«48 минут, чтобы забыть. Осколки»

Виктория Побединская 48 минут, чтобы забыть. Осколки

Осколок 1. Виола

Яркий свет и нестерпимая головная боль, а вокруг странный монотонный гул.

Пол подо мной мерно раскачивается, и я, пытаясь подняться, упираюсь ладонями в ледяной металл. Белая краска вытоптана так, что сквозь нее просвечивают серые проплешины.

Почему я лежу на полу?

Осторожно перевожу взгляд, осматривая место, где нахожусь, но не узнаю его. Два ряда кресел справа и слева. За широкими овальными окнами проносится незнакомая, укрытая снегом местность.

Поезд? Как я оказалась здесь?

Мимо проталкиваются подростки с дорожными сумками и массивными рюкзаками на плечах. В руках у них гитары, а сами ребята непрестанно болтают и громко смеются. Я хватаюсь за голову, крепко зажмуривая глаза.

Кто я? И почему не помню, как сюда попала?

Сердце вырывается из груди. Паника накатывает лавиной, от которой не сбежать, и я прерывисто вдыхаю, пытаясь успокоиться.

– С вами все в порядке, мисс?

Я резко поворачиваю и вскидываю голову.

Чуть наклонившись вперед, пожилой мужчина в длинном бежевом плаще и такого же цвета шляпе встревоженно протягивает руку.

– Все… в порядке… – повторяю я за незнакомцем, вздрагивая и испуганно понимая, что не знаю, как звучит собственный голос. Выходит тихий хрип, будто кто-то расцарапал связки. Я откашливаюсь и пробую ответить снова: – Всё в порядке, я просто… я не знаю…

– Вам плохо? Может, позвать кого-то на помощь? Вы едете одна?

Слишком много вопросов! Я сжимаю руками голову. Боль пульсирует, посылая заряды раскаленного электричества сквозь каждую клетку тела, и я снова зажмуриваюсь. Почему я не помню даже собственного имени? Разве можно такое объяснить? Никто не поверит, что я не сошла с ума!

– Мисс… мисс? Может, нужен врач?

Я отрицательно мотаю головой. Воздуха не хватает. Стены давят. Опираясь на руки, я пытаюсь подняться, несмотря на покалывающую в ногах слабость.

– Виола! – кричит кто-то с другого конца вагона. – Виола, подожди!

Я инстинктивно поворачиваюсь в сторону шума. Невысокая полноватая женщина с туго закрученными кудрями темно-серого цвета подбегает ко мне, подхватывая под руку.

Неужели я ее знаю?

– Ты упала? – Она поднимает меня за локоть. И тут же, не дожидаясь ответа, начинает говорить сама: – Это все давление. Я ведь предупреждала. Зачем ты убежала одна, девочка? Мы же собирались прогуляться вместе, но только я отвернулась, а тебя уже и след простыл.

Она продолжает без умолку тараторить, и по тому, как она коверкает согласные, я отчётливо различаю северо-восточный диалект, очень редко встречающийся в нынешнее время. На секунду задаюсь вопросом, почему я могу перечислить все виды английских диалектов, но не знаю, кто я и где? Из всей бесполезной болтовни умудряюсь уловить лишь одну полезную вещь: меня зовут Виола.

– От этой погоды у меня опять разгулялась ужаснейшая мигрень, – жалуется женщина, крепко держа меня под руку, пока мы идём из вагона в вагон. – Поэтому поможет только крепкий чай. Только не Эрл Грей, потому что в тот раз…

Но я не слушаю. Все еще дрожа изнутри, рассматриваю пассажиров поезда, пытаясь зацепиться хоть за одну знакомую деталь, но ни один из проходящих мимо людей мне не известен. Блондины, брюнеты, высокие, полные и худые, кто-то из них может знать меня?

– Ты уронила, – произносит ласково женщина, вручая мне черную сумку на тонком ремешке. Я забираю ее, надеясь, что внутри окажутся документы, кошелек или водительские права. Она продолжает цепляться за мою руку, словно мы знакомы давным-давно. Сначала я решаю, что, может, она моя родственница, но с её слов понимаю, мы всего лишь попутчики. Только кто «мы»?

Я окидываю себя взглядом с ног до пояса и отмечаю, что на мне дорогая одежда. На запястье золотые часы, которые совсем не выглядят подделкой. Кожаные ботинки, как и темно-синие джинсы, явно куплены не на распродаже в сетевом универмаге. И тут я понимаю, что даже не знаю, как выгляжу.

Нужно срочно найти зеркало. Туалет. В туалете оно обязано быть.

Я вытираю потные руки о ткань брюк, оглядываясь и все ещё надеясь, что увижу знакомое лицо.

Мы проходим через раздвигающиеся двери вагона, и в самом конце я замечаю табличку со значком уборной.

– Мне нужно в туалет, – прочистив горло, выдавливаю я, освобождаясь от цепкой хватки попутчицы, и иду вперед.

– Хорошо, милая, я подожду тебя здесь.

Женщина присаживается на диванчик неподалёку. По громкой связи объявляют, что через двадцать минут поезд прибывает на станцию.

Я подхожу к кабинке и дергаю дверь. Запрета! Черт!

Здесь негде сесть, потому я опираюсь спиной на окно и судорожно открываю сумку. Какие-то чеки на лекарства, список покупок из супермаркета. Между блокнотом в кожаном переплете и косметичкой зажат кошелёк из мягкой, слегка шершавой кожи. Я обыскиваю содержимое: пара мелких купюр, пластиковые карты, университетский пропуск и, наконец, абонемент в библиотеку. Стандартный набор любой студентки.

Кто-то толкает меня и я, едва не роняю все из рук. Мимо проносится мальчишка, голося на весь вагон, следом за ним гонится девочка помладше. Я бросаю в их сторону гневный взгляд, потому что их пронзительный визг только усиливает не прекращающуюся ни на минуту мигрень.

Запихав все обратно, я закрываю кошелек и на дне сумки нашариваю паспорт. Любопытство, сражаясь со страхом и смятением, все же пересиливает, и я открываю первую страницу.

– Виола Элизабет Максфилд, – читаю я свое имя. Впервые.

Мне двадцать один год. Мой день рождения пятого ноября.

Я изучаю фотографию, запечатанную государственным штампом. Моя ли она? Скорее всего, да, но понимание того, что я не знаю, как выгляжу, и мои ли это документы, врывается в голову вихрем вопросов, принося новую порцию боли. Я закрываю глаза, пытаясь справиться с подступающей паникой. Опираюсь рукой на туалетную створку и делаю несколько глубоких вдохов.

Внезапно дверь уборной открывается, и я вваливаюсь внутрь, потеряв равновесие, но чьи-то руки ловят меня прежде, чем я успеваю растянуться на мокром грязном полу. Внутри отвратительно пахнет, и я, поморщившись, тут же отворачиваюсь, но цепкие пальцы продолжают удерживать меня под локти.

– Неужели нельзя смотреть под ноги? – цедит незнакомец сквозь зубы. Он явно не в настроении.

Я поднимаю взгляд. Никогда не видела таких необычных глаз, лукаво притягательных и пугающих одновременно. Словно кто-то бросил тлеющий уголь в лед. Даже в тусклом свете туалетной лампы я могу разглядеть, как резко голубой цвет контрастирует с тёмным ободком радужки и чёрными волосами, неравномерными прядями спадающими на лицо.

Я встаю, пытаясь сделать шаг внутрь комнатки, но дверь в уборную настолько узкая, что двоим взрослым людям не удастся никак развернуться. Я не могу войти, а он не может выйти.

– Может, выпустишь сначала? – небрежно бросает парень, и в этот момент я замечаю, что в его нижней губе, слева и справа, поблескивают серебряные кольца. Поджав губы, я останавливаю взгляд на стоптанных ботинках с небрежно обмотанными вокруг щиколоток шнурками и потертых джинсах.

Незнакомец сжимает мои предплечья, пытаясь переставить меня, чтобы выйти, но я сбрасываю его ладони и проговариваю по слогам:

– Не прикасайся, – а потом отпихиваю от себя, желая поскорее отделаться. Кажется, он мечтает о том же самом. Разглядывает пару секунд, а затем проталкивается через дверь, повернувшись боком и намеренно задев по пути.

– Эй, смотри, куда идешь! – вырывается невольно, но парень не оборачивается, а только бросает: «Таким, как ты, следует летать самолётом».

Обида заполняет до самого горла, щеки краснеют. Наивно было полагать, что такой тип промолчит, но выяснять отношения у меня нет времени, да и находиться рядом с ним еще хоть на секунду дольше я бы хотела в последнюю очередь.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, медленно вдыхаю ещё раз, поморщившись от царящего внутри запаха, и разворачиваюсь, вглядываясь в собственное отражение.

Отражение Виолы Максфилд.

Рыжая! Ещё и с кучей веснушек по всему лицу! Не просто на носу парочка, как у героинь мультфильмов. Их так много, как звезд в галактике. Я пялюсь на незнакомую пару глаз, растерянно глядящих из-под накрашенных ресниц. Дотрагиваюсь до своих волос, пропуская их сквозь пальцы, словно тонкие медные нити. Девушка в отражении делает тоже самое.

– Вот же мы с тобой попали, – шепчу я, соединяя в одно целое незнакомый голос с таким же незнакомым лицом.

Рыжая молчит. Только смотрит в ответ испуганно.

Чем дольше я разглядываю ее – себя, тем сильнее поднимается внутри липкий, скользкий страх. Я не знаю, что делать дальше. Где искать помощь, и кто мне вообще поверит? Лихорадочно перебираю в уме варианты, что могло произойти, но ничего действительно разумного в голову не приходит.

Я упала и ударилась головой? Но ни на волосах, ни на лице нет ссадин или следов крови. Приняла какой-то серьезный наркотик? А могла ли? Сомневаюсь. Не знаю, какой была та Виола, что широко распахнув глаза, глядит на меня из зеркала, но я бы никогда не стала глотать запрещённые препараты!

Я пялюсь на свое отражение несколько минут, задумавшись, пока не подскакиваю от гулких ударов, разносящихся металлическим дребезжанием по кабинке. Кто-то требовательно барабанит кулаком по двери, и я открываю металлическую защелку.

– Виола, – моя незнакомая-знакомая заглядывает внутрь, – я уже боялась, что с тобой что-то случилось. Вдруг опять стало плохо. – Она приобнимает меня за плечи, и я не сопротивляюсь. Удивляюсь своей покорности, но рядом с кем-то, кому не безразлична, чувствую себя спокойнее.

Она ведёт меня куда-то, рассказывая о том, как в поездах её обычно укачивает. Я чувствую аромат лекарств – травяной и немного горький, по-больничному неприятный, но зато прекрасно перебивает запах общественной уборной. Уже за это, он мне нравится.

Женщина – а ведь я до сих пор не знаю её имени – уверенно шагает вперед, не глядя по сторонам.

– Пришли, – вдруг говорит она, остановившись, и, подняв с кресла сумку, принимается запихивать ее наверх. Я осматриваюсь. Свободных мест три. На столе между сиденьями – пара стаканчиков из Старбакс. У стенки парень с русыми, коротко стриженными волосами, глубоко задумавшись, глядит в окно. Я сажусь напротив, но только успеваю поднять глаза, как натыкаюсь на недоуменный взгляд.

– Милая, это ведь мое место, – лепечет попутчица. – Твое рядом с женихом.

Мы «с женихом» одновременно вскидываем головы, а затем оба переводим взгляд на женщину, словно синхронистки в бассейне. Как можно незаметнее я пытаюсь рассмотреть свой безымянный палец и едва не подпрыгиваю на месте, потому что на нем блестит золотое кольцо, но ещё больший страх меня охватывает, когда я вижу точно такое же на руке сидящего напротив.

Как я не заметила сразу?

Я помолвлена?

– Неужели поссорились? – склонив голову на бок, спрашивает женщина, улыбаясь так, будто умиляется двум младенцам.

Парень неловко улыбается и берет меня за руку. Ладони у него широкие, теплые, а ещё влажные.

– Конечно, нет. Когда бы мы успели? – медленно произносит он низким, слегка глуховатым голосом, несколько нервно сжимая мои пальцы. Я автоматически напрягаюсь, но молчу, оставаясь безучастным наблюдателем. Парень отпускает, и я тут же прячу трясущиеся руки, чтобы не выдать себя.

– Ну вот и славно, – Мария – так, судя по бирке на саквояже, что она прячет наверх, зовут мою надоедливую соседку – с энтузиазмом начинает восхищаться идеей свадьбы в пригороде Парижа, и тут до меня доходит, что она говорит о нас.

Я чувствую, как горю до кончиков ушей. Надеюсь, на фоне рыжих волос и таких же веснушек, это выглядит незаметно. Чтобы скрыть смущение, я медленно пересаживаюсь, по ходу пытаясь незаметно рассмотреть парня, все еще не в состоянии поверить, что я и он вместе. Я даже слово «мы» произнести не в силах.

Судя по всему, он предпочитает совсем не разговаривать с окружающими. Наверное, интроверт. Вжался в угол, пытаясь как хамелеон слиться с белой стеной вагона, и это даже комично, потому что не заметить такого слишком сложно. Чего уж говорить, парень с таким лицом и телом заставит любую девушку нервничать, захлёбываясь в слюнях и восторгах, – слишком уж ладно выглядит. Даже подозрительно.

Широкие плечи обтянуты тонким джемпером, сквозь который просвечивает рельефная линия мускулатуры, русые волосы аккуратно уложены на бок. Да он словно сошел с рекламного плаката! И хоть и сидит, все равно заметно, что высокий, не меньше шести с лишним футов.

