастерье. — У вас сегодня встреча одноклассников, да? Здравствуй дядя Коля, — поручкался Юра с мастером. — Я надеюсь, хоть ты сегодня в меня стрелять не собираешься? Я предыдущую дыру в куртке зашить, еще не успел. — нервно хохотнул он поведя раненным плечом.

— Юрка? Ничего себе вымахал! — изумился мастер. — Отличного бойца вырастил Иван. Только почему он у тебя еще не мастер? Давно пора. — Он посмотрел на скошенную от боли физиономию парня. — Кто тут в вас стрелял, говоришь? Какие одноклассники?

— Сначала ты ответь на мои вопросы, — рукой остановил Иван, начавшего было отвечать Юру.

— Это будет долгая история, Ваня. А ты, как мне помнится, куда-то очень спешишь. Кстати куда? Если не секрет. И как тебе собственно в голову взбрело податься в филиал ада?

— Это будет долгая история, — вернул Иван.

— Просто скажи, зачем идешь?

— За женщиной, — сурово ответил мастер.

— Хм. А собственно, чего я еще мог от тебя ожидать? Ты в своем репертуаре. Слышал я недавно историю, как ты ради куртизанки в одном из самозваных княжеств, насворачивал челюстей половине дружины и, походя, сжег бордель, и то, как тебя потом за это на перекрестке хотели на кол посадить.

Карина совсем развеселилась, глядя на поджавшего губы Ивана.

— Это был не я, — стал отрицательно мотать он головой. — Это он. — Мотнул головой мастер в направлении ученика.

— Они сами были виноваты. Дядь Коль, чес слово. Всего-то попросил не грубить девушке. Остальное вам все наврали. По крайней мере, кол ладили не на перекрестке.

— Все с вами ясно, — не удержавшись, захохотала Карина. — Ладно, вам есть, о чем поговорить, а мне пора заняться делами. Я вас покидаю господа. И Иван, я жду только хороших новостей.

— Я очень, очень рад был с вами познакомиться сударыня, — поклонившись и поцеловав протянутую руку, ответил Хмык. — На обратном пути, обязательно загляну в ваш прекрасный поселок.

— Прощай Карина, — просто ответил Иван.

— Не прощай, а до скорой встречи рыцарь, — поправила она мастера и весело ему подмигнула.

— Хорошая женщина. Мудрая и сильная, — говорил Хмык глядя на удаляющуюся колдунью. — Знаешь Иван, всегда о такой мечтал. Когда мы подошли к поселку, она встала во весь рост на стене, и спокойным тоном послала нас и наши требования открыть ворота к такой-то матери, и в случае агрессии пообещала стереть нас в порошок. — Он заулыбался. — Знаешь Вань, никогда женщинам не верил, а ей поверил.

— Карина умеет убеждать, — с доброй улыбкой сказал мастер. — Коля, если не хочешь отвечать на мои вопросы, то, пожалуйста. Но я как брата тебя прошу, не задерживай. Мы уходим.

— Ваня, погоди. Мы здесь для зачистки, и для того, чтобы узнать о судьбе наших пропавших агентов. Я уверен нам по пути. Вместе оно ведь всегда веселей. Я сто лет вас не видел и чертовски рад, что ты и Юрка живы.

— Тут один уже был, чертовски рад, — саркастически хмыкнул подмастерье.

— О ком ты, Юра?

— О Стерхе, — нахмурив брови, ответил за ученика Иван. — Паша все это время был жив. Он руководил этими отбросами, зовущими себя «праведными». Труп видел с забинтованным лицом?

— Как? — удивился Иван. — Вон в том доме.

— Нет такого среди погибших. И среди пленных нет.

— Юрка, ты его, не убил что ли?

— Вань, я лупил заклинанием из неудобного положения, — пожал плечами Юра. — Может разряд был слабым.

— Стоп — стоп — стоп, — замахал руками решительно ничего непонимающий Хмык. — Каким заклинанием? О чем вы? У вас что, тоже внезапно дар прорезался? Это блин эпидемия, какая-то? По всем княжествам…

— Ты ему доверяешь? — спросил Юра наставника.

— Пока не знаю, — отвечал Иван, словно Хмыка и не было рядом. — Много мути в этой истории.

— Мужики, поверьте, я на вашей стороне. Давайте так, вы мне вкратце излагаете свою историю, пока мои бойцы соберутся, а после по пути я честно отвечу на ваши вопросы.

— Хорошо, — посмотрел в глаза брату Иван. — Но прошу, Коля, не разочаруй нас. Юрка в порошок сотрет, ойкнуть не успеешь.

Парень покрутил головой, а после выпустил скрывающиеся в рукавах куртки руки. С кончиков пальцев левой срывались электрические разряды, а в правой гипнотически вращался крупный огненный клубок. От него плеснуло силой. За спиной Юры, словно из — ниоткуда возникла Полынь. Чувствуя угрозу, она пронзительно посмотрела на Хмыка. От толпящихся черных мундиров откололась женская фигура, и быстрым шагом направилась к ним.

— Вера, — обратился нервничающий Хмык к подошедшей колдунье. — Все в порядке. Вернись в строй.

Девушка молча покачала головой и встала плечом к плечу с лесавкой.

— Вера, приказываю…

— Я выполнила свою работу, — ответила она. — Больше я не ваш агент.

— Вы охренели совсем? — возмутился Хмык. — Это что, бунт?

— Нет, — косо улыбнулся Иван. — Это мирные переговоры. Где Настя? — спросил колдунью Иван.

— Арестована.

— Придется отпустить, — уверенно сказал мастер Хмыку. — Она под моей ответственностью.

— Ванька, — удивленно смотрел на него куратор. — Я тебя не узнаю.

— Мир меняется Коля. И мы меняемся вместе с ним.

24. Рукой подать

Рана была зашита и перебинтована, вколотое обезболивающее притупило боль, но Юра ежился и вздрагивал все сильней. Погода испортилась окончательно. Туман рассеялся и ему на смену, с нависших над городом угрюмых туч, стал срываться мелкий дождь.

Пока Наставник с Хмыком общались и искали в куче хлама их пожитки, парень спрятался под жестяным козырьком одного из домов. Промозглый ветер, разносящий вездесущий приторно — сладкий запах пробирал до костей. Подмастерье продрог и, постукивая зубами, присел на ступени. Спокойный и, казалось, даже безразличный к толпе новых персонажей Гром, сел рядом и навалился на него теплым боком. Юра обнял его за могучую шею и в задумчивости перебирал пальцами грубую шерсть.

Над головой раздалось цоканье когтей о жесть. С козырька спрыгнул аспид. Косясь на огромного пса, Яр бочком обогнул его и, взобравшись по ступеням сел с обратной стороны. Юра провел рукой по его тонкой змеиной шее, от чего аспид прогнулся и слегка расправил крылья. Грубая, заостренная чешуя была мокрой от дождя, но не казалась такой омерзительно — скользкой как у змей. Напротив, на ощупь она была матовой и приятно покалывала остриями грубую кожу на руках.

Гром принюхался и, вытянув шею, потянулся к аспиду. Змей зашипел и отринул. Но Гром проигнорировал угрозу, завилял хвостом и лизнул острую мордочку. Аспид грозно затряс шеей и с шипеньем распустил кожистый воротничок, на что пес лишь весело скульнул и активнее стал хлестать подмастерье хвостом.

— Но. Тише вы, задиры, — осадил Юра назревающий конфликт. — Вы чего?

Полынь, что общалась с Крапивкой, обернулась на голос Юры, но парень продолжал ее игнорировать, и смотрел куда угодно, только не в ее сторону.

— Полынь, — вернула ее к разговору сестра. — Ты ему скажешь?

— Нет, — безрадостно отвечала Полынь. — Он не поймет. В его сердце другая. — Печальный полынный взгляд потускнел, она смотрела в сторону. — Осина. Кто же она?

— Осинок много, — пожала на это плечиками Крапивка. — Люди, они ведь ветреные. Сегодня одна, завтра другая. Живут с одними, любят других, а смотрят на третьих. Я столько поколений видела, они сутью своей никогда не менялись.

— Ты сама все видишь, — вздохнула Полынь.

— Но как же тебе теперь быть? — сочувственно погладила Крапивка ее медную головку. — В неволе.

— Я не знаю, — опустила плечи лесавка и снова взглянула на Юру.

— Эх, сестричка.

— А зачем осталась ты? — Крапивка озорно заулыбалась, искоса поглядывая на Ивана. — Иван, ведь тоже не свободен, — напомнила Полынь. — По крайней мере, он, как и Юра себя в этом крепко убедил.

— Нравится он мне, — вздохнула лесавка. — А если мертва его женщина, то я буду рядом, — она слегка прикусила угол своей алой губы, смотря как Иван, жестикулировал руками пред Хмыком, а после расправил широкие плечи и крепко потянулся. — И утешу как смогу.

— Крапивка — Крапивка, — покачала головой Полынь. — А ты все о своем.

Аспид и пес снова начали потасовку, походя, опрокинув подмастерье на спину. Юра поднялся и с перекошенным от боли лицом стал осаждать, и журить хулиганов.

Полынь, не оборачиваясь, закрыла глаза, будто прислушалась к чему-то.

— У него на душе смута. Его терзает боль. Хочет он того или нет, я нужна ему.

— Иди, — с улыбкой подтолкнула ее Крапивка.

Пес, обидевшись на то, что его отругали, отвернулся в сторону и обиженно сопел. Аспид напротив, победно воздел голову вверх и потряхивал воротником.

— И без вас хреново, — хмуро бубнил подмастерье. — Чего вы сцепились? Дружить нужно, мы все в одной связке, а вы дурите. — Он мельком взглянул на направляющуюся к нему лесавку. — Вон Полынь идет, ща она вам задаст, хулиганье.

Полынь остановилась напротив Юры. Не обронив ни слова она, стала пристально смотреть ему в глаза. На ее плечо с козырька струйкой стекала вода, расплываясь темным пятном по рукаву камзола, но лесавка этого не замечала.

— Не стой под дождем, — попросил парень, отведя глаза.

— Что с тобой? — ступив под укрытие козырька, спросила Полынь, протягивая руку к его голове, но Юра увильнул из — под ладони. — Я не понимаю. Почему ты злишься? Что я сделала не так? — решив не таиться, в лоб спросила она.

Юра посмотрел на ее печальное личико, в исполненные влагой глаза, открыл рот, но лишь тяжело выдохнул не найдя что сказать. Собственно, а что он мог сказать? Ведь злился он не столько на нее, сколько на себя.

— Я не злюсь, — слегка улыбнувшись, наконец, ответил парень. — Не на тебя. Я просто устал.

— Я не верю. Я все чувствую, Юра.

— Не бери в голову, — хотел снова улыбнуться он, но от боли, стрельнувшей в плечо вышла просто косая ухмылка.

Она не ответила. На пышные, длинные ресницы набежала кристальная слеза, сорвавшись вниз она, расплескалась на носке его ботинка.

— Полынь, что ты, — вскочил на ноги Юра, от чего аспид сбежал по ступеням и взмыл в небо. — Правда, ты не при чем. Рана эта, усталость, и все такое… — успокаивал он расстроенную лесавку, поглаживая ее по плечу.

— Теперь верю, — утерла она набегающую слезу. — Давай полечу, обезболю.

— Да не стоит. Там царапина. Пройдет.

— Идем, — ненавязчиво подтолкнула она парня в дом.

— Вань, нахрена тебе эта дурища? — скривил лицо Хмык, глядя, как мастер осматривает свое шестиствольное чудовище. — Знаю, что ты от дробовиков тащишься, но это… язык не поворачивается оружием назвать. С таким только грыжу зарабатывать, или сваи в землю заколачивать.

— Коль, каждому свое. Да, тяжеловато, но я приноровился.

— Чудак, — по-доброму хмыкнул на это бывший охотник.

— Кажется все, — подвел итог копания в вещах Иван. — Хотя нет. Не хватает флаконов с лекарством.

— С каким лекарством? Насколько я тебя знаю, ты сроду никаких лекарств не пил. Ты случайно не подсел на «Плющ»?

— Посмотри на меня. Я еле на ногах стою.

— Как по мне все нормально. Помню, и хуже бывало.

— А может действительно, к бесу, — задумался мастер. — Хотя без него мне еще тяжковато. В скорости теряю, да и способности отлично отбивает. Не нудят в голове сотни потусторонних голосов.

— Мне бы тоже такое не помешало, — устало потирая виски, признался Хмык. — Я впервые столько эманаций ощущаю. С ума сойти, сколько здесь беспокойных душ. Сплошные вытьяны.

— А, вот же оно, — покопавшись еще раз в рюкзаке Иван, достал флаконы с янтарной жидкостью.

— Вань, ты совсем охренел? — понизив голос, поинтересовался Хмык. — Ты на эшафот загреметь решил? Спрячь сейчас же, и не свети эту херню перед моими бойцами. Лекарство мля. С опасными вещами играешь мастер, — укоризненно покачал он головой.

— Мастер ли? — вздохнул Иван. — Как только я достигну цели… Короче, в любом случае, я ухожу в отставку.

— Угу, построить дом, завести смазливую женушку и пару мелких спиногрызов… Решил, наконец, состариться и помереть в теплой постели? — ухмыльнулся косой из-за шрама улыбкой Хмык. — Знакомая песня. Сам, знаешь ли, частенько ее запеваю, как малехо подопью. Не выйдет. Нам брат еще много дерьма разгребать придется.

— Это уже без меня. Ты сам понимаешь, в новом мире, который ты сам мне обрисовал, нам динозаврам места нет. Кажется, мне, наступает эпоха, в которой наши услуги больше не понадобятся.

— Ну, аннексия небольшого княжества, не такое уж и эпохальное событие. Все будет, как и раньше, хотя порядка будет больше, но не суть.

— Я не о том.

— А, ты об этих, — скосил куратор глаза в сторону купающейся во внимании гвардейцев лесной девы. — Я даже не знаю. Они несколько перевернули мое мировоззрение. Да и кроме них, много всяких чудес в последнее время. Мир будто встал с ног на голову и решил превратиться в сказку. Даже понятие «колдуны» теперь придется переосмысливать, поскольку старое ближе к химикам и медикам, а эти «новые» действительно в полной мере достойны этого названия. — Он посмотрел Ивану в глаза. — Назревает глобальный геморрой братишка, и потому ты решил свинтить? Ты ведь не из трусливых Вань.

— Я не хочу участвовать в том, что грядет. Я достаточно пролил крови. Я устал Коля.

— Знаешь, а давай обсудим этот вопрос позже, когда появится какая — нибудь инквизиция. Хотя, что значит «когда»? Она уже понемногу зреет, — зло посмотрел он на связанных пленных. — Неужели ты будешь покорно смотреть, как фанатики жгут колдунов, лишь за то, что сами они не обладают даром? А так и будет. Попомни мои слова. Банальная зависть, будет той искрой, которая начнет новое истребление невинных. Мы же, под «мы» я подразумеваю, создающийся сейчас комитет, по урегулированию, сложившейся ситуации, хотим обратить ее во благо. Узаконить статус колдунов. Пустить пробудившиеся силы и умения колдунов в нужное русло. На пользу людям и государству.

— Знаю я, ваши благие намерения, — с сарказмом скривился Иван. — Сначала будет атомная бомба, демонстрация силы, а там уж как пойдет, может, и энергетику наладите. Я ведь понимаю, чего вы вдруг бросились опекать колдунов. Вам нужно новое оружие. Предмет устрашения. Аннексией Солеварска все не закончится? Так ведь? Мирное княжество со своей мощью и амбициями решило стать империей?

— Дурак ты, Иван, — поморщился в ответ Хмык. — Короче, давай скорей собирай все потребное, и двинули. Ты помнится, куда-то спешил?

— Иван то может и дурак, — тихо бормотал Иван, смотря в спину направившегося к гвардейцам Хмыка. — Да только не в этой сказке.

— И что решили? — обратилась к Ивану подошедшая Вера.

— Ты, о чем?

— Обо мне и Насте?

— Да ничего, — пожал плечами мастер. — Можете хоть сейчас уматывать в Криничный. К вам нет ни претензий не вопросов.

— Мы идем до конца.

— Вера, ты не обижайся, но я тебе доверяю все меньше и меньше, — посмотрел он ей в глаза. — Мне не понятны твои мотивы и то, кому ты, в конце концов, служишь.

— Теперь уже никому. И раз все карты раскрыты, скажу, как на духу, там, в обозе была моя сестра. Потому я считаю, что имею право идти с тобой, — она опустила глаза. — Я должна знать, что с ней случилось, ведь это все моя вина. из-за моих делишек она попала под сапог особой службы.

— Понятно, — хмуро отвечал мастер. — Ладно, передай Насте, что на сборы пять минут.

Хмыку попалась на глаза одиноко стоящая и наблюдающая за сборами и приготовлением к зачистке гвардейцами, юная подопечная Ивана.

— Мы не закончили, — многообещающе обронил он, проходя мимо.

— Закончили, — нагло ответила Настя.

— Если что, то я тебя закопаю, — вернувшись, пригрозил он. — То, что ты запудрила мозг моему доверчивому братишке и неопытному Юрке, не значит, что больше никто не видит, что с тобой, что-то не так. Я пока не пойму, что, но имей в виду, я не спущу с тебя глаз.

— Да пожалуйста, — с вызовом бросила она, и направилась к махнувшей ей рукой подруге.

Юре было тепло и хорошо. В объятиях лесавки он согрелся, позабыл о боли и глупых мыслях. Погруженный в дремотное состояние, парень не обращал внимания на то, как Полынь гладит его волосы и легонько целует в макушку, заливаясь горькими слезами.

Подмастерье обнял ее крепче и прижался щекой к ее груди. Она тихонько вздохнула.

— Твое сердце так часто бьется, — сквозь дремоту медленно проговорил он. — От него так тепло. Так хорошо.

— Оно бьется, только для тебя, — прошептала Полынь.

— Что? — заторможено, спросил он.

— Ничего, отдыхай.

В полумрак комнаты ступил Иван. Он не стал шуметь, а лишь удивленно смотрел как, крепко обнимая мерно сопящего парня, что с улыбкой младенца пригрелся на груди, тихо плачет медноволосая воительница.

Взглянув во влажные полынные глаза, мастер тяжело вздохнул и сочувственно покачал головой. Он не будь дураком давно заметил изменившиеся по отношению к ученику чувства лесной девы, и казалось только сам Юра этого не замечал, или упорно не желал замечать. Очарованный воспоминаниями об Осине, которая к слову, в отличие от ее соплеменниц мастеру не понравилась, Юра стал ее боготворить. Но стоила ли она того?

Измученной тяжелой работой и истязаниями Полыни, было достаточно нескольких минут, чтобы оправиться и набраться сил. Осинка же лишь манипулирует парнем, использует как орудие, оставаясь в относительной недосягаемости в своем тонком плане. А она всего — навсего, прислуживала, помогая заманивать путников в цепкие когти своей госпожи. Не больно то это трудное дело. Достаточно поманить пальцем, и вот она, глупая жертва, пуская слюни сама кладет голову под топор.

Не верил Иван в искренность Осины и ее поступков, но ученику этого было не доказать. Юра был в том возрасте, когда доказать, что — либо не возможно. Скажи, что впереди стена, не поверит. Увидит, тоже не поверит. И лишь, когда хорошенько приложится о холодный шершавый камень, когда почувствует боль и ощутит растущую шишку на лбу, только тогда может и дойдет.

Сейчас же подмастерье верил лишь в свою путеводную звезду. Далекую, недосягаемую, скрывающуюся за пеленой туч, и от того еще более привлекательную и манящую. И плевать, что она ведет в топкие болота, на край обрыва, в бездну. Вот она, еще один шаг, и до мечты подать рукой.

Это было плохо, следовало прекратить его манию, и красивая лесная дева, подходила для этого как нельзя лучше. К ней, простой и молчаливой Иван, как ни странно проникся доверием больше всех девушек из своей маленькой команды. Стоило лишь аккуратно подтолкнуть парня, открыть глаза. Но он не мог. Кто он чтобы лезть в чужие чувства? Не хорошо это, не по-человечески. Им бы самим во всем разобраться, но время утекало сквозь пальцы. Его собственное счастье, могло пасть прахом, исчезнуть как дым.

— Полынь, — тихо позвал Иван. — Закругляйтесь. Выдвигаемся. — После развернулся и ушел.

Мелкий моросящий дождь, незаметно превратился в ливень. По улице заструились мутные ручьи. Стремительно наполнялись лужи и, вобравший в себя влагу, мох громко чавкал под дюжиной сапог. Принявший зелье Иван, размахивая монструозным шестистволом, добежал до поворота улицы, и занял позицию за углом, ожидая, пока подтянутся остальные.

Рядом, к стене прислонился бодрый подмастерье, которого сопровождала Полынь. Гром и курсантки плелись в хвосте, под прикрытием гвардейцев и надзором Ростислава. Несмотря на возражения, бывший мастер, а ныне куратор группы, Хмык, отрядил его прикрывать тылы, точнее сопровождать и присматривать за подозрительными девушками и устало плетущимися пленниками, сам же возглавил гвардейцев. Он занял позицию напротив, присев под срывающимися с крыши тугими струями воды.

Пока гвардейцы проверяли оставшиеся позади дома, Юра сосредоточился, и старался почувствовать, что там за поворотом.

— Я не пойму, что там, но явно, что-то нехорошее, — открыв глаза сказал он и покрепче сжал автомат. — Фонит так, что заглушает духов.

— Я проверю, — вызвалась Полынь.

— Давай, — согласился Иван. — Только осторожно.

Лесавка тут же исчезла, от чего занервничали гвардейцы напротив, скашивая глаза на куратора. Иван знаками подал команду к боевой готовности. Хмык качнул головой, напряженно держа под прицелом, видимую часть улицы за углом.

— Там засада, — прошептала возникшая рядом лесавка. — Там оскверненный алтарь нашей владычицы, у него… — она задумалась как объяснить, увиденное. — Зараженные и чудовища. Их много.

— Какие еще чудовища? — взвешивая свою пушку спросил Иван. — Перерожденные?

— Как зараженные, только не такие… — стала она неопределенно вертеть рукой.

Посмотрев на ищущую как правильно объяснить Полынь, мастер решил сам посмотреть, что ее так взволновало. Мельком выглянув из-за угла, он выругался. Обзор заслоняла поваленная на бок тачка, и раскинувшийся за ней куст шиповника.

— Что твой аспид? — обратился Иван к ученику.

— Так дождь, — пожал плечами парень. — Он в доме у мотовоза остался.

— Ладно, — протянул в ответ мастер, сунул шестиствол парню в руки и достал пистолет. — Сидите тихо и не высовываетесь. А я пойду, посмотрю, что там за монстры такие.

— Я с тобой, — решительно качнула головой Полынь, снова растворившись в воздухе.

Промокшая до нитки Настя фыркая, и утирая стекающую по лицу воду, смотрела на то, как у поворота суетятся Иван и Полынь. Вера с Крапивкой спрятались под прохудившимся козырьком, так же, как и Настя, вытягивая шеи, наблюдали за исчезающим за поворотом мастером. Ростислав успевал смотреть, за окружившими уставших пленных бойцами и бросать заинтересованные взгляды на излучающую красоту лесавку.

— Капитан, — тихо позвал один из пленных. — Будь человеком, дай нам укрыться от дождя.

— Захлопнись, — ответил Ростислав.

— Мы замерзли как собаки.

— Рот закрой, иначе повешу без суда, на первом же столбе, — зло прошипел капитан.

— Урод, — ответил ему пленный, и тут же его скрутило винтом от разряда, выпущенного Верой. Разряд был не смертельным, но достаточно сильным.

— Еще одно слово… — пригрозила она, демонстрируя пленным срывающиеся с пальцев тонкие электрические разряды. — Испепелю.

Ранее остригающийся куст шиповника, без ухода, распустил тонкие ветви, что изогнулись и расстелились по каменной дороге.

Иван осторожно обогнул перевернутую тачку, из которой вывалились сопревшие тряпки и, прижимаясь спиной к стене вплотную, подошел к колючим сплетениям. На вид больные, покрытые бурыми пятнами листья, содрогались и, шелестели от ударов, падающих с небес крупных капель. Гибкие, усеянные шипами лозы переплелись, и высмотреть что — либо сквозь них было невозможно.

Полынь была невидима, но мастер знал, она совсем рядом. Он ее не ощущал, но казалось, слышал размеренное дыхание лесной девы у самого плеча.

— Что они делают? — прошептал в пустоту Иван.

— Ждут, — так же шепотом ответила лесавка.

Чего они там ждут, мастер спрашивать не стал, он, наконец, решился выглянуть из-за сплетенных лоз. Десяток острых шипов, несмотря на загрубевшую кожу, больно впились в пальцы и ладонь. Сжав зубы, и щурясь от летящих в глаза брызг, он осторожно стал пригибать упругую лозу.

Порыв ветра покачнул куст. Шипы рванули кожу, впились в плоть, гонимые ветром струи дождя, дробью ударили в лицо. Несмотря на зелье, Иван в полной мере ощутил пронзившую ладонь, рвущую боль, зажмурился, играя желваками, стер с лица воду и продолжил сгибать ветвь.

То, что он увидел, заставило позабыть о боли.

Впереди был перекресток, посреди которого был устроен с трудом узнаваемый алтарь. Такие алтари он уже не единожды встречал. Это был алтарь Богини Тары, покровительницы всего живого: лесов, и обитающих в них зверей и духов. Поселения и небольшие города в лесных районах обязательно устанавливали алтари и жертвенники Таре, исправно преподнося Богине требы: фрукты, ягоды, мед, цветы. Но Полынь была права, этот алтарь был действительно осквернен. По общим верованиям, Богиня заступница живого, была против кровавых жертв, убийств, и такая жертва оскорбляла ее.

Ростовая статуя Богини, которая представляла собой красивую девушку в легком платье, что держала в руках ягоды и букет цветов, была изуродована и испоганена. Левая рука отбита, торс покрылся сколами и трещинами, вся статуя была забрызгана кровью, а со сгиба уцелевшей руки свесился разлагающийся человеческий труп.

Но не это насторожило мастера. Алтарь окружала группа бешенных, и те самые монстры, которых не смогла описать Полынь.

Так же, как и когда он повстречал их впервые, бешенные сидели под проливным дождем, источая клубы пара. Свесив головы и погрузившись в дремотное состояние, они ждали. Ждали их. А за их спинами, был довольно странный, почетный караул. Огромные, человекоподобные существа, размером в полтора человеческого роста, неподвижно стояли по обе стороны от алтаря.

Иван не знал всех видов, перерожденных Матерью Землей, да и никто не знал, но он мог поклясться, что она здесь ни при чем. Это были порождения иного рода.

Переразвитая мускулатура, разросшиеся кости, горбатые и изуродованные гипертрофией, со свирепым выражением изуродованных лиц. Они бессмысленно смотрели ассиметрично расположенными глазами прямо перед собой, испуская облака пара, будто паровые котлы. В увитых тугими мышцами руках чудищ, покоились огромные дубины, оканчивавшиеся сонмищем корней.

Не обращая внимания на боль и струящуюся по руке кровь, мастер еще сильней сжал шипованный прут. За толпой заживо разлагающихся уродцев, за спинами чудищ, за оскверненным алтарем, простирающаяся вверх улица упиралась в каменное здание с причудливо загнутыми к верху углами крыши.

Вот она ратуша. До цели всего — навсего рукой подать.

Один из бешенных поднял голову, и стал хрюкать подгнившим носом. Его пример подхватили еще несколько зараженных. Они зашевелились, подскочили и будто зверье стали жадно втягивать носами сырой холодный воздух.

Иван осторожно отпускал измазанную кровью ветку, когда раздался выстрел и вопли из-за угла. Послышалась возня.

Мастер замер. Стоя за кустом, крепко сжимая пистолет он слышал, как зашевелились, заворочались и захрипели бешенные.

— Они остаются на месте, — шепотом отозвалась она. — Все также ждут.

— Отступаем.

— От кого, но от тебя Ростислав, я такого не ожидал. Где твои глаза были, а? — нахмурился куратор глядя, как медик быстро расстегивает вспоротый черный мундир на капитане. — Как вы умудрились проворонить, то, что у них руки развязаны? — сурово спросил он у виновато опустивших головы гвардейцев. — Разболтались! Расслабились! Я вам мать вашу, устрою. Я вас до усрачки теперь загоняю на учениях, конвоиры гребаные. Вам эта девчонка каждую ночь потом в кошмарах будет сниться.

— Я на секунду лишь отвлекся, — сквозь сжатые от боли зубы процедил Ростислав.

— В рапорте все изложишь, если кровью тут не истечешь.

— Не истечет, — заверил медик, копаясь в походном мед — наборе. — По касательной пришлось. Печень не задета. Сейчас я его скоренько заштопаю.

— Что тут за скандал? — негромко окликнул Иван сгрудившихся бойцов, но как только расслышал женский плач, то екнуло в груди так, что отдалось в чешуйке.

Мастер грубо растолкал гвардейцев. Первым бросилось в глаза то, как Юра в стороне, успокаивает плачущую Настю. После забрызганный кровью Гром, который казалось, с осуждением смотрит на хмурых бойцов, и, в конце концов, четыре трупа: гвардеец, двое пленных и Вера.

— Вера, — простонал бессильно Иван, опускаясь на колени перед трупом девушки. — Ну как же так? Что же ты, девочка… — он погладил дрожащей рукой ее голову, провел пальцами по утопающим в смешавшейся с кровью грязи волосам. — Ведь рукой подать… Что же я сестре твоей скажу? — мастер закрыл глаза, зло, по-звериному зарычал и ударил израненным кулаком в кровавую лужу.

Не утихающий дождь ронял свои слезы на ее бледную кожу, ударял по широко распахнутым, застывшим глазам, и стекал по безмятежному, лицу. Тугие струи смывали с изувеченной глубоким порезом шеи стынущую кровь.

Мастер, в последний раз посмотрел Вере в глаза. Он знал, этот взгляд присоединится ко многим, мертвым взглядам, что смотрят с того света на него в кошмарных снах. Не кричат, не проклинают, не осуждают, а просто смотрят. Смотрят и молчат.

Замерзшие руки были не теплее камня, на котором лежал окровавленный девичий труп, но он положил ладонь ей на глаза. Пальцы коснулись век, и, не смотря на холод, скользнув на прощание пышными ресницами, по загрубевшей коже, они сомкнулись навсегда.

Вера погибла.

Почему-то всплыли в памяти слова Карины о вере, надежде и любви. Теперь осталось утратить надежду и любовь.

С этими мыслями Иван поднялся и, нахмурив брови, молча посмотрел в глаза брату. Николай так же молча переадресовал взгляд одному из гвардейцев.

— Двое пленных незаметно успели развязаться, — вытянувшись по струнке, заторопился он. — Пока мы закреплялись, утратили бдительность, чем они и воспользовались. Хотя глупо. Они не смогли бы сбежать.

— Засунь свои рассуждения, — перебил его Хмык. — По существу давай.

— Этот вот, — указал парень на выгнувшийся в дугу труп. — Сделал подсечку Стасу, выхватил у него автомат и выстрелил. А этот бросился со стеклом на господина капитана, — указал он на второй изувеченный труп, рядом с которым лежал наспех прихваченный тряпкой осколок стекла. — Вера, ударила током первого, но этот со стеклом успел полоснуть и ее, наотмашь. Его тут же пес ваш прикончил. Все так быстро произошло, — опустил голову боец. — Простите господин мастер. Мы… Мы не успели.