Мысленно я даю себе «пять» за то, что мой жених такой красавчик. Под ребрами приятно покалывает. Он определённо подходит под тип парней, который мне нравится, но я все равно продолжаю искать в его взгляде хоть что-то, за что смогу зацепиться: морщинку между бровей, шрам, любую ужимку или эмоцию, которая всколыхнет внутри что-то и докажет, что я не схожу с ума. Воспоминание или ощущение: мягкое и согревающее, как чашка горячего шоколада в зимний вечер, или наоборот пламенное и возбуждающее, как прикосновение холодного щелка к раскаленной коже. Но бесполезно.

Мария-с-багажной-бирки, продолжая болтать, называет его Шон. Я пробую это имя на вкус, беззвучно проговаривая по буквам в надежде, что оно вызовет внутри хоть какие-то ассоциации. Будто встречу старого знакомого, которого не видела много лет, но ждала как никого другого.

Тоже ничего.

Я чувствую, что упускаю какую-то важную деталь, мелочь, которая составит все части мозаики вместе. И тут меня осеняет. Ослепляющая догадка вспыхивает внутри так, что дыхание перехватывает. Это предположение нужно срочно проверить, потому если то, что случилось со мной не случайно, значит эта кара небесная, психологический эксперимент или наказание за грехи может работать в обе стороны.

Обхватывая двумя руками теплую, широкую ладонь Шона, я наклоняюсь ближе и, настолько ласково, насколько позволяет актерский талант, произношу:

– Милый, ты не проводишь меня в уборную, а то голова снова кружится.

Я глажу пальцами мозолистую ладонь. Мышцы под моими пальцами тут же напрягаются.

– Не отпускай ее больше одну, – наставляет Мария.

Распахнув карие, словно шоколад, глаза, Шон поднимается и, подает руку, помогая мне встать. Что ж, парень научен манерам.

Мы так близко, что я могу почувствовать запах его кожи. Но это не ожидаемый аромат дорогого одеколона или средства для бритья.

Бензин. И немного машинное масло.

За красивой оберткой прячутся сплошные сюрпризы.

Мне хочется спросить так много. Например, почему он работает в мастерской, ведь это странно. Он мог бы быть моделью или актером, но я запихиваю эти мысли в самый дальний угол своего разума, решая, что выясню этот момент позже.

Когда мы оказываемся достаточно далеко от нашей попутчицы, я тяну его за рукав, прося остановиться:

– Постой! – Какой же он все-таки высокий по сравнению со мной! Приходится задрать подбородок и немного отстраниться, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я хотела поговорить.

Я мысленно стараюсь сопоставить все факты, что узнала.

Потеря памяти.

Мой разум выглядит как стена, на которой иголками прикреплены десяток мелких листочков с написанными на них открытиями, только проблема в том, что ни одно из них ни на грамм не приблизило меня к пониманию причин случившегося.

– С тобой точно все в порядке? – интересуется Шон, и между его бровей появляется крошечная, не больше рисового зернышка, морщинка.

– Да, просто закружилась голова, – мило улыбаюсь я. «Не считая того, что я гуляю по черт-знает-куда-направляющемуся поезду под руку с парнем, от которого пахнет неприкрытой сексуальностью и бензином, и не помню ни капли из собственной жизни. Даже того, что ела на завтрак». – Мы же с тобой помолвлены и едем во Францию… – Заглядываю я в глаза, словно отбившийся от стада олененок. Шон неуверенно кивает.

Кто-то в вагоне хлопает дверью, и нас обдает холодный воздух вперемешку с едва уловимым запахом дыма.

– Ведь мы давно вместе, – осторожно предполагаю я, хотя руки аж дрожат от нетерпенья. Видимо, выдержка не была моей сильной стороной.

– И, естественно, ты знаешь обо мне все.

– Ну, не все конечно… – медленно произносит парень и замирает, неотрывно вглядываясь в ответ.

Я слишком долго позволяла этому спектаклю длиться, но теперь в этом больше нет необходимости. Плевать, что он подумает. Выдержав нарочитую паузу, я произношу:

– Когда у меня день рождения, Шон?

– Что? – парень недоуменно смотрит на меня. – Милая, что за странные вопросы?

– Какого числа мой день рождения? – повторяю я почти с вызовом, но Шон отвечает таким невинным взглядом, будто нет ни единой причины, почему я злюсь. И тут меня снова выручает Мария, наша прекрасная, говорливая попутчица, потому что я понимаю, что при Шоне она ни разу не назвала меня по имени. И я сбрасываю эту бомбу.

– Как меня зовут?

Шон нервно сглатывает, пытаясь неловко приобнять меня одной рукой, но я отстраняюсь, внимательно наблюдая за его лицом. На нем написана лишь одна эмоция – растерянность. Мои ладони с каждой следующей секундой его молчания потеют всё сильнее и сильнее.

– Ты не помнишь, верно? – Я и сама не знаю, спрашиваю ли или декларирую это как факт, вот только теперь ситуация выглядит ещё хуже.

– Черт, нет… не имею ни малейшего понятия. – Потирая переносицу, как будто у него раскалывается голова, он присаживается на свободное сиденье, и я устраиваюсь рядом. – Прости.

– Виола Максфилд, приятно познакомиться, – выдавливаю я из себя. – Что ты еще не помнишь?

– Не знаю, я как будто в вакууме, – обреченно произносит парень. – Очнулся после долго сна здесь, в вагоне, примерно полчаса назад.

Мое сердце начинает так стучать, словно выпрыгнет сейчас из горла. С это же момента и в моей жизни все пошло кувырком.

– Это первое, что и я помню.

Шон резко поднимается и произносит:

– Идем. – Он хватает меня за руку и тащит за собой, словно воздушного змея на веревочке. Странно, хотя мы знакомы всего полчаса, рядом с ним я чувствую себя в безопасности, как за стеной, и кем бы не являлся этот парень для меня раньше, но у нас уже есть кое-что общее. Общий груз тайны на плечах, что роднит сильнее, чем любые узы.

– Куда ты меня тащишь?

– Туда, где очнулся, однозначно там остались наши личные вещи. Надо проверить багаж.

Мы протискиваемся мимо идущих навстречу, почти бежим обратно. Я решительно сжимаю кулаки и осматриваю купе. Под аккомпанемент недоуменных взглядов мы обшариваем все свободные места возле скамеек, но ничего, кроме его куртки и моего пальто, не находим.

– Что у тебя с собой? – спрашивает он, залезая в свои карманы и выгружая оттуда свернутые купюры и кожаное портмоне.

– Только сумка. – Я тянусь к молнии, чтобы высыпать содержимое на столик, но меня останавливает бодрый голос контролёра:

– Приготовьте билеты! – Я перевожу взгляд на Шона, на что он молча поднимает плечи. Я начинаю судорожно рыться в сумке, и содержимое моей косметички рассыпается по полу.

– Давай же, может, они у тебя в одном из карманов? – тормошу я парня, а сама опускаюсь на колени, принимаясь запихивать вещи обратно.

Шон трясёт свои вещи, шарит по карманам, но внутри пусто, как и в наших головах.

Я поднимаю испуганный взгляд на тучного мужчину в ярко-синей униформе, в его руках зажат компостер, и он ждёт.

Шон делает шаг вперёд. Я прячусь за собственным парнем, как трусиха.

– Послушайте, мы потеряли билеты… может, мы сможем договориться, заплатить сейчас?

Меня окатывает волной стыда, раскаленной и красной – какой позор! – но я отталкиваю её, убеждая себя, что сейчас это не самая главная из проблем.

Шон сможет уладить эту ситуацию. Определённо. Потому что так и излучает уверенность.

Тишина в вагоне весит тонну, а взгляд проверяющего укоряет громче любых слов, когда нас, публично обругав, выгоняют, выбив на тонкой бумажке штраф.

– Аккуратнее! – Контролер практически выталкивает на промозглый, залитый светом перрон, где уже знакомые руки ловко подхватывают, рождая на уровне подсознания уверенность: даже если упаду, меня обязательно поймают.

– Спасибо, – выдавливаю я улыбку, и теплый пар вырывается следом. Шон сдержанно кивает в ответ.

Люди на станции практически не выходят, лишь пара человек садится в поезд. Я отчётливо вижу, как на платформу из соседнего вагона другой проверяющий выпроваживает двух парней, так же как и нас минуту назад.

И один из них мне уже знаком. Тот странный тип, с которым я столкнулась в туалете. Он складывает руки на груди, рассматривая практически пустой перрон, и его взгляд останавливается на мне. Чёрные пряди падают на глаза, выглядывая из-под серой шапки.

Его друг, стоящий рядом, что-то рассказывает, активно жестикулируя, и вдруг в голову приходит мысль, что его светлые волосы можно сравнить со снежным сугробом или горкой взбитых сливок.

Состав испускает облако пара из-под колёс и издаёт протяжный вздох. На перроне остаёмся лишь мы четверо.

– Надо решить, что делать дальше, – вырывает из раздумий низкий голос Шона. – Пойду спрошу у тех парней, может, они знают, как добраться до ближайшего города.

Я остаюсь на месте, ожидая. Вдалеке мягким золотом мерцают огни; судя по табличке, мы на станции Эмблсайд. Ветер приносит запах печеных яблок и корицы из пекарни, притаившейся на другом конце вокзала. На секунду меня пронзает приступ острой тоски. Ведь где-то находится мой дом, и наверняка ждут родители.

В сгущающихся сумерках отрывисто мигает сигнал к отбытию. Я рассматриваю все ещё стоящий на перроне поезд, словно жду, когда он рванет с места, как ракета, наверное потому, что поезда в кино всегда так делают. Странно, что я помню такие вещи как кино, но не помню, что ела на завтрак. Но этот поезд трогается с места настолько лениво, как будто ему просто наскучило стоять на месте и он решил сменить обстановку.

Состав, покидая перрон, свистит снова, на этот раз громче и четче. Я провожаю его и разворачиваюсь. Из здания вокзала поспешно выходят трое мужчин. Один из них поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Меня словно окатывает холодной водой. Не знаю откуда, но уверена, чувствую, что эта встреча не сулит ничего хорошего.

– Шон, – тихо зову я, но парень успел уйти достаточно далеко, чтобы не услышать мой голос.

– Девчонку брать первой! – И я кидаюсь в сторону, где приютились несколько магазинчиков, торгующих сувенирами.

Что за черт? Пульс бьется у меня в горле, пока я несусь, поворачивая то влево, то вправо, петляя между сиденьями и стойками с цветами.

От страха ноги немеют, я и бегу на сплошном адреналине. Кидаюсь к одному из киосков в надежде найти телефон и вызвать полицию, по пути зацепляя стойку с вещами и опрокидывая ее. По полу разлетаются белые футболки и разноцветные магниты. Я падаю на колено, заскользив на гладкой плитке. Тут же вскакиваю, но, дернувшись, застываю, потому что незнакомый мужчина направляет на меня пистолет. Сжав губы, он взводит курок.

– Она здесь! – кричит он остальным. Я делаю шаг назад и поднимаю руки вверх. Крепко зажмуриваю глаза, когда внезапно потолок надо мной обрушивается. Навес из брезента падает, сбивая меня и мужчину с ног, засыпая с головой рюкзаками, зонтами и различной мелочевкой. Раздается несколько выстрелов, я точно знаю, что снаружи происходит драка.

Паника превращается в колючий ком и застревает в горле. Нет, нет, нет.

– Хоть бы его не убили, – бьется мысль в голове. Больше всего на свете я боюсь остаться одна.

Откуда-то изнутри магазина слышен крик продавца. Я опускаюсь на четвереньки и пытаюсь выползти из-под упавшего тента, переступая через разбросанные товары. Меня тошнит от звуков глухих ударов, доносящихся с площади, собственной слабости и беспомощности, я не могу разобраться в том, что происходит, и почему оказалась втянута в какую-то жуткую историю.

Брезент подымается, и я хватаю рукой валяющуюся рядом стеклянную сувенирную бутылку и готовлюсь драться или броситься бежать.

Сердце сжимается. Я в ловушке.

– Виола, с тобой всё в порядке?

Шон протягивает руку, помогая подняться. А его глазах беспокойство. Я все еще дрожу и, крепко обхватив себя руками, начинаю медленно дышать, пытаясь унять панику.

Те трое, что пришли за мной, лежат на земле без сознания. А Шон и парни, которых, как и нас, сняли с поезда, стоят полукругом над ними, их кулаки покрыты пятнами крови.

– Что это было? – спрашиваю я. – Вы кто?

– Так, значит, вот кто такая Виола. – Брюнет пристально меня разглядывает своими синими, как штормовое море, глазами. Снова.

– Очуметь! Как же круто! – аж подскакивает на месте второй, проводя рукой по торчащим вверх светлым волосам. – Я даже подумать не мог, что так умею! Нет, ты видел, видел? – обращается он к другу, но тот не отвечает.

Блондин протягивает ко мне руку, но я отшатываюсь назад и врезаюсь спиной в грудь Шона.

– Артур Кавано, приятно познакомиться. – Он широко улыбается, обнажая два ряда зубов, не слишком ровных, берет мою руку в свои ладони и энергично её пожимает. На его скуле наливается синяк, но его самого это, кажется, совершенно не беспокоит. – Можно просто Арт, а этот угрюмый тип – Ник. Я рад, что мы наконец тебя нашли.

– В каком смысле «нашли»? – выдергивая руку из его тонких ладоней, практически шиплю я, прижимаясь ближе к «своему» парню. Я знаю, что он, как и я, совершенно ничего не понимает. – Я хочу знать, почему вы двое меня ищите и кто вас послал.

– Вряд ли кто-то сможет дать ответ на эти вопросы, потому что ни один из нас ни черта не помнит, – Ник достает из кармана клочок бумаги и протягивает мне. – Это было у меня в руках, когда я очнулся в поезде.

На помятом листке в клетку неровным, дрожащим почерком написана лишь одна фраза: «Первым делом найди Виолу и Ш…» Далее текст прерывается, оставляя на бумаге лишь след от росчерка чернил. Слова написаны коряво, едва читабельно, словно у пишущего заканчивалось время.

– А вот моя, – протягивает мне другой клочок его напарник.

«Этот странный фрик с тёмными волосами – твой друг!»

– Что за бред! – раздражаюсь я, комкая оба листочка и отбрасывая в сторону. Запускаю пальцы в волосы и крепко сжимаю виски.

Я не помню, кто я. Не знаю, где нахожусь. Только что неизвестные люди хотели меня убить.

Снова начинаю нервничать: эти парни что-то недоговаривают, наверняка что-то плохое. Совпадение ли, что они тоже потеряли память?

На несколько секунд между нами повисает тяжелая пауза. Ник обращается к Шону, возвращая меня из мира переживаний на землю:

– Значит, ты и есть Шон?

– По крайней мере, так было последний раз, когда я проверял, – строго говорит он. – Шон Рид. – Он бросает на брюнета осторожный взгляд. – Не расслышал твоё имя.

– Николас Лавант, – коротко отвечает тот, протягивая руку.

– Так что дальше? – спрашивает его друг.

– Надо отсюда валить, пока полиция не приехала, – говорит Шон, опускается на корточки и достает оружие подосланного агента. Следуя его примеру, Ник забирает пистолет у другого и засовывает за пояс. – Труднее выследить нас поодиночке, чем всех вместе.

– Нет, нужно держаться вместе, – отрезает Ник. – Самое главное сейчас найти машину. А дальше по пути разберёмся.

Парни как по команде переходят на бег, а я следую за ними. Дыхание превращается в облачка белого пара. Сейчас зима, и хотя снега нет, холодный воздух с каждым вдохом обжигает легкие. То и дело я вляпываюсь в лужи и островки снега, и каждый раз благодарю себя за то, что на мне обувь без каблука.

Шон движется чуть впереди, словно он здесь главный. Вероятно, в той жизни он был парнем, в которого могла без памяти влюбиться любая девчонка. Неужели, когда-то это сделала я? Могу ли довериться ему сейчас? В любом случае, у меня нет выбора.

Мы бежим около двадцати минут. Торговый квартал сменяется домами, стоящими ровными короткими улочками. Парни осматриваются и кивают в сторону маленького двора, огражденного невысоким забором. Ник с Артом легко перемахивают через него. Мне это сделать оказывается сложнее, и Шон поднимает меня сзади, передавая в руки парней. В доме не горит ни одна лампочка, и когда Артур начинает ковырять замок на двери автомобиля, до меня наконец доходит вся серьёзность ситуации.

– Вы что, хотите украсть машину? – спрашиваю, переводя испуганный взгляд от парня к парню. – Серьёзно? Это же уголовное преступление!

– Если у тебя есть идея получше, мы можем вынести её на коллективное рассмотрение нашего маленького заседания присяжных, – бурчит Арт, зажав в зубах тонкую металлическую спицу.

Я думаю, что прежняя Виола никогда так не осознавала свою уязвимость, как я в этот момент, потому что оказалась черт знает где, в компании трех совершенно незнакомых мужчин, каждый из которых может убить меня при желании одной рукой, и улик не останется. Но уже через десять минут сажусь на пассажирское сидение чёрного угнанного внедорожника, даже не задаваясь вопросом, есть ли вообще у кого-то из них права. «Прежнюю меня наверняка бы волновал этот вопрос», – думаю я, крепче прижимая к груди маленькую сумку с вещами, связывающими меня с прошлой жизнью.

До шоссе мы добираемся относительно спокойно, потому что движения на дороге нет.

Как, в общем, и пути назад.

Осколок 2. Знакомство

Окрестности, проносящиеся за окном, сливаются в красочный туман, поднимающийся сероватым облаком к малиновому небу. Если мы все ещё в Англии, в чем я уже на самом деле не уверена, то, судя по погоде, сейчас зима. Бесконечные поля, устремляясь вдаль, мягким ковром раскинулись на многие километры, монотонно повторяя свой однообразный узор уже в течение целого часа.

– Итак, – произносит Арт, сворачивая с центрального шоссе на узкую дорогу, – есть идеи, что за хрень произошла на вокзале?

Шон в это время перетряхивает содержимое карманов и бумажника. Ник на переднем сидении, сняв с шеи серебряную цепочку, разглядывает металлический жетон.

– У вас тоже такие? – поворачиваясь, спрашивает он. – На моем личный номер и надпись «Экспериментальный Бета».

Шон запускает пальцы за воротник, вытягивая тонкую цепочку с висящей на ней металлической пластинкой.

– Аналогично.

– Как и у меня, – раздается голос Арта с места водителя. – Я свой ещё в поезде заметил.

– Если мы солдаты, нас будут искать, – надевая цепочку обратно, говорит Ник. – И светит нам трибунал. Но самый главный вопрос: кто тогда она?

Он указывает на меня, и я вжимаюсь глубже в сидение.

– Она моя девушка, – отвечает Шон, – или невеста, черт знает, мы это пока не выяснили. – Он поднимает руку, показывая тонкое кольцо.

– Прекрасно, – закатывает глаза Ник. – Но вы слышали, что те агенты искали ее. Что ты помнишь? – он обращается снова ко мне, и кажется, едва сдерживает нетерпение.

– Ничего. Я ничего не помню и понятия не имею, кто эти люди и почему меня ищут.

– Мне это ужасно не нравится, – отвечает Ник, собирая раскиданные на коленях карточки обратно в портмоне. – Чувствую я, из-за девчонки все это дерьмо происходит.

– Хочешь уйти? – Шон приоткрывает окно, и салон наполняется бодрящим воздухом. – Можем остановить машину, и ты свободен.

Он говорит негромко, но уверенно. Мне нравится его способность справляться с ситуацией, не повышая голос.

– Давайте сперва перекусим, – предлагает Арт, улыбаясь, словно пытается разрядить обстановку. – А дружелюбие проявите потом.

Ник сердито сверлит взглядом дырку в лобовом стекле, а я отворачиваюсь к окну, прислонившись к холодной поверхности лбом. Земля, покрытая мягкой растительностью, словно зелёное покрывало, пролетает мимо. За спиной остаётся дорожный знак въезда в город, и Артур сбавляет скорость.

Я открываю боковой карман сумки и, вытащив оттуда несколько смятых чеков, обнаруживаю на дне телефон. Любопытство так и вопит и, ликуя в душе столь важной находке, я захожу на вкладку с сообщениями. Первое имя, которое бросается в глаза – «Отец». Я открываю сообщения, которыми мы обменивались, но не нахожу ничего важного, кроме стандартных фраз вроде тех, что я в порядке. Более того, начинаю гадать, какие между нами вообще были отношения. Ладили ли мы? Были ли близки? Судя по тому, что мы пишем друг другу лишь пару раз в год – не похоже.

Я пытаюсь найти контакт мамы, но в записной книжке такого имени не существует. Значит, у меня есть лишь отец. Где он сейчас? Беспокоится ли обо мне? Может, стоит ему позвонить? А если я выдам себя?

Пока я обдумываю, что лучше предпринять, взгляд останавливается на строке с надписью «Любимый», и я медленно касаюсь пальцем вкладки. Просматриваю сообщения, начиная читать снизу вверх. Большинство ничего не значат, мы договариваемся о встрече или просто желаем друг другу спокойной ночи. Но одно сразу же привлекает внимание.

«Нас опять заперли в лаборатории, я должен писать дневник, но сижу и мечтаю о тебе. Черт, я мечтаю о тебе почти все время».

Лаборатория?

Может, мы часть жуткого эксперимента? Бред! Такое бывает только в фильмах.

Я прокручиваю ленту текста дальше, не желая пока делиться с попутчиками найденной информацией.

«Ви, я так соскучился, что мечтаю поцеловать каждую веснушку. Не сердись на солнце, ведь я обожаю их».

Я читаю одно послание за другим, захлебываясь словами и пытаясь сдержать неуместную улыбку, но уголки губ тянутся вверх, словно кто-то натягивает их, привязав тонкие ниточки.

Поворачиваю голову, исподтишка разглядывая Шона. Мы сидим близко, наши колени соприкасаются, но он не отодвигается и, похоже, не возражает против этого. Жаль, я не могу вспомнить наш первый поцелуй. Интересно, было ли между нами что-то большее? Опускаю глаза к экрану и решаю отмотать сообщения к самому началу, находя первое.

«Ви, ты не отвечаешь на мои звонки. Неужели я все испортил? Но знаешь, на этот раз я не буду извиняться за то, что поцеловал тебя прошлым вечером. Да, я разрушил нашу возможную дружбу, но не жалею об этом. Пожалуйста, открой дверь, потому что я прямо за ней».

Я прокручиваю ещё чуть-чуть вверх.

«А знаешь, мне даже нравилось покидать твою комнату через окно. Я чувствовал себя героем того самого романа, о котором ты рассказывала пару дней назад. Люблю тебя, веснушка! Уже скучаю!»

В моих чувствах по отношению к Шону пока пусто, но прочитанные слова касаются сердца, разжигая внутри нежное пламя симпатии. Я не знаю этого парня, но почему-то верю каждой строчке, и на душе становится теплее.

«Сегодня Джесс наорал на весь отряд. На самом деле парни ни при чем. Он в очередной раз угрожает снять меня с позиции командира (это уже забавно, правда?). Встретимся на нашем месте в десять?»

Значит, Шон является командиром отряда? Это звучит логично. Такой строгий и суровый снаружи, тонко чувствующий внутри. Мне нравится, как он делится со мной мыслями каждый вечер. Это как писать друг другу письма. С одной стороны, старомодно, но при этом так романтично.

«Засыпаю, сидя на совещании. Поговори со мной, веснушка, иначе наказания мне не избежать. Несмотря на то, что я не спал всю ночь, в чем, между прочим, ты виновата, я все равно заявлюсь сегодня снова. И да, то чёрное белье просто восхитительно!»

Значит, мы…

Я покрываюсь румянцем и кошусь на Шона, будто подглядываю за чужой жизнью, заполняя словами, сказанными другой девушке, гулкую пустоту. Заполняя себя чужой историей любви. Он поднимает на меня взгляд и… улыбается?

– Всё нормально? А то у тебя выражение лица… взволнованное, что ли?

– Да, в порядке, просто читала сообщения, – тараторю я в ответ. К лицу приливает жар, и я опускаю глаза, разглаживая несуществующие складки на своём пальто. – А то я ведь совсем тебя не знаю.

Шон протягивает руку, и я подаю свою в ответ. Этот жест такой простой, но мне он кажется настолько интимным, как первый поцелуй. Сердце бьется с бешеной силой, и когда я решаюсь поднять взгляд на парня, меня перебивает уже хорошо знакомый раздраженный голос. Либо у меня паранойя, либо единственная причина его дурного настроения – я.

– Так и знал, что от тебя будут неприятности. – И прежде, чем я успеваю сделать хоть что-то, Ник оборачивается, выхватывает из моих рук телефон и, опустив стекло, выкидывает его в окно.

– Эй! – обиженно восклицаю я, от неожиданности и распирающей злости надувая щёки. – Что ты сделал?! – Растерянность сменяется гневом, наслаиваясь на нее, потому что я только что потеряла хоть тонкую, но все же связь со своей прошлой жизнью. – Там же могла быть важная информация, которая поможет понять, кто я.

– Когда тебе прострелят твою глупую голову, поверь, эти знания тебе не понадобятся, – даже не повернувшись, отвечает Ник. – Откуда иначе взялись те «люди в чёрном» на вокзале? Они как будто знали, что мы там.

Я вскидываю руки и отворачиваюсь. Это просто невозможно!

– Как можно понять, что делать дальше, если даже не знаешь, кто ты и почему за тобой гонятся?

Ник упирается в приборную панель ногой и окидывает меня с ног до головы стальным взглядом.

– А может, есть вещи, которые лучше не помнить?

– О чем ты? – удивлённо спрашиваю я. – Ты ведь не можешь знать наверняка, если ничего не помнишь. Либо ты врешь, либо что-то недоговариваешь.

Он отворачивается, слегка поморщившись, оставляя меня в полнейшем замешательстве. А если он прав? Вдруг наша прошлая жизнь была настолько ужасна, что помнить хуже, чем забыть? Вдруг мы все приняли осознанное решение что-то стереть из памяти?

– Насчёт телефона Ник прав, – доносится голос Арта. – С помощью этой штуки нас легко выследить. Он включает поворотник и меняет полосу, промчавшись мимо туристического автобуса.

– Надеюсь, ни у кого больше телефоны в карманах не припрятаны? – произносит Ник и тут же добавляет, хватаясь за бок: – Нам бы остановиться где-нибудь на ночь?

– И поесть, – вклинивается Арт.

– Снимем номер в гостинице.

– А как насчёт еды? – не унимается блондин.

Я наклоняюсь между сиденьями, чтобы внимательно рассмотреть его.

– Как ты в данной ситуации можешь ещё думать о еде? Мне даже крохотный кусок в горло не полезет.

Артур пожимает плечами:

– Борьба требует много сил!

– Какая, к черту, борьба? – откликается его друг.

– Что значит «какая»? Во имя добра, мира и справедливости! Не зря же за нами объявили погоню, чувствую себя героем блокбастера.

Я улыбаюсь и откидываюсь обратно на спинку сидения. Следующие часа три мы по большей части молчим. Солнце уже давно село, так что мы едем в темноте и тишине.

Артур переключает станции, пока не останавливается на старой попсовой песне и тут же начинает её напевать. Часы на моей руке показывают почти полночь.

– Только я помню тексты песен? – спрашивает он и принимается старательно насвистывать мелодию, повторяя за радио приёмником.

– Нет, я тоже, – подаю голос. – Что ты ещё помнишь из мирового устройства?