Иван перевел взгляд на оставшихся троих пленных, что стояли на коленях под прицелами автоматов. Гвардеец толкнул стволом промеж лопаток среднего.

— Чего, — недовольно пробубнил тот, в ответ на это ему прилетел звонкий подзатыльник. — Мы при чем? Да, надеялись свинтить. Колода говорил, что знает, как здесь заныкаться. Он вроде как родом отсюда… Был. Я не знаю, чо за моча им в бошки ударила.

— В принципе, все что нужно, я уже знаю, показания есть, — почесал мокрый затылок куратор. — Целый поселок свидетелей. Кончайте балласт, — приказал он гвардейцам.

— Только без шума, — безразлично предупредил Иван.

— Выстрел, поди, на весь город слышен был, — вздохнул Хмык смотря на то, как пленным заткнули рты и потащили в один из домов.

— Нас ждут.

— Честно? Не удивлен. Много их там?

— Достаточно, — сухо говорил мастер, не сводя взгляда с тела Веры. — Но бешенные, меня мало волнуют. Там две твари пострашней, размером с беролака.

— Разберемся, — даже не напрягаясь от таких новостей отвечал бывший охотник. — Нужно тела уничтожить.

— С этими делай что хочешь. Веру не тронь. Возьмем ее с собой.

— Ты рехнулся? Один балласт только сбросил. На себе ее нести?

— В данный момент, ты и твои «мундиры» мой балласт, — прорычал Иван, ощутимо ткнув пальцем Хмыка в грудь. — Мы и без твоих сопляков отлично справлялись. И это ты… — еще сильней ткнул мастер брата в грудь. — Ты снова притащил сюда девчонок. Ты виноват в ее смерти. Вера на твоей совести. Понял? Хотя, о чем я. Какая совесть.

— Слышь, совестливый, — начал возражать Хмык.

— Рот закрой! Мне плевать, кто ты там теперь, — повысил голос мастер, от чего гвардейцы напряглись и повернули головы. — И на них мне плевать, — указал он рукой в сторону мундиров. — Нужно будет, на себе понесешь.

Хмык, играя желваками, нахмурился, смотря на Ивана, который в тот момент был похож на разъяренного быка. Сходство было полнейшим. Глаза налились кровью, из раздувающихся ноздрей валил пар, а широкая грудная клетка вздымалась так, что на нем скрипела кожей куртка. Казалось он вот — вот рванет копытом землю и размажет Хмыка в лепешку.

Рефлекторно сжались кулаки, и неодолимо потянуло вмазать этому бугаю промеж глаз. Но зная дурь Ивана, бывший охотник понимал, ответка прилетит такая, что легче действительно боднуться с быком.

— Хорошо, — сдался он. — Просто ответь, зачем?

— Она хотела видеть сестру, — успокаиваясь, напомнил Иван.

— У — м — м, — застонал Хмык, посмотрел в хмурое, нависшее над городом небо, стер с лица воду и посмотрел в глаза Ивану. — Ты ненормальный. Как же я ненавижу эти твои гребаные, принципы. Хоть убей, Вань. Но мне кажется, уже никто кроме тебя не верит, в то, что они живы. Давай смотреть на обстоятельства трезво. Мы здесь для зачистки. Наше дело закрепиться и ждать подкрепление. И все. Это не спасательная операция, брат. Я не вижу смысла…

— Веру вы погубили, — снова разозлился мастер. — Но надежду вам у меня не отнять. Труби общий сбор, нам еще с людоедами разбираться.

— Ишь ты! — хмыкнул бывший охотник в спину уходящему мастеру. — Раскомандовался, блин. Надежда у него, видите ли. Господи, до чего же долбанутый человек. Нет надежды в этом мире, — вздохнул он, с сожалением глядя на труп, бывшей разведчицы. — В ящике она осталась, на самом дне.

25. Крах надежд

Судорожно вздохнув, Иван с трудом распахнул веки. Очнулся он от женского крика. Тело онемело, и он ничего не мог предпринять, чтобы спасти Настю от разъяренного Николая.

— Я убью тебя сука! — ревел бывший охотник, прижимая испуганную девушку к облупившейся стене. — На кого ты работаешь, тварь?

— Дядя Коля, погоди, — пытался оттащить Хмыка от колдуньи Юра. Заломив руки, Юру скрутили и отвели в сторону.

— Крепче держите его, — бросил бойцам через плечо куратор. — Он изворотливый.

— Дядя Коля, — сипел парень, лицом нависая над полом.

— Повторяю, — придушив крепкой рукой девушку, снова зашипел Хмык. — На кого ты работаешь?

— Ни на кого, — испуганно хрипела Настя. — Я не хотела… Я не знала…

— Все ты знала тварь. Кто твой хозяин? — тряхнул он девушку и за челюсть приподнял так, что она засучила над полом ногами.

— Я… Я… — сипела она пытаясь вдохнуть.

— Коля, брось ее, — с трудом выкрикнул Иван.

— Ваня, не вмешивайся, — не оборачиваясь, отозвался Хмык.

В лицо мастера нацелился ствол винтовки. Гвардеец с серьезным видом покачал головой.

— Коля, — игнорируя маячащее у лица оружие, настойчиво позвал Иван. — Успокойся, отпусти девчонку!

Николай все же бросил Настю. Опустившись на колени, она хрипела, кашляла, пыталась продышаться.

— Она нас чуть не угробила! И ты будешь ее выгораживать? Ваня, я могу усомниться в твоих намереньях.

— Что? — попытался вскочить на ноги мастер.

— Сидеть, — приказал гвардеец, толкнув его стволом.

— Больше так не делай, — недобро покосился Иван на гвардейца. — Пока у меня развязаны руки. Коля, отпусти парня.

— Ишь ты! — хмыкнул бывший охотник. — Всех тебе отпусти. Твоя доброта сведет тебя в могилу брат.

— Что случилось хоть, объясни?

— Хорошо же тебя долбануло. Что совсем ничего не помнишь?

Иван попытался поскрипеть мозгами и оные отозвались болью. Последнее что он запомнил, то, как мундиры, выстроились в шеренгу, и будто в тире стали расстреливать зараженных. Гром стал в боевую стойку, Юра материализовал в руке огненный шар, а после вспышка, и все.

— Нас что, молнией шибануло? — потирая висок, предположил мастер.

— Вот она, молния твоя, — указал Хмык на кашляющую девушку.

— Дядя коля, она не опытная еще, — сипел в пол скрученный Юра. — Ну не подумала, не знала.

— Еще один защитничек. Не знала, что вода проводит ток? — иронизировал успокаивающийся Хмык. — Тебя что, все время учебы в глухом карцере держали? — склонился он над колдуньей. — И прямо оттуда выперли на практику? Даже дети знают, что вода естественный проводник.

— Коля, — позвал Иван.

— Я вас выслушал, — выставив руку, остановил он мастера. — Теперь хочу послушать ее.

— Я не специально, — в ответ прохрипела Настя. — Я перепутала, я совсем не то хотела использовать. Простите.

— Простите? Ты думаешь, что я верю? Хватит тут из себя невинность строить. На кого ты работаешь? Кто тебя подослал? Кто те два урода, и куда они ушли?

— Ни на кого, — разревелась колдунья.

— Что ж, придется спрашивать по-иному. У тебя все готово? — обратился Хмык к медику.

— Всегда под рукой, — похлопал тот по ременной сумке.

— Не надо! — забилась в истерике Настя.

— Коля, перестань, — обратился к нему Иван. — Я за нее в ответе. Со мной и разбирайся, а девчонку не тронь.

— Ой, — закатил глаза Хмык. — Ну, олух царя небесного. Ей Богу, неизлечимый идиот. Ваня, да как же ты наивный такой прожил столько лет на свете то, а? Ну святая простота.

— Хватит богохульствовать, — оборвал его мастер. — Сколько гвардейцев погибло?

— Ни одного. Троих оглушило хорошенько, да тебя зацепило, и все.

— А какого хрена ты девушку тогда драконишь? — удивился Иван.

— Да потому, что это похоже на спланированную диверсию. Вот только не удалась она. Да девочка? Вместо моих бойцов досталось бешенным. Это для того, чтобы те громилы смогли уйти, а?

— А тебе не кажется, что у тебя паранойя, брат? — прищурился Иван. — Ты со своими шпионскими играми за деревьями леса не видишь? Тебе помогли, и ты еще за помощь так отплачиваешь? Ты нормальный, а?

— Молчать! — не сдержался куратор.

— Да убери ты, — отмахнулся мастер от ствола, поднимаясь с расстеленного на полу спальника, но парень и не подумал отводить винтовку.

Нахмурившись, Иван молниеносно вывернул винтовку из рук гвардейца, едва не сломав тому палец, и отбросил оружие в сторону. На него сразу же нацелилось несколько винтовок. Гвардейцы нервно сопели.

— Отставить! — рявкнул недовольный Хмык.

— Коля, знаешь, что, спасибо тебе за помощь, но дальше мы пойдем одни. Отпусти Юру с Настей, и Полынь, да пойдем мы по своим делам, а вы по своим.

— Куда пойдем, дубина? — вдруг хохотнул бывший охотник. — Пришли уже. Все!

— В смысле, — стал вертеть головой Иван.

— Мы в здании ратуши.

— Что? — округлил глаза мастер, и казалось, забыл, как дышать.

Позабыв обо всем на свете, он растолкал гвардейцев и ураганом вымелся в открытую дверь.

— Пуф — ф — ф, — выдохнул Хмык. — Отпустите его, — указал он на Юру. — Дуй за наставником, не-то Ванька разгромит тут все.

— А Настя? — поморщился парень от боли в суставах.

— Далась же она вам, — устало потер виски Николай. — Забирай ради Бога, но если она вам во сне перережет глотки… Учти, я предупреждал.

Иван выскочил в заваленный хламом, темный коридор. Он метнулся влево, вправо, а после взревел, будто раненный медведь: «Марья». Охранявший коридор гвардеец, с перепуга подпрыгнул, и едва успел убраться с пути у несущегося на него мастера.

— Марья! — не унимался Иван, выскочив в просторный холл.

Он осмотрелся, заметил лестницу с пятнами засохшей крови и помчался вверх. В следующем коридоре он смел плечом, какой-то шкаф, и даже не обратив внимания на грохот за спиной, пинком распахнул первую двустворную дверь.

Молодая девушка в лекарской накидке, что стояла в коридоре, в панике взобралась на широкий подоконник и, округлив глаза на здоровенного детину с безумным лицом, бледнея, подобрала под себя ноги.

Мастер распахнул следующую дверь.

Пусто. Лишь перевернутая мебель, разбросанные бумаги и россыпь стреляных гильз. Он метнулся в следующую. И там та же картина.

Вернувшись в коридор, Иван, наконец, заметил испуганную девушку и подался к ней.

— Где она? — запыхавшись, спросил он.

— К… Кто? — икнула бледная лекарка.

— Марья! Она была здесь, с вами.

— М… Марья? — снова икнула она. — Нет ее здесь.

— А где она? — тряхнул за плечи девушку мастер. — Та совсем онемела и стала только отрицательно мотать головой. — Ну же, — снова тряхнул лекарку он.

— Ваня, — послышался за спиной голос запыхавшегося Юры. — Отстань от девушки. Нет здесь Марьи.

— Где она, Юра? — бросил он девушку и двинулся на парня.

— Да успокойся ты, — прикрикнул он на наставника. — Что ты народ пугаешь? Успокойся. Пошли, поговорим.

— Юра, — прищурился Иван.

— Пойдем, — схватил парень его за рукав и толкнул в сторону лестницы.

— Ты Марью ищешь что ли? — прищурилась средних лет колдунья. — Ох и силен ты голосить. Могли бы там, на площади и не стрелять. Взревел бы свое «Марья» психи от испугу на месте с инфарктами и кончились бы. Нет тут твоей зазнобы, не ищи.

— Где она? Что с ней? — стал волноваться Иван. — Она… Я опоздал? — нахмурился он, но все же с надеждой, всматривался женщине в глаза.

Женщина молчала. Она смотрела на нависшего над ней мастера, будто решала говорить или нет.

— Вань, — хлопнул наставника по плечу Юра. — Ты ее пугаешь. Успокойся, наконец.

Иван опустил глаза и сел на стоящую рядом скамью. Мимо них по холлу туда — сюда сновали гвардейцы. Он закрыл лицо руками и замер.

— Рассказывай, — глухо попросил он сквозь ладони. — Я готов.

— Обещай больше не крушить тут ничего, — отозвалась колдунья. — Девчонок моих вон до икоты испугал, изверг.

— Не томи, прошу.

— Ушла она, и не вернулась. Странная она, твоя Марья, деловая такая и боевая. Когда эти ироды больные на нас накинулись тут в городе, отрезали от нас второй мотовоз да поранили Петра, что за рулем нашего был, мы только и могли что визжать со страху. Ребята завязли в бое, основная масса людоедов окружила их мотовоз и отрезала от нас, а Марья, будто так и надо, положила с пяток людоедов, забралась в кабину, и давай давить болезных на полном ходу.

Иван отнял от лица ладони и недоверчиво посмотрел на лекарку.

— Марья? — не поверил он. — Погоди, она темноволосая, скуластая такая, приметная оспинка на левой щеке, и тонкий шрам над бровью?

— Ну, — качнула головой женщина, — Так я про нее и говорю.

— Продолжай.

— Так вот, мотовоз заглох метров за полста от ратуши. А болезные прут то, по пятам несутся. Тут бы нам и помирать, а Марья как раскомандовалась, будто полкан какой: ты туда, ты сюда. И мастеров наших построила. Куда нам и что делать указала. А хворые то напирают, не поспеть нам значит всем к ратуше, да и в ратуше черт знает, кто водится, в запустении все. Отослала она с нами послушника Ваську, а сама с мастерами значит, больных этих сдерживать принялась.

Что там, да как было, уж не видела, ноги вперед головы бежали, но палили они знатно. Тут нас в ратуше пяток людоедов приняли, но Васька не струсил, молодец парнишка, правда и самому досталось. Ну, мы с перепуга обратно кинулись, глядь, Марья с Костей, от нелюдей бегут да нам машут. Петра, раненного уже порвали, значит, а эти следком за нами.

Марья первая добежала, и скомандовала вход заваливать всем, что найдем. Баррикадироваться значит, а Костя там, на улице один отстреливается. Мы в крик, что ж это мужика на растерзанье оставлять. А Марья давай нам по мордасам раздавать, успокаивать, значит. Вон до сих пор челюсть ноет.

Не знаю, где и силы взялись, от страха видать, натаскали шкафов всяких, скамей, да всего что под руку подвернулось, и когда Костин автомат стих, мы уже гору набарикадировали.

Болезные попробовали ее своротить, да не тут то было. Поперли они значит в окна, стекла то побили, а там решетки железные. Марья давай значит, опять командовать. Ты лечи, ты сторожи, а кто стрелять умеет, те за мной. А мы-то впопыхах и забыли вовсе, что оружие в руках. Ну и пошли мы наверх окна стеречь да вовремя. Ироды эти лесенки уж приладили, вверх карабкаются, так Марья и их и лесенки ихние пожгла к едреной тете зажигалками. Короче насилу отбились.

— Вань, — обратился удивленный подмастерье к хмурому наставнику. — А это точно наша Марья? — Иван молчал. — Может ты ошибся?

— Не ошибся, с этими лекарками я ее в Заречье еще видел. И в видении я отчетливо слышал ее голос.

— В видении? — искоса взглянула на Ивана лекарка. — Ты мастер чоли? Тот самый Иван, что Марью умыкнул на дело у мельника? Мы из-за тебя значит, в срок выехать не успели? Пришлось переносить.

— Я, — вздохнул Иван. — Но ты о главном не рассказала. Где Марья? Куда ушла?

— Так она не раз после как нас сюда загнали, туда — сюда ходила — выходила.

— В каком смысле? — не понял мастер.

— Я ж говорю, не баба, а шпион — разведчик какой-то. Ходила тихо так, будто привидение, ни дверь за ней запищит, не половица не скрипнет. Мои вон девки тощие, да топают как слоны.

Короче отбиться то мы отбились, а провизии то нет. Даже воды, чтоб значит, башмаки да ремни сварить, как совсем тяжко станет. Еда да вода, тама — вон, под носом, в мотовозе. А как достать, коли, эти ироды ратушу окружили и стерегут, денно и нощно?

Походила, Марья, побродила по зданию, посидела на крыше. Все что-то там себе в блокнотике черкала, да как-то значит, раз и пропала. Девки в плачь. Васька с ними всю ратушу облазил. Нет Марьи и все тут.

Ну, все, умыкнули людоеды девку. Горевали мы, горевали, а тут она откуда не возьмись да с узелком. А в узелке том и еда, и вода. Мы, мол, где была, где взяла? А она хитро улыбается. Ну, понятно наружу выбиралась. Только как не понятно. Ну, она, значит, молчит, и мы не спрашиваем.

И так она еще пару раз исчезала, то воды, то патронов добудет. А пальбу издали, как заслышали мы, так она подобралась вся, прям, засветилась как лампочка. Помощь, мол, идет, иль просто кто за этих людоедов взялся. Нужно говорит выбраться, помощь, значит, привести. Ходила она, бродила, думала чего-то, глядь через пяток минут, а ее уж и след простыл.

Так вот с тех пор и не видели ее.

— Оружие она с собой брала? Сигналку какую — нибудь? — спросил мрачный Иван.

— Как не брать? Брала. Автомат и дымы какие-то. После как пропала она, когда взрывы заухали, вдали, мы с обратной стороны трещотку автомата слышали. И все. — Лекарка вздохнула и взглянула на бессмысленно смотрящего в пол Ивана. — Не горюй мастер. Марья штучка еще та, авось жива. Извини за такие новости. Пойду я, Томку успокою, ни-то после тебя девка заикой так и останется.

— Спасибо, — тихо ответил Иван, не поднимая глаз.

— Что делать будем? — спросил подмастерье.

— Искать, — хрипло отозвалась Настя, что все это время стояла в сторонке. — Зря мы здесь натерпелись что ли? Козел, — скривилась она, потирая наливающийся синяк на шее, — чуть не удушил. Я отсюда куда угодно, лишь бы от этих дуболомов подальше. — бросила она гневный взгляд на проходящего гвардейца.

— Ты права, — подобрался мастер. — Идти до конца. Где Гром?

— Он с лесавками ушел.

— Алтари чистить. От сопровождения гвардейцев они отказались, меня тоже не взяли. Хотя я их предупреждал, что в городе по-прежнему опасно. Те громилы кстати удрали. А сколько здесь еще бешенных не понятно.

— А что Коля?

— Сказал, что закрепился, и без подкрепления дальше не сделает ни шага. Вот теперь ждут.

— Пойдем сами, — решил Иван. — Дождемся Грома, лесавок, и выдвигаемся. Экипируйтесь.

— Погоди, — остановил его ученик. — Еще одно дело есть. Про веру ты не забыл? Лекарки готовят ее тело. Они хотят провести обряд по всем правилам.

— Не забыл, — вздохнул наставник.

Юра помогал гвардейцам сложить более — менее сносное подобие погребального костра, остальные занимались укреплением ратуши. Настя ушла с лекарками готовить тело Веры к кремации, Гром с лесавками на перекрестке пытались привести в порядок жертвенник своей владычицы и только Иван ни во что не вмешивался.

Он сидел на подоконнике и отрешенно смотрел на то, как у ратуши снуют человечки в черных мундирах, копошатся, что-то делают, а на душе была такая тоска, что хотелось волком выть.

К нему подошел Хмык, в руках которого было нагромождение из журналов, папок, казенных книг и кипы грязных листов.

— На ка вот, — протянул он мастеру мятую толстую тетрадь в кожаной оплетке, стараясь удержать одной рукой весь нагруженный бумажный хлам, — почитай. Я успел пробежаться, тебе тоже будет интересно.

— Не хочу.

— Почитай — почитай, потом поделишься мыслями.

Он бросил тетрадь Ивану на колени и, кряхтя, направился к лестнице.

Нехотя, без особого интереса он стал переворачивать листы с засаленными углами, где от жира и старости поплыли чернила. Размашистым и хорошо читаемым подчерком, автор фолианта писал на них стихи. Иван попытался вчитаться, но бросил. Охи — вздохи, свет луны, слюнявый бред, в котором к тому же рифма хромала на обе ноги. Посвящения некой Юлии, мастера не впечатлили, и он стал пропускать листы со столбцами, даже не всматриваясь в стилизованные, под узорную вязь заглавные буквы. По всему было видно, что тетрадь вел одухотворенный на всю голову юнец.

Но вот столбцы стали мелькать реже, подчерк стал строже, стилизованные заглавные исчезли, все больше появлялось рассуждений о несправедливости, о превратностях подлой судьбы. кое-где Иван задерживался и вчитывался. Парень, ведший тетрадь начал ему нравиться, по крайней мере, было видно, что он повзрослел, и ток философских мыслей направился в правильное русло.

Вскоре разлет по датам увеличился, подчерк огрубел и как говорится, стал казенным. Было видно, что человек работает на унылой работе, погряз в обыденности и терял ко всему интерес. Философствования исчезли, появились недовольства, обиды на знакомых и друзей. И то, записи те были короткими, злыми, кое-где мысль вообще не была доведена до логичного конца. Автор писал скорей по привычке и только то, что не решался высказать обидчикам в лицо.

Через пару листов дневник вовсе погряз в безотрадной тоске и унынии. Иван не понимая, зачем Николай всучил ему эту летопись уязвленного эго и всеми недооцененного «Я», хотел было швырнуть ее в кучу истоптанных бумаг на полу, когда взгляд зацепился за слова: начался мор.

«2 Мая 495 года.

Теперь точно стало ясно, что начался мор. Это уже не слухи. В первые дни я, как и все посмеивался в кулак, но теперь уже не до смеха. Больница, переполнена, врачи хватаются за головы, не понятно, что это за болезнь. У всех разные симптомы. Некоторых постоянно мутит, проносит и знобит, кто заболел раньше, покрылись язвами и начинают гнить живьем. Некоторые стали себя странно вести.

Сегодня сам не заметил, как стал обходить прохожих по большой дуге. После похода в составе администрации в больницу, мылся целый час. Сюртук жалко конечно, но выброшу, мало ли. Теперь вздрагиваю от каждого чиха и боюсь дышать. Завтра начнут раздавать марлевые повязки. Еще никто не знает, но ночью закроют все ворота, с указанием никого не впускать и не выпускать.

Может сбежать?

Сегодня приезжие торговцы устроили бунт. Они требовали их выпустить, даже попытались штурмовать главные ворота. Дружине пришлось стрелять. В итоге двое убитых и один раненный.

Да, вот вам и большая ярмарка, вот и поторговали. Теперь их золотые тут и нахрен никому не нужны. Каждый за свою шкуру трясется.

Половина торговцев с охраной уже слегли. Понятное дело, что остальные хотят уйти, пока сами не заболели. Да кто ж их выпустит? Нужно покрутиться среди них, разузнать, может им удастся улизнуть, ну и мне заодно с ними.

Юлия, Юлия. Хрен с ней со стервой. Эта шлюха без меня не пропадет. Нужно было раньше ее бросить. Не дал нам Бог детишек. Давно было пора задуматься, а спроста ли? А я дурак все терпел, все думал наговоры, что она со Степаном таскается. Какой же я был дурак! Все гордился, что красавицу такую взял.

Знал бы я раньше, что эта красавица так скоро покажет свое поганое нутро и всю жизнь мне изгадит.

Почему я не придушил эту тварь тогда, когда узнал, сколько она втайне от меня сделала абортов? Побоялся сесть? Да лучше сидеть, чем жить с этой тварью.

Все. Точно решено. Пока не подхватил заразу, нужно делать ноги.

Чего и следовало ожидать. Ночью торговцы порезали сонную охрану у дальних ворот и попытались уйти через болота. Вот только не те ворота они выбрали. Там нечего делать без опытного проводника. Даже городские редко туда ходят. Только колдуны и травники хорошо знают те места.

Короче, несколько из них потонуло в топи, остальным пришлось сдаться. Теперь в тюрьме аншлаг. Город гудит, будто потревоженный улей. То тут, то там вспыхивают беспорядки.

В больнице теперь лежат только самые тяжелые больные, остальным советуют сидеть по домам, и с каждым днем зараженных все больше. Столкновений тоже все больше. Народ сходит с ума.

Кто-то стал кричать, что во всем виновата колдунья с Пристанной улицы. Что она на воду порчу навела. Всем бы посмеяться с дурочка. Но вот я сижу и смотрю в окно, как с Пристанной улицы поднимается столб дыма и огня. Насколько я помню ее дом у самого озера, потому быстро потушат.

Бежать нет смысла. Да я уже это и так понял. Раньше я думал, что это нервное, но меня с каждым днем мутит все больше. Сегодня на подушке я обнаружил целую прядь волос, а во рту солоноватый привкус.

Короче хана. Волос лезет клоками, десны кровоточат, ем с трудом, когда на время отпускает тошнота, вся еда гадкая на вкус. Все больше налегаю на кислое. Не так тошнит.

Юля косится и шарахается от меня. Она даже не стесняется и кривит при мне свою поганую морду. У нее-то все в порядке. Не удивлюсь, если она сегодня же соберет манатки и уйдет к Степану.

Сегодня открыли ворота. Никто, никуда не бежит. Куда бежать? Посыльные из приозерных сел просят помощи, у них то же самое. Выбрали тех, кто выглядит получше, отправили за помощью в Солеварск.

Раньше надо было. Теперь-то смысл какой?

Придурков на улицах все больше. Каждый день драки, стрельба. Дружинникам разрешили стрелять в нарушителей. Сижу дома. Совсем хреново. Еда все чаще просится назад. Во рту все отекло, постоянно сушит. Волосы выпадают все быстрей и больше. На мизинце и над верхней губой появились язвочки. Ноги отекают, замучил жар.

Сегодня эта стерва совсем довела! Уж не помню точно, что она сказала, но наконец, я положил этому край. Она получила за все и сполна.

Кажется, я, как и остальные схожу с ума. Сидел час и нюхал ее кровь на своих руках. Очень хотелось лизнуть, попробовать на вкус, но я не решился. Хотя пока чувствовал запах крови, совсем не тошнило.

Интересно, как скоро ее хватится Степан?

Степана зарезали в драке. Христианский священник уже не первый день ходит с проповедями по улицам и домам, и на каждом шагу кричит, что это кара божья, за то, что предали Христа и поклонялись языческой скверне. За ним следом ходит раболепная толпа и сбивает с домов обереги, стирают со стен обережные знаки, громят молитвенники духам в домах. Сегодня утром они попытались разбить жертвенник Тары. Там то и полег Степан, когда язычники пошли на православных.

Ну и кому ты Юличка теперь нужна?

Кстати, нужно куда-то девать ее тело, хоть она и в подвале, но, кажется, начинает вонять. Не хватало еще мух тут разводить.

Откровенно лень писать, но раз уж взялся. Не хочется ни чего. Надоело сидеть дома и смотреть в зеркало на свою стремительно лысеющую голову и то, как сочатся язвы на иссыхающем лице. Выпал зуб. Положил под подушку и от чего-то веселился как дурак.

Приехали медики из Солеварска. С трудом вышел на площадь и лично наблюдал, как они остановились у ратуши. Меня пригласили, кстати, как наименее больного в ратушу, на место секретаря, который по слухам ночью сбежал из города.

Медики осмотрели многих, в том числе и меня. Они долго спорили, но к общему мнению так и не пришли. Их посыльный помчался, судя по всему за подмогой.

Давно так не уставал. Собственно, ни чего особого и не делал: напечатал приказ, о том, чтобы по требованию приезжих медиков снова закрыли ворота. Но устал, будто мешки носил. Весь взмок.

Вышел из ратуши и нарвался на „Крестный Ход“. Поп, в который раз освящал город и изгонял языческих бесов. Толпа его прихожан растет с каждым днем. Среди них заметил до этого ярых язычников, и представителей местной власти, дружинников, торгашей. Он остановился на площади у ратуши, и нес какую-то ахинею, а толпа преданно заглядывала ему в рот и без конца крестилась.

Я как-то читал Святое Писание, и хоть плохо помнил, но даже мне стало ясно, что он все перепутал, и превратил в откровенную чушь.

Про кровь Христа и Плоть Христа, я вообще ничего не понял, мол, в каждом из нас и плоть и кровь Христа, потому что мы есть Божьи дети и именно в том наше спасенье. Мол, это конец света и останутся только самые праведные из нас.

Короче я сам не заметил, как слушая его певучий голос, стал креститься и заглядывать ему в рот.

Опомнился я на пути к церкви и тут же повернул домой.

Все трудней соображать. Повеситься что ли? Жаль эта стерва перепрятала мой пистолет. Так было — бы легче и быстрей. Да, поди, теперь узнай, куда она его дела.

Город снова гудит. Медики ночью удрали из города даже не собрав свои манатки. Приказали двум сонным дружинникам именем Солеварского Князя открыть ворота и укатили в ночь.

Я, конечно же, огорчен. Затеплившаяся было надежда гаснет вновь. Теперь яснее ясного, что это конец. Ворота снова открыли. А для кого? Всем пофиг, все в унынии.

Нет не все. Наблюдаю в окно Крестный Ход. Толпа разрослась и заполонила всю улицу. Снова поп, что-то речёт своим зычным голосом. О даже слышу песнопения. Пойти тоже пройтись что ли?

Не знаю, что со мной, но после вчерашней службы я весь на взводе. Этот поп, этот священник творит чудеса. Всю ночь не спал, а усталости ни в одном глазу. С трудом припоминаю службу, точней почти не помню. Все, какими-то клочьями, обрывками, но ощущаю такой подъем!

Я раньше не верил, в слухи, мол, христианский поп чудеса творит, прихожане его бодрые, не так гниют. Нет, они, конечно же, больны, как и все, но по ним не скажешь. Он будто бы остановил своими молитвами и проповедями течение болезни и ее осложнения. Его прихожане выглядят куда лучше остальных, и каждый день к нему примыкает все больше бывших язычников.

В последнее время я все труднее соображаю, трудно сосредоточиться даже, чтобы сделать запись в дневнике. Приходится долго думать над каждой строчкой, вспоминать, как пишутся буквы, а сегодня все вылетает само по себе. Я почти не думаю, да и особо не, о чем думать не хочу!

Слухи о Святом Отце, просочились в поселки приозерья. Кто не сильно заражен, у кого есть вера и остались силы начали стекаться в город.

Неужели мы все не в то верили, слушали этих проклятых языческих колдунов и поклонялись скверне?

Вот оно спасенье! Святой отец! И хоть я мало что понимаю, в его странных проповедях, но он будто вливает в меня свое свечение.

Сегодня, какое-то причащение. Нужно отыскать Юлию, пусть тоже сходит со мной. Куда она ушла, где запропастилась? Снова к Степану подалась? Короче с ней или без нее я обязательно пойду!

Какое чило непомню, вобще струдом пишу отстраха и возбужения.

Я незнаю что это было икак понимать. Нет я понмай но не пойму.

Мы ели сырое мясо. Мясо человека. Это ужас. А самое жуское, что мне понравилось. Я чусвую силу. Сначала было страшно когда Святой оец ее ножом. Я кажется ее видел знал. Нет незнал. Короче это медика. Медичка, которая сбежала. Языческая погань, которая незахотела лечить точто сотворили с нами их бесы. ЕЕ плоть очистила меня. Очистила я чувсвую. Скоро мы всебудем здоровы. Их плоть и кровь очистит нас. Как только паства возрастет мы пойдем в кресныход, на язынков.

Мы вернем точто забрали нас их бесы».

Обалдевший Иван полистал дальше, но записи были все путаней и бессвязнее, на следующих страницах были вообще какие-то каракули лишь отдаленно напоминавшие буквы, кровавые мазки, крестики, кляксы от чернил.

— Охренеть, — выдохнул он, — Господи прости, что это вообще такое? Коль! Николай, ты, где там? — рванув вверх по лестнице, вопил ошеломленный Иван.

Дождь утих. Со сгущающимися сумерками город стало укутывать плотное одеяло тумана. Гвардейцы заняли позиции на площади у ратуши. На втором этаже и в доме напротив свили гнезда снайперы. Освещая площадь, догорал погребальный костер, что наспех соорудили из битой мебели и деревянного забора.

Крапивка после того как отзвучали речи над телом Веры, и заполыхал костер, попрощавшись с Полынью отправилась с новостями в Криничный.

Гром, поддерживая пламя, грустно смотрел на пляшущие языки пламени, превращающие тело Веры в невесомую золу.

Юра, опершись плечом о колоннаду, украдкой стер набежавшую слезу и снова воззрился на догорающий костер. Полынь стояла рядом с парнем. На красивом личике, так же, как и у всех было выражение печали. Мокрые дорожки на ее щеках искрились самоцветами в тусклом свете гаснущего пламени.

Настя проплакалась еще, когда слушала речь Ивана над телом подруги. Теперь она отрешенно смотрела, как гаснут на мокрых камнях выпрыгивающие из костра искры.

— Я ведь кляла ее нехорошими словами, — уткнувшись мокрым носом в грудь мастера, всхлипывала курносая и до боли похожая на Веру, юная лекарка. — Господи, какой же грех. Я думала, подставила меня сестренка, а сама теперь живет в свое удовольствие. Господин куратор ничего о ней не говорил, где она, как она. А она ради меня…

Девушка снова стала плакать навзрыд. Речь ее перешла в непонятное бормотание, и она лишь крепче прижалась к сильной груди охотника. Иван, пытаясь проглотить вставший в горле ком, молчал, и лишь успокаивающе поглаживал девушку по голове.

— Господин мастер, — успокаиваясь, посмотрела лекарка в искрящиеся, влажные глаза Ивана.

— Просто Иван, — печально улыбнулся он.

— Иван, она ведь меня не простит. Ведь я столько гадостей о ней надумала. Нет ее теперь. Не кому меня прощать, грешницу. Ох сестричка… Что же ты… Верочка моя милая… Как же я теперь без тебя?

— Тихо — тихо, — шептал мастер. — Она всегда будет с нами. Вера всегда рядом. Она слышала тебя девочка, ты покаялась, и она тебя простила. Она не может тебя не простить. Ты ведь сама знаешь, наша Вера была очень доброй, она сострадала и всегда была готова помогать другим. Такой человек не мог не простить любимую сестричку. Забудь все плохое и не вспоминай. Не тревожь ее память плохими мыслями. Помни о Вере только хорошее. Она заслуживает только хороших воспоминаний.

— Но я ведь…

— Т — с — с. Забудь все, бережно храни ее светлый образ в сердце, и она всегда будет с тобой. Она станет ангелом, что будет хранить твой покой. Просто помни ее улыбку, ее добрые поступки и слова. Она навсегда останется с нами.

— Спасибо Иван, — утерла носик девушка. — Спасибо вам за теплые слова. Я пойду, помогу девчонкам.

— Ступай, — поцеловал девушку в лоб Иван. — Ступай.

— Вань, — позвал Хмык.

— Не сейчас, — отмахнулся мастер.

— Сейчас, — подошел он и встал рядом.

— Коля, ты понимаешь, я сейчас не хочу ничего слушать. Мне было достаточно твоей прощальной речи, — скривил лицо охотник.

— Я должен поговорить с тобой, до того, как вы уйдете.

— Черт с тобой. Говори.

— Не при всех.

В кабинете мерцала масляная лампа. Сырой ветерок, врывающийся в разбитое окно беспощадно трепал и пытался погасить ее тусклый, желтый язычок. Тихо шелестели сваленные в углу бумаги, и клубился туман за острыми осколками стекол, что удержались в лакированной раме. Николай прошел за стол и присел на скрипучий стул.

— Присаживайся, — указал он, на стул Ивану.

— Мне не до церемоний. Говори, что хотел.

— Сядь, говорю. Не нависай. Не люблю.

Иван присел, поерзал на не менее скрипучем стуле и воззрился на бывшего охотника.

— Ростислав, — крикнул в коридор куратор. Держась за бок, с перекошенным лицом, капитан медленно прошагал мимо Ивана и передал Хмыку кожаную сумку. — Спасибо. Что-то ты совсем худо выглядишь. Ступай — ка к медику. Ступай — ступай.

— Не тяни время, — провожая взглядом капитана, попросил мастер.

— Так — так — так, — щурился Хмык, копаясь в сумке, и извлек из нее потертую папку для бумаг. — Та, за которой ты идешь, ты уверен, что она того стоит?

— Пошел ты, — бросил Иван, встал и собрался уходить.

— Сядь! — повысил голос Николай. — Присядь, прошу, — уже более мягко попросил он.

Иван сел и надувшись будто сыч, смотрел на Хмыка.

— Ваня, кем бы я сейчас, да хоть, когда и кем ни был, ты всегда будешь моим братом. Трое нас осталось, понимаешь? Трое. Ты и Сифон моя единственная родня. Остальные…, впрочем, наш выпуск ты знаешь сам. Я всегда желал тебе только добра, и сейчас, я хочу удержать тебя от необдуманного поступка, — он вздохнул глядя на сощурившегося брата. — Перестань дуться! Вот это, — потряс он папкой, — государственный документ. И я сейчас совершаю преступление пред государством, которому присягнул на верность. Женщина, за которой ты идешь, тебе солгала. Она не та, за кого себя выдавала.

— Марья, тоже твой агент?

— В некотором роде, — неопределенно покрутил рукой Николай и раскрыл папку. — Марья, она же Марьяна, она же Марина Рьяная. Мастер, выпускница Ордена, согласно квалификации Обители: мастер второго ранга. Дополнительно окончила курсы лекарей того же Ордена.

Карьера ее началась с сожженного хутора в окрестностях столицы Мирного. Это ей сошло с рук, поскольку официально был задокументирован факт присутствия сверх опасной нежити. В последующем, привлекалась по факту хулиганских выходок, но была оправдана. — Николай оторвался от папки, и взглянул на молчаливого мастера. — Все читать не буду. Тут реально много всякого. Остановлюсь на самых выдающихся выходках. Та — а — к, а вот.

Марина Рьяная объявлена в розыск гильдией технократов в Горнодаре за причинение колоссальных убытков управлению металлургического завода. Взяв заказ на истребление опасного перерожденного, мастер Марина Рьяная, решила вопрос радикальным образом. Взрывом парового котла, она уничтожила перерожденного, а с тем, превратила в руины четверть завода. С места происшествия виновница скрылась. Позже была схвачена местными властями. При поимке пострадали трое дружинников. Власти соседнего государства, то есть княжества Мирное, выкупили преступницу в счет возмещения убытков.

— Я так понимаю, так она попала к тебе на крючок?

— Нет, но такой интересный экземпляр следовало держать на заметке. Стоила она, поверь не малых денег. И часть их она честно отработала в окрестностях болот, в районах поселений псеглавцев и секты «Чистого Начала». Благо сжигать и разрушать там особо нечего, а вот нечисти всякой тьма. В последующем мастер Марина Рьяная, обязалась выплачивать взносы на государственный счет энное количество лет.

После, уже под псевдонимом Марьяна, она переселилась в Солеварское княжество. Взносы платила исправно, потому претензий к ней не было. До тех пор, пока работая на одного из придворных вельмож, Марьяна не свершила над этим вельможей акт членовредительства, в самом что ни на есть прямом смысле. Достоинство-то его спасли, но Солеварские законы, а особенно по отношению к знати ты знаешь. В экстрадиции преступницы было отказано, и светила ей петля.

Тогда-то мне пришлось вмешаться и путем нескольких подкупов и махинаций некая мастер Марьяна, случайным образом погибла по пути к месту казни. Так в Заречье возникла некая Марья: колдунья, выпускница Обители. Таким образом, я заполучил отличного агента на границе Солеварска и степных земель.

— И что теперь? — безразлично поинтересовался Иван. — Ты думал, я сейчас плюну и отрекусь? Я буду дальше ее искать.

— Да ради Бога, — ухмыльнулся Николай. — Брат, я тебя столько лет знаю, что даже и не надеялся. Ты же упертый как… Даже сравнить не с чем. Я к тому, что нет, и не было у меня такого агента, — он бросил папку с документами Ивану. — Знать не знаю никаких Марин, Марьян, и Марей. Так ей и передай, когда найдешь, — заулыбался он.

— Коль, раз тебя потянуло на откровения, — хитро заулыбался мастер. — Зачем ты послал сюда обоз?

— Я? — состроил удивление Хмык.

— Не ломайся. Этого «Святого Отца» ловить?

— До того, как почитал тетрадочку, я о нем и знать не знал. Да и вообще мне кажется он такой же свихнувшийся зараженный, как и остальные. Тут весь город с катушек съехал, не он так кто — нибудь другой толкнул бы безумцев к тому, что произошло. Просто он, судя по найденным мной записям о правонарушениях и до эпидемии, катил бочку на язычников, да подстрекал прихожан восстать против бесопоклонников.

— Тогда зачем ты послал обоз на убой?

— Это был передовой отряд. Их делом было под видом выездного учения для послушников, разведать, что да как, взять пробы почвы и воды, а в случае опасности сразу же возвращаться. Зараженные быстро рассеялись по Солеварским землям и стали вымирать. Первые же людоеды, которых мы задержали, взаперти рассыпались буквально за несколько дней.

Я уж, не знаю, действительно ли поедание человечины им помогало отсрочить смерть. Если и так, то ненадолго. По оценкам наших специалистов максимум две три недели, и проблема исчезла бы сама по себе. Кто мог подумать, что чем ближе к Озерному, тем они шустрей.

Короче говоря, до Криничного, отряд не чувствовал особого сопротивления. Все шло по накатанной. Марья твоя в составе опытных мастеров, при поддержке моих послушников — гвардейцев отлично справлялись. Передав Весточку от Веры из Криничного, они сообщили, что идут легко и собираются провести разведку и исследовать пробы воды и почвы вблизи озера. Я дал добро, и они исчезли из эфира.

Забеспокоился я только после расшифровки данных о Криничном. Эфир был по-прежнему пуст, и вопрос назрел сам собой. Либо они тоже заразились, или отравились, либо ребята из Криничного сели им на хвост, что сам понимаешь, было чревато как для них, так и для моего дела. Тогда я собрал особую группу и сам пошел по их следам.

А оказалось, как видишь, вот что.

Бешеные, по большей части вялые в отдаленных районах, оказались здесь настолько агрессивными, что изловчились загнать опытных, но расслабившихся бойцов в мешок.

— С этим теперь боле — менее ясно, — задумчиво почесал подбородок Иван. — А о заразе этой что скажешь?

— Ничего, — пожал плечами Николай. — Пробы исследовать они так и не смогли. Походная лаборатория уничтожена. Жду новую с подкреплением. Тогда и будет ясно. Сами то мы вышли налегке. Но сдается мне снова случай как сто лет назад в Заречье и двенадцать лет назад в Устьино.

Гребаные подземные могильники всякой дряни. Наследство от наших мудрых и цивилизованных предков, засравших всю планету свалками и могильниками с токсическими отходами. Те, что не пострадали в Великой Катастрофе, приходят в негодность сейчас и отравляют грунтовые воды, а с ними поселки и целые города. Главное, как нагадить ОНИ знали, а что делать с отбросами их цивилизации разбираться теперь НАМ.

Ладно, разберемся как — нибудь. Если что, то изолируем и объявим мертвой зоной как Устьино. Вы главное, воды местной не пейте и не суйте в рот что попало. Водой и провизией мы свами поделимся.

Слушай, вообще, чего ты ко мне пристал? Расселся тут. Тебе никуда не надо? — ухмыльнулся Хмык. — Ты там какую-то Марью, вроде как искать спешил, а сам сидишь тут расспросами мозги мне пудришь.

— Коля, — расплылся в улыбке Иван, вскочил и протянул брату руку.

Николай встал, пожал мастеру руку, а после крепко обнял.

— Ванька, об одном только прошу, не сдохни, — похлопал он Ивана по спине. — С того света тебя вытащить мне сил уже не хватит.

— Сам выберусь, если что, — отстраняясь, подмигнул мастер.

— Верю, — хохотнул Николай. — Ты это, папочку не забудь. Пригодится костерок развести. Не поверишь, так охота с тобой пойти, но сам понимаешь, я себе уже не принадлежу. Знал бы ты, какие я уже мозоли на жопе заработал.

— Только не показывай, прошу, — скривил лицо мастер, забирая папку.

— И еще, совет, — остановил он охотника. — Настя ваша мне не нравится. Если бы не ты… Короче присмотрись к ней хорошенько. И эта компания твоя. Гвардейцы мои будут помалкивать, но Вань, с псом своим и лесавками этими… Ты ведь уже давно под виселицей ходишь брат, а они тебя на хороший такой шаг к ней приближают. Пока вся эта магическая хренотень не узаконится, не утрясется, будь поосторожней. И смотайтесь, пожалуйста, из города до прихода подкрепления. У вас около суток.

— Спасибо тебе за все родной!

— Для тебя все, что угодно, в границах разумного конечно. Ну, успеха тебе мастер!

— И тебе успеха куратор!

26. Невидимая смерть

Сгущающийся туман поглотил и растворил безжизненный город в себе без остатка. Ветер стих. Сквозь бреши в тучах показались призрачно мерцающие, мутные звезды. Ближайшие стены и черные проемы выбитых окон едва виднелись справа, слева вовсе стояла клубящаяся, серая пелена.

Факелы и фонари в такой ситуации стали бы демаскирующим фактором. Потому приходилось красться, напряженно всматриваясь в серую мглу и прислушиваться к любому подозрительному звуку.

Ивану, что из-за приема зелий потерял способности, теперь приходилось целиком полагаться на чуткость Юры и слух идущего по следу пса. Лесавка невидимой шла на несколько метров впереди и в случае чего, должна была предупредить об опасности.

Настя, осторожно шагая рядом и, опасливо поглядывая по сторонам, остановилась и подняла ладонь.

Все замерли.

Гром повел ушами и повернул голову.

Юра при помощи иного взгляда принялся искать опасность, что могла притаиться в серой пелене. Дома по обе стороны улицы были пусты, лесавка была видна за десяток метров впереди.

Иван, переводя взгляд с ученика на Настю, достал пистолет, и качнул девушке головой, мол, что слышала и где.

Колдунья показала за спину, на угол дома, который они только что обогнули.

Юра присмотрелся, после хотел, что-то шепнуть, но мастер показал знаками: идем вперед. Парень на это только пожал плечами, и они двинулись дальше.

Гром то терял след, то заводил их в узкие промежутки между домов, где с трудом удавалось протиснуться боком. А теперь и вовсе взял направление на темный вход в подвал, из которого жутко разило мертвечиной.

Колдунья, скривив личико, прикрыла нос рукавом, а подмастерье выпустил в туман тусклый, слабый разряд. Спустя десяток секунд, словно соткавшись из серой пелены, рядом возникла лесавка.

— Впереди засада, — прошептала она.

— Много их? — кривясь от вони, спросил Иван.

— Не больше пяти.

— Справимся, — оживился Юра.

— Нет, — охладил его мастер, — поднимем шум, а на него еще подтянутся. Тем более след ведет в подвал.

— Мы там задохнемся нафиг, — морщась, помотал Юра головой.

— Ненавижу подвалы, — пробубнила в рукав Настя. — Там любят прятаться перерожденные, в особенности упыри и кровопивцы.

— Да ты чо, — стал язвить подмастерье. — Ты это нам будешь рассказывать? Мы что…

— Тихо, — оборвал его наставник. — Придется идти.

— Я проверю, — с готовностью двинулась вперед Полынь.

— Нет. Сначала я.

Осторожно шагая, по раскрошившимся ступеням, мастер спустился на полтора метра ниже земли и включил тусклый, электрический фонарь. Из распахнутой двери подвала воняло так, что резало глаза.

Короткий луч метнулся внутрь, и сразу же раскрыл причину запаха. В залившей, почерневший от плесени подвал воде, среди разнородного хлама, плавал вздутый труп перерожденного. Потревоженный фонариком, рой сонных мух загудел, заметались темные точки в отблесках воды. Но главное заблестела протянутая перед входом леска растяжки.

Растяжка была хитрая, на ее обезвреживание требовалось время, но желудок упорно толкался в горло, и стала кружиться голова. Вздувшаяся тварь отравила собою воздух, и казалось, вот — вот должна была лопнуть.

Иван, совладав с тошнотой, выключил фонарь и выбрался обратно, на свежий воздух.

— Что там? — прошептал подмастерье.

— Мертвый мизгирь и растяжка, — отдышавшись и подавив тошноту, отозвался Иван.

— Лучше — бы там был дохлый еж, — скис парень. — Ежа бы я еще стерпел, но не эту жуть.

— Тогда набери воздуха побольше. Ты мне понадобишься.

— Блин, — обреченно выдохнул подмастерье и стал быстро дышать, насыщая кровь кислородом.

Ловушка, устроенная Марьей была мощной и расточительной. Судя по ее замыслу, граната у входа, и две на надтреснутой опоре, удерживавшей потолок, должны были разом похоронить всех ее преследователей под грудами обломков, в которые неизбежно превратился бы весь дом.

Стоя по колено в мутной воде, Юра держал один из противовесов: кусок бетона, что до этого был подперт старой шваброй. Вторым занимался Иван. Труп, качающийся на взбаламученных волнах, додрейфовал до подмастерья и решил пришвартоваться к его ногам. Раскачивая в воде чрезмерно длинными тонкими конечностями, вздутая туша уставилась на парня четырьмя набухшими мутными глазами.

Юра, у которого заканчивались нервы, а с тем и кислород брезгливо оттолкнул ее ногой. Раздалось шипение. Парень замер, и зажмурился, а после вздрогнул от хлопка по плечу. Иван, щурясь и утирая слезы, сунул ему кулак под нос, а после толкнул к выходу.

— Что вы там натворили? — прошипела сквозь рукав Настя. — Нам пришлось отойти подальше. Чуть не задохнулись.

Гром, соглашаясь с колдуньей, протяжно чихнул, потер лапой нос и недовольно заворчал. Только Полыни все было нипочем. Пока мужчины пытались надышаться и выровнять сердцебиение, она крутила медной головкой и отслеживала окружающую обстановку.

— Ну, что ты как маленький, — отдышавшись первым, попенял подмастерью Иван. — А если бы он лопнул? Мы бы там и остались.

— Прости, не сдержался. От одного вида было тошно, а он еще об ноги отираться стал.

— Учишь тебя, учишь, — в сердцах махнул рукой мастер, — а все как об стенку горох. Так, курсантки… — обратился он к девушкам, покачнулся и чуть не упал.

— Отравился? — придержав наставника, забеспокоился Юра.

— Устал, — вздохнул Иван. — Боль почти прошла, а вот усталость без зелья, — он потер все больше беспокоящую чешуйку на груди, — валит с ног.

— Все, больше нельзя, — напомнил Юра. — Пять флаконов потолок.

— Помню. — Иван вернулся к девушкам. — Задержать дыхание надолго сможете?

— Зачем? Ведь пусто там. Я успел оглядеться, — со страдальческим выражением промямлил парень.

— Вода должна куда-то уходить. Болотистые грунты пропитаны водой, и она должна была заполнить подвал почти под завязку. Значит, там должен быть сток или труба. Я вернусь и проверю, а вы ждите.

— Нет, я пойду, — возразил ученик. — А ты пока отдохни.

— Осторожнее, не отравись. Через две минуты не появишься, я пойду за тобой.

Пошла третья минута, а парня все не было. Мастер стал нервничать. В подвале раздался громкий всплеск воды, и намного сильней стало разить мертвечиной.

Иван, было, собрался идти парню на выручку, когда тот выскочил навстречу. Юра отбежал в сторону и стал жадно глотать кислород.

— Есть, — надышавшись, сообщил он. — Ход. Он был завален старым шкафом, потому и вода собралась в подвале. Из него дует сквозняк.

— Подождем, пока газ выдует сквозняком и двинемся.

Но долго ждать Иван не захотел сам. Закрыв нос и задержав дыхание, первым спустился в подвал. Вода ушла, после нее на полу чавкал скользкий слой грязи, труп, издавая тихое шипение, остался лежать за подпорой. Мастер поводил лучом фонаря по потемневшим стенам.

Поваленный шкаф открыл взору низкую бетонную арку. Посветив в нее фонарем, прислушавшись и не услышав ничего подозрительного, Иван замахал остальным рукой и, пригибаясь, скрылся в ее темном зеве.

Свод был низким, стены едва не упирались в широкие плечи, из них торчали изъеденные коррозией металлические держатели для проводов, коих, впрочем, на них уже давно не было. Сквозь узкие стоки для воды дул сквозняк, пахнущий сыростью, гнилью и застоявшейся водой. Иван, тяжело переставляя ноги, вспотел, его замучила отдышка, он то и дело останавливался, закупоривая собою узкий тоннель. Тусклый луч фонаря описывал зигзаги в дрожащей руке. Мастеру чудилось, будто он проталкивает себя по скользкому пищеводу огромного червя.

Приступ клаустрофобии взял за горло и не думал отпускать, когда они, наконец, вывалились в просторное кубическое помещение.

Пока Иван, опираясь спиной, о крошащуюся бетонную стену приходил в себя, подмастерье забрал у него фонарь и принялся обследовать помещение.

— Иван, что с тобой? — участливо осведомилась у обливающегося потом мастера Настя, тем временем заправляя масляную лампу.

— Все хорошо, — вымученно улыбнулся он, приводя в норму сердцебиение.

— Давай помогу? — приблизилась к нему Полынь.

— Спасибо, не нужно, — помотал головой Иван. — Уже все хорошо.

— Что за странные ходы? — подняв тускло мерцающую и безбожно коптящую лампу над головой осматривалась Настя. — Никогда раньше таких не видела.

— Коммуникационные тоннели, — неожиданно отозвалась Полынь. — Помещения для проведения электро — кабелей и трасс сети интернет. Что? — Не поняла она глядя на удивленные лица. — Я давно живу, много где бывала и видела предыдущую цивилизацию.

— Вань, — позвал подмастерье, перебив зарождающиеся вопросы.

Мастер прошел в голый дверной проем, за которым мелькал луч фонаря. За ним было еще одно кубическое помещение с дверью, заполненное мусором, сопревшими обрезками проводов, и прохудившимися от коррозии металлическими шкафами с электронной начинкой.

— Логово мизгиря, — мотнул Юра головой в угол за один из шкафов.

Там будто поленья, были аккуратно сложены иссушенные мумии — жертвы мизгиря.

— Раз — два — три… — стал считать он тела. — Двенадцать. Двенадцать тел. И что, никто не всполошился? Дюжина человек пропала.

— Похоже, всполошились, — осматривая одну из лежащих сверху мумий, вздохнул Иван. — Но это не помогло.

Под слоем пыли и штукатурки нельзя было сразу узнать темно — зеленый мастерский мундир. Да и если бы не блеск бронзового жетона, Иван и не понял бы, что эта мумия принадлежит одному из братьев.

Он осторожно отколол жетон.

Два меча, щит с руническими знаками посредине, взятые в кольцо, или же букву «о». Все это вместе значило «ОМ»: Обитель Мастеров.

— Так вот где ты сгинул, ученик, — произнес мастер, читая выбитое на ободке жетона имя и прозвище.

— Кто это?

— Михаил Пригоршня. Твой предшественник.

— Серьезно? — приподнял бровь Юра. — Опытный мастер, и извини, гробанулся на мизгире? Да ну, быть не может.

— Всякое бывает. Умереть можно и от ржавого гвоздя. Другой вопрос, что он искал в этом Богом забытом городишке?

— Нет, Миха на шелуху не разменивался. Он тесно сотрудничал с технократами, охранял раскопки руин древних городов, помогал с поиском старых, редких технологий. Охота в последние годы его мало интересовала. Последнее время он был одержим идеей, что установка «Братский Круг» не единственная в своем роде.

— Ну, мало ли, — пожал плечами подмастерье. — Поиздержался мужик, решил на легком дельце денежку срубить. — Парень присмотрелся к трупу. — Я помню, он был как бы шире.

— Мизгирь выпил все, включая мышечную ткань. Остались буквально кожа да кости.

— Что делать будем? — воззрился парень на хмурого мастера. — Хоронить надобно. Ты ведь его здесь не…

— Брошу, Юра. Брошу. Я вернусь позже, а если нет, то этим займешься ты.

— Чего вы здесь так долго? — позвала вошедшая Настя.

— Ничего, — сухо отозвался Иван, смотря на ссохшиеся трупы. — Идем дальше.

Он толкнул хилую по виду, жестяную дверь. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Мастер навалился плечом, как следует. Жесть прогнулась, оторвался нижний угол, но на этом все.

— Давай на раз? — предложил Юра.

Они вдвоем налегли на жалобно заскрипевшую жесть. Дверь поддалась, но тут же с хлопком встала на место. Только с третьего раза, после металлического грохота, она, наконец, распахнулась. Из следующего помещения повалила ржавая пыль, и ударил в нос, менее удушающий, но не менее противный запах смерти.

— А вот и мизгирята, — заметил подмастерье, перебираясь через поваленный шкаф, которым была подперта дверь.

По пыльному полу были разбросаны, разорванные автоматными очередями тельца с длинными конечностями. В углах громоздились кладки с раздавленными, крупными яйцами мизгиря. Мертвые зародыши присохли к желтым скорлупам. Посреди комнаты лежал скорчившийся, иссушенный труп незадачливого папы — мизгиря, которого прикончили свои же новорожденные детишки.

— Боже, какой кошмар, — скривилась Настя, громко икнув.

Впрочем, Гром тоже заворчал и стал скулить от ударившего в ноздри, резкого запаха. Полынь по обыкновению не выражала совершенно ничего. В последнее время ее красивое личико не выражало никаких эмоций. Что не происходило — бы, она хранила равнодушие, и смотрела на все с полнейшим хладнокровием.

— Ничего страшного, — отмахнулся Юра.

— Я имею в виду, что кошмар был бы, если бы вылупились остальные, — рассматривая остатки крупной кладки, подметила Настя.

— Вань, это самая крупная кладка, которую мы видели, да?

— Я видел и больше. Намного. Но это не страшно, ты же знаешь, повадки мизгирей.

— Да, — подтвердил ученик. — Сколько бы их не вылупилось, остаться должен только один.

— Ладно, пошли дальше, — позвал Иван.

— То есть? Не поняла, — обратилась к парню колдунья.

— Вылупившись, эта мерзость расползается по логову в поисках еды, — объяснял он, тихо ступая за наставником, — и первой пищей которую они находят, становятся родители. Едят они много, но редко, и в основном нападают на первого же подвернувшегося зеваку. То есть на своих братьев и сестер. В итоге остается один мизгирь: самый сильный и ловкий. Это длится неделями, а то и месяцами. Потому о кладке и том, что происходит в каком — нибудь подвале, долгое время никто не подозревает.

Спустя длительное время, переварив своих братьев и сестер, доев невылупившиеся яйца, мизгирь, наконец, выходит на охоту.

Таким образом, они сами, путем естественного отбора, контролируют свою численность. Ведь если бы они массово перли из своих логов, такими количествами, а поверь, они очень плодовиты, то в скорости истребили бы всех людей, и в итоге им все равно пришлось бы охотиться друг на друга. А так и волки сыты, и овцы целы.

— Пять с плюсом, — буркнул высвечивающий что-то впереди по коридору Иван.

— Благодарю наставник, — машинально ответил парень.

— Повторяю, кошмар и сплошная жуть, — зябко повела плечами Настя. — Просто не верится, что эти чудовища, когда-то были обычными людьми.

— А чем они отличаются от людей? — стал рассуждать вслух Иван. — Ничем. То же человеческое общество, только более честное. Они мне напоминают княжичей, да и любых людей, что в борьбе хоть за трон, хоть за наследство, не жалеют не родных, не братьев, ни сестер. Люди также готовы грызть друг другу глотки, за то чтобы стать первым и единственным.

Настя по обыкновению своему хотела завести спор, но ей вспомнилось лицо добродушной, покойной подруги. Она лишь вздохнула и молча шла за Юрой, деликатно подталкиваемая временами, наступающей на пятки Полынью.

Спустя минуту колдунья все же не стерпела:

— Ихтиоцефалы помнится тоже каннибалы? — неуверенно обратилась она в спину подмастерья.

— Рыбоголовы? Ну, да, — не поворачиваясь, пожал плечами он. — Они пожирают своих мальков. Правда, те даже только вылупившись, достаточно верткие и проворные. Но все равно из десятков выживают единицы. Почти все перерожденные, кроме стайных, пожирают друг друга при любом удобном случае. А стайных тварей, слава Богу, по пальцам можно перечесть.

— Рыбоголовы, они ведь тоже стайные.

— Но тупые. Да там мозга с гулькин прыщ. Им пофиг кого есть.

— И стайные твари поедают слабых себе подобных, — буркнул, остановившись, Иван. — Все, привал.

Не ожидая остальных, он сел на сырой, холодный пол и прислонившись к стене, устало вытянул ноги. Гром, шедший впереди, вернулся и сел рядом.

Юра копался в рюкзаке в поисках перекуса, Полынь была на стороже, а Настя, прислонившись к противоположной стене, задумчиво смотрела на Ивана.

— Ну? — не выдержал мастер.

— Почему так? Зачем Земля в них закладывает такую программу?

— Потому, — скривился Иван. — Ничего она в них не закладывает. Она выпускает наружу то, что таится внутри при жизни.

В каждом живет чудовище. Это чудовище злое, жадное, похотливое и не терпит конкуренции. Сбросив с себя груз морали, принципов, памяти и человеческого воспитания оно больше не желает ухаживать за больными, заботиться о потомстве и близких. Единственное о ком оно думает, так это только о себе. Эгоизм, возведенный в абсолют.

Больной: бесполезный груз, который только жрет, а толку от него никакого. Потомство: ну получил удовольствие, ну сделал, а дальше уж как — нибудь сами. Близкие… какие такие близкие? Не близкие они. Конкуренты, что вечно желают оттяпать кусок от его и только его добычи.

— Ты прав, — отведя глаза в сторону, согласилась Настя. — Действительно, люди. Настоящее человечество без прикрас и напускного благородства.

— Не прав, — грустно улыбнулся Иван. — Не все такие. Не слушай меня девочка. Я просто пожилой, уставший человек. Мне свойственно брюзжать и сгущать краски.

— И сколько же тебе, старик? — улыбнулась колдунья в ответ, глядя на довольно симпатичного, сильного мужчину в полном расцвете сил.

— Где-то восемьдесят или около того, — неуверенно покрутил мастер рукой. — Я не знаю, когда и кем был рожден, — вздохнул он, принимая флягу с водой из рук подмастерья.

— Прости, — поникла она.

— Пустое, — отмахнулся Иван и обратился к подмастерью: — Где мы сейчас, хотя — бы примерно?

— Так, — прищурился парень, вспоминая повороты и преодоленное расстояние. М — м — м, мы примерно здесь, — указал он точку на плане города.

— Это под холмом рядом с больницей, и на приличной глубине.