Парень чешет затылок, ероша светлые волосы.

– Таблицу умножения. Но это не точно. Фильмы помню, как зовут королеву Англии, ну и вот, – указывает он рукой на руль, – помню, как вести машину.

– Я помню фрагменты из своего детства, – тихо говорит Ник.

– Серьёзно? – удивлённо переспрашиваю я. Почему только у него одного есть воспоминания из собственной жизни? – А у меня пустота.

– Не знаю почему, но некоторые сцены я вижу чётко.

Я ожидаю, что сейчас Шон вступит в разговор, но он молчит. Смотрю в его сторону и вижу, что парень прислонил голову к окну, закрыв глаза. Наверное, спит.

– Мы тебя еще не напугали окончательно? – интересуется Арт. – Уверен, в твоих планах не было записи «тусить», – он изображает в воздухе кавычки, – с кучкой незнакомцев на угнанной машине.

– Уверена, что с удовольствием бы прочитала, что «было в моих планах», но кое-кто выкинул мой смартфон в окно. – Я смотрю на Ника испепеляющим взглядом, но он не поворачивается.

– Не обращай на него внимания, – говорит Арт и тут же, подмигивая, добавляет: – Пусть это будет нашим маленьким секретом: он просто не умеет им пользоваться.

Ник цокает, и я на этот раз не сдерживаю улыбку.

Мы проезжаем знак, на котором светоотражающей краской вспыхивает надпись, что до Воркингтона две мили, и останавливаемся у первой гостиницы, расположившейся недалеко от трассы. Небольшие двухэтажные домики, раскиданные среди многовековых деревьев больше напоминают летний лагерь, чем отель, и мужчины, оценив это место как безопасное и удобное в случае внезапного отступления, остаются довольны выбором.

Шон просыпается, только когда машина останавливается, Арт выходит на улицу узнать о свободных номерах.

Я нервно ерзаю, тянусь к своему парню и шепчу:

Потирая глаза, он наклоняется ближе:

– Я не могу сложиться за гостиницу. У меня при себе нет наличных. Только карточки, но ими же нельзя нигде расплачиваться, верно? Давай я потом отдам тебе.

– Что? Ох, не переживай. Мы же вроде как вместе, – смущенно отвечает он.

Арт с Шоном регистрируются, называя вымышленные имена. Мы с Ником ждём у входа в гостиницу.

– Номера 12 и 14, – говорит Шон, поднимая затертые и поцарапанные карточки, на которых висят металлические ключи.

– Наш двенадцатый, это же самое лучшее число! – вырывая один из брелков, радостно восклицает Артур, и в ответ на наши недоуменные взгляды, добавляет: – Вы что, не знали, только в НБА под этим номером играло 327 спортсменов! А ещё в НХЛ считается…

– Идём, Виола, – перебивает Шон, и я, пожав плечами, мол, рада была бы дослушать, да не судьба, послушно шагаю следом.

Шон открывает дверь, пропуская меня внутрь первой. Я на ощупь нахожу выключатель прямо у входа, и крошечный номер заливает тусклый жёлтый свет. С центре стоят две односпальные кровати, застеленные полинявшими покрывалами, и я с облегчением выдыхаю. Спать в одной постели с парнем я пока не готова. Кресло приютилось в углу возле широкого окна в пол, а напротив кроватей – узкая тумба с телевизором.

– Ну, какие у тебя есть мысли на счёт происходящего? – произносит Шон, закрывая дверь. Он проходит внутрь комнаты, снимает куртку и аккуратно складывает ее на покрывало.

Я бросаю на него беглый взгляд и тут же, застуканная на месте преступления, опускаю голову, отгораживаясь стеной собственных волос. С его невероятно идеальной осанкой и широкими плечами он даже в простой рубашке и джинсах выглядит как модель. Стоит взглянуть на этого парня, как в животе скручивается клубок ниток, и я не уверена – от голода ли, адреналина, бушующего до сих пор в крови, или того впечатления, которое он на меня производит. Но отмечаю, что это даже… приятно.

– Я прочитала в сообщениях, которые ты присылал, что вы все служили вместе. Ещё ты упоминал какую-то лабораторию. И что какой-то Джесс угрожает снять тебя с позиции командира. Возможно, те агенты, что ищут нас, связаны с этим.

– Возможно. Это немного, но… спасибо. – Он подходит к окну, отодвигает плотную коричневую штору и осматривает парковку перед отелем.

Я не рассказываю, что между нами было, исходя из писем. Я морально разбита, мне грустно и страшно. И так хочу, чтобы он понял меня сейчас без слов. Чтобы прочитал все на лице, развеял страхи. Только Шон этого не делает.

Я падаю на одну из кроватей, закрывая руками глаза.

– Всё нормально? – интересуется парень, и я уверена, случись такое вчера, он бы вне всяких сомнений постарался бы меня успокоить, крепко прижать к себе, обнимая. Но все произошедшее случилось сегодня, а теперь мы – незнакомцы.

Раздается стук в дверь, заставляя прекратить жалеть саму себя, и я подскакиваю.

– Кто? – рявкает Шон, доставая пистолет, и медленно подходит к двери.

– Это мы, у Ника тут проблема, – раздается приглушенный голос Артура. Шон распахивает дверь и, когда парни входят внутрь, тут же закрывает замок, задвинув цепочку.

– Что случилось?

Ник садится на кровать, стаскивает с себя черную кожаную куртку, стиснув от боли зубы, и я вижу, как большое красное пятно расплывается по его левому боку.

– Почему молчал? – безэмоционально спрашивает Шон, словно видеть ранение для него не впервые.

– Не думал, что серьёзно.  – Ник, поморщившись, поднимает тонкую ткань футболки, и я вижу болезненный красный порез, вокруг которого все запачкано кровью. Видимо, во время драки его задели.

– Нужен алкоголь, для обеззараживания. – Шон указывает рукой на Арта. – Идём, заодно проверим местность. Дверь никому не открывать! – командует он, и парни вместе покидают номер. Я подхожу к двери и запираю её на замок.

– Вот черт! Могу поспорить, это была моя самая любимая футболка! – полностью стаскивая с себя окрашенную красными пятнами вещь, произносит Ник.

– Очень смешно. На твоём месте я бы больше беспокоилась о зияющей ране между твоих ребер.

Я поворачиваюсь и застываю, разглядывая сидящего вполоборота парня. Он не такой крупный и накачанный, как Шон, хотя видно, тоже регулярно тренируется. Но моё внимание привлекает правый бок, половину которого занимает чёрная татуировка. Дерево с тонкими, гибкими ветвями пересекает ребра, поднимается вверх и опутывает плечо. Каждая деталь прорисована так чётко, словно приглашает заглянуть в другой мир. Ветер треплет листву, а на широкой ветке привязан ловец снов, перья которого тянутся вдаль, вероятно, гонимые ветром. Зачем солдату набивать себе татуировку на половину торса? Этот факт кажется более, чем странным.

– Судя по количеству шрамов, скорее всего, меня ранили не впервые, – произносит Ник и, будто почувствовав шелест моих мыслей, резко поворачивается, встречаясь со мной взглядом. Его бледность в данный момент только усиливает блестящую синеву глаз.

– Хочешь воды? – нахожусь я и, чтобы не выдать свои подозрения, подхожу к столу и беру прозрачный стакан.

– Хочу морфин или хотя бы хороший косяк.

– Ты всегда увиливаешь от ответов, пряча правду за колкостями? – закатывая глаза, пока Ник не видит, спрашиваю я.

– Нет, просто есть особая категория людей, с которыми я не желаю делиться той самой правдой, – парирует он.

Я с резким стуком опускаю стакан на место и, сложив руки на груди, оборачиваюсь, опираясь на тяжёлую деревянную тумбу бедрами.

– Я слышала то, что ты сказал про меня в поезде. Из-за нашей стычки я так тебя раздражаю?

Ник молчит. Он внимательно и сурово разглядывает меня, ни на секунду не отводя свой тяжёлый взгляд, и медленно произносит:

– Просто не люблю людей, которые видят только то, что на поверхности, хотя вроде как делают вид, что главное внутри.

Я замираю.

– Ты сейчас на меня, что ли, намекаешь? – спрашиваю я, пытаясь понять, что на уме у этого парня. – Да как ты можешь в чем-то меня обвинять, когда сам ничего обо мне не знаешь?

Ник бросает короткий совершенно мрачный смешок:

– Я ничего не знаю о тебе. Ты ни фига не знаешь обо мне. Мы все четверо вообще ни черта не знаем друг о друге, но я готов поспорить, Виола, что мы с тобой абсолютно одинаковые. Вот почему я тебя вижу насквозь. Никто из нас не показывает свою истинную сущность. Так что мы оба притворяемся. – Ник в этот момент выглядит иначе. Несмотря на ранение, его поза полностью расслаблена. Глаза прищурены, а на губах играет хитрая, едва заметная улыбка. – А таким людям лучше держаться подальше друг от друга. Они как магнитные шарики, ну, знаешь, такие, что врезаясь друг в друга, отталкиваются ещё больше.

Его голос приглушенный и вкрадчивый. Он не злится, между нами скорее просто взаимная неприязнь. На генетическом уровне. Возможно, в этом Ник прав. Этого парня вообще понять сложно, слишком уж он скрытный. И раздражительный.

– Великолепно, – бросаю я, одними губами добавляя «придурок», и усаживаюсь на другую кровать спиной к развернувшейся в той части комнаты кровавой картине, потому что слишком устала, чтобы пытаться переубедить его или переиграть в остроумии. Я просто хочу отдохнуть, свернуться калачиком на выцветшем покрывале и забыться.

Часы на стене медленно перемалывают время, и я рада, что ни один из нас больше не нарушает негласный уговор молчания. Парни возвращаются спустя пятнадцать минут, что-то тихо между собой обсуждая. Шон говорит об оружии, но я едва его понимаю. Зайдя внутрь, он достает из-под пиджака виски, а может, это водка, все равно я не пью. А я не пью?

– Ну, – поднимая бутылку вверх, спрашивает он, – кто будет исполнять роль полевого хирурга? – его взгляд перепрыгивает с меня на Арта, и когда добровольцев не находится, произносит: – Кавано, давай ты.

– И чем я его должен шить, по-твоему? – вскидывается тот. – Я же тебе не сраный врач, и у меня никаких условий – ни ниток, ни игл, ни как его… зажима какого-нибудь хирургического… Не буду я.

Шон открывает ящик тумбочки возле одной из кроватей, достает оттуда дорожный швейный набор и бросает на кровать рядом с Ником.

– Обычной ниткой зашей.

– А можно, я на улице подожду? – выдавливаю из себя, в этот момент очень порадовавшись, что до сих пор ничего не ела. Потому что в глотке встает такой ком, что будь внутри хоть какая-то пища, она, определённо, попросилась бы обратно.

– Нет, тебе нельзя выходить одной, – отрезает Рид.

Я присаживаюсь в кресло, гнездящееся в углу комнаты, подобрав ноги и прижав их к себе, и кладу сверху подбородок. Шон вытаскивает длинную иголку, отрезает кусочек нитки и запихивает все в стакан со спиртным. Я вижу, как, стиснув зубы, Ник отворачивается в другую сторону. Шон выглядит бледным, но действует чётко и размеренно. У меня возникает ощущение, что ему явно доводилось заниматься подобным.

Я кривлюсь, не в силах больше смотреть, и зажмуриваю глаза. Стараюсь глубоко вдыхать через нос, чтобы побороть приступ тошноты, но даже находясь в противоположной части комнаты, я словно чувствую, как Нику больно. И это странно, потому что мои ощущения почти осязаемы. Это очень, очень странно. Он громко дышит и периодически выругивается на Шона.

– Ты как? – раздается голос Арта. Я не уверена, кого из нас он спрашивает.

– В порядке, – отвечает Ник, и добавляет, обращаясь, видимо, к Шону: – А ты не можешь делать это дерьмо быстрее?

Внезапно перед глазами возникает белая вспышка, и тут же все вокруг погружается во тьму. В ушах металлически звенит, а голова начинает раскалываться от боли. Сжав ладонями виски, я закрываю глаза. Голова трещит напополам, и я крепче вцепляюсь в волосы, но это не помогает. Я медленно сползаю по спинке кресла, как тающая свеча.

Слышу крик у себя в голове. Кричу я…

Что происходит?

Осколок 3. Фотография

Я кричу изо всех сил, но с губ не срывается ни звука. Сердце колотится так, будто сейчас задымится. Перед глазами мелькают провода и толстые иглы. Я отчаянно пытаюсь вырваться, но не могу.

Секунды, минуты, часы – время затягивает в темные топи, и я тону, погружаясь все ниже под воду. Она смыкается над головой, смертельной отравой проникая в разум. Глубже и глубже.

Чьи-то руки трясут меня за плечи.

– Виола, с тобой все в порядке?

Словно металлический дождь, предметы с резким звоном падают на пол. Стекло разбивается, разлетаясь на сотни осколков. Шум оглушает на секунду, ударяет по ушам. Звук приносит боль, будто пытается залезть под кожу, проникнуть в кости и разорвать сознание на тонкие ленты.

Глухие удары отражаются от стен, покрытых белой керамической плиткой.

Я пытаюсь пошевелиться. Но не могу.

На запястьях широкие кожаные ремни.

Перед глазами вспыхивает образ: седеющий мужчина в военной форме. Внутри поднимается паника. Он собирается причинить мне боль. Он уже причинял мне боль раньше.

Не могу объяснить, но я это точно знаю… Не могу сбежать…

Стук разбивающихся о бетон капель.

Звук хлыста.

Все внутри сжимается.

Я падаю, падаю, падаю…

А потом становится тепло.

Я в безопасности.

Чьи-то руки гладят мое лицо, губы касаются нежно. Тонкие, длинные пальцы обхватывают запястья.