— Ну, да, только мы намного глубже уровня почвы. И знаешь, что мне не понятно?

— Не томи, а?

— Почему мы еще не отрастили жабры? Здесь все должно быть залито под завязку.

— Возможно, мы все же над уровнем почвы. Ладно, посидели и будет.

— А поесть? — разочарованно хмыкнул парень.

Костры, сложенные из различного хлама, вроде битых шкафов и стульев, тускло мерцали, утопая в туманной мгле. Их света хватало лишь на то, чтобы освещать небольшой участок у входа в ратушу.

Снайпер, устроивший лежку в доме напротив, опустил винтовку, и устало потер виски. Его способности были в зачаточном состоянии, но этого было достаточно, чтобы ощущать едва уловимые прикосновения и сводящие с ума отдаленные голоса мертвых.

— Хреново? — спросил напарник, жмурящегося снайпера.

— Не по себе, как-то, — нехотя признался тот.

— Возьми мой амулет.

— У меня нет способностей, — пожал плечами напарник. — Мне он без надобности. А тебе с двумя все же полегче будет.

Расстегнув испачканный побелкой черный мундир, он снял спиралевидный амулет и протянул снайперу.

— Ты уверен?

— Говорю же, я ничего не ощущаю, не с ним не без него.

— Спасибо, — улыбнулся снайпер и, не раздумывая, сразу же надел амулет.

Стало легче, ментальный гам отдалился, а спустя пару минут исчез вовсе. Он снова приник к оптике. Напарник, сидя на перевернутом шкафу, обнял автомат и незаметно провалился в пучину крепкого сна.

Снайпер скосил глаза на задремавшего сотоварища, хотел было толкнуть локтем, но решил не трогать. День выдался тяжелым, сам он пару часов отдохнул, а напарник не успел. Суматоха, чудеса, волшебницы эти, что совершенно невообразимым образом переместили их на три с лишним десятка километров за один миг, бой с праведными, и стычка с зараженными, вымотали как физически, так и морально. Слишком много событий за один день. Таких приключений у гвардейцев не было давно.

Поводив занемевшими плечами, повертев головой, дабы разогнать кровь в затекшей шее, гвардеец уставился на тлеющий костер. Появилось навязчивое ощущение, будто кто-то стоит за спиной.

Он прислушался, но кроме сопения напарника не расслышал ничего. Покрепче сжав винтовку, снайпер оглянулся.

Во мраке, окутавшем комнату, не было никого. А если бы кто и был, то не смог бы бесшумно пробраться сквозь сигналки, не зацепив всюду разбросанного хлама и битого стекла.

Нет, все же пара часов сна это слишком мало.

Глубоко вздохнув, гвардеец вернулся в исходное положение и снова приник к оптике.

Оставив гвардейцев в покое, фигура в сером балахоне беззвучно проследовала в соседнюю комнату. Ступая по разбросанным бумагам и книгам, она проследовала к разбитому окну.

Сквозняк выдул в развороченное окно серые от пыли занавески. Женщина кукловод осторожно втянула одну из них обратно и зацепила за торчащую из остатков рамы шляпку гвоздя.

Притаившись за таким незатейливым укрытием, она закрыла глаза и сосредоточилась. Поток криков, мольбы и боли хлынул в сознание, но она мановением руки отмела его, будто назойливую муху. Его сменил зов неуспокоенных останков. Кукловод попала в свою стихию, что стала увлекать за собой. Останков было столько, что хватило бы на армию марионеток. При желании, потратив некоторое время на трансмутацию костей, она могла бы захватить Солеварское княжество в считанные дни. Но это было ей не к чему.

С большим трудом она отстранилась и от зова. Сейчас ее интересовал Иван и его спутники. Женщина сосредоточилась на ратуше. Среди нитей и энергетических сплетений, кукловод стала искать знакомые следы.

Пересчитав всех гвардейцев, колдуний и отыскав нескольких зараженных в округе, но, не обнаружив нужных нитей, она развела руки и вложила в поиск все силы.

Иван со спутниками здесь был, но вот куда он подевался, кукловод понять никак не могла. Его след исчез, потерялся посреди города, будто мастер улетучился или вовсе провалился сквозь землю. Тогда она пошла иным путем, след ее агента. Эта нить была крепка и, хотя не могла вывести к группе Ивана, но был шанс наладить связь. Следуя гудящей нити, ей почти удалось достигнуть цели, но стало мешать нечто сильное и чуждое.

Кукловода обдало порывом ветра. Сорвавшаяся с гвоздя занавеска ударила по закрытым векам, а с головы чуть не сорвало капюшон.

Сплюнув налипшую на губы пыль, утерев лицо, она открыла глаза и встретилась взглядом с сидящим на подоконнике аспидом.

Кукловод попыталась взять тварь под контроль, но наткнулась на крепкую ментальную стену. Яр расправил крылья, выгнул шею и зашипел.

Кукловод повторила попытку, но бесполезно. Аспид распустил воротник и стал громко клекотать. Послышалась возня в соседней комнате, и кукловоду ничего не оставалось, как спешно ретироваться.

Стоило пройти десяток метров, свернуть за псом в один из темных коридоров, послышалось тихое, унылое гудение. Ивану показалось, что гудит у него в голове, но Юра развеял сомнения:

— Это у меня в голове гудит? — поковырял он в ухе.

— Я тоже слышу, — тихо отозвалась из-за его спины Настя. — Что это?

— Это ответ на вопрос: почему здесь нет воды, — выключая фонарь, шепотом ответил Иван. — Настя, гаси лампу. Дальше идем максимально тихо.

В воцарившейся темноте, за темными силуэтами мужчин замаячило отдаленное пятно света. Гудение с каждым шагом становилось все громче, теперь в нем можно было расслышать писк и металлический лязг.

Дальнейшая часть коридора оказалась перекошенной, заваленной набок, но с виду целой. Скошенный под углом потолок был укреплен изъеденными эрозией металлическими арками, которые чуть слышно стонали не давая сложиться, рассыпающимся от старости бетонным плитам. С потолка капала вода, а под ногами хрустело бетонное крошево.

Гром встал как вкопанный и принял боевую стойку. Он громко сопел втягивая воздух, а после повернулся к Ивану. В темноте его глаза полыхнули огнем. Пес вздыбился и тихо заворчал.

Кукри с шелестом выскользнул из ножен и удобно устроился в грубой ладони. За спиной мастера осторожно взвел курок Юра, послышалось шипенье вынимаемых Полынью клинков.

— Настя, — позвал шепотом Иван. — С огнестрелом поосторожней.

— Не дура, рикошеты, знаю.

— Гром, дружище, погоди — ка, сначала я. Полынь, Юра, ждете здесь.

Паутина затянула все: стены, потолок, арки и даже пол был устлан пыльным, волнистым покрывалом. Судя по прорехам в сером полотне, до них здесь прошел один единственный человек. Над одной из прорех усердно трудился жирный, мохнатый паук. Иван не удержался, раздавил неестественно крупного работяжку, мол, ничего личного, но терпеть вас ненавижу, особенно таких больших и гадких.

Тихо ступая по следам, он осматривал подозрительные холмики и старался не потревожить паутинные барханы. Судя по следам, один из них особенно заинтересовал Марью, поскольку потопталась пред ним основательно, а после изменила способ ходьбы на более сосредоточенный.

Следующий холмик она обошла по широкой дуге.

«И что там у нас? Ага, пролом в полу под вздутым сквозняком пузырем, который за колыхающейся паутиной почти не заметен».

Цепляясь за ржавую арку, мастер обогнул прореху и остановился у нового препятствия.

«Так, а здесь у нас что? Здесь у нас неприметная волна из паутины. Так — так — так. А под паутиной?»

Под паутиной была протянута толстая нить, уходящая в направлении левой арки. Мастер покрутил головой в поисках гранаты или же взрывпакета, но вместо этого ему удалось разглядеть запыленный, топорно изготовленный самострел.

Пробираясь к выходу, он обезвредил еще два самострела и остановился за пару метров от пятна электрического света. У выхода было прилично натоптано, и слышно, как сквозь гул электронасосов, кто-то насвистывает нестройную мелодию.

Прикрываясь тенью одной из арок, мастер вытянул шею.

В одной из ржавых турбин, напоминающих огромные металлические бочки копался человек. И это был действительно человек. Ивану доставало зрения, чтобы рассмотреть лицо и одежду мужчины, что задумчиво смотрел во чрево турбины.

На чистом лице ни единой язвы и струпьев, темные волосы аккуратно зачесаны назад, подбородок венчает ухоженная бородка — эспаньолка. Одежда на нем чистая, по виду свежая, и мало того это был камзол одной из каст технократов. Такие носили члены касты механиков. Их чаще всего можно было встретить в городах и зажиточных поселениях, где работали различные механизмы и восстановленная техника старой эпохи.

Подергав себя за бородку, он пнул турбину и тут же зашипел, потирая ногу. — Долбаная рухлядь, — взвился он и пощелкал пальцами.

Послышались тяжелые шаги. В поле зрения появился громила, наподобие тех, что преграждали путь к ратуше. Он опустил ящик, звякнувший металлом к ногам механика, и тот снова зашипел.

— Смотри куда ставишь! — взвизгнул он.

— Простите, — с трудом пробасил монстр.

— Дуболом тупой!

Громила, опустив голову, сделался еще горбатее, нежели был до этого, и, ступая задом наперед, исчез из вида.

«Так — так — так, а нам с вами явно не по пути», — думал Иван глядя как монстр, буквально на цыпочках подносил механику запчасти.

— Наконец то, — выдохнул механик, после того как затарахтела турбина, но спустя десяток секунд из ее недр стал раздаваться противный писк. Мужчина постоял в задумчивости, посмотрел на агрегат, махнул рукой и ушел. Мастер сквозь противный писк, с трудом разобрал удаляющиеся шаги. Но только пары ног. Громила хоть и не был виден, но скорей всего остался в помещении.

Постояв еще с пару минут, Иван стал пробираться обратно. Предчувствуя тяжелый бой, он понимал, что схватки с таким верзилой не выдержит. Сил почти не осталось, усталость валила с ног, и он двигался на сплошном упрямстве.

Он остановился и вынул из внутреннего кармана куртки последний, шестой флакон с янтарной жидкостью. Ее сияние притягивало взгляд, а еще сильней тянуло откупорить крышку и выпить содержимое. Прислушавшись к себе, мастер никак не мог решить: рискнуть или переложить неминуемую стычку на плечи сотоварищей.

И не такую дрянь пили, и ничего. Авось…

Он откупорил флакон и влил в себя всю жидкость до капли.

Желудок скрутило винтом, отдалось в печень, во рту появился металлический привкус гаже прежнего, чешуйка на груди отдала жаром, а после, будто выпустила в тело шипы. Ноги подкосились. Иван чуть не вскричал от боли, но сдержался, впрочем, как и взял под контроль непослушные конечности. Усталость испарялась, тело наливалось бодростью и новыми силами. Все было отлично, только вот тяжесть в печени да гадкий привкус никуда не девался, а чешуйка в груди стала жечь и колоться, так что перехватило дух.

Кривясь и потирая грудь, он продолжил путь.

— Люди? Здесь? — удивился Юра, выслушав наставника.

— Похоже они с этими тварями заодно.

— И это значит, — подражая тону мастера, протянул парень, — нам с ними не по пути?

— Ловишь на лету.

— А если их там много, верзил этих? — поежилась Настя.

— Наш козырь — внезапность. Нужно убрать этого, и как можно тише. Тогда подольше проживем. Полынь, — обратился он к отмалчивающейся лесавке. — сможешь завалить этого бугая?

— Если у него сердце там же где и у всех, то да, — без тени сомнения ответила она.

— Значит так, — почесал макушку мастер. — хоронимся в тени у выхода, после Полынь, ты невидимой убираешь громилу, а дальше по обстоятельствам. Все, пошли.

Гром, неуверенно ступая по круто скошенному полу, собрал собою всю паутину, а Настя, оступившись, едва не съехала на заднице в дыру в полу. Ее растерянное «ох» заметалось по коридору, но турбина шумела и пищала так, что проедь рядом мотовоз его бы скорей всего не услышали, потому до границы света дошли никого не всполошив.

Иван дал отмашку и лесавка тут же исчезла. Все напряженно обратились вслух, но ничего не происходило. Полынь возникла снова и с озадаченным выражением лица склонилась к уху мастера.

— Их трое, — прошептала она и вопросительно воззрилась на крепко задумавшегося Ивана.

Озарение вдруг отразилось на лице, и он стал активно копаться в рюкзаке у подмастерья.

Громилы томились от безделья. Один из них стоя в углу, выцарапывал на изъеденной коррозией трубе малопонятные загогулины. Второй взирая на мигающую лампу, исполненный задумчивости ковырял то в одной, то в другой из ассиметрично расположенных ноздрей. Третий сидел на корточках и активно слюнявил огромный палец, отгрызая крепкий, пожелтевший ноготь.

От этого увлекательного занятия его отвлек, короткий свист, раздавшийся из перекошенного коридора. Резко вскочив, он подошел к проему. Нечто, вылетев из коридора громко ударило об турбину и упало у ног.

С перекошенной мордой, выражающей крайнюю озадаченность, громила поднял незнакомую вещицу и повернулся к сотоварищам.

На вытянутой, лопатообразной ладони лежал овальный, черный предмет. Он тихо тикал.

Второй оторвался от лампы и подслеповато прищурился. А вот первый…

Видимо в атрофированном мозгу проскользнуло смутное воспоминание из прошлой жизни, поскольку он бросил свои художества и рывком увлек второго за собою на пол.

Грохнуло знатно, даже сквозь закрывавшие уши ладони. Свет потускнел, в коридор ворвался пыльный, воздушный поток. Зашевелился, зашатался скошенный пол, и казалось, стал уходить из — под ног.

Оказалось, что не казалось. Скрежет и грохот послышался со всех сторон, бетонная крошка, а после и куски покрупней, градом посыпались на головы. Уныло застонали арки.

Пес первым устремился в пыльное облако. За ним из коридора выскочила Полынь, а после Юра и волокущий колдунью мастер.

За спинами стонал гнущийся металл и ухал лопающийся бетон, но смотреть, что сталось с их временным укрытием, было некогда. Иван, оттолкнув Настю к крайней, искрящей турбине, с трудом разминулся с вылетевшим из пыльной взвеси окровавленным кулаком и метнулся в сторону. Рычал в пыли Гром, и истошно кричал один из громил.

Юра выпустил в пыль ветвистый разряд, чудовище взревело, но осталось стоять на ногах. Парню показалось, что разряд напротив, взбодрил окровавленного монстра.

По крайней мере, тот стал активней махать кувалдоподобными кулачищами, чуть не сметя его самого. Юра увернулся, а после выпустил в бугая весь магазин из пистолета, но то оказалось, что слону дробинка. Остатки турбины жалобно заскрежетали под нечеловеческим ударом огромного кулака.

Снова грянул гром, мастера отбросило спиной на стену.

Подмастерье скривился и стал плеваться, утирая с лица, ошметки головы чудовища.

Послышалась ругань из-за турбины. Настя пыталась выковырять запутавшийся в волосах, внушительный кусок чужого черепа, после поскользнулась на разбросанной требухе и вспомнила все крепкие словца, которые только знала.

— Я один тут только так красиво ругаться не умею? — протянул подмастерье руку колдунье.

Сквозь оседающую пыль показались лесавка и пес. Полынь, запыхавшись, сидела на громиле, которому крепко досталось взрывом, разворотивши бочину до самых ребер. Гром с окровавленной пастью смотрел по сторонам, выискивая новую опасность. Лесавка вынула из груди поверженного врага клинок, и направилась к прислонившемуся к стене, охающему Ивану.

— Вот это отдача, — скрипел мастер, отмахнувшись от протянутой к плечу руки. — Погоди, дай отдышусь.

Он повел ушибленным отдачей плечом, пощупал ключицу, саднила она нещадно, но была цела.

— Что это было? — обратился к нему Юра.

— В суматохе, переключатель зацепил, — покачал шестистволом мастер. — Из всех стволов сразу грянул.

— Круто, — брезгливо отряхиваясь, подметил парень. — И жутко эффективно.

— А больно то как.

— Что жутко, то жутко, — кривилась Настя осматриваясь.

Коридор, по которому они пришли, переломился и просел. Сквозь пролом в него активно лилась вода, и шлепались комья грязи. Мигала лампа в уцелевшем, взятом в металлическую решетку плафоне над головой. Трещала и дымилась развороченная турбина. У ног колдуньи лежала половина тела, разорванная гранатой, обезглавленный бугай, широко раскинув руки, обнимал пол, а из — под убитого Полынью, вытекало море крови.

— Чего замерли? — повел плечом мастер. — Погнали шуметь дальше.

Дальнейший путь пролегал сквозь дикое смешение коридоров, кубических помещений с рабочими агрегатами, бездонных шахт и металлических ферм с мигающими, попискивающими и жужжащими приборами.

Гром уверенно вел их пыльными закоулками. Пару раз пришлось Ивану отбивать себе и без того ноющее плечо, укладывая подобных предыдущим громил. Дважды доводилось нелегкого пса поднимать на плечах, по вертикальным лестницам.

Несмотря на зелье, мастер устал, взмок, и уже с трудом переставлял ноги. Чешуйка на груди донимала все сильней, а организм просто вопил, что ему нужен срочный отдых.

— Привал, — вскоре сказал Иван, шлепнувшись седалищем на покрытый потрескавшейся плиткой пол.

Уставшие Юра и Настя с удовольствием последовали его примеру. Полынь, как и всегда, была бодра и свежа, что просто выводило из себя выбившуюся из сил колдунью. Гром по обычаю весь обратился вслух, дабы друзья не прошляпили новое нападение.

Пока пес был на стороже, Полынь проявила не свойственное ей любопытство и направилась к какому-то пыльному плакату.

— Сколько же нам еще блуждать, а? — взмолилась колдунья, утирая льющийся градом пот. — Где она эта Марья ваша?

— Вот кабы знать, — вздохнул Мастер.

— Иван, — протянула Полынь мастеру сорванный со стены плакат. — Вот план какой-то.

В тусклом свете далекой лампы он повертел находку так и сяк, а после стал водить по плану пальцем зачитывая надписи.

— Так — так — так, а здесь у нас зал управления… — глаза мастера округлились, и он неожиданно вскочил на ноги. — Ты куда нас завел, ирод? — испуганно позвал он пса. — Мать… Мать перемать, я даже не знаю, как это назвать, — вопил он бросая опасливые взгляды по сторонам. — Куда бежать? Что делать?

— Да что случилось? — вскочил на ноги подмастерье.

— Читай! — ткнул пальцем в план Иван.

— Ну, пультовая, — стал перечислять он надписи. — Зал управления, реактор… Радиация? — поднял парень на наставника взгляд, в котором зарождался неподдельный страх. Тут уже и он блеснул знанием крепкого словца. — Невидимая смерть. Что делать?

— Эти нужны, как их, дозиметры.

— Да какие дозиметры, тут, поди, все светится.

— Подождите, — вклинилась Настя. — Это штуки такие, которые щелкают, и показывают опасные места? Нам в Ордене такие приборы показывали.

— Ну? — одновременно выдохнули мужчины.

— Я, кажется, видела, что-то подобное на стенде в соседнем коридоре.

— Где? Бегом за ними, — махнул рукой Иван и впился глазами в план, а после пошел по коридору в поиске надписей, табличек, да хоть каких — либо опознавательных знаков, дабы определить свое местоположение.

Пока Юра с Настей бегали за дозиметрами, он нашел пару табличек на дверях, изъеденный плесенью план эвакуации, и определил, что между ними и реактором примерно шесть этажей. Они находились в стороне, в районе вспомогательных коммуникаций, обозначенных как проект «Куб 3».

— Вот, — сунула запыхавшаяся колдунья квадратный коробок с дисплеем, кнопками и цветными светодиодами.

Такой же находился в дрожащей руке подмастерья.

— Черт возьми, как же им пользоваться? — кусая губу, пытался включить прибор Иван. — Столько лет прошло, не помню уже.

— Вот тут, — стала указывать пальцем Настя, — а потом здесь и замеряем. Засветился дисплей, запиликал динамик, замигали диоды. Спустя несколько секунд на дисплее выстроился ряд цифр. — Немного превышает фон, но не критично, — с видом знатока заявила она. — Так, контрольный замер, — забрала она дозиметр у Юры. — Разница небольшая. Но все же долго здесь находиться я бы не советовала.

— Уматываем, — согласился мастер. — Гром, веди.

— Надо же, — бубнил следующий за псом мастер, — рабочий реактор. Второй.

— А наличие электричества, электронасосов тебя не напрягло, нет? — поддела Настя из-за спины подмастерья.

— Для того, кто вырос в Обители, где свой реактор, электричество не кажется, чем-то из ряда вон выходящим. Нам всем объясняли, что такое реактор, и то, что он несет как свет, так и смерть…

Иван вдруг остановился. Остановился и Юра. Только Настя не успела и ткнулась моськой в рюкзак подмастерья.

— Что? — напрягся парень, осматриваясь по сторонам.

— Вот она, — едва не воскликнул Иван, — Вот она ваша эпидемия! Вот оно что!

— Да что такое? — потирая нос, спросила колдунья.

— Это болезнь, но не вирус. Бешенные больны лучевой болезнью. Они облучены большой дозой радиации. Выпадающие волосы, зубы, ногти. Язвы, раны, волдыри, заживо разлагающаяся плоть. Это все лучевое поражение.

— А то, что они по фазе поехали? — напомнил Юра.

— Большая доза облучения приводит к необратимым изменениям в мозге как костном, так и головном, к сумасшествию, к поражению нервной системы.

— Откуда такие познания? — поинтересовалась колдунья.

— Просто я это уже видел, когда был юным послушником Обители. Механики — технократы, обслуживающие наш реактор, что-то нахимичили и получили большие дозы облучения. Я как раз в то время лежал в лазарете с травмами после уроков охоты на упырей.

Ох и натерпелся я страха, глядя как эти бедолаги сходят с ума от боли и заживо превращаются в гниющие трупы.

Лежавшие на соседних с ними койках послушники, кстати, тоже получили дозы, только уже от самих механиков.

Как же до меня раньше-то не дошло? — шлепнул он ладонью себя по лбу. — Не хочу вас расстраивать, но мы в любом случае, тоже получили дозы.

— Почему? Как? Мы тоже умрем? — взволновалась Настя.

— Вот чтоб я знал, — вздохнул Иван. — Радиация влияет на каждого по-своему.

Шли долго, растеряв былую прыть, волоча ноги и спотыкаясь на каждом пятом шагу. Настя без конца утирала нос, автомат в руках подрагивал, но копируя невозмутимую Полынь, старалась не подавать вида, о том, что ее сковал страх.

Юра справлялся с самообладанием лучше. Он временами оборачивался и старался приободрить поникшую колдунью. Девушка в ответ слабо улыбалась, но искры во влажных глазах дрожали, и она отводила взгляд.

Гром по-прежнему вел их самыми темными закоулками и коридорами. Появилось ощущение, что они идут по бесконечному лабиринту уже вечность.

Иван останавливался отдохнуть все чаще. Дыхание сбилось, сердце барабанило во вспотевшие виски, кончики пальцев занемели, во рту к едкому запаху металла примешался соленый привкус крови. В голове, заглушая панический крик организма о том, что его ресурс на исходе, металась мысль: «Только бы дойти, найти, узнать». Только это желание не давало остановиться и отдать концы на месте.

Впереди показался завал из вывалившегося со свода бетона, что перекрыл коридор почти на половину, а за ним новый темный коридор.

— Вань, — позвал Юра, — гильзы на полу. — Он поднял одну из россыпи и поводил у носа. — Автоматные, свежие. День два как отстреляны.

Мастер ничего не ответил. Он стал перебираться через завал. Юра последовал за ним, за Юрой Настя. Спускаясь, она вскрикнула и с разгона впечаталась в Юру, после зашипела от боли и опустилась на пол.

— Ай, блин, — потирала она ногу. — Больно то как.

Иван присел, ощупал ее ногу сквозь сапог. В ответ колдунья заохала сильней и оттолкнула мастера.

— Как не вовремя, — нахмурившись, взвел он курок шестиствола.

27. Рыцарь в костяных доспехах

Этаж был электрифицирован и до того дня отлично освещен. Но после того как в комплекс вломились шумные гости, решено было отключить вне комплекса все освещение, даже аварийное. Скрытые тьмой камеры транслировали на мониторы смутные фигуры, бредущие по заброшенным этажам в пятне масляного фонаря. Пляшущий луч электрического фонаря выписывал зигзаги, освещал пол, стены, идущего впереди пса и подолгу задерживался в проемах пустых помещений. Иногда луч светил прямо в камеры, но они упорно прикидывались мертвыми.

— Открой еще один изолятор, — не отрывая взгляд от монитора, приказал оператору нависающий начальник охраны.

— Михаил, — обратился к начальнику седеющий мужчина в потрепанном, некогда белом халате. — Они уже погубили нескольких подопытных.

— По данным наблюдателей группа, прибывшая в город достаточно велика. Они занимаются укреплением ратуши, и поскольку дело это не быстрое, прежде чем что-то почувствовать они получат высокую дозу облучения. Свежих подопытных будет в достатке проф.

— Пусть так, но…

— Ковырялов, тебе их жалко, что ли?

— Нет, но…

— Открывай изолятор, — повторил приказ оператору Михаил.

Не проронив более ни слова, мужчина в белом халате развернулся и вышел из пультовой. Оператор нажал одну из клавиш на пульте, а Михаил, сузив глаза, жадно впился взглядом в темные мониторы. Несколько минут ничего не происходило, пятно света исчезало в одном, появлялось в следующем из мониторов, из динамиков донесся громкий рев. Выпущенная из изолятора «особь», как называл этих уродов профессор, наткнулась на гостей.

Вспышки выстрелов на миг рассеяли тьму. Громила атаковавший гостей попятился от впившихся в тело пуль, но нечувствительный к боли, не воспринимая тяжелых ран, снова ринулся в атаку. Ослепительная вспышка синего цвета затопила монитор, а в следующее мгновение безучастно наблюдающий глазок камеры передавал кадры того, как огромный пес добивал распластавшуюся на побитой временем плитке особь.

— Хорошо работают, — оскалился Михаил. — Слажено. «Интересно, на что она надеется», — подумал он уже про себя.

— Группа готова, — сообщил вошедший в пультовую боец.

— Отрабатываем стандартную схему, — приказал Михаил, не отрываясь от мониторов. — Брать живыми.

Загудели приводы электронного замка. В гермодвери, с шелестом втянулись запоры. Командир группы толкнул толстую стальную дверь и, переступая через комингс, один за другим бойцы стали исчезать в чернильной тьме обесточенных коридоров.

В шлемах автоматически включились ночные визиры, толстые забрала осветились лиловым сиянием, сквозь которое стали прорисовываться очертания предметов. Через мгновение, когда глаза привыкли к новому виденью мира, группа разделилась: часть бойцов исчезла за одним из поворотов, другая стала осторожно пробираться к заданной точке.

Максимально тихо, в полном молчании, вторая группа приближалась к виднеющемуся за завалом пятну света. Но как ни старались не выдавать своего присутствия, под рифленой подошвой ботинка одного из бойцов предательски треснула плитка. Хруст эхом разнесся по коридору, и группа замерла.

Послышался металлический щелчок, и утробное рычание.

— Где они? — раздался голос Михаила в шлеме командира. — Я их не вижу.

«В прямой досягаемости», — показал он знаками камере, притаившейся в темном углу.

— Включаю подавление. Напоминаю: брать живыми.

Командир качнул головой и стал знаками раздавать указания бойцам. Одни стали отступать обратно, другие остались и взяли автоматы наизготовку. Группа пригнулась, один за другим, впритирку к стене, они стали красться в направлении завала.

— Ты чего? — округлила глаза колдунья, когда мастер взвел курок.

Гром повел ушами и зарычал.

— Тихо, — приложил палец к губам Иван и обратился в слух.

Полынь поморщилась и обхватила голову руками, а в следующий миг ее скрутило так, что она опустилась на колено и застонала. За ней за головы схватились Настя и Юра. Даже Гром прижал уши и заскулил.

— Что с вами? — тормошил мастер за плечи то подмастерье, то колдунью.

— Ай, ты, что не слышишь? — процедил сквозь зубы Юра. — Писк. Тонкий писк. Голова сейчас лопнет.

Вопрос мастера затерялся в грохоте автоматов. Пули зажужжали над головой. Один за другим стали пустеть стволы шестиствола. Вспышки, атаковавших потонули в облаке пороховой гари и картечи.

Гром попытался струсить с себя искры, но ничего не произошло. Он тряхнул снова, и опять ничего.

Щурясь от боли, подмастерье выпустил в завал всю обойму, а после попытался пульнуть огненный шар. Из ладони выскользнула лишь слабая искра, что угасла, не достигнув, пола.

— Отходим — отходим, — кричал Иван, не давая высунуться стрелкам из-за завала.

Шатаясь, подмастерье увлек за собой хромую колдунью, а следом и растерявшуюся Полынь. Пес рванул дальше по коридору и залился лаем.

Шестиствол опустел, мастер потянулся за пистолетом. В этот момент ему под ноги выкатился черный цилиндр.

Грохот оглушил, а невыносимо яркая вспышка ослепила всех. Что происходило дальше, мастер мог только догадываться.

Боль в перепонках не давала расслышать ничего, да и увидеть, что — либо он не мог. Кто-то толкал, ворочал, после руки зажали в тиски, его волокли, в ребра то и дело толкалось что-то угловатое, после и вовсе стало темно.

Когда Настя пришла в себя, то с трудом смогла открыть глаза. Их резало, щипало, по щекам невольно лились слезы, а зрение не торопилось возвращаться в норму.

— Ты кто? — спросила она у смутного силуэта, на сплошном сером, размытом фоне.

— Я, — сухо отозвался силуэт, голосом Полыни.

— Не знаю.

— Козлы, — шипела колдунья, протирая глаза в которые будто насыпали песка. — Так и ослепнуть можно. Да и оглохнуть заодно. — Поковыряла она в заложенном ухе.

Со временем она стала видеть более — менее ясно.

Полынь, сидела, поджав ноги, на деревянной лавке у шершавой бетонной стены. Лесавка обхватила голову руками и понуро смотрела на потрескавшуюся от времени плитку на полу.

— Тебя допрашивали? — поинтересовалась колдунья, одернув свой рукав, под которым на запястье обнаружился массивный браслет подавитель. «Ну — ну, бараны», — подумала она с ухмылкой.

— Нет, я только недавно пришла в себя.

— Это хорошо.

— Что хорошо?

— Что ты отключилась.

— Это не хорошо. Мы не теряем сознание. Если бы… — Полынь промолчала.

— Плохо было бы, если бы ты не потеряла сознание, — понижая голос до шепота, и придвигаясь ближе, говорила Настя. — Могли бы заподозрить неладное. И кстати хорошо, что ты внешне отличаешься от остальных лесавок. Теперь слушай внимательно: ты наемница, Полынь твой позывной. Я взяла тебя в напарницы, и мы увязались за Иваном.

— Это зачем еще? — не поняла лесавка, потирая ноющий от нескончаемого писка висок.

— Так надо. Или тебе мало было пыток в Криничном? Здесь люди куда хуже Митрофана, пронюхают, что ты лесавка, мигом на запчасти разберут. Кстати, ты можешь не пахнуть, медом? Спалишься.

— Не могу. Зачем это все?

— Я же сказала так надо. И запомни: ничему не удивляйся, и помалкивай. Строй из себя немую. Поняла?

— Ивана или Юру чувствуешь?

— Я ничего не чувствую и не могу. Нет сил.

— Ну, раз ты еще не развоплотилась, то, по крайней мере, Юра жив.

— Откуда ты узнала, что я…

— Не заморачивайся сестренка, — загадочно улыбнулась Настя. — Дай руки.

Полынь недоверчиво протянула колдунье руки. Та крепко сжала ее ладони и сосредоточилась.

— Зараза, как же сбивает этот писк, — твердила она жмурясь. — Но, фиг вам.

Лицо лесавки озарило удивление, бледность исчезла, на щеках появился легкий румянец. Сквозь ладони, игнорируя браслет, Настя вливала в нее мощный поток энергии, даже назойливый писк отошел на второй план, почти исчез.

— Как? — округлила она глаза.

— Я же просила не удивляться. Этого хватит ненадолго. Иссякнет, попроси еще. А теперь как договорились, — напомнила Настя, отправляясь к крепкой металлической двери. — Эй, какого беса меня здесь закрыли? Дежурный! — стала вопить она, стучась в дверь.

— Хорош тарабанить, — глухо пробубнил грубый голос из-за двери.

— Обалдел? Ну — ка выпускай, давай!

— Не велено.

— Что? Позови — ка Ковырялова.

— Он занят. Жди. — Послышались удаляющиеся шаги.

— Эй, ты куда? Вот зараза, — зло фыркнула Настя. — Ну, что ж, подождем.

Юра с трудом отошел от шока. Страшно болела и гудела голова, а в ушах взялась коркой засохшая кровь. Морщась от зудящего в черепе писка, он рассматривал чумазое лицо Марьи, но особой радости от этого парень не ощутил. Приходу этого ощущения мешал зудящий, где-то в недрах головы тонкий писк. От него мутило и хотелось закрыть уши, что он и сделал. Но это не помогло. Это был не звук, а нечто иное. Словно маленький комарик поселился в самой голове.

И все же. Вот она Марья. Сидит, молчит, испытующе смотрит, жива и относительно здорова. Щека ее слегка оплыла, из-за цветного синяка под глазом, две ссадины венчали скулу и лоб, голова давно не мыта: волосы слиплись и стали похожи на сосульки. Мундир мастера на ней замызган, заляпан кровью, рукав треснул по шву.

Марья не спешила с расспросами. Дала время парню прийти в себя и теперь внимательно смотрела, как он тер глаза, часто моргал, выковыривал кровавую корку из ушей.

— Я тоже так выгляжу? — потрогал он свое лицо.

— Нет. Да ты, похоже, и не сопротивлялся, — хмыкнула она.

— Да, — почесал с улыбкой Юра в затылке, — не за такой принцессой мы шли. Эй, там, за дверью! Выпустите меня, я домой пойду. Кстати, где Ваня? Посмотрит на тебя, передумает, да может, нас домой отпустят, — продолжал глумиться он.

— Иван был с тобой?

— Нет, я сам умом повредился и отправился за едва знакомой мне теткой, в логово людоедов.

— Слышь, я ненамного тебя старше, — вспылила она, но быстро успокоилась. — Зачем вы сюда пришли?

Юра слышал ее будто сквозь вату, и вяло отвечал, но после последнего вопроса из его груди вырвался хриплый нервный смешок. Он удивленно посмотрел в ее суженные глаза.

— За тобой.

— И кто вас послал? — продолжала щуриться она.

— Ванькина дурь.

— Давай честно, — попросила Марья, поднимаясь с лавки. — Я не знаю, что с нами сделают, потому скрывать что — либо тебе нет смысла.

— Ты серьезно? — удивился парень. — Мы с Иваном, верней Иван и я пришли тебя спасать.

— Тогда, где Иван? — Марья схватила подмастерье за куртку и не по-женски крепко тряхнула. — Где черт побери Ваня я тебя спрашиваю?

Рана на плече отозвалась болью, в ней будто застучал пульс. Юра с трудом оторвал от себя Марью, сунул руку под куртку на плече, после поднес к лицу и подслеповато присмотрелся. На ладони был кровавый мазок. Он сбросил куртку. Сквозь рубаху проступила кровь. — Не знаю я, — вздохнул он. — Нас повязали вместе, потому, раз мы еще живы, то жив и Иван. Я уверен.

Глядя на расцветающую, на плече парня кровавую кляксу, Марья хлопнула себя по бедру, но обычно висящей там лекарской сумки не было. Она подалась к Юре, но он отшатнулся и сделал два шага назад.

— Спокойно, — выставила она ладони пред собой, — Я только посмотрю, что там у тебя. Снимай рубаху.

— Нет спасибо, сам как — нибудь, — воспротивился подмастерье.

— Не ерепенься, снимай и сядь на лавку.

Решив, что хуже уже быть не может, он подчинился, и, охая, стянул рубаху. Мешковатая кожаная куртка и холщовая рубаха скрывали отнюдь не нежное, юношеское тело. Смешливое, конопатое лицо, Юры вводило в заблуждение. Его покатые, узкие плечи украшали крепко сбитые, мышцы. Руки были жилистыми с такими же некрупными, но резко очерченными бицепсами, что напоминали отшлифованную прибоем крупную, морскую гальку, и даже на вид казались твердыми как камень, а неширокую грудь украшали две покатые плиты грудных мышц, от которых вниз бежала мощеная плиткой дорожка пресса. Тренированное, поджарое тело не имело ни капли лишнего жира и напоминало высеченную из мрамора статую молодого эллинского бога.

Бога, которого било ветром, камнями и секло топором.

На торсе, груди, руках и плечах, были следы от когтей, зубов, клыков, в общем, более десятка безобразных рубцов, самым крупным из которых был нежно розовый шрам на левом боку, где неведомая тварь, когда-то отхватила часть плоти размером с ладонь.

Но не это удивило Марью. В ее лекарской практике довелось повидать охотников на нечисть с куда более изуродованными телами, взять хотя бы наставника парня: Ивана.

Вся спина Юры, была будто вспаханное поле покрыта плотной сетью длинных застарелых рубцов.

— Ты давно с Иваном? — спросила она, разматывая повязку на его плече.

— С тринадцати лет. Сейчас мне девятнадцатый год.

— Вижу нелегко с ним, было, — сухо сказала Марья, думая о шрамах на его спине.

— Поверь, с ним мне было, куда луче, чем без него.

— За что он так с тобой?

— Ты, о чем? — не понял Юра и зашипел от боли, когда она размотала последний виток.

— Каким зверем нужно быть, чтобы так сечь ребенка? — недобро процедила она, темнея лицом. — Я не думала, что он… такой урод.

— Ты с ума сошла? — догадавшись о ее мыслях, выдохнул Юра. — Да, Иван меня порол, но как положено. Как он говорит: как завещано предками, по заднице ремнем. Поверь, уж было за что.

— А спина?

— Это не Иван, — неохотно ответил он, — Это было до того, как он меня купил…

— Купил, выкупил, освободил. Выкупил висельника, прямо из петли. После того как он выложил за меня все что у него было, с меня даже веревку не соизволили снять. Ваня сам вынимал меня, дрожащего от страха, балансирующего на шаткой лавке, что так и норовила уйти из — под ног, из петли. Только с того момента я начал жить.

Я был беспризорником, вором, и чуть не стал убийцей, за что и оказался в петле. Но прежде, выбивая показания, меня секли бичом, и когда я после этого не признал вины, то вырвали все ногти на ногах.

До сих пор не понимаю, что он нашел, во мне: полудохлом от побоев, сопливом пацане.

— Просто пожалел, — вздохнула посветлевшая лицом Марья, ожидая пока засохнет корка на потревоженной ране парня. Рана была зашита на совесть, просто одна из нитей прорвала плоть, что, в общем, было не критично. Оставалось просто обратно наложить повязку. Это все что она в данной ситуации могла.

— Может быть, — улыбнулся подмастерье. — Толку от меня не было, наоборот я прибавил Ване проблем. Сперва он пытался сам залечить мои раны, но во время пыток мне занесли в них какую-то дрянь. Спина сочилась гноем, пальцы на ногах распухли и посинели, у меня был постоянный жар, я был в бреду. Лекарка, к которой он меня привез, сказала, чтобы он купил мне домовину. Парень труп, говорила она, мол, есть, конечно, шанс, но мастеру с дыркой в кармане она ничем не может помочь.

Ваня лес недолюбливает. Нет, даже не так. Он чтит тех, кто в нем обитает. Потому не хочет брать заказы на леших и прочих безобидных сущностей, которые вечно мешают людям загаживать и портить лес. Но тогда он брался за любой заказ. Сутками не вылезал из леса и болот. Он приходил оборванный, усталый, избитый, искусанный, ел, спал и снова уходил на охоту. И так каждый день пока мне не стало лучше, и я не пошел на поправку. После, когда я встал на ноги, он набил морды лесорубам, купцу, что сбывал лес и еще нескольким заказчикам, и только лекарку что его доила, пожалел.

С тех пор, у меня никого на свете нет роднее, чем Иван.

Как ты думаешь, — с улыбкой обратился он к Марье, — может такой человек зверски высечь ребенка?

— Нет, — тихо вздохнула она, села на лавку и погрузилась в мысли. — Ты прости, что я так с тобой… Словом, нервы. Я не знаю, где я, и чего от меня хотят. Приносят еду воду, и ничего не говорят. Правда, в первый день насильно сделали укол, мол, я чем-то отравлена, после еще таблетки какие-то давали. Но зачем это все, и чем я отравлена так и не сказали. От неопределенности с ума сойти можно. Кстати, — она подняла усталый взгляд на Юру, — тебе тоже сделали укол.

— Значит, смерти нам не желают. По крайней мере, пока, — отвечал подмастерье, осматривая голые бетонные стены, на которых не было ничего кроме маленьких вентиляционных отдушин, в которые не просунуть даже головы. Вообще помещение очень напоминало тюремную камеру. Две широких лавки, крепко вмонтированный в стену умывальник, и некогда белый, а теперь покрытый ржавыми разводами нужник. Никаких окон, тусклый свет давала лампа, взятая в пыльный плафон. — Ты действительно была отравлена. Как, впрочем, мы и весь город, — скривил Юра лицо вспоминая облученных бешенных.

— Я так и думала, — вскочила Марья с лавки. — Я подозревала, что это не простая болезнь, только вот не поняла, что это за яд такой?

— Радиация, — ответил подмастерье.

— Что? — не поняла Марья. — Какая? Откуда?

— А откуда здесь электричество? Под нами реактор и судя по всему, он неисправен, ну или что-то в этом роде. Он каким-то образом облучил весь город. Жаль гвардейцев, там наверху. Пока они поймут, что к чему, если поймут вообще…

— Вас ведь будут искать?

— Не будут. Нашей разношерстной банде посоветовали убраться как можно скорей. Знала бы ты, что там наверху творится.

— Так расскажи, — улыбнулась она, — Откуда вы узнали, где я?

— Это все Иван, он неудачно расконтачил кадавра, в общем, ему крепко досталось, думали, не очнется уже, а он очнулся и сразу стал рваться на твои поиски.

Юра в подробностях рассказывал, обо всем, что произошло по дороге, показывал в лицах, то привирал, то опускал неудобные моменты. В конце концов, расходился так, будто рассказывал сказку, и явно переборщил с пафосом:

— Ванька, махая мечом, рубил налево и направо, пока на помощь не подоспели гвардейцы короля, и вместе мы, сломив напор врага, взяли этот замок. Осталось только спасти вас принцесса, — расхаживая по камере с глумливым лицом, декламировал он.

— Погоди, а меч, откуда? — не поняла Марья.

— Да шучу я про меч. Короче, как-то так, — улыбнулся Юра, — Интересно, где наш рыцарь то?

— Что за рыцарь еще? — недоверчиво взглянула Марья на парня.

Это я про Ивана. Просто наша знакомая колдунья, та самая из Криничного называет Ваню, рыцарем, а тебя принцессой. Мне образ понравился. Ваня круто бы смотрелся в серебрящихся доспехах, поставив ногу на поверженного дракона. — Он посмотрел на странное выражение лица Марьи. — Кстати о драконах. Много их тут?

— Не знаю, но они нам явно не по зубам, — нахмурилась она, потирая синяк.

— Да и ладно, — отмахнулся небрежно парень, — Ванька не таких через колено гнул. Ждем полчаса, и если он не придет за нами, то мы пойдем за ним. Будем это, как его? А! Нарушать литературные штампы.

— Тебя кажется, неплохо головой ударили, — невесело усмехнулась Марья. — То-то ты мне тут с три короба наплел.

— Может быть, может быть, — бубнил подмастерье, в ответ, вынимая из шва в куртке металлическую проволоку. После подошел к литой двери, прислушался, и стал примериваться к похожей на замочную скважину щели, — В смысле ударили, но все что рассказал, правда. Вот те крест!

Неотличимая от остальных помещений комплекса кубическая комната была полна различных приборов медицинского назначения. По указанию начальника поисковой партии Владислава Ковырялова в первые же дни обследования комплекса в нее сносили все исправные приборы тем или иным образом относящиеся к медицине. И вот настал тот день, когда он смог использовать их в полной мере для обследования достаточно интересного пациента.

Находившийся в беспамятстве Иван был, крепко пристегнут ремнями к металлической раме кровати, облеплен проводами и обставлен аппаратурой, снимающей различные показания. Ковырялов, в свое время специализировавшийся на медицине, был увлечен расшифровкой показаний, о чем-то советовался с сутулым помощником, брал кровь из посиневших вен мастера, прогонял ее по анализаторам, и снова обсуждал результаты со своим лаборантом, совершенно не обращая внимания на нервно сопящего начальника охраны.

Михаил занял профессорское место, за ютящимся в углу столом, над которым нависала серая пыльная ширма, и нервно перебирая пальцами, постукивал по надтреснутому пластику. Терпение его лопалось, но он молчал, поскольку знал, что пока проф не напрыгается вокруг нового пациента, что — либо спрашивать бесполезно.

— Станислав, пожалуйста, возьмите соскоб с поверхности пластины, — говорил профессор, подгоняя к кровати плоский монитор на ножках с колесиками. — Ах, да, и возьмите ткань в местах соединения пластины и тела. Хорошо — хорошо. Теперь обработайте пациента проводниковым гелем.

Сопение начальника охраны становилось все громче и быстрей, кончики пальцев начинало саднить от постукивания по столу. Он перестал барабанить, выбрался из-за стола и встал за спиной профессора. Станислав тем временем обработал грудь мастера с непонятным наростом гелем и плотно укутал серебрящейся тканью. Ковырялов включил монитор, по которому стали расползаться волнообразные помехи. Но вот среди помех стало вырисовываться смутное очертание тела, а после кости и внутренние органы.

— Я впервые такое вижу, — удивленно воздел бровь Станислав. — Похоже на метастазы. Но на такой стадии не живут!

— Михаил, — позвал Ковырялов и вздрогнул, тут же обнаружив рядом его хмурое лицо. — Вот взгляните.

— Вижу, только подробней если можно.

— Этот нарост действительно похож на рак, но как заметил Стас, с такими поражениями не живут. Смею предположить, это нечто паразитическое. Если хотите: симбионт. Видите, он распространил свои метастазы — корни с новообразованиями в подкожном слое, при этом, не задевая кровеносную систему. Судя по всему, ваш коллега живет с ним уже некоторое время, и он не причиняет ему ни каких неудобств. Организм не воспринимает его как инородное тело и не отторгает. Тому свидетельствует отсутствие воспалительных процессов и связанных с этим особых белков в крови. Эта пластина не является причиной критического состояния вашего коллеги.

— Тогда что?

— Вот смотрите, здесь и здесь, — указал проф на темные пятна в районе живота и груди. — Это достаточно сильные кровоизлияния, будто огромный ушиб, я бы сказал, что он упал с большой высоты, но при этом нет никаких переломов. Но главное даже не это, взгляните на желудок, поджелудочную, а главное печень.

— Здоровенная как у быка, — хмыкнул Михаил.

— Печень в критическом состоянии. И это не от травмы. Взгляните на синеющие кончики пальцев. У него цианоз. Потому смею предположить, что у пациента химическое отравление. Это следует так же из экспресс — анализа крови. Сильнейшая интоксикация. — Профессор посмотрел на поджавшего губы Михаила. — Он не выдержит радиопротектор. Ваш коллега умрет от интоксикации быстрее, чем от лучевой болезни. Поразительно, как он жив вообще.

— Должен же быть выход. Может, введем ему тот, другой препарат?

— Вы не хуже меня знаете, что он делает с людьми «на грани». Хотя, мы потеряли часть рабочих особей, — задумался профессор, запустив пальцы в свои густые, седеющие кудри. — Физически развитый, с боевыми навыками. Из него выйдет отличный экземпляр.

— Ну, из меня ведь не вышел.

Белохалатник на это лишь пожал плечами и ввел иглу капельницы в вену бессознательного мастера.

— Вы не хуже меня знаете, что этот препарат просрочен уже не одно столетие. Я постараюсь, конечно, вывести токсины, но с таким поражением печени о радиопротекторе не может быть и речи. Пока почистим кровь, а после… Если будет это «после», введем препарат. Не поможет, тогда я извлеку паразита и исследую более подробно. В любом случае, мы ничего не теряем.

— Теряем Ковырялов, многое, в особенности я. Если Иван погибнет или станет одним из этих тупых увальней, то…

— Вам не кажется, — перебил его профессор, — что пора остановиться? Тем более что, установка, благодаря Анастасии, испорчена, и мы до сих пор не знаем, что именно она сделала.

— Так, узнай. Она с подружкой, скорей всего уже очухалась.

— С каких пор, вы указываете, что и когда мне делать? Мне надоело закрывать глаза на нарушение субординации.

— Мы все здесь замазаны. Мы теперь не начальник и подчиненный, мы подельнички проф. Без меня вы…

Иван застонал, не открывая глаз, подергал руками, ногами, а уж после стал пытаться разлепить веки. Он ничего не говорил, просто моргал, стараясь согнать завесу пелены.

— Пожалуй, я вас оставлю наедине. Пойду, побеседую с нашей общей знакомой.

— Да — да, проф, — отмахнулся мужчина от ученого.

— Я уже в аду? — простонал Иван, с трудом узнав своего предыдущего ученика.

— Под ним, — ухмыльнулся мужчина. — Ну, здравствуй наставник!

— И тебе не хворать, Миша, — скривился мастер. — Значит там, в логове лежит твой очередной подмастерье?

— Ты же знаешь этих пацанов, прут поперед батьки. Недосмотрел, — пожал плечами Михаил. — Хотел малой себя показать. Пока мы тут порядки наводили, он в одиночку пошел на мизгиря. Малек, что с него взять. Погиб по собственной дури.

— Я уже слышал подобное два подмастерья назад.

— Не делай из меня изверга, наставник.

— Я тебе давно не наставник. Знал — бы я раньше, кем ты станешь, лично скормил бы ихтиоцефалам.

— Вань, ведь ты меня таким воспитал. Ты меня вырастил.

— Да уж, мой промах, — вздохнул Иван и отвернулся. — Что с моими спутниками?

— Живы они, отдыхают. Только пес твой, порвал одного из моих бойцов и удрал паршивец. Бойцы прочесывают комплекс. Возьмут, никуда не денется.

Мне вот что интересно: какая блажь тебе в голову ударила, что ты, осторожный и уравновешенный мастер, вместо того, чтобы в Обитель ехать как все, приперся в такое опасное место? Погеройствовать решил, на старости лет? Уйти красиво? Так? Я конечно ждал гостей, но не ожидал, что это будешь ты.

— Женщина, брюнетка, около тридцати лет, оспинка на щеке, шрам над бровью, — посмотрел мастер в глаза, бывшего ученика. — Мы шли по ее следам.

— А, стерва эта бешенная, — невольно потер ссадину на скуле Михаил. — Имеется в наличии. Ты что в охотники за головами записался? Или… Погоди, — заулыбался он. — Это баба твоя чоли? Значит все верно. Ой, как хорошо, как удачно все складывается. — Михаил стал довольно потирать руки. — Как говорится: у нас товар, у вас купец. Теперь вопрос в том, готов ли ты заплатить за нее достойную цену?

— Пора сматываться, — наконец решил подмастерье.

— Без оружия? Тут полно охраны.

— Ты предлагаешь сидеть и ждать с моря по морде?

— А что мы можем?

— Ну, сперва снимем подавители.

— Браслеты эти. Или ты думаешь, тебе их ради пущей красоты надели?

Отомкнув, свой, а после браслет Марьи, Юра сунул проволоку в странную замочную щель в двери. В глазах вспыхнули салюты, запахло горелыми волосами.

Сидя на полу, он помотал головой и стал потирать онемевшую руку. — Что это было? — удивился парень, подняв с пола кусок горячей проволоки, на кончике которой застыла металлическая капля.

— Электричество, — отвечала Марья, помогая ему подняться.

— Снова, — хохотнул подмастерье. — Второй раз за сутки. Слушай, а электричество ведь тоже энергия?

— Своего рода, да. А что?

Не отвечая, Юра выставил ладонь, напрягся. Он весь покраснел от напряжения, вздулись вены на лбу, выступил пот. Над ладонью зарождалась яркая, точка. Вот она сорвалась с места, вяло устремилась к полу и погасла, не достигнув серой плитки.

— Нет, не то, — разочарованно вздохнул подмастерье. — Но, попытка не пытка.

— Я чувствую Юру, — вдруг вскинулась Полынь. — Он рядом, за стеной.

Лесавка приблизилась к шершавой стенке и приложила ухо к холодному бетону.

Лязгнула задвижка на смотровом окошке, вделанном в дверь.

— Ну — ка, быстро на место, — скомандовал грубый охранник. — На место я сказал.

— Полынь, — позвала Настя нахмурившуюся лесную деву. — делай, как он говорит.

Без особого энтузиазма, Полынь сделала что просили. Охранник еще некоторое время посверлил их взглядом, а после в двери загудели электрические задвижки. Послышались лязг, щелчки и дверь открылась.

В камеру вошли двое вооруженных людей и взяли девушек на прицел автоматов. За ними показался длинный, тощий мужчина с седеющей шевелюрой густых волос. Он молча воззрился на колдунью.

Настя тоже молчала, играя в гляделки с ученым, и как обычно он сдался первым. Он, жмурясь, потер переносицу, а после поправил и без того идеально зачесанные волосы.

— Здравствуй Анастасия.

— Доброго времени суток, — фыркнула девушка. — Как это понимать? Почему меня заперли здесь? — Она поднялась и собралась направляться навстречу профессору.

Стволы автоматов покачнулись. Настя нахмурилась и села обратно, к ничего непонимающей лесавке.

— Без резких движений, пожалуйста, — предупредил он. — Странный вопрос. А как с твоего позволенья я должен был поступить? Встретить тебя парадом? После твоей диверсии?

— Какой диверсии? — натурально удивилась Настя.

— Вот только не нужно этих невинных глаз, — упреждающе выставил перед собой ладонь Ковырялов. — После твоего отбытия в Криничный, установка стала работать в режиме той, которая в обители. К тому же, ты вернулась раньше обусловленного срока. Не одна. Твои спутники нанесли ощутимый ущерб коммуникациям, что и без того находятся в плачевном состоянии. Мы потеряли часть рабочих особей.

— Вы сволочи, могли бы и раньше отозвать их и расчистить мне путь. Ваши дозорные меня видели, а значит, вы знали, что я возвращаюсь. Но вместо этого мы с большим трудом и потерями, смогли прорваться к комплексу.

— Вы пришли с боем. Следом, за вами пришла гвардия. Как мы могли оценить такую обстановку, как не попытку штурма комплекса? И повторяю, ты вернулась раньше срока. Памятуя твои амбиции, вывод только один: ты решила захватить установку. Теперь, когда она полностью в рабочем состоянии, ты решила избавиться от нас?

— Вы с ума сошли? — удивилась колдунья. — Я вернулась раньше, потому что «праведные» разгромлены, Митрофан Егорович, погиб, а Криничный теперь под управлением гвардейцев. Я вынуждена была бежать. Мы с Полынью, — указала она на медноволосую бестию, — едва ноги унесли.

— Как это случилось? — поник белохалатник.

— Гвардейцы, атаковали Криничный ночью, когда большая часть бойцов покинула поселок. Митрофан пытался отбить атаку и уничтожить нападающих, но переоценил свои возможности. Пока он стянул все силы гвардейцев на себя, нам удалось ускользнуть. И что мне оставалось делать после? Ждать ваш броневик в чистом поле? Вот мы и прибились к двум мастерам, которые направлялись сюда. Кстати отличные экземпляры, советую присмотреться.

— Один, из которых сейчас находится между жизнью и смертью.

Настя почувствовала, что Полынь вот — вот сорвется.

— Мастер Иван? Интоксикация? — уточнила она, упреждая необдуманный поступок лесавки.

Ковырялов лишь качнул головой и задумался. По обычаю, своему, он сунул пальцы в шевелюру и стал массировать свой вытянутый череп.

— Теперь давай на чистоту, — после не долгих, но напряженных раздумий произнес он, — что ты сделала с установкой? Что с исследованиями Митрофана Егоровича? Зачем пришли мастера, а главное, как это связано с гвардейцами?

— Да как бы я могла с ней, что-то сделать, когда «псы» Михаила сторожат ее день и ночь? — устало вздохнула колдунья. — Митрофан уничтожил все данные об исследованиях. В первую очередь о нашей группе. И поскольку он единственный знал, что Влад не какой-то там мифический монстр, а вы уважаемый профессор, то наша тайна ушла вместе с ним. Мастер пришел сюда за своей зазнобой, некой Марьей, а гвардейцы случайно подвернулись уже здесь в городе. Иван знаком с их куратором, неким Хмыком. Благо он сам был заинтересован, чтобы мы поскорей куда — нибудь испарились, и посоветовал убраться из города.

— Вот это уже плохо, — занервничал профессор. — Нам сейчас только тайной службы не хватало. Хорошо, допустим, ты говоришь правду.

Гвардейцы, не зная, что мы находимся у них под ногами, скоро пополнят ряды этих несчастных, облученных. Но без данных от Митрофана Егоровича, наша работа затянется. Припасы на исходе, а часто выбираясь на поверхность, мы можем себя обнаружить. К тому же запасы радиопротекторов тоже не бесконечны. Хотим мы того или нет, придется сотрудничать с теми, кто стоит за этими «праведными».

— Не придется, — заулыбалась Настя и сунула пальцы в свое декольте.

Медленно, чтобы не нервировать автоматчиков она извлекла оттуда носитель, как их называли в прошлой эре: флэш — накопитель.

— Что это?

— То зачем меня посылали, — ухмыльнулась колдунья. — То, что я с таким трудом сюда доставила, а вы меня теперь так благодарите, — указала она взглядом на дула автоматов. — Данные от покойного Митрофана.

— Уберите автоматы, — приказал профессор. — Свободны.

— Но… — хотел было перечить один из охранников.

— Здесь пока я — начальник, — отрезал Ковырялов. — Выполнять!

Иван молча смотрел на покрытое сетью шрамов, самодовольное лицо Михаила. Оно было свежо и чисто, без каких — либо видимых признаков поражения лучевой болезнью. Казалось, бывший ученик стал даже моложе, нежели был до этого.

— Чего ты хочешь? Ты ведь знаешь, что у меня нет не богатств, ни имущества. Ничего стоящего, что могло бы заинтересовать такого жадного подонка, как ты.

— Фу как не красиво, — скривился Михаил. — Давно ли ты был таким же жадным, безбожным, негодяем, а мастер? Еще двадцать лет тому назад, от тебя совестью и не пахло.

Я прекрасно помню, чего стоили для тебя люди. Цена их жизни равнялась весу их кошелька. Да, у тебя были зачатки, каких-то принципов, ты мог помочь и просто так. Но содрать с кого — нибудь три шкуры при этом ты не гнушался. Как и любого нормального мужика, тебя интересовали только деньги, бабы, и побольше, того и другого, и без хлеба.

Я если честно не поверил, когда мне встреченные мастера стали рассказывать, что после Большой Зачистки ты повредился умом, размягчился, раскис.

Кто, удивлялся я, Иван, за гроши помогает людям? Что? Про душу говорил, про Бога, про справедливость? Да ну, быть не может. Это какой-то другой Иван. Это не тот Иван, который меня воспитал, на которого я равнялся. Не тот мастер, которого я копировал и старался быть похожим во всем.

Иван отвел глаза. Ему было стыдно смотреть на бывшего ученика. В нем он действительно видел свое отражение. Того Ивана, которым больше быть не хотел. Того, что годами пытался вытравить из себя, чьи грехи теперь не дают спокойно жить.

— Что глаза отводишь, учитель? — осклабился Михаил. — Неужели стыдно? — Он сел на стул и придвинулся ближе к кровати наставника. — Теперь я действительно вижу, ты сломался, размягчился. Ты постарел мастер, и превратился в то ничтожество, которым тебя все считали.

— Я не постарел, а поумнел, — зло посмотрел Иван в глаза ученика. — Ты тот, кем и хотел быть. Ты то, что у тебя внутри, — цедил он, смотря как Михаил, не выдержав взгляда отвернулся. — Тебя я взял холеным, спесивым, маменькиным сынком. Твой отец…

— Мой отец просто избавился от лишнего рта, — брызнул слюной Михаил.

— Твой отец, хотел, чтобы ты стал мужчиной. Ты был уже далеко не мальчиком. Пора было вкалывать, стать опорой семьи. А все чего хотел ты, так это воровать у отца деньги, и кутить с дружками да волочиться за юбками прислуги, которая по твоему разумению, обязана была тебя обожать и ублажать.

Жалко из тебя настоящего мужчины так и не получилось.

Михаил вскочил и с ненавистным взглядом занес кулак.

Иван заулыбался сквозь боль.

Бывший ученик скрипнул зубами, опустил руку и сел обратно на стул.

— А теперь давай без этого словесного поноса, — попросил мастер, — Что тебе от меня нужно?

— Твои способности.

— Какие? — удивленно хмыкнул Иван. — По твоим словам, я старая рухлядь уже и не гожусь ни на что.

— Я хочу твою удачу. И не пытайся меня запутать, я достаточно прошел с тобой, чтобы понять, что такого слабака хранит сама удача. Это твоя главная способность. А еще я хочу ту, силу, с помощью которой ты уничтожил кукловода и уложил толпу народа у городских ворот. Не знаю, что ты приобрел, но, по словам дозорного, который осматривал побоище, это нечто очень мощное.

— Толпу народа, — стал тянуть время для раздумий Иван, — которую, вы обрекли на смерть. Что вы с ними сделали? Что за бесчеловечные опыты вы здесь ставите?

— А вот здесь ни я, не Ковырялов ни при чем, — покачал отрицательно головой Михаил. — Если хочешь, могу дать слово Мастера.

— Тогда что с ними случилось? Как они облучились?

— Это не важно. Вань, не морочь мне голову. Скажи ты готов расстаться со способностями в обмен на бабу и своих спутников?

— А что мешает тебе взять их просто так?

— Установка не может перенаправлять способности без согласия носителя.

— Установка?

— Хорошо, поддамся и дам тебе еще времени, — косо усмехнулся Михаил. — Ты знаешь, что я все эти годы искал. И я ее нашел. Второй Братский Круг. В целости, сохранности, с уцелевшим реактором. Кроме того, здесь еще полно всякого добра на миллионы золота! Один законсервированный автопарк чего стоит.

— Радиоактивного, — заметил мастер.