Я касаюсь подушки щекой, проваливаясь в воздушные облака. Кто-то шепчет мое имя…

– Дыши, просто дыши, – чей-то низкий голос пытается вывести из забытья. – Сейчас станет легче.

– Уводи ее, быстро! Арт, помоги мне!

Сознание трескается, расходится по швам, превращаясь во вспышки холодного света и боль. Как же больно! Комок раскаленной стали взрывается у меня в висках, и сотни металлических игл вонзается в голову.

– Хватит! Хватит! Хватит! – умоляю я. Пусть это прекратится!

Я бегу по коридору, не оборачиваясь. На потолке отчаянно мигают лампочки, мерным треском создавая белый шум, и мне хочется разодрать кожу, чтобы только избавиться от этого звука. Толкаю со всех сил тяжелую металлическую дверь, она со скрипом открывается, и мир заливает солнечный свет…

– Виола, посмотри на меня! – Я с трудом разлепляю глаза. Надо мной нависает Шон, удерживая за плечи. – Ты меня слышишь?

Его сильные руки трясут меня, словно шёлковый платок на ветру, и я пытаюсь произнести сухими потрескавшимися губами: «Хватит». Потому что хочу только одного – чтобы меня не трогали! Чтобы никто не прикасался ко мне!

Свет от висящей на потолке люстры совсем тусклый, но даже он ослепляет, и я крепко зажмуриваюсь, спасаясь от жжения в глазах. С губ слетает тихий, почти не слышный стон, и Шон, опускаясь рядом со мной на колени, аккуратно кладёт руку мне на голову, прижимая к своей груди. Его сердце бьется так громко, что я чувствую стук щекой.

– Как ты, говорить можешь?

Я киваю, хотя не в состоянии произнести ни слова. Пытаюсь встать, но ноги будто набиты ватой и, потеряв равновесие, ускользаю из его рук и падаю. Шон успевает меня подхватить и усаживает в кресло.

– Ты точно в порядке? – обеспокоенно интересуется он. – Потому что по виду не скажешь.

Фрагменты воспоминаний вновь врезаются в голову мучительным каскадом образов и тело сотрясает дрожь. Я вытираю рукавом пот со лба, заодно убирая с лица взмокшие пряди, и осматриваюсь, стараясь успокоиться. Арт, вытянувшись в струну, опирается рукой на тумбу, словно ожидая моей реакции или нового приступа. Глаза Ника широко распахнуты. Как и пару минут назад, он сидит на кровати и прижимает к боку полотенце.

Головокружение проходит быстро, и я уверяю парней, что со мной все в порядке. Но в порядке ли?

Плюхнувшись на кровать, я крепко обнимаю подушку. Арт с Ником вернулись в свой номер и уже наверняка спят. На двери в ванную щёлкает замок, и Шон выходит оттуда в облаке пара, вытирая посеревшим полотенцем волосы.

В комнате царит полумрак, если не считать тусклого света ночника на прикроватном столике, но я все равно отчетливо вижу его крупную фигуру. Он присаживается на свой матрас и аккуратно складывает полотенце у самого края.

– Как ты? Голова не болит?

Я дотрагиваюсь до висков, слегка массируя, и провожу пальцами по волосам, пытаясь придать им некое подобие причёски. Хоть в нынешней ситуации внешний вид должен интересовать меня меньше всего, я чувствую желание выглядеть если не привлекательно, то хотя бы прилично. Ведь если сегодня днем Шон был просто незнакомцем, теперь он стал парнем, которому я хочу понравиться.

– Вроде нормально, – отвечаю я и сажусь по-турецки, поправляя потрепанное покрывало. – Это было похоже на вспышку. Как будто фрагмент из прошлого, нарезанный из кусочков разных кинопленок, склеенных вместе, но не совсем чёткий.

– Наверное, это хорошо, да? – нерешительно поднимает он на меня глаза. – Значит, воспоминания возвращаются?

Я пожимаю плечами:

– Мне кажется, мы никогда по-настоящему ничего не забываем. Моя жизнь всё еще там, – дотрагиваюсь я пальцем до виска, – но погребена под ментальными развалинами. Кто-то специально разрушил всё внутри, я в этом уверена. Вопрос только кто? И зачем?

Шон откидывается назад, опираясь на руки, и внимательно меня разглядывает. В желтом свете лампы я замечаю несколько широких шрамов на его груди. Ник тоже говорил, что его ранили не впервые. Что это – настоящие боевые отметки или следы военных экспериментов, о которых парни ничего не помнят?

– Знаешь, с одной стороны, я мечтаю, чтобы тебе больше не было мучительно больно вспоминать, но с другой – хочу, чтобы ты меня помнила. Я, наверное, эгоист? – Небольшое смущение пробегает по его лицу, но он моментально его прячет.

– Ты не эгоист, – улыбнувшись уголками губ, отвечаю я. – Обещаю, что постараюсь вспомнить. «А если не вспомнить, то узнать заново», – добавляю мысленно.

Шон укладывается на кровать и, сложив руки за голову, глядит на растрескавшийся потолок.

– Артур не звонил? Как там Ник? – спрашивает он.

– Нет. – Я подтягиваю сумку к ногам, высыпая её содержимое на кровать и принимаюсь внимательно рассматривать. – Кстати, я хотела поговорить с тобой про Ника…

– А что с Ником?

– Тебе не кажется странным, что он один из вас? – спрашиваю я, повернувшись к Шону. – Разве солдат может выглядеть таким образом? Пирсинг, татуировки, его прическа. Ты же понимаешь, о чем я? Ни в одном военном подразделении не станут такого терпеть.

– Да, я тоже об этом подумал, – взъерошив свои коротко стриженные волосы, отвечает он. – Но у Лаванта такой же жетон, как и у нас. И он тоже ничего не помнит.

– Или притворяется, что не помнит, – бурчу я, перебирая содержимое сумочки и рассматривая каждый предмет, потому что хочу узнать, кто она – я. Вряд ли состав косметички может много сказать о хозяине, но нужно хоть чем-то занять руки. – Мне кажется, не стоит ему доверять.

– Что ты предлагаешь? Выгнать его?

– Не знаю, но надо быть осторожными.

– Он один из нас, Ви, а солдаты своих не предают, – бровь Шона дергается вверх, словно осуждая.

Я демонстративно закатываю глаза. Господи, до чего же Рид правильный! И наивный!

– Шон, не все такие, как ты.

Я открываю кошелёк и вытряхиваю оттуда все содержимое. Внутри одного из отделов лежит небольшая фотография, и я подношу её к лицу, внимательно разглядывая.

Тут я еще совсем девчонка, худая, несуразная, с забавным хвостом на макушке. Ссутулившись, я стою возле старого каменного фонтана, часть бортов которого разрушена временем, а основание затянуто коркой малахитово-зелёной плесени. Рядом со мной четверо мальчишек не старше двенадцати. Пасмурное небо, затянутое низкими грозовыми тучами, создает гнетущее впечатление, но несмотря на погоду, все весело улыбаются в камеру. Ребята одеты в одинаковую защитную форму и коротко подстрижены. Я узнаю как минимум трех из них! Прищурившись, я рассматриваю их лица, пытаясь отыскать черты сходства со взрослыми версиями.

Шон, как и сейчас, выше остальных. Он смотрит прямо в камеру, улыбаясь своей фирменной широкой улыбкой. Ник, в отличие от себя нынешнего, выглядит почти нормально. Одна его рука перекинута на плечи Арта, а кисти замотаны белыми бинтами. Кавано же, помимо светлых волос, выдают светящиеся круглые глаза с расходящимися от них лучиками и фирменные ямочки на щеках, придающие парню вид шкодливого младенца. Но мой взгляд останавливается на четвёртом мальчике. У него темно-русые волосы и широкие густые брови. Он стоит ближе всех ко мне, и я с удивлением обнаруживаю, что держу его за руку, переплетая пальцы.

Странно, что из всех фотографий, которые могут храниться в бумажнике, я выбрала эту. Бессмыслица какая-то! Я со стоном падаю назад на подушку, закрывая лицо ладонями.

– Ты в порядке? – Шон осторожно прикасается к моей руке, будто хочет успокоить, но на самом деле скорее опасается моей реакции. «Клянусь, если он ещё хоть раз спросит все ли в порядке, я его ударю», – мысленно раздражаюсь я, но, убирая руки от лица, мило улыбаюсь и киваю. Тут же, в ответ на моё лицемерие, в голове раздается голос: «Мы с тобой абсолютно одинаковые. Вот почему я вижу тебя насквозь. Никто из нас не показывает свою истинную сущность. Так что мы оба притворяемся». Чёртов Ник! Я отмахиваюсь от его слов, как от назойливой мухи.

Шон наклоняется вперед, опасаясь нового приступа, и не сводит с меня глаз.

– Взгляни, – протягиваю ему фотографию и ожидаю реакцию, покусывая губы. Пару минут он молча рассматривает карточку, не произнося ни слова. Его губы поджаты в раздумьях. И пока он анализирует ситуацию, я прихожу к выводу: все, что делает этот парень, имеет цель и необходимость. Каждый его дальнейший шаг планируется заранее. Каждое слово тщательно продумывается и взвешивается. Словно цель всей его жизни – ни минуты не потратить на лишние действия или пустые рассуждения.

А я не такая. Мне кажется, что не такая. Но не зря ведь говорят, что противоположности притягиваются?

– Зато мы теперь знаем, что Николас действительно один из нас, – возвращая мне фото, Шон откидывается обратно на подушку. – По крайней мере, в том возрасте он выглядел нормально.

– Прекрасно! Но когда я окажусь права, не говори, что я тебя не предупреждала!

Шон вздыхает, а я поворачиваюсь на бок, подкладывая руку под голову, и пользуюсь возможностью получше его рассмотреть.

– Ты что-нибудь помнишь из своего детства? Родителей, друзей, может, свою собаку?

– Нет. – Шон протягивает руку к ночнику, выключая его, и комната погружается в темноту. – Такое чувство, будто я только родился. Сразу взрослым. Звучит глупо, но это так.

– А вот Ник помнит, – намеренно делая ударение на имени, говорю я.

– Снова ты за свое, – усталость явственно проступает в его голосе.

Ну почему так? Миллион вопросов, как пчелиный рой, атакует мой разум, Рид же, как остров невозмутимости, молча продолжает пялиться в потолок.

– Подумай сам, ведь это странно, что у меня в кошельке лежит ваше фото. Ни отца, ни матери. А фотография многолетней давности. Что-то важное случилось тогда… в детстве. И Ник единственный его помнит.

– Я не знаю, Ви, – кажется, терпению приходит конец. – Спроси его сама, раз уверена, что он помнит.

– Пф-ф, несмотря на то, что сейчас я не доверяю своей памяти, словам Ника я не доверяю ещё больше!

– Давай спать, – произносит Шон, зевая. – Через пару часов рассвет, а утром надо решить, что делать дальше. Поговорим после.

Он прав. Мой разум сейчас так устал, что вряд ли я смогу заставить его разобраться в случившемся. Возможно, в предложении Шона обратиться к Нику есть разумное зерно. Вдруг тот и правда что-нибудь расскажет. «Конечно, если подфортит нарваться на его хорошее настроение, – думаю я, натягивая повыше одеяло. – А если уж совсем повезет, то, может, он даже врать не будет».

«Ладно. Выясню завтра», – решаю я, ставя окончательную точку на своих размышлениях. Откидываюсь на подушку, наполнитель в которой свалялся колом, и пытаюсь заснуть. Ворочаюсь с боку на бок, считая ребрами впивающиеся пружины, но сон так и не идёт. После обнаруженной очевидной связи между мной и ребятами я еще больше задумываюсь о четвёртом парне. «Где он сейчас? Все ли с ним в порядке? А вдруг он тоже был в поезде, и мы просто разминулись?»

Я закрываю глаза, мечтая, что утром проснусь в своей постели (где бы она ни была), а все произошедшее окажется дурацким сном. Перед глазами ещё несколько мгновений мелькают мутные образы, а потом разум отключается.

Вокруг совершенная темнота, пахнет затхлостью и моющими средствами. Я оглядываюсь по сторонам, но вижу лишь контуры предметов, так как в помещении совершенно отсутствуют окна. Вокруг меня огромными горами возвышаются баки и металлические стойки со сложенными на них вещами. Я делаю пару шагов и, спотыкаясь о швабру, тихо ругаюсь себе под нос. Пустое ведро, упав, с гулким стуком откатывается к стене.

Услышав громкий хохот, я поворачиваю голову и вижу очертания парня. Да, судя по низкому смеху, это определённо должен быть парень. Он сидит на полу, прижавшись спиной к двери и согнув ноги в коленях.

– Я вижу, ты успокоилась.

– Уверен? – Я пихаю подошву его ботинка носком своего. – Это все еще твоя вина, что мы заперты тут. Возможно, на всю ночь. Все потому что кое-кто внезапно захотел пообжиматься в студенческой прачечной? – наиграно спокойно говорю я и тут же добавляю: – Надеюсь, хоть мальчикам, в отличие от нас, сейчас весело.

– О, им определённо весело, – ухмыляется он. – В компании девчонок из института искусств тем более. Они наверняка уже в кинотеатре.

– Где должны были быть и мы, – поправляю я. – Если бы не твоя вечно ищущая приключений задница.

– Прекрасная задница, должен отметить.

Медленно подхожу ближе, и парень опускает ноги, вытягивая их перед собой. Я сажусь сверху и чувствую, как он проводит руками по моей спине, задирая свободную футболку вверх и касаясь кончиками пальцев ребер.

– Слишком поздно извиняться, уже слишком поздно1, – откинув голову назад, начинает петь он, совершенно безуспешно пытаясь подстроиться под ритм, но так фальшивит, что, поморщившись, я закрываю ему рот рукой и начинаю смеяться.