— Нет Вань, здесь чисто. Объект был законсервирован. Реактор находился в состоянии покоя. И его никто не нашел бы, если бы не случайность.

Под городской больницей, в морге от вечной сырости, обрушилась стена. За ней обнаружилась сеть коммуникаций и тоннелей упирающихся в гермодвери.

В тот момент, я связался с группой отщепенцев из технократов. Их в любом случае исключили бы из сообщества за антинаучные исследования. Понимая это, Влад Ковырялов, стал собирать экспедицию в мертвые земли. Как не странно, им под это дело выделили неплохие ресурсы.

Кто-то, там наверху, очень торопился избавиться от Ковырялова с его безумными идеями и исследованиями. Я, проверив все зацепки по поводу второй установки уже разуверился, и решил попытать удачу в составе группы как начальник охраны.

— Что за идеи такие, за которые его отправили на смерть?

— Ты слышал, про теорию двумирья?

— И не раз. Бред.

— Я тоже так думал, но эта установка, говорит об — обратном, — таинственно ухмыльнулся Михаил. — Ковырялов наковырял достаточно материала в библиотеках и с сохранившихся носителей, чтобы доказать правдивость этой теории.

Понимаешь в нашем мире, в старую эру, никто и никогда, не летал дальше луны. Да и то, этот полет был под вопросом, потому как человечество боялось высунуться дальше орбиты.

— Погоди, а лунный космопорт?

— В том то и дело, Вань. Космопорт есть, а инфраструктуры связанной с ним на земле, нет. Пусть все и превратило в руины всепланетное землетрясение, но, тем не менее, нет даже намека. Кстати, как не было на нашей планете этого города, что сейчас покоится на дне болот, компактных реакторов такого типа и защиты, и собственно установок «круг». Они вывалились из другого измерения.

Те книги по истории, которые не сходились с нашей историей, были восприняты как фантастические сочинения. Тем более что в темные времена, все перемешалось, и сведений о старой истории осталось мало.

К тому же технократы со временем, подстроили историю под новые реалии, и никто даже не задумывался о сопоставлении фактов. А факты, наставник мы имеем такие, что катастрофа случилась не от солнечной мега вспышки. Это максимум вызвало бы глобальный, как тогда говорили «блэк аут», а не подвижки земной коры, катастрофические извержения вулканов и переполюсовку.

На самом деле, наша планета, и ее близнец в другом измерении, которые находились в некотором рассинхроне, — показал он пальцами вращательные движения, а после свел друг с другом. — Однажды оказались в одной точке пространства в обоих измерениях.

Ковырялов объяснил бы это лучше, с кучей научной хренотени, а я скажу, как понял это я.

По законам мироздания, в мультивселенной, наслоенной одна на другую, все объекты находятся в рассинхроне. То есть наша планета и наш близнец, в другом измерении двигаются по разным траекториям. Но есть такая штука, что часы, заведенные в разное время, с разным отставанием, рано или поздно показывают одно и то же время. Как говорит Ковырялов: механика мироздания. Вот так и случилось, что стрелочки-то сошлись и два объекта в одно и то же время оказались в одной точке, что и вызвало кратковременное возмущение в укладе мироздания.

Некоторые объекты, города, люди, существа, да что угодно, вывалились в параллельный мир, а другие, взамен этих ввалились сюда. И на протяжении существования нашей планеты такое происходило не единожды. И каждый раз такие встречи сопровождались глобальными катастрофами.

Как там говорил проф? — почесал он сосредоточенно в макушке. — А, массовые вымирания. Кембрийский взрыв, какой-то, когда вдруг исчезли одни виды, и из ниоткуда появились совершенно иные, после еще несколько таких катаклизмов, вымирание динозавров и появление огромных млекопитающих, в ледниковый период, когда жрать-то особо было нечего, и не с чего вымахать до таких размеров как мамонты. И так каждый раз. Наша планета, встречаясь с близняшкой, каждый раз встряхивается и обменивается флорой и фауной.

Проф говорит, что при динозаврах, предки млекопитающих были не крупнее крысы, а обычной травы до ледникового периода как таковой и вовсе не существовало, и она вдруг появилась вместе с теми, кто ей питался. А главное никаких людей на этой планете не было до определенного момента, потому что так и не нашли переходного звена от обезьяны к человеку.

Каждая новая находка, оказывалась малочисленной, но уже состоявшейся разновидностью человека, а все те открытия, которые делались, были притянуты за уши, потому что так было удобно.

Ученые, когда чего-то не понимают, или не могут найти, придумывают стройную теорию, якобы да кабы. А после, принимают ее как должное и со спокойной совестью, возятся с тем, что есть, а не должно быть.

— Знаешь, это все интересно и увлекательно, — покачал головой Иван, — но ближе к сути.

— Вот же зануда, — скривился на это Михаил. — Но хоть в этом ты остался верен себе.

Короче, когда мы выдвинулись в путь к мертвым землям, то встретили караван, который ехал из Озерного через Заречье. Выглядели мужики откровенно хреново. Один из охранников весь покрылся язвами, у другого высыпались волосы, купец так вообще при нас зубы выплевывал.

Ковырялов прямо весь загорелся интересом, обследовал мужиков, расспрашивал, а сам тем временем послал помощников в путь. Одного к технократам, с просьбой для путешествия в мертвые земли, выдать противорадиационное оснащение, а другого в Озерный.

Я сперва не понял, чего проф так загорелся этой непонятной болезнью. Но он мне пояснил, что это никакая не болезнь, а главное обратил внимание, на то, что я пропустил мимо ушей.

В найденных под городской больницей коммуникациях было электричество, а из полузатопленных коридоров, что-то откачивало воду. А главное, мор начался, после того, как один из механиков, работавших в городе, вскрыл одну из гермодверей и не вернулся. В Озерном как раз была большая торговая ярмарка, и заметили это не сразу, а только когда жители города стали себя хреново чувствовать, а кто послабее так и вовсе скопытились буквально за несколько дней.

Вот она ниточка. Электричество. Откуда ему было взяться в полузатопленных коридорах? Его мог вырабатывать только реактор, да такой, который мог уцелеть при большой катастрофе. А ты же знаешь, единственный такой, с такой степенью защиты и устойчивости, известен лишь один: наш, Обительский, который питает, что? Правильно, установку Братский круг. Это была не просто ниточка, а целый канат.

Короче, вернулся первый помощник, с хилой радиозащитой и оборудованием, которое оказалось полнейшим хламом. Второго помощника и след простыл. Вместо этого, когда мы двинулись в путь, с Ковыряловым связался его учитель, такой же двинутый на всю голову, как и сам проф. Звать его Митрофаном…

— Егоровичем, — продолжил мастер. — Звали.

— В смысле? — не понял Михаил.

— В том самом. Ваш Митрофан, ныне гниет приколоченный к воротам Криничного. Его туда приколотили его подопытные. Но ты продолжай — продолжай.

— Ковырялов будет не в восторге. Да и хрен с ним. Он нам только геморроя прибавлял.

Так вот, Митрофан нашел нашего посыльного на дороге, разузнал, что да как, а посыльный дал дуба. Ну, этот псих предложил сотрудничество и неких влиятельных покровителей, посредником с которыми он и стал. Дальше уже вся муть с Митрофаном легла на плечи профа.

Пока мы добрались до Озерного, в районе озера был объявлен мор. Нам хороших бабок стоило добраться до города, на каждом дорожном посту отстегивали за проезд, и то, что нас тут якобы не видели. кое-где пришлось даже пострелять.

Ковырялов всю дорогу делал замеры. Оказалось, вода из реки фонила, но фонила не так как само озеро и окружающие его болота. Тогда стало понятно, что наших слабых радиопротекторов, надолго не хватит, и если нас не пустят в город, то убираемся и сообщаем обо всем технократам.

Не смотря на развешенные, на воротах черные тряпки, нас чуть ли не с хлебом — солью встретили. Город казался тихим и пустым. Нам, выделили дом и разрешили делать что угодно. Я сам был в шоке от такого радушия.

Ковырялов, сразу все замерял и определил, что водопровод буквально светится, как и еда. Да, впрочем, как и весь город. Решено было отдохнуть и уматывать поскорей.

А ночью за нами пришли.

Пока я толком проснулся двое моих бойцов и один из помощников профа были уже убиты. Их рвали на части, прямо при нас, пока мы отстреливались от свихнувшихся жителей. Взятый, мною дурковатый «язык» поведал, что какие-то сектанты, стали есть человечину, и как не странно, оказалось, что это помогало им дольше жить и не разваливаться от радиации. Тогда умом тронулся весь город, даже зараженные в поселках, по ту сторону озера стали каннибалами и начали стягиваться в Озерный.

Боеприпасов было вдоволь, бойцов подобрал я отличных, а потому мы отбились, но нас стали оттеснять вглубь города. Короче, что так, что эдак, нам был конец.

Проф предложил пробиваться к тем самым коммуникациям.

С трудом, но нам удалось без потерь добраться до открытой гермы. Мы закупорились и стали ждать смерти от голода и лучевки. Один Ковырялов не унимался, и послал нас прочесывать комплекс.

Тут-то мы обнаружили установку, склады с оружием, просроченные медикаменты и автопарк. Когда стало понятно, что препараты со склада помогают от лучевки, нам полегчало, и мы стали обживаться здесь.

На профе с его головастыми коллегами, технологии и изучения, а на мне охрана и обеспечение. Так что живем мы здесь теперь кучеряво, и в ус не дуем. А главное Ваня, я нашел то, во что верил. И поверь, круг за веру отплатил мне сполна.

— Так, что все же случилось? Ведь годами здесь жили спокойно. Откуда радиация?

— Ай, да умник тот, что исчез в комплексе. Мы нашли его труп на уровне реактора. Он что-то натыкал там, своими ручонками шаловливыми, запустил реактор и сквозь старые, разрушенные трубы спустил из охладительной установки, радиоактивную жидкость. Она попала в почвенные воды и озеро. Загрязнен весь город и десяток километров вокруг. Так что, люди здесь жить смогут еще не скоро.

Видишь, ничего противозаконного мы не делали. Что там, на верху, нас не касается, а вы приперлись и устроили нам проблемы. Так что, наставник с вас причитается.

Ну, так что, ты решился? Как, стоит баба эта и кореша твои, того что я прошу?

— А у меня есть выбор?

— Конечно. Можешь выбрать, где мы вас похороним, после того как от лучевки кони двинете, — нагло осклабился Михаил. — Хотя знаешь, что, мы просто выставим вас на поверхность, а там сами, концы отдадите. Антирадиационные препараты настолько большая редкость, что пока вы их добудете… Короче, сам знаешь.

— Я отдам тебе, что ты хочешь, — вздохнул Иван. — Надеюсь, ты по старой дружбе дашь нам противорадиационных препаратов, чтобы выбраться в чистые земли?

— Сами доставим, куда скажешь, в лучшем виде, — на радостях заверил его бывший ученик. — Так что, отдыхай наставник, а я зайду попозже.

Иван в ответ только качал головой, понимая, что им ни в коем случае не дадут уйти. Но выбирать все равно было не из чего.

Михаил вышел из бокса в длинный, обшарпанный коридор, только захлопнул дверь, как показались профессор, Настя и ее подружка.

— Какого хрена? — удивился он. — Почему она не в изоляторе?

— Михаил, успокойтесь, пожалуйста, — остановил его Ковырялов, закрывая колдунью своей спиной. — Она ни в чем не виновата. Митрофан погиб.

— Это я и так уже знаю. Она испортила установку.

— Это не она, я думаю, это какие-то технические особенности, связанные с тем, кто занимает места в установке. Анастасии с нами не было при последнем запуске, потому и не сработало. Все детали должны быть здесь, — покачал белохалатник флэшкой.

— Что это?

— Прощальный подарок от Митрофана Егоровича, который доставила Анастасия. Я уверен, что хранящаяся здесь информация, прольет свет на те самые технические особенности. Как видите, у нас нет повода не доверять нашей коллеге.

Михаил постоял, помолчал, поскрипел извилинами. Если проф прав, то добытая колдуньей информация как нельзя кстати. А если и нет, то Насте все равно не уйти. Все входы — выходы стерегут его люди. Ни к одной гермодвери не пройти незамеченным.

— А это кто? — окинул взглядом он лесавку. — Почему от нее пахнет как от лесавки? — прищурил он глаза.

— Наемница, — вышла из-за спины Ковырялова, Настя. — Она со мной. Запах, это вытяжка, из запасов Митрофана. Нужно же было как-то воздействовать на Ивана с подмастерьем.

— Позывной? — стал интересоваться мастер у лесавки.

— Полынь, — сухо отозвалась она, сохраняя каменное выражение лица.

— Специальность?

— Разведка, тихое устранение, ножевой бой.

— Что ж, не плохо, — покачал одобрительно головой Михаил. — Серый, — позвал он охранника.

Тот скорым шагом приблизился к начальнику. По струнке он, конечно, не вытянулся, но и расслабленно не выглядел.

— Серый, глаз с рыжей не спускать.

— Миша, — возмутилась колдунья.

— Я ее знать не знаю. Не хватало мне, чтобы посторонние шатались по объекту. В казарму, — обратился он к охраннику. — Покажи место для отдыха, бокс замкнуть. — Он перевел взгляд на Полынь. — Закончу дела, и мы с тобой поговорим. Устроишь, вольешься в команду. Установка готова? — обратился теперь он к профессору.

Этого ответа Михаилу было достаточно. Он не стал слушать, развернулся и спешно ушел вдаль по коридору.

— Диктатор доморощенный, — фыркнула Настя. — Тебе не кажется, что наш нач охраны слишком зарылся?

Охранник сделал вид, что пропустил это мимо ушей.

— Другого у нас нет, а без него, мне объект не удержать, — поправил нервно прическу профессор.

Спустя пять минут, после того как Настя тихо что-то ей объяснила, лесавку замкнули в одном из одноместных боксов. Охранник остался в казарме, а колдунья и профессор отправились в его кабинет, который был устроен в одной из пультовых.

— Может, отключишь уже этот писк? — спросила Настя, как только Ковырялов закрыл за собой дверь, и, приблизившись, обвила его шею руками. — Голова скоро лопнет.

— Погоди, — увильнул он от поцелуя, потянулся с флэшкой к пыльному компьютеру, и сунул ее в один из разъемов. — Наши гости со способностями. Потому пусть пока поработает.

— Я все поняла, — нахмурилась девушка, убирая руки с шеи профессора. — Извини. Работай, не буду тебе мешать.

— Настенька, — приостановил он ее за локоток. — Это ты меня прости, милая. Я очень соскучился. Ты не представляешь, как мне было без тебя одиноко.

Ковырялов обнял ее за талию, прижал к себе и потянулся за поцелуем. Она не стала сопротивляться и играть в обиду. Колдунья целовала его так жадно, горячо и неистово, что мужчина загорелся желанием схватить ее, сорвать одежду и уложить прямо на разбросанных, исписанных листах, захламивших весь стол.

Увлекаясь, он стал воплощать желаемое в действительность. Затрещали пуговки на ее камзоле. Одна из них звонко ударилась о пол и покатилась под стол, на который профессор усадил Настю.

Он целовал нежную шею, запустив руку в ее декольте, а колдунья опускалась на ворох бумаг, увлекая разгоряченного мужчину за собой. Она тихо стонала и довольно мурчала, вздрагивая всем телом от каждого жадного поцелуя.

Изголодавшийся профессор напирал все сильней. Белый халат полетел на пол. Настал черед рубашки. Девушка помогла расстегнуть непослушные пуговки, и пока он возился с запонками, провела ноготками по покрытой седеющими волосами груди.

— Ты весь мой, — игриво проворковала колдунья.

— Весь твой, — в горячке отвечал он, сбросив с себя рубашку, и принялся расстегивать ремень.

— Ты отдашь мне всего себя, — томно продолжала она. — Ты отдашь мне все…

— Я отдам тебе все, моя сладкая, — отвечал профессор, справившись с непослушной бляшкой ремня.

Настя с силой оттолкнула его, да так, что он спиной натолкнулся на стойку с компьютерами. Профессор с растерянным видом посмотрел в ее полные торжества глаза. Он зацепил клавиатуру. Раздался звон, из колонки у компьютера.

На дисплее появилась желтая папка с надписью «новый год 2045».

— Что это? — не понял он, щелкнув по клавише.

Из папки на дисплей посыпались изображения улыбчивых людей, незнакомых построек, засыпанных снегом, елки с блестящими игрушками, фотографии салютов.

— Настя, а где данные? Это что? — ткнул профессор в одну из фотографий.

— Это все, Владик, — недобро ухмыльнулась колдунья. — Отдавай, что обещал.

Она оттолкнулась от стола, и протянула к нему руку.

Ковырялову показалось, будто нечто оторвалось у него в груди и подалось к колдунье, тело сковало, а разум помутился. Он перестал, что — либо соображать, взгляд отупел, а челюсть обвисла, и из уголка губ, показалась тягучая слюна.

— Поигрался и хватит, — улыбнулась Настя, забирая у него способности и остатки сил. — А теперь садись и работай, — указала она на вращающееся кресло у пульта.

Застегивая пуговки на декольте, она с ухмылкой смотрела как профессор послушно сел за пульт, и, щелкая по клавишам, стал набирать бессмысленный набор букв.

— Ты будешь делать и отвечать, то, что я скажу, — произнесла она, встав за спиной. Профессор, продолжая набирать бессмыслицу, в ответ безвольно качнул головой. — Отключи подавление.

Он набрал на соседней клавиатуре набор букв и цифр. Писк, который ей особо и не мешал стих.

— Молодец. Хороший мальчик, — взъерошила колдунья его седую шевелюру и склонилась к уху. — Не скажу, что ты был хорош. Я просто промолчу. — она презрительно скривилась и бросила уходя: — Прощай Владик.

Охранник в коридоре заметил, выходящую из пультовой взъерошенную, смазливую колдунью. На лице мужчины возникла похабная ухмылка. Весь персонал давно знал о романе молоденькой колдуньи и престарелого профессора.

Делая обход, он лично не раз заставал эту неуемную парочку в темных закоулках объекта. И главное, что она, молодая и симпатичная нашла в этом тощем, старом хмыре, он понять никак не мог.

Когда девушка направилась к нему, он невольно подтянулся, выпятил грудь и расправил плечи. Лицо охранника приняло гордый и самодовольный вид.

— Профессор велел его не беспокоить, — обронила она и даже не взглянув на мужчину отправилась дальше.

— Понял, — вздохнул охранник, опуская плечи, и жадным взглядом скользнул по удаляющейся ладной фигурке.

Спустя пару поворотов Настя оказалась у помещений, которые определили под казармы. У непрозрачных пластиковых боксов столпилось несколько охранников. Гогоча и жарко споря, они играли в камень — ножницы — бумагу, разыгрывая очередь на ночь с новенькой, рыжей красоткой.

Одного из них, судя по всему, не устраивали результаты розыгрыша. Нахмурившись, он стал толкать в грудь соперника, пока остальные потешались над их неудачей.

— Эй, бычки, — окликнула их колдунья, щелкая пальчиками. Они смолкли, глядя на Настю. — За — а — мри! — скомандовала она.

Будто сама Медуза Горгона взглянула на мужчин. Они остолбенели с остекленевшим взором.

— А теперь спать, — сказала она и дала волю одной из своих способностей.

Все время путешествия с Иваном, ей приходилось, подавлять и скрывать свой потенциал, полагаться на мастерство Ивана и Юры. И собственно путешествия не было бы, если бы не ее мощный дар убеждения.

Рискуя обнаружить себя ей пришлось приложить немало усилий чтобы расположить к себе Мастера, который оказался крепким орешком. Подмастерье с его способностями вообще игнорировал ее внушения и отмахивался будто от назойливой мухи. Не внушение, не еще более страшное оружие: женское очарование его не брало.

Но теперь, под этим пустым, оскверненным городом, колдунья наконец, могла дать волю приобретенным способностям, не страшась выдать себя.

Остолбеневшие охранники безвольно рухнули на пол. Не теряя времени колдунья стала копаться у них в карманах. Ключ по закону подлости нашелся в кармане у последнего.

Отомкнув бокс Настя удивилась.

Полынь, свернувшись калачиком на неудобной пластиковой кушетке, мирно спала, сложив ладони под щекой. Это выглядело так по-детски, что колдунья даже умиленно заулыбалась.

— Полынь, вставай, — потормошила она лесавку за плечо, но та лишь отмахнулась от нее, и снова сунула руку под румяную щеку. — Во дает! — хохотнула Настя, и снова толкнула ее в плечо. — Вставай, говорю.

Лесавка, наконец, открыла глаза, после спустила ноги на пол и вопросительно взглянула на Настю.

— Ну, ты и соня, — улыбалась колдунья. — Так, ты Грома чуешь?

— Нет, — удивилась Полынь. — но чувствую Юру, Ивана, и еще много кого.

— Чтож, придется тебе действовать в одиночку. План таков: становись невидимкой, и отправляйся в конец коридора к лаборатории. Как только услышишь стрельбу прикончи там всех и двигай на звуки стрельбы. Уничтожай всех встречных без раздумий. Кроме НАШИХ здесь людей нет.

— А Юра? Ему нужно помочь.

— Юре помогу я. Главное, чтобы ты до поры не попалась на глаза Михаилу. Он мастер, и как ты понимаешь, даже невидимой, увидит тебя иным взглядом. С ним ни тебе не мне не справиться.

Потому укройся у лаборатории и не высовывайся до нужного момента.

В палату вошли два автоматчика, взяли на прицел пристегнутого мастера и разошлись в стороны. За ними вошел один из ассистентов профессора и Михаил.

— Ну как, наставник, полегчало? — осведомился последний.

— Не так чтобы очень, — поморщился Иван.

— Все равно, пора, — стал потирать ладони Михаил.

Ассистент, опасливо скашивая глаза на молчащего Ивана, вынул из вены иглу и, стал отстегивать руки и ноги. Закончив с ремнями, он попятился за спины автоматчиков.

Мастеру действительно стало легче, едкий привкус металла отступил, а с ним боль в желудке и ломота в теле. Только чешуйка в груди не унималась. Было такое ощущение, словно на груди под ней начало нарывать. Она пульсировала и горела, продолжая пускать в тело колкие толчки.

Иван встал с кровати, но голова тот час же пошла кругом. Все вокруг закачалось, и он сел обратно на кровать.

— Станислав, — позвал Михаил ассистента. — Помоги господину мастеру.

Сутулясь и не переставая коситься на Ивана, мужчина подошел и подставил плечо. Мастер встал и навалился на ассистента, от чего тот невольно крякнул.

В двери возникла Настя.

— А вот и ты, — заметив колдунью, ухмыльнулся Михаил. — А где Ковырялов?

— Он занят, — отвечала она, смотря на Ивана. — Ну как ты Вань?

— Отлично, — будто ни в чем не бывало откликнулся он.

— И все? — удивился бывший ученик. — Ни проклятий, не обвинений? Ты действительно изменился.

— Что взять с попутчицы, — пожал плечами мастер. — С моими все в порядке? — спросил он у колдуньи.

Настя лишь качнула головой и улыбнулась.

— Ковырялов, эй проф, ты где? — стучал тем временем по наушнику Михаил. — Ты мне нужен.

— Говорю же, занят он, — фыркнула колдунья.

— Я занят, — подтвердил сухой голос профессора из наушника.

— Ты мне нужен, — повторил Михаил. — Мы запускаем установку.

— Я занят.

— Да что ты заладил как попугай? — он постоял в раздумьях, щелкнул выключателем рации, а после махнул рукой. — Хрен с ним. Сами разберемся. Кстати, почему подавитель отключили? — обратился мужчина к Насте.

— Он мешает установке, — пожала плечиками она. — Так утверждают данные Митрофана.

— Ладно, — он прищурился глядя на наставника. — Вань, не вздумай баловать. Поверь, что бы ты там не приобрел, тебе это не поможет. Идем.

— Прежде я хочу видеть, Марью и Юру.

— Да не вопрос.

Устроившись в углу, обхватив себя руками, дремал подмастерье. Марья тоже зевала, но предчувствуя нечто необычное, старалась не сомкнуть глаз. После того как исчез из головы противный писк, ее неуемно клонило в сон. Веки сами собой тяжелели, и держать их открытыми было все трудней.

Жужжание и лязг двери мгновенно прогнали сонливость. Юра заерзал в углу и открыл глаза.

В открытую дверь сунулись автоматы.

— К стене, — скомандовал один из автоматчиков.

За их спинами показался повисший на покрасневшем мужичке Иван.

— Ваня, — выдохнула Марья и подалась вперед.

— К стене, — повторил автоматчик.

— Не стоит, — окликнул бойцов Михаил. — На выход их.

— Руки держать на виду, — расходясь в разные стороны от двери, предупреждали охранники. — Без резких движений. Выходим по одному.

— Ваня, — игнорируя нацеленное в нее оружие, бросилась Марья к Ивану, один из охранников собрался ее отстранить, но Михаил отмахнулся, мол, пускай. — Господи, что с тобой? — провела она по шуршащей щетиной щеке.

— Много чего, — грустно улыбнулся мастер. — Главное, что с тобой все в порядке, Марина.

— Откуда ты знаешь? — опустила она глаза. — Я…

— Не нужно, это все не важно, — успокаивал он, после утвердился, как следует на ногах. — Миша, отпусти бедолагу, дальше я сам.

— Свободен, — качнул головой синеющему от натуги ассистенту бывший ученик.

Пока тот со скрипом выравниваясь, ковылял по коридору, из камеры вышел Юра.

— Выпил все-таки, — с кислой миной поприветствовал наставника он, видя его неважнецкое состояние. — Ты совсем…

— Ладно, будет тебе, — улыбнулся ему мастер.

— А где Настя, Полынь и пес?

— Мы больше не с вами, — отозвалась из-за спин автоматчика колдунья.

— Ах ты — ж, — зашипел парень сжимая кулак.

— Юра, — строго окликнул ученика Иван.

— Хватит, — скомандовал Михаил, и Юра ощутил, что от него веет огромной мощью. — Вперед. И без шуток. Пошли!

Длинный коридор, увитый жилами проводов разного сечения окончился залитым ярким светом круглым залом, с высоким куполообразным сводом в котором змеились огромные трещины. Львиную долю пропахшего плесенью и старой бумагой зала занимала установка, представляющая из себя, банальный круг из приставленных к почерневшим стенам шкафов с технологической начинкой, центрального пьедестала, который венчал, поставленный на одну из граней куб и круга металлических кресел. Вершину куба венчал огромный, отливающий искрящим блеском кусок горного хрусталя. Из недр пьедестала, в сторону к пульту управления тянулся ворох связанных в один толстый пучок проводов и кабелей. Сам пульт гудел, издавал щелчки и светился множеством цветных светодиодов. У него во вращающемся кресле устроился тот самый механик, который чинил турбину в подвале. Он задумчиво дергал себя за бородку, когда в зал ступили пленные.

Иван окинул взглядом знакомую обстановку, которую обступила вооруженная охрана.

Действительно, установка была как две капли похожа на ту, что работала в Обители. Вот только эта, по сравнению с Обительской, была более ржавой и запущенной.

— Вот она, — довольно произнес Михаил. — А мне никто не верил.

— Это что? — скривился Юра, — Тот самый Братский Круг? Я его как бы более крутым представлял.

— Главное не вид, а эффективность, — воздел палец вверх Михаил. — У военных, всегда так. Кстати, Иван, а установочка эта для военных разрабатывалась. Как указано, было в обнаруженной документации, для повышения эффективности, диверсионных групп. Вот только непонятно, зачем они в диверсанты набирали людей со сверх способностями? С кем они там в своем измерении воевали?

— Честно? — устало взглянул Иван на самодовольную физиономию Михаила. — Пофиг. Давай уже закончим это все. Я так от тебя устал.

— Зануда, — скривился бывший ученик. — Что ж, прошу занять места, согласно купленным билетам.

Автоматчики оттеснили от мастера Марью и Подмастерье. Иван проковылял к установке и занял одно из кресел. Стоило ему положить руки на подлокотники, как на запястьях, со щелчком сомкнулись оковы. За ним в кресла сели несколько мужчин в одеждах механиков, а вслед за ними места заняли, Настя и Михаил. Послышались щелчки смыкающихся оков. Пристегнуты были все, даже Михаил.

Одно кресло пустовало. Его как обычно должен был занять Ковырялов.

— Черт возьми, — вспомнил Михаил. — Вот уж этот проф.

Он окинул взглядом охрану, но среди них со способностями не было ни одного. У ассистента за пультом были. Но кто же тогда будет управлять установкой.

— Настя, кто из них? — качнул он головой в сторону стоящих в стороне спутников Ивана.

Колдунья таинственно заулыбалась и подмигнула Юре.

— Женщина, — решила она. — Парень слабак, не потянет.

— Чо? — возмутился Юра, но замолчал, когда дуло автомата нацелилось ему в грудь.

Марье в спину уткнулся автоматный ствол. Охранник стал подталкивать ее к установке. Она нерешительно села в пустующее кресло.

— Как любит выражаться, мой уважаемый наставник, — ухмыльнулся Михаил, — Погнали!

— Запускаю, — ответил отворачивающийся к пульту механик.

Пьедестал загудел, завибрировал. Запахло озоном и жженой изоляцией. Волосы зашевелились на всем теле, стала зудеть и покалывать кожа на голове. Куб начал медленное вращение. Он бросал на стены яркие блики.

Из подлокотников к кистям потянулись трубки для забора крови. Иван зажмурился, приготавливаясь к болезненным проколам, но ничего не произошло.

Он склонил голову и заметил, что иглы были сняты и трубки просто закачивали воздух.

— Контакт, — перекрикивал гудение мужчина за пультом.

Закружилась голова. Вращающийся куб стал притягивать к себе нечто в голове и груди. По телу разлилась слабость, взгляд приковал к себе искрящийся кристалл.

Михаил стал чувствовать источники силы и способностей заседателей круга. Самым мощным источником была Настя. Она, и еще профессор в ходе экспериментов с кругом, успели набрать достаточно много различных способностей, от облученных жителей поверхности.

Оказалось, большинство, обитателей Озерного были одаренными.

Когда они разобрались в сути, установки, и том, что она несколько отличается от Обительской, то Михаил занялся отловом облученных. С каждой следующей, приобретенной способностью, его жажда новых сил только усиливалась, и он требовал запускать «круг» все чаще. Он был ненасытен. И сейчас он с дрожью желал таинственные способности Ивана, а после и Марьи. Источник ее сил был даже более мощным, чем у наставника.

Он мельком взглянул на Настю. Она была в его планах следующей. Слишком много брала на себя эта Ковыряловская подстилка. С такой смазливой мордашкой, способности ей ни к чему.

— Иван, — позвал бывшего наставника Михаил. — Ты готов?

— Да, — из последних сил вымолвил он.

— Отвечай, ты добровольно отдаешь мне свои способности?

— Да. Забирай уже, — взмолился мастер, чувствуя, как начинает буквально рвать тело чешуйка в груди.

Михаил расслабился, и с довольной ухмылкой, собрался принять в себя поток силы, которая должна была добавить в его копилку новые способности.

Но что-то пошло не по плану.

Он почувствовал, как в зале нарастает сила и ее поток вот — вот вольется в него. Поток пролился, но вопреки ожиданиям, не от наставника к нему, а от Насти к Ивану. И поток этот был настолько мощным, что Михаил, онемел от удивления, и не сразу нашел силы закричать: «Стоп».

Мужчина у пульта в спешке активировал протокол аварийного отключения, но было поздно.