– Хватит, прошу, – умоляю я, крепче прижимая пальцы к его губам, отчего последние слова становится невозможно разобрать. – Я, конечно, люблю тебя, но, умоляю, прекрати. Ты ужасен.

– Скажи еще раз. Я люблю слушать, как ты произносишь это.

– Что именно повторить? Что ты ужасен?

– Ты знаешь, что… – довольно улыбается он.

– Я. Люблю. Тебя, – шепчу я, с придыханием проговаривая каждое слово.

– Я тоже тебя люблю. С ума схожу. – Мягкие губы касаются моих, осторожно прикусывая нежную кожу, и сильные руки притягивают ближе. – Кажется, ты сказала, что готова на все? – Его губы перемещаются на скулы, затем на подбородок и, оставляя невесомые поцелуи, возвращаются к уголкам моего рта. Этот парень целует намеренно медленно, дразня и растягивая каждое мгновение. Кожа тут же покрывается мурашками, и я, наслаждаясь ласковыми прикосновениями, улыбаюсь.

Второй рукой он касается ладонью моей щеки, поглаживая её. Я слегка прикусываю его палец, решив немного поиграть.

– Я бы с гораздо большим удовольствием посмотрела сегодня вечером обещанный фильм.

Он смеется, затем склоняется ко мне и прижимает губы к уху.

– Лгунья, – шепот обдает кожу волной горячего воздуха.

Его губы пробегают по моей шее, осыпая ее легкими поцелуями как раз под ухом, и кажется, что комната вращается подобно карусели в парке развлечений.

Я нахожу подол его рубашки и начинаю стягивать ее через голову.

– Сегодня я командую, – тоном, не терпящим возражений, заявляю я.

– Есть, мэм, – парень шутливо отдаёт мне честь.

Он стягивает с меня футболку, бросая её в сторону, и скользит пальцами под бретельки бюстгальтера. Тянет их вниз по моим рукам, полностью снимая его. Мы одновременно тяжело вздыхаем.

«Безумие».

Это первое слово, которое приходит на ум, когда мужские руки, задирая одежду, касаются голой кожи, кружа, лаская и рисуя на ней узоры. Именно так я бы рассказала о нас, если бы писала книгу. Мне нравится, как мы цепляемся друг за друга, бросая вызов. Эта сумасшедшая химия возбуждает.

Кончики его пальцев словно связаны невидимым нитями со струнами моего тела, и я со стоном зажмуриваюсь.

«Жадность».

Это слово стало бы вторым, о котором я думаю, когда влажный язык пробегает по моей губе, и я, сжимая пальцами жесткие мужские волосы, тянусь навстречу. Нет больше его. Нет меня. Есть только жар и воздух, который мы делим на двоих. Его язык, его губы, его пальцы, тянущие за волосы.

Дыхание раскаленной волной опаляет кожу. Опустив левую ладонь на мою грудь, он стонет, а правая рука тут же проскальзывает под юбку.

– Пожалуй, это мы снимать не будем, – шепчет парень, отодвигая тонкое кружево в сторону, дразня и распаляя ещё больше. Наверное, третье слово – «слабость».

Я выгибаюсь ему навстречу и прикрываю глаза. Хотя какой в этом смысл? Темнота полная.

– Тише, – выдыхает он. – Твой отец убьёт меня в самом прямом смысле этого слова, если кто-то донесет, чем мы здесь занимаемся.

Я слышу, как расстегивается ремень, шуршат брюки и разрывается обертка презерватива. Металлическая пряжка звонко ударяется о каменный пол, эхом отражаясь от стен.

– Скажи это себе, потому что в прошлый раз из нас двоих ты стонал громче.

Я чувствую его ухмылку, сильные руки впиваются в мои бедра, привлекая ближе.

– Не может быть, – говорит парень, качая головой и вплотную прижимает к себе, чтобы я отчетливо почувствовала его возбуждение. – Уверен, ты первая проиграешь. Спорим? – с вызовом шепчет он.

– Продуешь, – специально раззадориваю я, требовательно прикусывая шею парня.

Вдох. Выдох.

Прикосновения становятся требовательнее, заставляя сильнее выгибаться парню навстречу. Я закрываю глаза, откидываю голову назад, чувствуя, как волосы рассыпается по спине, и остаемся только он и я. Я и этот парень. Он шепчет, как скучал, наматывает волосы на пальцы. Целует меня, дышит мной, любит меня. Так же, как и я его.

В тишине слышны лишь наши тяжёлые вздохи, сталкивающиеся в немом противостоянии и растворяющиеся в темноте маленькой тесной комнатки. Я стараюсь сдерживать себя, но это оказывается труднее, чем казалось на первый взгляд.

– Настало время играть по-крупному, – разносится низкий шепот, и широкая ладонь скользит вниз по моему животу.

– Это нечестно.

– Правила обсуждают на суше, Веснушка. – И его язык встречается с моим, властно заявляя свои права.

Плевать, что я потеряла контроль. Тело напряжено, как струна. Одно движение – и лопнет. Один лишь вздох, который растворяется в моем протяжном стоне. Мы целуемся жестко и глубоко, и как только парень понимает, что победил, стонет, толкается вперед еще пару раз, и где-то в самый разгар бури наслаждения выдыхает мое имя.

– Господи! Что ты со мной творишь! – задыхаясь, произносит он и прижимается щекой к моей груди, слушая ритм успокаивающегося сердца.

Несколько минут никто из нас не нарушает тишины, мы просто ровно дышим в объятиях друг друга. Я пропускаю его волосы сквозь пальцы и целую в макушку.

– Ты негодяй, – с упреком произношу я, но из объятий не выпускаю. – В честном поединке я бы тебя обыграла.

Он ухмыляется, очерчивая большим пальцем на моей груди круги.

– Значит, честно играть явно нет резона.

Я наклоняюсь к его уху и с вызовом шепчу:

– Может, тогда реванш?

Болезненный импульс в висках заставляет распахнуть глаза. Я кручусь, запутавшись в простынях, не сразу понимая, где вообще нахожусь.

Мне жарко, а постель липнет к телу. Я поворачиваю голову и, глядя на мирно спящего на соседней кровати Шона, понимаю, что вчерашний день был правдой. Крепко зажмурившись, замираю без малейшего движения, надеясь вновь погрузиться в сон, чтобы узнать, что будет дальше.

Воспоминания еще окружают, но словно туманная дымка, уже начинают рассеиваться, и я хочу собрать их, как утреннюю росу в ладонь, закрыть и запечатать в разуме.

Я видела все так четко, так правдоподобно. Что, если это был не сон? Вдруг это действительно случилось?

Со мной. С нами.

Я подношу руки к лицу, до сих пор ощущая, как от его прикосновений к телу все внутри трепещет. Поворачиваюсь и, разглядывая спящего друга, улыбаюсь широко, как никогда. Неужели мне действительно так повезло?

Я натягиваю одеяло повыше и прячу глупую улыбку.

Осколок 4. Омела

Меня будит негромкий шепот. Требуется пара секунд, чтобы осознать: произошедшее не было сном.

Я замираю и, не открывая глаз, стараюсь смириться с этим обстоятельством, заставить себя принять действительность, встать и что-то делать дальше, потому что новый день уже наступил. По ощущениям, прямо на меня. Всё тело ломит от усталости как при начинающемся гриппе, а в висках поселилась боль, давящая на веки.

В комнате горит ночник, а шторы задвинуты так, что ни капли солнечного света не проникает внутрь. Парни тихо беседуют, и на миг становится обидно, что они не разбудили меня, чтобы поделиться дальнейшими планами.

Я лежу не двигаясь и практически не шевелясь, вслушиваясь в их шепот.

– Я за то, чтобы вернуться в город, откуда мы бежали, – произносит Шон так, словно его слова не подлежат возражениям. – Ключи к пониманию того, что произошло, находятся там.

– Ключи, ха… – веселится Арт.

– Зная себя, я бы не стал так отчаянно убегать, если бы не было необходимости, – перебивает Ник. – И почти уверен, забрал бы все ключи с собой, – намеренно делая ударение на последней фразе, настаивает он. – Чем мы дальше, тем безопаснее.

– Я могу вернуться туда один, если кто-то из вас согласится остаться с Виолой, – предлагает Шон.

Ник его игнорирует, проходит мимо моей постели и, вытянув длинные ноги в потертых джинсах, усаживается в то самое кресле, где я сидела вчера, пока его зашивали.

– Вставай, принцесса, всем и так понятно, что ты уже не спишь, – произносит он.

Мне становится совестно, что он меня подловил, но несмотря это, стиснув зубы, я отвечаю:

– Не называй меня так.

Съёжившись под пристальным взглядом, я натягиваю одеяло до подбородка, потому что одета только в футболку Шона.

– Так не веди себя соответственно, – перекидывая ногу на ногу, отвечает Ник. В голосе раздражение – должно быть моя неприязнь видна невооруженным глазом.

– Почему бы тебе не отвалить?

Арт, с любопытством наблюдая за нашей перепалкой, посмеивается.

– Может, хватит? – не выдерживает Шон. – Раз ты всё слышала, что думаешь? – спрашивает он, терпеливо ожидая. – Стоит ли возвращаться назад?

Мне кажется, я отвечаю без эмоций, но недовольство все равно просачивается из меня, как вода сквозь трещинки в камне:

– Я пропустила бо́льшую часть разговора, ведь вы не разбудили меня. Как я могу в этом случае хоть что-то предложить? – Схватив свои брюки, я натягиваю их под одеялом.

– Ты не пропустила ничего важного, – лениво отвечает Ник, разглядывая фотографию, которую я вчера оставила на тумбочке. Даже факт, что он взял ее без разрешения, раздражает.

– Я могу остаться с Виолой, пока вы вдвоём вернётесь в город. – Вклиниваясь в разговор, Арт проскакивает между мной и Ником, забирает у него из рук фото и плюхается на свободную кровать, отчего ее каркас противно скрипит. – Думаю, мы поладим. Как считаешь? – Он поворачивается в мою сторону и заговорщически подмигивает.

Я пытаюсь улыбнуться, но выходит криво.

– Кто-нибудь что-то вспомнил? – спрашивает Шон.

Я опускаю глаза и молчу, потому что не собираюсь обсуждать сцену, которую видела ночью. К тому же сомневаюсь, что она не явилась плодом моего воображения.

– Только незначительные детали, – бурчит Ник, опираясь на колени локтями. – Ничего важного.

– Ха! Вот этот красавчик, определённо, я, – широко улыбаясь, Артур тычет в фото пальцем. – А насчёт тебя не уверен, с короткими волосами сложно понять, – указывает он на Ника. – А это кто? Вот этот, четвёртый?

Он подносит фотографию к лицу, будто пытаясь угадать в маленьком мальчике кого-то хорошо знакомого.

– Да какая разница, может, случайно в кадр попал, – Ник отворачивается в другую сторону. – Факт в том, что мы там все вместе. Значит, знакомы много лет.

«Интересно, он пытается убедить в этом остальных?»

Верю ли я ему?

Привычное безразличие на его лице сменяется неловкостью или опасением, а может, и тем, и другим, и мне становится интересно, что именно он вспомнил. Можно назвать это паранойей или интуицией, но я уверена, у него есть секрет, с которым он пока не готов расстаться. И намерена выяснить, что это за тайна.

– Чувак, а ты видел, что Ви здесь выше тебя? – ухмыляется Артур, проворачивая карточку к Нику.

Я тоже заметила этот забавный факт. Виола на фото выглядит гордой, что на несколько сантиметров роста опережает парней. Всех, кроме Шона, разумеется.

– Как и тебя, впрочем, – отмахиваясь от друга, бурчит Ник. – Думаю, надо избавиться от машины и найти новую. А потом на время залечь на дно. Среди твоих вещей было что-то ещё важное? – обращается он ко мне.

– Больше ничего. – Я пожимаю плечами.

Не зная, как еще помочь в расследовании обстоятельств побега, принимаюсь нервно крутить кольцо вокруг пальца. Оно мне немного велико, так что легко делает оборот вокруг пальца, стоит едва подтолкнуть.

Ник продолжает:

– А ещё не помешают патроны. Надо бы сориентироваться, где раздобыть.

– Сколько у нас денег? – спрашивает Шон, прислонившись к комоду и засунув руки в карманы.

Арт начинает попеременно заглядывать во все ящики стоящей рядом с кроватью тумбочки, словно планируя там что-то найти.

– Несколько сотен и карточки.

– Карточки отпадают сразу, – отрезает Ник.

– А у меня ничего, только серьги и золотое кольцо. Если что, можно сдать перекупщику. – Я снимаю круглый ободок и зажимаю между пальцами, поднимая к свету. И тут замечаю, что на внутренней стороне выгравирована надпись.

«…in love 2909 Hlds»

От неожиданности я замираю.

– Шон, дай свое кольцо, быстро! – Соскакиваю с кровати и подбегаю к парню. – Вдруг на нем тоже что-то написано.

Он достает из кармана руку и пытается снять золотой обруч, но тот застревает, проходя через сустав. С некоторым усилием кольцо все же слезает с пальца, и я, разворачивая его к свету, читаю вслух:

«We all fall…»2

Что это значит? Бессмыслица какая-то.

– Мы все влюбляемся! – восклицает Арт, хлопнув ладонью о колено, и в ответ на наши удивленные взгляды, поясняет: – Если соединить две фразы вместе, то получится «Мы все влюбляемся». Что ж, миленькая надпись для обручальных колец.

– Это не обручальные кольца, – произносим мы с Шоном одновременно.

– У нас разные фамилии, – добавляет он, хотя, по сути, кому из парней до этого есть дело?

– Двадцать девятое сентября? – нервно постукивая костяшками пальцев по тумбе, интересуется Арт. – Дата помолвки? Знакомства?