Куб останавливал свое вращение, а пристегнутый к креслу Иван кричал, извивался, суча ногами. Все тело пронзила нечеловеческая боль, источником которой была пульсирующая чешуйка на груди.

— Отстегивай, — в панике кричал Михаил, видя, как изменяется лицо наставника.

— Время, — истерично пискнул мужчина у пульта, — Еще шесть секунд.

Кожа на оголенных руках и лице Ивана стала лопаться, полилась кровь. Лицо вздулось, словно собралось лопнуть. Оковы затрещали и разлетелись прежде, чем должны были открыться.

Крик мастера перешел в жуткий рык. Он опустился на четвереньки, и заскреб по полу удлиняющимися когтями. Кожа ссыпалась клочьями с увеличивающегося тела, оголяя острую, окровавленную чешую.

— Стреляйте, мать вашу, дебилы! — срывал голос Михаил дергая пристегнутыми руками.

Зал потонул в грохоте автоматов. Зажужжали пули, отскакивающие в стороны от крепкой костяной брони. Один из ассистентов откинул голову, в которой зияла окровавленная дыра. Юра упал плашмя на пол. Сделал он это вовремя, поскольку стоявший за его спиной обалдевший охранник, тут же перегнулся от полученной в брюхо пули пополам и рухнул парню на спину.

— Отставить! — возопил Михаил, у которого, наконец, освободились руки.

Он соскочил с кресла, и в воцарившейся тишине попятился от тупо смотрящего маленькими, злыми глазками, чешуйчатого монстра.

Тварь, которой стал Иван, будто и не заметила, что в нее только что, стрелял десяток автоматов. Она хрипло дышала, стоя на четырех лапах и поводила заостренной, клыкастой пастью от Марьи, в ужасе забившейся в кресло с ногами, к спокойно стоящей Насте.

— Настя, — ошарашенно позвал Михаил. — Что это? Как? Что за хрень?

— Что, как, что, — передразнивала колдунья мастера, без страха направляясь к монстру. — Надоели вы мне, вот что, — продолжила она, проведя по крепкой роговой броне, рукой, а после указала пальцем на Михаила. — Взять!

Монстр, сорвался с места и сминая броней металлические кресла, задел своей тушей пьедестал. Разметались по плитке оторванные провода, брызнули ослепительные икры, пьедестал накренился, куб закачался и с грохотом рухнул рядом с Марьей. Разбилась вдребезги хрустальная вершина.

— Чего сидишь, дура? — обратилась Настя к Марье. — Беги! — посоветовала она, отвернулась и пошла к выходу.

Монстр атаковал Михаила в лоб, но тот воспользовался одной из отобранных у зараженных способностью. Выставив руки, перед собой создал крепкий энергетический щит. Ударившись об преграду, монстр откатился, помотал головой, и схватил замершего рядом охранника.

Орущий охранник полетел в мастера. Громко хлопнула каска и треснули ломающиеся о щит кости. За ним уже летел следующий палящий в воздухе из автомата во все стороны боец.

Охранники, вспомнили, наконец, что у них в руках тоже есть оружие, началась суматоха и стрельба.

Пригибаясь и взвизгивая от свистящих над головой пуль, Марья добежала до барахтающегося под тяжелым трупом охранника подмастерья, помогла выбраться, и они вывалились в коридор.

— Настя, что за фигня с Иваном? — воскликнул Юра, заметив устало облокотившуюся о стену колдунью.

— Рано или поздно, это должно было случиться, — равнодушно пожала плечиками она. — Так пусть лучше здесь, чем там. — Указала она пальцем в низкий свод.

— Что с ним? — рванулась Марья к Насте, но натолкнулась на невидимую стену, — Отвечай!

— Да ничего, страшного. Хватит истерить.

— Едрит, вашу за ногу, — пощипал себя за щеку Юра. — Я не хочу тут быть. Я хочу в другую сказку!

— Кстати, интересный вышел, поворот. Рыцарь, пройдя все испытания, дошел, до заветной башни, превратился в дракона и… сожрал принцессу, — захохотала Настя. — Уже порядком приелось это «долго и счастливо», а так хоть какое-то разнообразие.

Марья затравленно посмотрела на веселящуюся девушку. Поджилки тряслись, сердце выпрыгивало, а растерянный разум, отказывающийся верить в происходящее, панически вопил: «беги».

— Не бойся, — благожелательно улыбнулась ей колдунья. — Я не дам ему этого сделать.

— Да кто же ты такая, Настя? — психанул Юра, и с кулаков его неожиданно сорвались разряды.

— Позже, Юрочка, — отмахнулась она. — Помогите лучше Полыни, — указала колдунья себе за спину, где тоже разгоралась стрельба и раздавались крики, которые заглушал рев беснующегося в зале Ивана.

— Идем отсюда, — потянул Марью за собой подмастерье.

Монстр, рыча от злости, без особого успеха колотил кулаками и кромсал когтями щит Михаила, но все чего он этим добился, так лишь того, что оттеснил мастера к стене. Он не замечал отскакивающих градом пуль и желал только одного: во что бы то не стало, добраться до бывшего ученика.

Отскочив в очередной раз от энергетической преграды, монстр наступил на один из искрящих кабелей, и взревел от боли. В горячке не разобрав, кто и чем его ужалил, он накинулся на уцелевших бойцов.

Пока монстр, рвал на куски орущих охранников и раскрашивал ими стены, Михаил воспользовался передышкой, и изменил тип защиты. Щит превратился в энергетический кокон, что покрыл все тело. Вздулись вены, силой налились мышцы. Мастер разом немного покрупнел.

Когда шлем с оторванной головой последнего бойца покатился в сторону пульта, монстр снова повернулся к мастеру.

— Ну, что наставник, поборемся, как в старые добрые времена, а? — гортанно взрыкнул изменившийся Михаил.

Монстр пошел в атаку, но тут же был сметен ударом кулака в голову. Откатившись в сторону, он вскочил на лапы и снова ринулся в бой.

Михаил подхватил искрящий кабель и сунул его концом в оскаленную, пасть бронированной твари. Монстр взревел от боли и ошарашенный ударом тока, растерялся, замотал головой. Кабель обвился вокруг толстой шеи. Михаил навалился на тварь, и, сипя от напряжения, стал затягивать петлю.

Тварь не сдавалась, стала брыкаться, силясь стряхнуть с себя врага.

Мастер ткнул концом кабеля в бронированный бок. Пробило. В стороны брызнул фонтан искр, запахло горелой шерстью, монстр повалился на бок и, рыча, стал сучить лапами.

Так он бил тварь высоковольтным разрядом раз за разом, пока рык не перешел в полный боли вой, и он снова принялся затягивать удавку. Ошарашенный монстр, захрипел. Чешуя поддавалась, а удавка жала все сильней. Тварь пыталась поддеть кабель когтями, но тот уже скользнул под чешую и впился в плоть.

— Я же, говорю, — стал выплевывать фразу частями, с тем усиливая нажим, Михаил, — Стареешь ты. Стареешь, Иван. Старая. Ты. Рухлядь. Ты никогда. Никогда не поддавался. Гад.

Он опять сунул конец кабеля в обугленную броню. Из — под него повалил дым. Монстр рванулся вперед, но хватка мастера не ослабевала, он выдавливал из твари последний дух.

— Да сдохни ты уже!

Рывок, еще рывок, и вот монстр уже не хрипит, не сипит, а лишь беззвучно вытягивает лапы и щелкает пастью пытаясь заглотнуть хоть каплю кислорода.

Еще усилие.

Из раскрытой пасти вывалился синеющий язык. Монстр обмяк.

— Все, конец мастеру Ивану, — устало выдохнул Михаил, слезая с поверженного монстра, и наткнулся взглядом на вышедшую из коридора Настю. — Ты следующая, сука! — зло брызнул он слюной и, нахмурившись, направился к ней.

— Неа! — с улыбкой покачала она головой.

Сокрушающий удар пришелся по мастеру сверху, и казалось, почти пробил щит. С трудом устояв на ногах, Михаил развернулся, и следующий удар в корпус отправил его к стене.

Монстр, будто и не сдыхал миг назад, он молниеносно прыгнул к мастеру, и стал остервенело вколачивать его бронированными кулачищами в бетон между развороченных металлических шкафов.

Просыпалась штукатурка, трещала лопающаяся стена, а монстр разъярялся все сильнее. Не помогали ни блоки, ни попытки отбить удар, или нанести ответный.

Мастер был прижат к трещащему бетону серией ударов, и ему становилось страшно, потому — как он начинал слабеть. Защита трещала по швам, и если она внезапно лопнет, то следующий удар, просто размажет его по стене.

— Я сдаюсь, — закричал он, закрываясь руками, но монстр продолжал его яростно колотить. — Пощади! — взмолился мастер.

— Иван! — позвала Настя. — Хватит!

Хрипло дыша, монстр остановился, но придержал когтистой лапой мастера у разбитой стены.

— Знаешь, — начала колдунья, встав рядом с монстром, — я слишком долго вас терпела. А вы, жадные скоты, пользовались моей добротой. Ваша жадность вас сгубила. Я не знаю, кем вы себя возомнили, но вы просто жадные, тупые людишки, что не видят дальше своего носа. Ты хотел стать сверхчеловеком? Богом? Кем?

— Я, — растерялся Михаил. — О чем ты говоришь? Это установка…

— Ваша установка, просто куча хлама. Пока меня не было, вы тут наверно чуть не рехнулись от вопроса, почему она перестала работать? — она рассмеялась. — Идиоты, да она и не работала никогда. Это прототип. Он не выдавал и десятой доли того, на что способна установка Обители. Я брала способности и отдавала вам. Лучшее я, конечно же, оставляла себе. Но и вам неплохо перепадало. Установка оказалась отличным прикрытием, для истинного источника сил.

— Зачем? — удивился мастер.

— Этим, облученным бедолагам, способности уже были не к чему. Их тела так поражены, что даже не способны к перерождению. Я давно хотела отблагодарить Ковырялова, за то, что он, когда-то дал мне работу и приют, тебя за защиту, хоть ты и козел. Установка стала лишь поводом, чтобы наградить вас не раскрывая себя. Но этот комплекс, а проще говоря, ограниченное пространство, показало, наконец, кто вы есть на самом деле.

Пока паучки на свободе, то они бегают себе друг, мимо дружки, не обращая внимания, а посади их в банку, и они непременно начинают друг друга жрать.

Так и вы показали себя. Ковырялов использовал меня просто как тело, как способ сбросить напряжение. Плевать ему было, на меня и мои чувства. Последнее время его интересовала только слава и выгоды, которые принесут обнаруженные здесь чужие открытия.

Тебя, дружок, одолела мания величия и жадность. Ты решил стать богом. Когда закончились бы одаренные наверху, ты принудил бы нас отдать свои силы тебе.

— Нет, это не так, — стал возражать Михаил.

— Заткнись, — отрезала Настя. — Я вижу тебя насквозь. Даже сейчас ты просчитываешь ходы и варианты, как меня обмануть и с пользой для себя выкрутиться из этой ситуации.

Этого не будет.

Сейчас ты возвращаешь мне все, что я тебе дала, включая свои исходные способности, и, так и быть, можешь проваливать на все четыре стороны. А если ты возражаешь, то Ванечка, — она похлопала смирно хрипящую тварь по чешуе, — закончит все здесь и сейчас. Черт с ними со способностями. Правда, Вань?

Монстр рыкнул и согласно покачал головой.

— Я согласен, — сдался мастер. — Даешь слово, что я могу уйти?

— Ты видел? — хмыкнула колдунья обращаясь к чудовищу, — Даже сейчас, он пытается ставить условия.

— Хорошо — хорошо. Забирай.

Настя сосредоточилась, протянула к мастеру ладонь. Он почувствовал, как те силы, к которым он привык, стал считать своими, стремительно покидали его оболочку.

Когда она закончила, то Михаил ощутил себя, слабым и опустошенным настолько, что опустился на колени и чуть не заплакал.

— Так себя чувствуют обычные люди. Смирись и живи, — напутствовала она. — А теперь проваливай.

Бывший мастер, утер нос и, пряча глаза, на полусогнутых направился к выходу.

— Ну что Вань, ты помог мне, а я помогу тебе, только давай сперва…

Ее речь прервал заметавшийся эхом по залу выстрел. Пуля, направленная в спину Насти зависла в воздухе. Девушка обернулась, посмотрела на завязшую в пространстве пулю, а после, на испуганного, замершего с автоматом в руках Михаила.

— Нет, ну что ты будешь с ним делать, а? — хмыкнула она, пощелкав пальцем по пуле. Монстр зарычал, он был готов разорвать наглеца. — Вань, — похлопала она по броне. — Он того не стоит. Богиня ведь должна быть милосердной? Так и быть. Проявлю это самое милосердие и дам ему последний шанс. Проваливай, говорю! — она помахала ручкой Михаилу. — Не зли.

28. Поднимите мне веки!

Запыхавшийся Михаил, остановился у поворота. из-за угла раздавался злобный рев одного из уродов, которых Ковырялов называл «рабочими особями», крики и выстрелы.

На негнущихся ногах, крепко сжимая автомат, он попятился обратно. Кровь стучала в висках, а ощущение полнейшего бессилия и страх делал тело ватным. Вопли и грохот доносились со всех сторон. Стоило торопиться, пока не отрезали путь к выходу из комплекса.

Мысль осенила испуганный разум: нужно прорываться к автопарку. Взять броневик. Тем более, будто предчувствуя беду, он на днях сложил в один из них кое какие ценные предметы, и несколько ящиков с оружием со склада. Главное поскорее вырваться на поверхность, а там, под прикрытием брони ему будут не страшны ни твари, не безумные — облученные, ни гвардейцы.

Можно было выбраться быстрей и безопасней, через гермодверь в соседнем коридоре, ту самую что выходила в подвал больницы, но жадность поборола здравый смысл. Михаил направился, в обратную сторону, надеясь, незамеченным проскочить в автопарк.

— Михаил, — окликнул кто-то за спиной.

Вздрогнув, готовый выпустить порцию свинца в любого, кого заметит, резко развернувшись он увидел, как вдоль стены неуверенной походкой плелся взъерошенный, осунувшийся Ковырялов. Лицо профессора было бледным, перекошенным, глаза бешено вращались, а сам он то и дело оступался, хватался за шершавую стену.

— Что, прижало? — зло оскалился мастер. — Ноги унести хочешь? А хрен тебе, — показал он неприличный жест, — Оставайся тут со своей сучкой, и чтоб вы все провалились к бесу, твари!

— Что? — пытаясь собраться с мыслями и навести фокус, приближаясь растерянно прохрипел профессор, — Помоги, я не пойму, что происходит.

— А вот что, — процедил сквозь зубы Михаил ударив его прикладом в живот. Тот охнул, перегнулся пополам и осел у стены.

— Падаль, — выдавил корчась от боли Ковырялов.

— Что? — не поверил своим ушам мастер. Вместо того, чтобы спешить убраться, он шагнул навстречу, и замахнулся, целя прикладом в седую голову.

Вышибить мозг Ковырялову ему помешал мощный толчок в спину. Загремел — забряцал отлетевший автомат. Михаил перевернувшись в воздухе сильно приложился лицом о выщербленную плитку на полу. Из расквашенного носа хлынула горячая струя.

Разлеживаться было некогда, иначе как говаривал один мастер: «Упал — поднялся, не встал — скончался». Здоровенная, перепачканная кровью, босая нога, почти коснулась позвоночника, но Михаилу хватило сноровки, вовремя откатиться и вскочить на ноги.

Перед плавающим взором предстала забрызганная кровью гора мышц в лохмотьях. Видимо кто-то открыл изоляторы где находились не поддающиеся контролю, злобные и тупые «особи», что окончательно утратили разум после испытания экспериментальной сыворотки.

Разум то они утратили, но приобретенная взамен нечеловеческая сила, грозила быть примененной к утратившему способности и силы Михаилу. Он с трудом увернулся от одного кулака, второго, выхватил нож. Противник был грозен, туп, но неповоротлив, каждый замах немеряной силы уводил особь в сторону.

План мастера был прост и отточен до деталей на некрофагах: уклониться от когтей, обогнуть уведенное промахом грузное туловище, удар под коленный сустав, а после закончить все точным ударом клинка в основание черепа, где легче всего поразить обвитый тугими канатами мышц позвоночник. Но привести его в исполнение помешала угодившая в грудь увесистая пуля. Следом удар опрокинул застывшего в растерянности и не успевшего осознать, что это конец Михаила на пол.

Треск своей проломленной босой ногой особи грудной клетки бывший мастер уже не почувствовал. В тот момент его окутали холодные, липкие щупальца смерти и волокли в бесконечное ничто.

— Падаль, — хрипло повторил Ковырялов в адрес размазанного по плитке мастера, переводя ствол автомата на особь. Бугай в ответ сгорбился и зарычал. — Альфа, три, центурион, — как мог четко просипел слова кодировки профессор.

Монстр выпрямился, застыл, злость исчезла с изуродованной морды, на ней тут же появилось выражение тупого безразличия.

Вот и пригодились обнаруженные в комплексе сведенья о передовой методике нейролингвистического программирования, а проще «НЛП». Михаил не верил в эту методику называя ее бредом и потерей времени, а содержание агрессивных подопытных переводом харчей. Но вот утративший авторитет, и подозревающий, что ненасытность мастера, в скором времени грозит потерей собственных способностей, управления над комплексом, а то и жизни вовсе профессор под видом опытов успел подстраховаться.

Самые тупые и агрессивные из особей, оказались самыми внушаемыми и каждый был запрограммирован на убийство Михаила. В случае чего, Ковырялову, который обосновался в пультовой, стоило только нажать кнопку подавителя, чтобы заблокировать способности мастера, открыть изоляторы и наблюдать трансляцию того, как дюжина злобных громил пройдут ураганом по комплексу в поисках зарвавшегося начальника охраны.

Ковырялов опустил автомат. Шум боя удалялся в глубь комплекса. Комплекс потерян, это факт. Потеряно все.

Он потер живот и попытался разогнуться. Внутри разливалась жгучая боль, что-то конвульсивно вздрагивало, мешая нормально вдохнуть. Ушиб брюшной полости — это далеко не шутка. Внутреннее кровотечение, разрыв печени, селезенки или желчного пузыря, перитонит и еще много неприятных сюрпризов мог принести удар такой силы.

Но вот постояв, отдышавшись, профессору показалось, что не все так плохо. Не все еще потеряно. К черту комплекс. Его богатство — это отличная память, и те новые, бесценные знания которые в ней остались. Главное унести это богатство как можно скорей и как можно дальше от Насти, комплекса и этого проклятого города.

Не раз он убеждал себя, что женщины — это единственная причина всех бед человечества. Войны, революции, предательства, так или иначе все из-за и ради них проклятых. Это он твердил себе после каждого поражения на любовном фронте, но стоило появиться в поле зрения очередной смазливой мордашке, и профессор бессовестно предавал свои убеждения.

«Раз думаю о бабах, — усмехнулся себе Ковырялов, — значит пришел в норму. А раз пришел в норму пора действовать. Кстати, — взглянул он на утопающий в кровавой луже, смятый труп Михаила, — Куда это так торопился наш друг? Не к своему ли броневичку, с которым так возился?»

— За мной! — скомандовал окрепшим голосом профессор и пошатываясь направился к автопарку.

Пройдя в сопровождении особи два коридора, Ковырялов наконец, доковылял до заветной двери. Как он и предполагал она была заперта. Никто из бойцов Михаила, даже и не подумал воспользоваться этим выходом, а может просто не успел. Ржавый, стальной блин был последним препятствием на пути к бегству, которое отказалось поддаваться ослабшему ученому. Ручка — колесо не вращалась хоть убей. Он подергал ее поскрипел в попытке провернуть, но тщетно.

Шумное сопение смирно стоящего и тупо смотрящего на происходящее подопытного стало злить. Ковырялов обернулся, дабы излить свое негодование, но вместо этого посмотрел на громилу и шлепнул ладонью себя по потному лбу.

— Открой, — указал он бугаю на дверь.

Тот лишь коснулся колеса, не напрягаясь крутнул, заслонки с шелестом вышли из пазов и сквозь расширяющуюся щель в лицо ученому ударил запах сырости и машинного масла.

Найдя рубильник Ковырялов включил свет, приказал запереть дверь, после осмотрелся и чуть не расплакался от досады.

Автопарком это место называл Михаил, а в действительности это был крупный законсервированный военный склад. Стеллажи и полки ломились от ящиков с патронами различных калибров, автоматами, винтовками, ракетницами и еще много чем, о назначении чего профессор даже не имел понятия. Самые совершенные орудия смерти в огромных количествах и на любой вкус.

Только теперь Ковырялов осознал, что покойный мастер вовсе не шутил, когда говорил, что с этим добром не напрягаясь можно захватить несколько княжеств. Мол даже оружие, производимое технократами и оружейными артелями полнейшее фуфло в сравнении с самыми погаными образцами вооружения прошлой эры. Тогда он это услышал, как говорится принял к сведенью и тут — же забыл, поскольку был всецело поглощен мыслями о возможностях и потенциале проекта «куб».

Теперь же он просто задыхался от негодования и горьких сожалений, что все это достанется гвардейцам, или кому-то еще, кого соизволит привести сюда Настя. Со способностями и размахом этой девахи, трудно было вообразить, чему послужит этот склад. Если даже его, умудренного годами ученого мужа, она обвела вокруг пальца будто неразумного дитятку, то с такой мощью…

От этих мыслей он вздрогнул, поежился и решил заняться делом. Стоило прихватить хотя — бы по одному образцу. Профессор знал кому они могут пригодиться, и то какие выгоды он может на них поиметь.

Сперва транспорт.

Центр склада занимала огромная площадка с пятью боевыми машинами. Одна стояла в у ворот: та, на которой они выезжали в Криничный. Тупорылая, вся квадратная с прорезями для бойниц, десантными люками по бокам и башенкой оснащенной крупнокалиберным пулеметом, она всем была хороша, но Михаил облюбовал другую. Она стояла в стороне от выезда, так же, как и остальные три накрытая брезентом.

Профессор стащил брезент и в который раз оценил вкус Михаила. Отлично бронированный боевой вездеход был оснащен одним, задним десантным люком, мог как ездить, так и плавать, не такой большой как предыдущий, скругленные углы и плавный изгиб кабины не так резал глаз. Основными достоинствами был мощный электродвигатель, продублированная система питания, а также управляемая из кабины сервоприводная башенка со спаренным пулеметом вращающаяся на триста шестьдесят градусов. Приборная панель, для человека, привыкшего к откровенно простым мотовозам была довольно сложной, но большая часть касалась систем наведения, экранирования и тому подобной боевой начинки. Главное, Михаил ему объяснил и показал, что управление очень простое: сел, нажал кнопку «пуск», жми педальки и крути баранку.

Пока поднимались ворота, из восстановленного особями тоннеля веяло мертвечиной, а пол склада заливало зловонной водой, Ковырялов нагрузил бугая приглянувшимися пушками и открыл десантный люк.

— Брось, — приказал он, глядя в забитый до отказа десантный отсек.

Там и без того хватало оружия, патронов, взрывчатки, а помимо того медикаментов, и ящика с парой слитков золота, слитком платины, и ныне дорогим и редким вольфрамом.

Оставив тупо смотрящего подопытного за бортом, Ковырялов задраил отсек, осматривая сложенное Михаилом добро и приговаривая: «Спасибо за подарочек Мишенька» в полутьме пробираясь к кабине, он не заметил протянутую между ящиками со взрывчаткой леску и оборвав ее даже не обратил внимания на металлический щелчок.

С брезгливым видом обходя кровавые лужи и искалеченные тела, Настя в сопровождении Ивана заглянула в пультовую. Влада Ковырялова там не оказалось. Судя по обилию трупов громил в обносках, профессор смог выйти из — под контроля и выпустил своих буйных подопытных.

Колдунью это даже не удивило. Влад хоть и был порядочным козлом, но даже без способностей был достаточно крепок духом, владел НЛП, да и без него одними умными разговорами мог сварить мозг в крутую. Даже интересно как грубому и недальновидному Михаилу удалось подкосить его авторитет и завоевать уважение персонала экспедиции?

Хотя, уже не интересно. Было и прошло. Осталось осуществить последний план, ради которого пришлось отказаться от предыдущего.

Оно и к лучшему.

Иван, сопровождая Настю, все поворачивал к ней свою бронированную, жуткую морду и смотрел налитыми кровью глазами.

— Перестань сверлить меня глазами, — ухмыльнулась она, — Перегрызть мне глотку не получится. Смирись. — Колдунья коснулась его заостренной чешуи, погладила, по загривку. — Какая сила, какая необузданная мощь, — восторгалась она смотря на нервно сопящего монстра, — Жаль, этот дар я взять не смогу. Да не нервничай ты так.

Знаешь, вы мне понравились. Такие простые, без камня за пазухой. С вами я отвлеклась, отдохнула душой. Жаль все хорошее так скоротечно. Да ты не бойся, я не причиню вам зла. Я лишь заберу свое, на том и разойдемся.

Вдруг пол подпрыгнул, с тем сотряслись стены. Раздалась серия взрывов. Ударная волна погнала по сети опустевших коридоров пыль и гарь.

— Черт возьми, — простонала Настя махая рукой в попытках отогнать пыльные клубы, — Склад. Надеюсь это был не Юра.

Стоило вспомнить о подмастерье, как он кашляя и отплевываясь выбрел из густой пыльной взвеси. За ним ругаясь и отряхивая голову появилась Марья. Усиленно работающая вентиляция комплекса быстро справлялась втягивая пыль, очистившийся воздух обнаружил присутствие Насти и Ивана.

Юра замер, Марья нацелила в их сторону карабин. В отличье от нее парень не знал, как поступать, руки дрожали, от одного вида чудища, которым стал Иван, но целиться в него Юра не хотел. А вот в колдунью он не только нацелился бы, но и пальнул для острастки. Пересилив себя он тоже направил оружие в их сторону.

— А где — же Полынь? — игнорируя оружие поинтересовалась Настя.

— Не знаю, — буркнул Юра, — Мечется в пыли, кого-то ищет. Что дальше?

— Где, Влад? — грозно спросила словно соткавшаяся из воздуха лесавка.

— Полынь! — вздрогнул подмастерье от неожиданности. — Ну блин горелый, ты хоть как-то предупреждай!

— Ты все равно пугаешься, особенно когда предупреждаю, — обойдя Юру Полынь бесстрашно направилась к Насте, — Где Влад? — повторила она.

— Тебе нужен Влад? — удивилась колдунья. — Зачем?

— Это мое дело.

— Влад, это вся экспедиционная группа, которая здесь была. И насколько я могу судить по вашему виду их больше нет. Потому, считай, Влад мертв.

Лесавка ничего не ответила, перевела взгляд на то жуткое существо, что было Иваном, после на Юру и потупилась опустив глаза.

— Что теперь, а? — покосился на колдунью подмастерье. — Настя, или кто ты там? Ваня так и останется этой жутью?

— Нет, ну зачем, же, — погладила она монстра по чешуйчатой спине. — Хотя таким, он мне больше нравится. Не занудствует. Идем, — махнула Настя, и не дожидаясь увела чудище за собой.

— И так, все в сборе, — окинула Настя взглядом собравшихся в разгромленном зале.

Она вальяжно расселась в уцелевшем кресле, и с улыбкой смотрела на Юру.

— Давай без пафоса и прочей муры, — попросил парень. — Чего ты хочешь?

— Я хочу? — удивилась она. — То есть нормального Ивана вам не надо? Дело ваше, забирайте такого.

— Не мучай, прошу, — Марья, наконец, не сдержалась и опустилась на колени, по грязным щекам смывая пыль хлынул чистый, кристальный поток, — Отпусти его. Ты же можешь вернуть его прежнего? Чего ты хочешь? Я все сделаю, только верни мне прежнего Ваню.

Монстр, заскулил, глядя на рыдающую Марью и подался к ней.

— Иван! — позвала Настя, но монстр ее проигнорировал.

Он медленно, без резких движений встал перед той, за которой следовал все это время по пятам. Марья дрожа, с опаской протянула к его жуткой, клыкастой морде руку. Крепкая, покрытая мелкими бороздками чешуя холодила ее ладонь. Монстр, хрипя, опустил голову, а после и вовсе сел у ее ног.

— Ванечка, — разревелась она еще громче и бросилась ему на шею. — Что же ты невезучий то такой?

Боясь напугать и без того дрожащую, женщину, он застыл и старался даже не дышать. А Марья все крепче прижималась к безобразной твари, которой стал Иван. Слезы, стекая со щек, капали на чешую и продолжали свой путь по бороздкам и шипам, исчезая в щелях между ними. Она утерла нос и без страха поцеловала чешуйку на его морде.

Монстр тяжело вздохнул, чешуйка отвалилась со спины, затем другая и спустя миг она уже осыпалась со всего уменьшающегося тела.

— Ну блин, Иван, — недовольно ударила кулачком по подлокотнику Настя, наблюдая за тем как мастер принимает свой нормальный облик, — Поломал мне всю игру.

— Не верьте ей, — прохрипел обретший нормальный вид Иван.

Он сомкнул веки и обессиленно опустился на колени Марье. Она проверила его пульс, попробовала температуру, заглянула под веко. Юра снял куртку и укрыл наставника.

— С ним все в порядке? — обеспокоенно обратился он к Марье.

— Я не знаю. Кажется, да.

За спиной послышался щелчок затвора. Юра обернулся и удивленно замер. Полынь с суровым лицом нацелила автомат ему в лоб.

— На подмостки выходит новый персонаж, — возликовала колдунья, поудобнее умостилась в кресле и с интересом стала наблюдать немую сцену.

— Полынь, — воздел от удивления брови Юра, — ты чего?

— Я должна, — пуская слезы из полынных глаз, всхлипнула она. — Тебя, Ивана, Марью.

— Что? — опешил парень.

— Убить. Ради сестер. Я должна.

— Как это им поможет?

— Можно я? — потянула руку Настя. — Можно, а? Я, я знаю!

— Заткнись, — не сводя взгляда с Юры, процедила лесавка.

— Полынь, — не унималась колдунья, — пожалуйста, начни с Ивана. Нет, лучше с Марьи, я ее все равно не знаю. Не жалко. Юра мне пока нужен, а потом можешь и его прихлопнуть, раз так угодно.

— Заткнись, сказала! — закричала нервно Полынь и навела ствол на нагло скалящуюся Настю.

Юра, уличив момент, повалил лесавку на пол и навалился всем весом на автомат. Но вопреки ожиданиям, Полынь не стала сопротивляться и бороться за оружие. Она раскинула руки и закрыла глаза.

— Убей меня, — попросила она нависшего над ней парня, не открывая глаз. — Иначе я убью вас.

— Ты с ума сошла? Что происходит? — разозлился он, беря на мушку недвижимую лесавку, — Отвечай!

— Убей меня, — повторила Полынь.

— Можно я быстренько объясню, за нее, да продолжим? — предложила колдунья.

— Еще в Криничном, я почуяла, как кукловод с кем-то налаживает контакт. Но тогда там так фонило магией, что я потеряла нить. Если честно, я всю дорогу подозревала, Веру, но когда она погибла, то казалось, вопрос отпал сам собой. И вот оно, ружье все-таки выстрелило.

— Зачем мы кукловоду? Что за бред?

— Понятия не имею, — пожала плечиками Настя. — Но скорей всего, эта нечисть, предложила Полыни, выгодную сделку, связанную с ее сестрами — лесавками в обмен на голову Влада и ваши жизни. Так?

— Так. — Вздохнула Полынь, и закрыла ладонями лицо.