– Не знаю, – разочаровано качаю я головой.

– Это день моего рождения, – поясняет он. Шон же в этот момент напряженно ходит из одного угла в другой. Его брови нахмурены, а рот превратился в тонкую линию. – Может, вы познакомились у меня на вечеринке?

Я плюхаюсь обратно на кровать, зажав кольца в кулаке. Есть ли в выгравированных словах скрытый смысл? Сейчас кажется, что все, что меня окружает – это подсказки в какой-то неведомой игре, правил которой я не знаю.

Либо я просто медленно теряю рассудок.

Шон проходит мимо меня, и на секунду кажется, что этот разговор начинает его напрягать.

– Ладно, не будем терять время. Сначала разберёмся с машиной, дальше посмотрим по обстоятельствам! Идём! – Ник, перекидывая куртку через руку, поднимается следом.

– Куда мы? – спрашиваю я.

– Ты остаешься с Артуром, – отвечает он громко и четко.

– Но может, я смогу быть полезной?

– Для тебя так будет безопаснее, – Шон смотрит прямо на меня, и по его взгляду ясно, что этот вопрос больше не обсуждается.

И, закрыв дверь, они исчезают.

Камбрию захлестнули непрекращающиеся дожди. Иногда со снегом, мелким и колким, словно крошечные ледяные ножи падают с небес; временами проливные, норовящие затопить каменные улицы, на которых отсутствуют канализационные сливы.

Западная часть Великобритании всегда отличалась повышенным количеством осадков, но в эти дни будто десятикратная норма, отмеренная чьей-то щедрой рукой, изливается на головы местных жителей, превращая тротуары в реки, и разглядеть просвет в тёмной завесе туч – сродни подарку на Рождество.

Вот только вижу я всё это по маленькому старому телевизору, потому что Шон строго настрого запретил покидать номер. Два дня подряд они с Ником уходят ранним утром и возвращаются за полночь. Я не знаю точно, чем именно они занимаются, мы же с Артом предоставлены сами себе.

С ним действительно просто. Общаться с Артуром – как играть в пинг-понг. С одним только отличием – сколько бы фраз ты в него не бросал, обратно вернется в три раза больше. Со словарным запасом у парня большие проблемы, но это не мешает ему говорить почти без умолку. Громко, эмоционально, сбивчиво перескакивая с одной темы на другую, иногда даже подпрыгивая от восторга. И на удивление, спустя пару часов, улыбаясь от уха до уха, ты ловишь себя на мысли, что не можешь от разговора оторваться.

Похожий на сказочного эльфа, с небесно-голубыми, по-детски распахнутыми глазами и пепельными волосами, которым многие девчонки позавидовали бы, он не пытается строить из себя «крутого парня», не старается перетянуть одеяло в свою сторону, как это делают Шон и Ник, постоянно бодаясь из-за дальнейших планов. И эта легкость мне нравится.

В первый день Арт выпросил у хозяев гостиницы все настольные игры, которые смог унести, и за двое суток я пятнадцать раз обыграла его в шашки, трижды в шахматы и девять раз Монополию. В Скрэббл он играть отказался сразу, несмотря на то, что я очень настаивала. Видимо, побоялся, что его разгромный счет станет еще более разгромным. Но зато в Дженге ему не оказалось равных. Если бы не случайно захлопнувшаяся дверь ванной, мы бы так и не узнали, насколько Артур талантлив во всем, что касается ловкости рук.

С гордостью, присущей каждому парню, умеющему делать что-то лучше остальных, он ловко вскрыл замочную скважину разогнутой скрепкой, но когда, припомнив угнанный автомобиль, я спросила, где он этого нахватался, внезапно потупил взгляд и пожал плечами. Вопрос был риторическим, просто мысли вслух, но я заметила, он его задел. Поэтому с великим рвением попросила научить и меня. К концу второго дня в наших номерах не осталось такого замка, с которым мы не смогли бы справиться.

Солнце появляется на небосводе спустя два дня, когда мне кажется, что еще немного и взаперти можно чокнуться.

– Арти, ну пожалуйста, – взмаливаюсь я, в очередной раз пытаясь уговорить его выпустить нас из номера.

– Не зови меня так. Звучит, как собачья кличка, – мгновенно отзывается парень и заваливается на кровать, закинув за голову руки. Я вытаскиваю из-под его спины карточки от Монополии, пока он их все не перемял. – Мы с тобой это сто раз обсуждали. Ты видела его, своего «бойфренда»? – уточняет он, изображая пальцами в воздухе кавычки. – Если с тобой что-то случится, он кишки из меня выпустит и на фонарный столб намотает. А я хочу еще пожить.

Арт открывает тонкий журнал, который вчера подобрал в холле мотеля, всем видом показывая, что обсуждать он эту тему больше не намерен. Я грустно вздыхаю и сажусь на кровать и, обняв декоративную подушку, утыкаясь лицом в потертую надпись «Сделано в Китае».

Где-то неподалеку проходит железная дорога: я слышу характерный шум и стук колес. Именно из-за нее я вначале решила, что этот район из неблагополучных. Таких, где по ночам раздается пьяный смех, вокруг разбросаны пустые бутылки и пахнет сигаретами. Но я ошиблась. Вокруг чисто и тихо. Разве что Артур, не щадя голосовых связок, о чем-то трещин фоном.

– Тебе не кажется, что Шон меня игнорирует? – тихо спрашиваю я. – Не могу с ним поговорить уже который день.

При мысли о том, что он меня избегает, сердце решительно протестует.

– Может, помолвка в столь раннем возрасте его испугала? Учитывая, что мы не знаем, есть ли у нас дом и работа, вполне возможно так и есть. Да и вообще хоть образование какое-то. Арти, для парней помолвка – это шок?

Арт, нахмурившись, продолжает листать журнал, и я едва не выкладываю копошащиеся в голове мысли о приснившейся недавно сцене.

– Арт, – тычу его пальцем в бок. – Ты меня слушаешь?

– Что? – поворачивает голову парень.

– О чем думаешь? – спрашиваю я, глядя на не свойственное ему серьезное выражение лица.

– Да так, ни о чем. Просто мысли. Серьёзные мужские мысли.

– Что, правда? Они реально существуют?

Арт, ухмыльнувшись, выхватывает из моих рук подушку и бьет ею меня по голове. Схватив с кровати другую, я замахиваюсь, но Кавано перекатывается волчком и сжимает мои запястья, ловко обездвиживая.

Смеясь и изворачиваясь, я пытаюсь отбиться, попадая по чему придется и, когда Артур наконец меня отпускает, укладываюсь на бок, опираясь на локоть и внимательно за ним наблюдая.

– Ну, а правда, Арт, о чем?

Он пожимает плечами, пытаясь подобрать нужные слова.

– Просто подумал, что у тебя есть хотя бы сообщения в телефоне и фотография. У Ника детские воспоминания. У Шона часы от отца («Надо же, а я до сих пор об этом не знаю»). У меня же вообще ничего, – устало вздыхает он, подкладывая под голову подушку. – Почему я не помню своих родителей, но точно знаю, в какой последовательности взламывать сейфовый замок и какие провода использовать, чтобы завести машину? Я не уверен, есть ли у меня братья или сестры, но зато с закрытыми глазами могу отличить Браунинг от Беретты. Что у меня была за жизнь такая, а, Ви?

– Может, у тебя есть семья и прямо сейчас родственники ищут тебя? – Я касаюсь рукой его плеча в попытке подбодрить.

– А может, и нет. Может, я им не был никогда нужен, – эти слова даются ему особо тяжело.

Чем больше он говорит, тем сильнее заворачивается все внутри. Я смотрю на его непривычно грустное лицо и оттого, как щемит сердце, понимаю, что за эти несколько дней он настолько естественно стал частью моей жизни, словно был ею всегда.

– Не вешай нос, Арти. Не все так плохо. – Хотя я сама в это не верю, но очень стараюсь. – Или ты что-то вспомнил?

– Нет, – качает он головой, – но я говорил с Ником. Он уверяет, что мы дружим уже больше десяти лет. Помнит, как мы познакомились. Уже тогда я промышлял мелкими карманными кражами. – В его голосе столько неподдельной грусти. – Звучит не сильно радужно, верно?

– Ох, – я прикусываю губу, – мне очень жаль. Но это лучше, чем полная пустота, правда же? Как много он тебе рассказал?

– Только некоторые фрагменты. И в его воспоминаниях нет моих близких. Вообще никого.

– Но это не мешает тебе надеяться. Вдруг Ник просто их не запомнил или ошибся?

Повисает пауза, и я протягиваю ему руку.

– Давай-ка выбрось это пессимистичное дерьмо из своей светлой головы. Я приготовлю нам по кружке чая, и мы прикончим ту упаковку круассанов, которые Шон вчера притащил.

– Ни грамма не оставив тем двоим! – Он протягивает руку, чтобы скрепить наш уговор рукопожатием.

– Да с тобой опасно иметь дело, Кавано.

 Он лукаво улыбается в ответ:

Так мы и стоим, улыбаясь и глядя друг на друга, когда дверь открывается и на пороге появляется Ник. Я с недовольством отвожу взгляд в сторону.

В его руках спортивная сумка, на лице как обычно пренебрежение, в глазах усмешка – он всегда так смотрит.

– Плохое настроение, Ви? Прямо с самого утра? – произносит он и, не дожидаясь приглашения, переступает порог номера и, бросая сумка в угол, заходит внутрь.

– Нет, что ты. Добро пожаловать в нашу милую домашнюю тюрьму.

На его лице появляется уже знакомая тень улыбки. Он сует руки в карманы, задирает подбородок и пренебрежительно рассматривает бардак, что мы с Артуром устроили.

– Как приятно, что ты ценишь усилия Рида по твоей защите, – он обращает свой взгляд на меня и переводит на Арта. – Собирайтесь. Мы с Шоном решили, что пора сменить обстановку. По дороге заедем за продуктами. Мы подобрали неплохой дом.

– Толпа – самое лучшее место, чтобы остаться незамеченными, – что-то подобное произнёс Шон, выбирая на карте огромный магазин, состоящий минимум из пяти этажей, каждый размером с футбольное поле.

Убирая прилипшую прядь со лба, я встаю на носочки, выглядывая из-за плеча парня, чтобы осмотреть торговый зал целиком, и следом за ним прохожу сквозь стеклянные двери.

Стоит только войти внутрь, как я оказываюсь в самой гуще людского муравейника. Магазин, щедро украшенный к приближающимся праздникам, шумит и кипит, встречая и провожая покупателей. Календарь скинул большую часть своих листков, неумолимо приближая Рождество, и горящие вывески, призванные напомнить горожанам о том, что они ещё не купили подарки, ярким месивом вспыхивают перед глазами.

Договорившись встретиться у выхода, Ник уходит в противоположную сторону, а мы с ребятами отправляемся в огромный супермаркет, чтобы купить необходимые на первое время продукты, так как теперь нам придется готовить самим. Хотя, предполагаю, мне придётся!

Изучая стеклянные витрины, я двигаюсь следом за Шоном, катящим металлическую тележку вдоль прилавков. Арт на противоположной стороне торгового зала выбирает… да черт его знает, что он там выбирает. Это же Арт.

– Боже, неужели мы, наконец, одни? – ляпаю я первое пришедшее в голову, и Шон поворачивается, вопросительно глядя на меня. За те два дня, что мы с Артом провели в отеле, я виделась со своим парнем буквально пару раз по полчаса. Дошло до того, что он даже переехал в номер к Нику, чтобы, как выразился сам, не будить нас поздним возвращением и ранним подъемом.

– Повтори, пожалуйста, я тебя не расслышал.

Я рассматриваю крошечную родинку возле его глаза, периодически залипая взглядом на длинные светлые ресницы. И тут в голову приходит одна мысль.

– Шон, а ты любишь музыку? – Воспользовавшись ситуацией, я резко меняю тему, ведь давно хотела убедиться, был ли сон воспоминанием или все же вымыслом, порожденным разбушевавшимся воображением. Чувствую, как тут же краснеют щеки, пока взгляд опускается по острому кадыку до горловины мужского свитера.

Я уже невольно представляю, как мы ходили по магазинам раньше. Спорили, что приготовить на ужин, чтобы в итоге заказать китайскую еду и вместо кухни провести вечер у телевизора. От этих мыслей становится тепло.

Шон пожимает плечами, принимая из моих рук банку с вялеными томатами. Ничего не отвечает.

– А петь? – Любопытство буквально сжирает меня изнутри. – Может, ты помнишь пару строк какой-нибудь песни…

Рид озадаченно поднимает брови.

– Я! Я обожаю петь! – раздается позади голос Арта. Он проскальзывает мимо, швыряя к продуктам в корзине не меньше дюжины пачек спагетти. Режим надоедливого соседа активирован. Я бросаю в его сторону взгляд, означающий жестокую расправу, если он продолжит в том же духе. – Ладно, ладно, – демонстративно втягивая голову в плечи и выставляя вперед руки, он резко понижает голос до шепота и снова скрывается в соседнем ряду, жестом показывая, что его рот на замке.

– Так что? – снова задаю я вопрос.

Шон потирает рукой подбородок, на секунду задумавшись, а потом, качая головой, уверено произносит:

– Нет, я не умею петь.

И разворачивает тележку к кассам.

– Ты уверен?

– Абсолютно, – заявляет он. – Не знаю, откуда эта уверенность, но ни чувством ритма, ни голосом я не обладаю.

Мысли лихорадочно струятся по коридорам памяти, пытаясь воспроизвести момент из сна. «Все сходится!» – добавляю я еще одно совпадение в копилку подтверждений нашей любви. Тот парень не просто не умел петь, он делал это ужасно!

Всё было реально!

– Ви, не отставай!

Наконец все идет так, как мне хотелось бы!