— Но вот не задача, нашу подругу угораздило в тебя влюбиться, а кровь твоя, так вообще привязала ее к тебе навсегда. И все это время, она боролась с собой, пытаясь понять, что ей дороже: жизни сестер, или ты. И как видишь, она выбрала последнее. Решила пожертвовать только собой. Так?

Полынь молчала. Слышались только всхлипы из — под прижатых к лицу ладоней.

— Если бы она хотела, — весело покачала ножкой Настя, — Вы даже понять не успели, как лишились бы голов.

— Это все, правда? — обратился подмастерье к лесавке.

— Да. А теперь убей меня.

— Дурдом, — утер лицо Юра. — Встань с пола, почки простудишь, или что там у вас вместо них. Вставай, говорю!

Лесавка поднялась и, опустив голову, отошла в сторонку.

— Теперь к делу, — зевнула Настя. — С Иваном все в порядке. Обломчик вышел. Но я свое все равно получу, зря я за вами столько волочилась, что ли? Отдай мне те способности, что дают тебе руны силы. На твои врожденные, я не претендую.

— А если не отдам? — нахмурился Юра.

— Ну, — задумалась она. — Не знаю. Займусь пытками, например. Кого тебе жальче всех?

— Знаешь, что, иди ты в баню. У тебя своих сил хватает. Мои способности что, особенные какие-то?

— Угадал, — заулыбалась колдунья. — Я давно такие ищу. Но, если хочешь остаться магом, могу обменять их на любые другие, какие только пожелаешь. Просто дай то, что я хочу.

— Юра, услышь меня, — потерла шею колдунья. — Я устала. Мне бы отдохнуть, а еще вас пытать, если по-хорошему не договоримся. Давай сэкономим твое и мое время?

— Действительно, — хмыкнул Юра. — А давай я сейчас шарахну в тебя чем — нибудь мощным? Раз тебе нужны мои способности, так может они сильней твоих? Проверим, а?

— Ты не посмеешь, — напряглась колдунья, вжавшись в кресло. — Помнится, ты дал мне слово подмастерья, что не убьешь меня.

— Это тогда, у мотовоза? — почесал в затылке он. — Ты ведь его обманом вытянула.

— Тем не менее, слово не воробей.

— Так, то было слово подмастерья, — улыбнулся парень, материализуя в руке мощную, шаровую молнию. — А по твоим словам я вообще колдун. Знаешь, я рискну. Да и Иван говорил мол, подумай. И я вот, как раз подумал, — будто взвесил на руке гудящий яркий шар он, и прицелился в колдунью, — а ну ее к бесу эту Обитель!

— Юра, — удержал его от броска нежный голосок, — Не делай этого, постой.

— Осинка? — стал крутить он головой.

В зал, слепо смотря перед собой, удерживаясь за шерсть ведущего ее Грома, неуверенной походкой ступила Осинка.

— Как? — вскочила с кресла Настя. — Не может быть. Здесь столько крови. Юра, можешь забыть, о нашем разговоре, — заторопилась она. — Прощай!

— Стоять! — пригрозил подмастерье шаром. — Куда засобиралась?

Настя замерла на месте, а пес, огибая изувеченные трупы, подвел лесавку к парню.

— Гром, — кривилась Настя глядя на черного кобеля. — Вот куда ты сбежал. Предатель.

— Юра, где ты? — пыталась отыскать его Осинка.

— Я здесь, любимая, — взял он ее за руку, — Что с тобой?

— Кровь меня ослепляет, но теперь вижу, — ослепительно заулыбалась она, смотря ему в глаза. — Разреши воспользоваться твоим зрением.

— Конечно.

— Осмотрись, — попросила Осинка.

С ее глаз будто спала пелена, личико приобрело брезгливый вид. Осинка, зябко поежившись, обняла себя руками. Теперь она смогла увидеть зал, обстановку и всех присутствующих.

— Сколько же здесь крови, — кривилась она. — Не странно, что я совсем ослепла. Благодарю! — качнула головкой она своему поводырю, и Гром отошел в сторонку. — Ты, я так понимаю, Марья? — обратилась она к сидящей на забрызганном кровью полу мастерице. — Ты многих, моих детей обидела. Не бойся, я не собираюсь мстить.

Но Марья расслабляться не собиралась, ее действительно пугала та мощь, что исходила от сущности, что крылась за обликом лесавки несравненной красоты. Она неосознанно, крепче прижала к себе, стонущего, бессознательного Ивана.

— Иван, — склонилась Осинка и протянула изящную ручку к мастеру, не обращая внимания, на то, как опасливо отшатнулась Марья. — Отдыхай воин. Тебе рано умирать. За тебя не раз, очень искренне просили хорошие люди, — погладила мастера по голове она.

Мастер расслабился, буквально обмяк, перестал стонать, и тихонечко засопел. Марья испуганно бросилась к его запястью. Скачущий до этого пульс, принял спокойный и размеренный ритм. Иван просто крепко спал.

— Он будет очень долго спать, — предупредила лесавка, — а когда очнется, то будет бодр и полностью здоров.

После взор Осинки пал на изменившуюся в лице лесавку, что вначале вскочила, а после преклонила колено и опустила голову.

— Владычица, — благоговейно выдохнула лесавка не смея поднять на Осинку взгляд.

Настя, уличив момент, пока подмастерье влюбленными глазами поедал Осинку, а та отвлеклась на остальных, незаметно, бочком смещалась ближе к выходу. Оставалось несколько шагов до темного проема. Еще шажок, и можно было бы сбежать, но ветвистый разряд попал в тело, лежащее у самых ее ног. Труп вздрогнул и бряцнул оружием, что сжимал в остывшей руке. Колдунья замерла и тяжело вздохнула.

— Куда? — нахмурился Юра. — А ну давай назад!

— Юра, где, где она? — стала водить Осинка взглядом по разгромленному залу. — Я чувствую ее.

— Кто, Настя? Да здесь она.

— Где? Она сокрыла себя от глаз. Укажи мне ее рукой.

— Ага, — недовольно выдохнула Настя. — Поднимите мне веки! — зловещим голоском процитировала она древнюю классику.

— Да вот же она, — указал рукой подмастерье.

— Тыкать пальцем в девушку не красиво, молодой человек, — фыркнула колдунья.

— Настенька, сестричка, — улыбнулась Осинка колдунье. — Я тебя снова нашла. Ну, что же ты вечно от меня сбегаешь?

— И где я прокололась, на сей раз? — обреченно вздохнула Настя. — Я ведь, хорошо укрылась, не использовала силу в твоих владениях, пользовалась только оружием. Ты даже в двух шагах не видела и не чуяла меня.

— Ты неплохо таилась, брала незаметно силы то тут, то там, но на этот раз тебя подвела твоя жадность сестричка. Я знала, что ты не сможешь обойти стороной такой мощный дар. И рано или поздно, ты его — бы нашла, а я — бы нашла тебя.

— Подарок лесавки Осинки. Надо же, я как дура повелась. Хотя я видела дары лесавок и куда мощней, — язвила, поморщившись, она. — И ты от меня неплохо скрылась. Работала исподтишка, через влюбленного дурочка. Тебе должно быть стыдно сестра. Идешь к цели по головам.

— Я, как и ты, не знаю стыда. Да и Юра мне не пригодился. Ты и без того успела набрать столько сил, что не почуять тебя, было уже не возможно. Даже здесь, в этом оскверненном городе. Мне всего лишь нужен был поводырь.

Глупо смотрящего на сцену Юру, будто разомкнуло. Он перестал жадно поедать взглядом Осинку, а стал пытаться вникнуть в то, о чем они говорят.

— Погодите — погодите, — прищурился подмастерье, — Сестра, способности, поводырь… О чем вы? Ты и есть та сестра которую искала Осинка?

— Ну, все, я здесь. Ты снова меня нашла. Перестань морочить бедного парня.

— Прости Юра, — мило улыбнулась Осинка и махнула ручкой у его лица. — А дар, — задумалась она, — я оставлю часть тебе как награду.

Пелена влюбленности тот час же спала с глаз, а безудержный огонь погас в его юном сердце. Нахлынули иные чувства: холод и пустота. Наконец он осознал, что это все было напускное. Фальшивая любовь и счастье. Фальшивая страсть. Чувство любви, вмиг сменилось горьким разочарованием.

Он посмотрел на Осинку новым взглядом, и отшатнулся, не понимая, что она такое. Откуда в ней такая мощь?

Отрезвленный и удивленный Юра попятился от той, которой еще минуту назад был готов отдать все. Сейчас на парня нахлынули боль от образовавшейся в сердце пустоты и страх. Не поддельный страх, что вызывал животный трепет.

— Кто же ты? — нашел в себе силы спросить он, все больше мрачнея. — Ты меня использовала? — осенило его.

— Знакомьтесь, — вместо Осинки с издевкой начала Настя. — Богиня, это подмастерье. Подмастерье, это Богиня. Все. Все условности соблюдены. Свободен!

— Зачем ты так? — стала журить сестру Осинка. — Я Тара, владычица лесов, зверей, и лесавок, — без тени стеснения представилась она.

— Но плен, клеймо, любовь? — совсем поник Юра.

— Мне нужен был тот, кто не поддается чарам лесавок, ведь моя сестричка наполовину лесавка, ей стоило лишь улыбнуться, и ты отдал бы ей дар без лишних слов. К тому — же я не могла даровать такие силы первому встречному. Мне нужен был герой. Тот, кто не зазнается, кто не станет использовать мой дар во зло. Иван хорошо тебя воспитал, а ты проявил себя как сильный смелый, а главное искренне добрый человек. Ты стал достойным, и уверена, таким останешься и впредь.

— Ты использовала меня, как приманку — горько вздохнул он.

— Ты мужчина, — пожала плечиками Осинка — Тара. — Вас только пальцем помани, а я, пусть и Богиня, но прежде всего женщина. Мне на роду написано использовать мужчин. Тем более, ты мне действительно понравился.

— Ну и на том спасибо, — недовольно скривился Юра. — Я свободен? Могу идти?

— Да — да, ступай — благосклонно кивнула Богиня. — Спасибо тебе за все.

— Благодарю за службу, боец! — кривлялась Настя, приставив руку к голове, а после отдала честь. — Свободен! Кр — р — ругом! Шагом а — а — арш!

— Любовь — морковь, — бубнил себе под нос понуро отворачивающийся Юра. — Придурок, вашу в душу. Вот тебе и любимая, единственная. Судьба блин горелый.

— Она твоя судьба, — указала Богиня на и не шелохнувшуюся все это время Полынь.

— Да ну вас нахрен! — зло бросил он и отмахнулся. — Хорош с меня. Марья, понесли этого увальня. Нам еще парней Хмыка нужно спасать, ни-то от лучевой загнутся.

Более не обращая на сестер внимания, Подмастерье с Марьей собрались нести Ивана, но он оказался слишком тяжел. Оставалось лишь волочить его, взявшись за руки, что собственно они и собирались делать. Полынь с немого согласия Богини, отправилась им помогать, нагнулась, чтобы взять мастера за ноги.

— Отвали! — рыкнул на нее Юра.

— Юра, пусть поможет, — вступилась Марья. — Мы вдвоем его не донесем.

— Но после, — стал он зло цедить сквозь зубы. — Чтобы я тебя больше не видел. Ясно?

— Да, — всхлипнула лесавка, склонив голову.

Пока Настя, с наглым видом усаживалась в кресло, пыхтя и краснея, они понесли мастера в коридор.

— И что ты будешь делать, на сей раз? — покачивая окровавленным сапожком спросила она у Богини. — Неужели решилась наказать?

— Ты от своего не отступишься? Ведь так? Ты будешь продолжать лишать людей способностей? Я знаю каждого обиженного тобой, я чувствую их боль. Ты перешла все границы. Остановись, прошу! Остановись сестра, иначе я больше не смогу тебя прикрывать. Тобой займутся иные силы.

— Я уже вполне способна противостоять тебе, а значит твои «иные силы» мне тоже не страшны. Хватит меня запугивать. И кто эти твои иные? Кто они? Объясни наконец. Такие же божки, как и ты?

— У них много имен. Они очень древние, сильные и опасные. Я не смогу им противостоять. Никто не сможет. Потому послушай, внемли разуму, остановись, пока тобой не заинтересовались!

— Не могу. Я хочу восстановить справедливость. Почему, ты богиня, а я пусть необычный, но человек? Мы ведь сестры. Плоды одного чрева. Почему, тогда такая разная судьба? Почему, наша мать, обычная лесавка, оставила тебя с собой, а меня сплавила отцу, простому мужику?

Ты знаешь, как он меня ненавидел? Ты не представляешь. А главное за что? Чем я виновата, что наша мать его окрутила, а после бросила? Спасибо хоть не выбросил меня. На бабку — ведьму скинул.

Почему, ну скажи, почему ты достойна, а я нет? А, Тара?

— Я не выбирала этот путь, — вздохнула Богиня. — И имя — это тоже не мое, ты ведь знаешь. Меня против воли забросило на эту нишу. Меня вознесли туда те, кто усиленно молились в пустоту, кто верил, кому была нужна поддержка высших сил. Природа избрала меня, я не сама заняла место той богини, которую они, когда-то сами погубили.

— Но почему? Почему не я? — стала злиться Настя, но взяла себя в руки и даже улыбнулась сестре. — Ох уж эти люди, которые не ведают своей истинной силы. Как бы их удивило то, что не боги создали их, а они создают богов. Их фантазии, их потребности, их нужды верить.

Вы лесавки, да хоть кто из детей стихий, существ, чудовищ, болтаетесь в эфире, первобытной материи, что создала все. Бесформенные, бессмысленные, беспомощные, бесполезные сгустки, которым фантазия и страхи множества людей дает форму, внешний вид, размещает в определенную нишу, назначает власть над стихией, а вера и молитвы питают вас силой. А без нас людей вы кто? Да никто и ничто. Не будет нас, не будет и вас. Исчезнет человеческий разум, его способность к творению, к созданию вымышленных существ и мифов, вы снова станете, ничем, нигде, без сил, без разума и воли. Вы попросту исчезнете. Вы есть потому, что в вас испытывают необходимость.

— Ты права сестричка. Человеку нужна вера в то, что есть кто-то выше него. Если он перестанет верить в высшие силы, которые одно разрешают, другое запрещают, а что и вовсе нарекли смертным грехом. То, что тогда с вами будет?

Ты знаешь, как никто, что мир окончательно скатится в пропасть. Да что там скатится, люди вырвут тормоза и с радостью будут сами толкать его под откос. Да, вы нам необходимы. Но мы нужны вам больше, чем вы нам.

Мы снова станем частью безграничного творенья, когда исчезнет весь ваш род. Превратимся, как ты выразилась, в бессмысленное ничто. Но мы останемся, а вас не будет. Вот в чем дело.

— Не надо, — отмахнулась Настя. — Вы слишком много о себе возомнили. Мы, повторяю мы, люди творим вас. А если мы можем творить такие силы, то почему я не могу стать богом? Я человек, я творец! Вселенная существует, только потому, что я верю в нее. Я просто обязана стать богом, это мое право! Твоя ревность не дает мне возвыситься. Ведь, когда-то мы решили, что вы боги, как и мы ревнивы. Я права, сестричка? Да?

— Нет, потому мы боги, потому что, вы на нас возложили эту ношу. Поверь, не одному смертному не по плечу то, чем вы нас наделили.

— Не верю! — истерично взвизгнула Настя, вскочив с кресла. — Не верю. Ты изворачиваешься и врешь.

— Глупая, я тебя жалею, — грустно улыбалась Богиня.

— Потому что я человек? — зло прищурилась Настя.

— Я ненавижу тебя ревнивая сука! А еще родная сестра, называется! Жадная стерва! Ну что ты улыбаешься, а? Что ты мне сделаешь? Что? Да ничего ты мне не сделаешь, родная кровь! И хватит запугивать своими древними! Они такие же пустышки, как и ты. Плод чьего то воображения.

— На этот раз сделаю.

— Что? Ой, я тебя умоляю. Сейчас я уйду, а ты снова будешь меня искать, чтобы в очередной раз промыть мне мозг. И так будет продолжаться до бесконечности.

— Я сделаю тебя Богиней. Но повторяю, мне тебя жаль.

— Ух ты! Что-то новенькое. Хитрый ход сестренка, — недоверчиво смотрела в бесстрастное лицо сестры Настя. — Дай я угадаю, в чем подвох? Ты назначишь меня какой — нибудь повелительницей мух? Нет? Ну да, мухи это для меня гигантский размах. Скорей повелительницей микробов? Нет? Только одного? М — а — а — а — хонького такого микробчика, да?

— Нет, ты займешь мое место, если хочешь.

— Ты серьезно? — не поверила Настя.

— Я не вижу иного выхода. Ты готова?

— Вот так просто? О Господи, да! — радостно запищала она. — Да — да — да!

— Лучше присядь, и приготовься.

Взволнованная и трепещущая от нетерпения Настя, поудобней умостилась в кресле. Смотря на сестру, она не знала, что делать, чего ожидать, как это будет чувствоваться или выглядеть. Но главной мыслью, почему-то было, как в детстве: в ожидании сюрприза закрыть глаза или нет. Колдунья сама не понимала, почему это так важно.

Наконец, она решилась закрыть глаза. Не происходило ровным счетом ничего. Она уже хотела встать и снова выплеснуть на сестру порцию брани, за то, что та насмехается над ней. Только собралась открыть рот, как почувствовала мощный прилив необычных ощущений.

— Что это? — произнесла Настя, не открывая глаз, когда появилась странная тяжесть, и нарастающий шум.

— Это голоса и молитвы тех, кто обращался ко мне, а теперь взывает к тебе сестра.

— А можно это как-то приглушить? Ужас сплошной.

Сила переполняла Настю и с тем поток ее только усиливался. То, что она начинала воспринимать было чуждым, тяжелым и давящим, вызывающим дискомфорт.

— А это что?

— Это просьбы и желания.

— Как тяжело от них. Нельзя от них как — нибудь избавиться?

— Нельзя. Ты их богиня, теперь их жизни, судьбы, желания, помыслы твои. Ты с ними связана неразрывно, и деться от них ты уже никуда не сможешь.

— Как давит, — морщилась Настя. — Как давит. Ой, еще хуже. А это что?

— Это человеческие надежды.

Настя словно онемела, она стала вжиматься в кресло.

— А это, — тем временем вводила ее в курс тонкостей божественных ощущений сестра, — те, кому ты только что не угодила. А это те, кто пострадал, за то время, что я с тобой говорила. Это, те, кто гибнет, сейчас взывая к тебе. Что же ты не помогаешь, им? Ты богиня! Теперь все в твоей власти!

— Много, много, много, как же их много. А — а — а, — схватилась Настя за голову. — Что, что это еще такое?

— Это те, кому ты не помогаешь. А это, это разочарование в тебе, — говорила Осинка, смотря, как тяжесть чужих эмоций буквально раздавливает сестру в кресле. — Это неверие в тебя.

— Все, — хрипела Настя, — Хватит. Убери. Не могу. Я сейчас умру. Меня раздавит. Я взорвусь!

— Тебе это не грозит. Ты богиня. Ты бессмертна, и это все твое, то из чего ты теперь состоишь. С этим ты будешь существовать, покуда в тебя верят и помнят.

— Нет, нет, нет, — мечась, словно в бреду твердила Настя. — Нет!

— А вот это, слезы родителей, а это их детей.

Настя не могла ничего ответить, лишь кричала. Земля задрожала, стены позеленели от плесени и мха, а она все металась. Ее ломали и выкручивали чужая боль, чужое горе, чужие ощущения, тысячи потерь, которые она ощущала, как свои. За один миг она успела пережить сотни страшных смертей.

— Чувствуешь? Это злоба, обращенная к тебе, — продолжала комментировать Осинка, не обращая внимания на ссыпающуюся с дрожащего потолка бетонную крошку. — Это, те, кто тебя ненавидит. И это пока, лишь легкая былинка от всей тяжести, с которой тебе предстоит существовать до скончания человеческого рода.

— Забери! — кричала закатившая глаза и бьющаяся в судорогах новоиспеченная богиня. — Не могу.

— Погоди — погоди. Я передала тебе еще не все нити. Это был только первый тонкий волосок, а тебе предстоит взять на плечи тысячи и тысячи сплетенных из этих волосков канатов. И это только люди. А тебе принимать под свое покровительство судьбы зверей, растений, подопечных духов, стихийных существ, чудовищ, наконец. — Осинка смотрела на теряющую рассудок сестру, что поломанной куклой полулежала в кресле, и хрипела закатив глаза, силясь произнести хотя — бы слово, — Ничего сестренка, — погладила она Настю по голове, — через сотню лет ты справишься. Может даже, сможешь моргнуть и помочь первому смертному, а пока тебе придется свыкаться с новыми силами и той болью которые они несут.

— Нет, — из последних сил шептала Настя. — Не хочу больше. Забери, забери все.

— Ты уверена? Ведь ты этого так хотела. Ты богиня.

— За — бе — ри…

Нестерпимый рев из сотен тысяч голосов стал стихать, чужая боль и страдания, рвущие душу, отступали, но остатки разума были расщеплены, разбиты на осколки. Эти осколки разума понимали лишь одно наступал покой. Мученическая гримаса исчезала, лицо принимало умиротворенный и даже глупый вид. Перекошенный рот приоткрылся, из уголка побелевших губ хлынула струйка тягучей слюны. Казалось Настя умерла, но едва заметно вздымающаяся грудь выдавала, что в искалеченном непосильным могуществом теле еще теплится искра жизни.

Вокруг Тары взвили пыль несколько вихрей. Развеиваясь один за другим они являли лесавок. Стройные, красивые они озарили своим сиянием мрачный зал со следами погрома и стылой крови.

— Владычица, — почтительно склонив голову обратилась к ней первой Крапивка. — Что прикажете?

— Оставайся в том селении, — не отводя взгляда от сестры отвечала Богиня. — Мне очень интересен образовавшийся в нем анклав. Постарайся сглаживать конфликты, но и внимания к себе не привлекай. Веди себя, как и прежде. Люди любят постоянство. Ступай.

— Владычица, а как же Полынь? — с надеждой воззрилась на нее лесавка.

— Теперь у нее иной путь, и даже я не в силах изменить ее судьбу.

Крапивка в ответ лишь поклонилась и исчезла. Следующая, молодая, босоногая лесавка в легком, расшитом бисером белом платье, брезгливо обошла потемневшую, загустевшую лужу вытекшую из — под изувеченного трупа и встала рядом с Тарой. Она задумчиво взглянула на бесчувственную Настю.

— Может оставим ее такой? — со вздохом произнесла она.

— Мама, как можно? Она твоя дочь, — недовольно возразила Тара. — Мы не должны так поступать.

— Мне ты можешь не рассказывать, что мы должны. Я отсюда чувствую разбитое сердце и горе того несчастного парня…

— Перестань, мне не легче, — закрыла глаза и отвернулась Богиня. — Я знала из мыслей людей, как это тяжело, но не догадывалась что это так больно. Мама! — вдруг разревелась будто обычная девчонка и бросилась на плечо матери Тара. — Он мне нужен!

Лесавки глядя на происходящее стушевались, отступили задержав дыхание, переглянулись и со с трудом скрываемыми улыбками стали одна за другой исчезать.

— Он смертный — ты Богиня, — успокаивала мать, поглаживая по голове рыдающую в плечо Богиню. — Ни чего хорошего из этого не вышло бы. У него другая судьба, — она отстранила от себя дочь, вытерла с ее побледневших щек слезы, и прикоснулась к ее животу, — Подожди немного, всю нерастраченную любовь к отцу ты отдашь ему.

— Ей, — поправила и улыбнулась сквозь слезы Тара.

— Тем лучше, — улыбнулась в ответ мать. — Давай уже закончим дело, иначе это проклятое место заберет все мои силы, — она подошла к креслу и погладила по голове Настю, — Вся в отца. Такая же устремленная и не видящая пред собой преград. Надеюсь мы хорошенько ее проучили. Со всеми силами мира Богиней ей не стать. — Лесавка склонилась и поцеловала Настю в бледную щеку. — Дуреха ты моя бедная. Глупышка.

— Как поступим? — утирая остатки слез спросила Тара.

— Думаю, Настенька усвоила урок. Исцелим, приведем в чувства и отпустим.

— А если не усвоила?

— Тогда мы уже ничем ей не сможем помочь.

Прислонившись плечом к колонне поддерживавшей внушающий козырек над входом в ратушу, Юра устало наблюдал за тем, как в спешке мимо снуют напряженные гвардейцы. Прибывшее подкрепление было как нельзя кстати. Теперь они спешно грузили в мотовозы барахло: свое, которое успели перенести, и предыдущей, группы Хмыка.

Он всего пять минут назад привел обратно небольшой отряд, который ходил за остатками антирадиационных препаратов в недра, комплекса, теперь уже мертвой установки. Парень еле стоял на ногах от усталости, но отдыха ждать не приходилось. Впереди было скоротечное бегство из этих отравленных земель.

— Полынь, — недовольно окликнул Юра притаившуюся невидимой лесавку. — Я тебе что сказал? Проваливай, сгинь, уйди, исчезни! Денься куда угодно, но чтобы я тебя больше никогда не видел!

Она стала видимой. Пряча мокрые от слез глаза, она вместо того, чтобы последовать приказу, сутулясь, медленно приблизилась к нему.

— Я не могу, — с дрожью в голосе произнесла она.

Со злым видом, Юра схватил ее за локоток и дернул за колонну, с глаз, мечущихся бойцов.

— Я больше повторять не буду, — прижал он ее лопатками к потрескавшейся колонне. — Или ты уйдешь, или я тебя пристрелю. — Он расстегнул кобуру и достал пистолет.

— Я не уйду, — всхлипнула Полынь.

— Не выводи меня из себя, — зашипел Юра, приставив дуло пистолета к ее подбородку.

— Я не уйду, — зажмурилась она.

— Уйди, прошу, — взвел он курок.

— Убей меня. Освободи, но прошу, не мучай. Я не могу уйти. Я теперь навсегда твоя.

— Ты взбесить меня решила? — зарычал парень, схватив ее свободной рукой за горло. — Тут одна уже была, моя навеки. Я, вам тварям, теперь ни одной не поверю. Слышишь! Тебе не разжалобить меня!

— Тогда закончи все здесь и сейчас, — Полынь перевела его руку с пистолетом к своему лбу. — Это просто. Раз и все.

Слезы из зажмуренных глаз лесавки, лились рекой Юре на руку и устремлялись в рукав. Ее дурманящий запах злил, но еще больше злило то, что он чувствовал и раньше. Его к ней тянуло. Теперь, когда наваждение Осинки исчезло, он стал чувствовать это в полной мере.

Рука с пистолетом дрожала, а сердце ныло от того как он сейчас поступал. Он вел себя с ней как последняя тварь. Унижая и причиняя боль, пытался отыграться за ту рану, которую ему нанесла Осинка.

— Подари мне смерть, — шептала Полынь.

Юра тихо взвыл от разрывающих его противоречий. Он бросил ее и отвернулся. Полынь положила руку ему на плечо, но он ее нервно сбросил. Он взял себя в руки и длинно выдохнул.

— Прошу, хотя бы на время сгинь куда — нибудь. Дай мне прийти в себя.

— Хорошо, Юрочка, — счастливо залепетала она. — Хорошо.

Когда он снова решился повернуться, лесавки рядом уже не было, но ему не стало легче. Стало только хуже. Закрыв лицо ладонями, он был готов выть волком, и только и делал, что проклинал себя.

Марья хлопотала над спящим крепким сном Иваном, когда в разгромленный кабинет вошел Хмык. Она зло посмотрела на куратора, а после вернула взор к спокойному и умиротворенному лицу мастера.

— Как он? — поинтересовался куратор.

— Спит, — пожала плечами Марья.

— Ну, пусть спит, а ты пока помоги лекаркам, они не справляются. Нужно ввести новые дозы антирадиационных препаратов всем бойцам как можно скорей.

— Это приказ? — сощурилась Марья, — Я больше не твоя марионетка. Достаточно того, что ты отправил нас на смерть в этот радиоактивный ад…

— Это просьба. Марина, пожалуйста. Ребята ни в чем не виноваты. Им нужна помощь.

— С этого и стоило начинать. Хорошо, идем.

Они спешно отправились к лестнице в холл. Иван остался один на всем этаже. Скрипнула дверка в соседнем кабинете, женщина кукловод выглянула в широкий коридор. Никого, не обнаружив, она перебралась в кабинет, где спал мастер.

Нависая над ним, она стянула с головы балахон, и с нежностью посмотрела на его лицо. Покрытое шрамами, оно почти не изменилось с тех пор, как она видела его в последний раз. Единственное, что за эти годы он прилично покрупнел.

Иван заворочался, повздыхал во сне, и неожиданно приоткрыл веки. Его сонный, затуманенный поволокой дремы, взгляд встретился с ее лицом.

— Наденька, — сонно вздохнул он. — Ты снова пришла меня пытать?

Женщина кукловод опустилась на колени и склонилась над спальником, на котором лежал Иван. Она ему грустно улыбнулась.

— Нет, ну что ты дурачок, — провела она ладонью по его лбу. — Зачем мне это?

— Ты делаешь это уже десятки лет, — с трудом удерживая открытыми веки, пробурчал он. — В каждом сне. Начинай, я готов.

— Глупый, — прошептала она. — За что?

— Я тебя предал. Бросил умирать, а сам струсил, убежал, уплыл.

— Боже, ты коришь этим себя уже столько лет? — дивилась она. — Глупый мой Ванечка. Какой же ты дурачок, — умилилась она и провела пальцами по его светлой щетине.

— Я тварь, предатель. Поделом мне, поделом, — вздохнул он, с трудом удерживаясь в сознании.

— Ты дурачок, — грустно вздохнула кукловод, утирая слезу. — Ты не бросал меня. Ты дрался до последнего, пока не потерял сознание. Это я дотащила тебя до причала. Я положила тебя в лодку, отвязала канат, но не успела спуститься в лодку. Ее погнало сильной волной. Глупый, глупый мой Ванюша.

— А ты? — закрывая глаза, прошептал Иван.

— Меня свалила в воду ринувшаяся на причал тварь, — гладила она, давясь слезами его волосы. — Ты ни в чем не виноват. Слышишь?

— Угу, — засыпая, буркнул он.

Она, прикусила свой палец, чтобы не расплакаться. Осознавая, что он в неведении столько лет пытал сам себя ее образом, ни за что, она закрыла глаза, тяжело вздохнула и нежно поцеловала его лоб.

В этот момент в кабинет вернулся Хмык. Застав, склонившуюся над Иваном фигуру в балахоне он на миг замер, после быстро захлопнул дверь и задвинул засов.

— Ты с ума сошла? — зашептал куратор. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Я хотела вмешаться в ход дела.

— Какое дело? Тебе нужно убираться из города как можно скорей! Тут все светится от радиации. Бешенные, это просто облученные, а Влад никакой не монстр, а кучка сбрендивших технократов. Ванька, — качнул он головой на спящего мастера, — ликвидировал их всех до одного. Все, тема закрыта. Все концы в воду.

— Не закрыта, — прошептала в ответ кукловод. — Иван и те, кто с ним был. Они свидетели. Магистр и так, что-то подозревает. Если Ваня не исчезнет, это будет мой провал. Меня либо устранят, либо сошлют заниматься второстепенными делами.

— И что теперь делать? — задумчиво потер длинный шрам на щеке куратор.

— Что — что, — ответила со вздохом кукловод. — Они должны исчезнуть. А лучше умереть.