Рядом раздается знакомый смешок. Оторвавшись от разглядывания огромного метрового лосося, я поднимаю взгляд и вижу, как Артур, стоя в соседнем ряду, указывает на что-то Шону. Тот хмурится и отрицательно качает головой. Я пытаюсь понять, что именно он пытается сказать другу, и перевожу взгляд вверх, именно туда, куда указывает Кавано.

Зелёная ветка омелы с острыми краями и белыми круглыми зернами висит у нас с Шоном прямо над головой.

– Неужели это та самая ветка поцелуев? – тянет Арт, его глаза лукаво блестят, а уголки губ ползут вверх, словно никакая сила не сможет их удержать. Судя по всему, ему доставляет особое удовольствие наблюдать за реакцией на его подначивание.

– Артур, прекрати, – предупреждает Шон. Но Арт так сильно закатывает глаза, что, кажется, ему больно.

– Прямо сейчас вы двое стоите под омелой, – бубнит он как ни в чем не бывало. – Считается, если поцеловаться под ней со своим возлюбленным, то это будет поцелуй длиною в жизнь. Ну же, это старинная английская традиция, а их нельзя нарушать!

– Не обращай на него внимания, – произносит Шон, умудряясь сохранять на лице каменное выражение. Он отнекивается, как может, но ведь можно и не сопротивляться вовсе?

Честно говоря, никогда еще не чувствовала себя более глупо. Я считала, что мне придется даже «побегать» немного от своего внезапно появившегося жениха. Все же кольцо на пальце дает ему некоторые «права», но, похоже, он даже не собирается меня «догонять».

– Ребята, вы чего, Рождество же! – продолжает свою игру Арт. Его глаза загораются, на щеках появляются ямочки, а значит, ничего хорошего можно не ждать. – Не заставляйте брать вас «на слабо». Ви знает, я не отстану!

И это правда.

При мысли о поцелуе моё сердце начинает бешено колотиться, а в голове снова всплывают фрагменты сна. Я пытаюсь изобразить спокойствие и, повернувшись к Шону, бросаю взгляд на кольцо на пальце.

– Он прав, традиции нарушать нельзя.

Артур усмехается, не отводя глаз. Позади него проходи пожилая пара, держась за руки. Символично.

– Да глупости все это, – чересчур резко отвечает Шон, снова принимаясь разглядывать разложенную на огромных осколках льда свежемороженую рыбу.

Тишина становится слишком громкой.

– Да. Конечно, – отмахнувшись рукой, мямлю я. – Мы не обязаны. Тем более, раз ты не хочешь.

– Нет, – пытается оправдаться Шон. – Просто это как-то неправильно, тебе не кажется? Тем более на людях.

– А ты всегда все делаешь исключительно правильно?

– Думаю, да.

– Видимо, за это я тебя и полюбила! – Удивительно, как щёки Шона вспыхивает. У меня получилось смутить взрослого парня, и должна признать, это мне даже нравится.

– Я просто не хочу, чтобы ты впервые целовала меня по принуждению! – Он сжимает рот в тонкую линию, своим видом словно говоря: «Неужели это и так не понятно?»

Странно, что я об этом не подумала. Забота, которую он пытается проявлять, приятно греет. Мы вместе, но при этом нам все приходится начинать с начала. Признаюсь, это даже интригующе необычно. Бывает, посмотришь какой-то фильм или прочитаешь книгу, и мечтаешь забыть все, чтобы заново насладиться оставившим в душе след сюжетом. С нами сейчас происходит что-то похожее.

– А вдруг, как в сказке, поцелуй снимет заклятие, и мы все вспомним? – выдаю я самую бредовую мысль, которая только может прийти в голову.

– Ты сейчас серьёзно? – Шон ухмыляется, потирая рукой шею.

– Давай в щеку, чтобы угомонить Арта, – поворачиваюсь я боком.

– Ладно, – тянет он и улыбается ободряющей улыбкой, снимая с моих плеч часть волнения.

Понятия не имею, что находит на меня. Возможно, я просто хочу его немного подтолкнуть, но когда тот наклоняется ко мне, вместо того, чтобы подставить щеку, я резко оборачиваюсь и целую его. Сама.

Первая мысль, которая приходит в голову: у меня должна остаться мышечная память о его губах. Но судя по тому, какими обычно бывают первые поцелуи, этот точно не попадёт в число лучших. Шон отскакивает от меня так, как будто я могу его чем-то заразить.

– Прости, – извиняется он, словно это по его вине мы столкнулись ртами, а не по моей. – Случайно вышло.

Он неловко приобнимает меня рукой за плечи, но потом, осознав абсурдность ситуации, тут же отстраняется. Я глупо улыбаюсь, стараясь «держать лицо», хотя внутри разливается горькое разочарование. Я надеялась, что поцелуй развеет напряжение между нами, но увы. Теперь все стало еще запутаннее.

– Всё нормально, ты повел себя как джентльмен, решив не смущать меня на людях, – говорю я и тут же, оборачиваясь, одариваю Артура многозначительным взглядом: «В отличие от некоторых».

Он в три прыжка догоняет нас, пристраиваясь между мной и Шоном, и дальше мы идем вместе. Пока мы ждем в очереди, чтобы оплатить покупки, Арт толкает меня в плечо и дотрагиваясь пальцем до своей щеки, шепчет:

– За воссоединение влюбленных! Рождество ведь почти настало. Я был образцовым мальчиком весь этот год!

– Перестань, – смеюсь я, толкая его в плечо. – Я не куплюсь на твою детскую улыбочку! Тем более Шону это явно не понравится.– Я приму любое твое решение, ведь наша дружба – это то, ради чего я всем пожертвую. Но ты разбила мне сердце, так и знай!

Я отмахиваюсь и, оставив парней вдвоем у кассы, выхожу из бакалеи. Люди, пихаясь локтями и расталкивая друг друга тяжелыми сумками, спешат покинуть магазин.

Вальяжно прислонившись к стене, с небольшим пакетом в руках Ник уже ждет у выхода. Его ноги, обутые в потрепанные высокие ботинки, отстукивают размеренный ритм по полу, руки спрятаны в карманы, а на голову накинут капюшон. Услышав мое приближение, он бросает взгляд из-под длинной черной челки и отходит в сторону, освобождая клочок свободного места.

Вставая рядом и опираясь спиной на стеклянную стену, я прикрываю глаза, стараясь избавиться от стыда за ужасный позор-года-поцелуй и делаю глубокий вдох.

– Бедный Шон, он просто обречён, – медленно произносит Ник. – С таким-то напором в один прекрасный день он проснется и сам не поймет, как оказался глубоко и несчастно женат. – На его лице мелькает до ужаса довольная улыбка, которую так и подмывает стереть как можно быстрее. – Забавно наблюдать за вами со стороны. И часто ты приводишь мужчин в смятение, Ви?

– Можешь быть спокоен, по крайней мере, в отношении себя, – огрызаюсь в ответ, скрестив руки на груди. Улыбаясь шире, Ник откидывает прядь волос со лба, но она тут же возвращается обратно. – Такой тип, как ты, вряд ли заинтересует хоть одну приличную девушку.

– Огорчу тебя, но рыжие – не мой типаж.

Я не могу не рассмеяться в голос.

– Слышишь этот звук? – наклоняюсь я ближе к парню. – Это коллективный вздох облегчения, который издали все рыжие девушки планеты, что судьба их так уберегла!

Кажется, невозможно родиться более язвительным, противным и склочным типом. Я с трудом могу представить, что найдётся девушка, способная его хотя бы терпеть, не то, что любить или спать с ним в одной постели. От этой мысли меня невольно передергивает.

– Ого, какие мы серьезные. И долго этот образец сарказма ждал своего часа? – смеется Ник, пощипывая перегородку носа, как будто у него болит голова. – Ты, наверное, ночь не спала, готовилась? Потеря памяти определенно сделала тебя более креативной!

– Что? – выдыхаю я.

– Что? – поднимая бровь, передразнивает парень.

Какого черта?

– Я устал от тебя. Раз стоишь рядом, просто помолчи.

На самом деле не собираюсь. Но пока я пытаюсь понять, был ли в словах Ника скрытый смысл, перед нами беззвучно, словно ниндзя, появляется Арт с зажатым в руке собственным паспортом.

– Я хочу поискать в интернете информацию о нас. Может, страницы в социальных сетях, адреса, родственников, – произносит он с энтузиазмом. – Если вы дадите свои документы, это не займет много времени. На втором этаже есть интернет-кафе.

– Только будь осторожен.

Мы с Ником отдаем свои паспорта, Арт уходит, и мой взгляд останавливается на Шоне, который возле кассы помогает пожилой паре, забирает из их рук сумки, провожая к выходу, а потом и к машине. Я вижу, как он в расстегнутой куртке и без шапки помогает им сесть, ставит пакеты с продуктами в багажник и поворачивается в нашу сторону. Увидев его улыбку сквозь прозрачное стекло магазина, я отворачиваюсь, потому что становится ясно, Виола не такая.

Я видела эту пару еще в торговом зале, но мне в голову даже мысль не пришла, что нужно им помочь. А Шон заметил сразу.

Я не сострадательная. Не отзывчивая, потому что думаю лишь о себе.

И не заботливая, как Шон.

Часть меня чувствует вину, часть меня чувствует гордость. За то, что такой, как он – рядом. И, наверное, за это и полюбила его.

 Улыбаясь, Шон взъерошивает русые волосы, которые успел припорошить снег, и, провожая взглядом отъезжающую машину, широким шагом направляется назад.

– Эгоистка… – К гадалке не ходи, ясно, кому принадлежит произнесенное слово. Я крепче стискиваю зубы. Итак чувство стыда не заставляет себя долго ждать.

– Что ты опять несешь?

Как бы не было неприятно это осознавать, но Нику действительно удается бить словом точно в цель.

– Это то, что ты подумала в эту секунду, глядя на Шона, – поясняет он. – Ты не одинока. Посмотри на них, – он указывает рукой на толпящихся у выхода и спешащих из магазина людей. – Таких, как Шон, не больше одного процента, у него это врожденное. Большинство же просто не замечают никого вокруг себя. У них на глазах шоры.

Я не хочу говорить на эту тему. Меня бесит, что он так обо мне думает, но еще больше раздражает то, что он прав.

Отвернувшись вновь к стеклу, я размышляю над тем, чего больше в моем чувстве к Шону: возникшей неловкости из-за надетых на палец колец, восхищения его поступком, благодарности за то, что он рядом, или простого сексуального влечения? Наверное, всего поровну.

– Ты достал телефоны? – спрашиваю я Ника, желая поскорее сменить тему.

Не поворачиваясь в мою сторону, он протягивает пакет с четырьмя коробками внутри. Самые простые кнопочные аппараты, такими пользовались люди, наверное, лет пятнадцать назад.

– Господи, где ты их откопал? – удивленно спрашиваю я и, посмотрев, засовываю одну из коробочек обратно в пакет. – Да в них даже камеры нет, не то, что интернета.

– Чем проще устройство, тем сложнее его вычислить, тем более нам они нужны только, чтобы друг с другом связываться, – раздается голос Шона сбоку. Он подходит и встает рядом со мной. Его волосы припорошены снегом, а щеки раскраснелись.

– Прекрасно, значит, надежда, что я смогу хоть как-то поддерживать связь с внешним миром, похоронена окончательно.

– Однозначно, – легкая улыбка касается губ моего парня.

Наш милый спор прерывает голос вернувшегося Артура:

– Кажется, у меня паршивые новости, – произносит он с не читаемым выражением на лице.

Арт тяжело сглатывает и, встречаясь со мной взглядом, протягивает листок бумаги. Я опускаю взгляд и замираю.

Рядом с фамилиями ребят в столбик написаны три даты смерти.

Несколько лет назад.

Осколок 5. Поцелуй: версия 2.0

– Чувак, давай ты поведешь. – Арт перекидывает ключи Нику и садится, хотя вернее сказать, падает, рядом со мной на заднее сиденье автомобиля. – Скверно себя чувствую.

– И выглядишь так же, – заводя машину, отвечает тот.

Я глубоко вдыхаю, присаживаясь рядом с Артуром, изо всех сил стараясь подавить позыв тошноты. Может, я подхватила инфекцию? Только этого не хватает. Голова кружится, от запахов тошнит, но ни насморка, ни кашля нет, что кажется совсем странным.

– Ты в порядке? – спрашивает Арт. Хотя по виду сам он далеко не здоров.

– Кажется, меня вот-вот вырвет.

– Может, у тебя токсикоз? – осторожно интересуется он, наблюдая за тем, как я судорожно обмахиваю лицо подобранным в магазине журналом. Шон поворачивается ко мне с переднего сиденья. В глазах его плещется ужас.

– Нет, точно не токсикоз, – отвечаю я уверенно, даже не зная, кого больше успокаиваю – себя или своего парня. – Наверное, что-то не то съела, – поворачиваю я голову, но при взгляде на позеленевшего Арта становится еще хуже.

– Не стоило покупать те жареные крылышки, я сразу понял, что-то с ним не так, – стонет Артур, когда машина, набирая скорость, оказывается в стройном потоке автобана.

Шон открывает окно, жадно вдыхая холодный воздух. Кажется, ему становится так же плохо, как и нам. Ник же с совершенно невозмутимым видом бросает взгляд через плечо и тут же возвращается обратно к дороге.

– Почему опять ты один чувствуешь себя нормально? – буквально стонаю я, изнемогая от несправедливости, ведь Ник ел то же самое, что и все мы. Возможно, я параноик, но никак не могу отделаться от ощущения, что это неспроста. – Шон, – цепляюсь я за локоть парня. – Он нас отравил! Надо что-то срочно принять, чтобы замедлить распространение яда в крови!

Ник на месте водителя едва сдерживается от смеха.

– Ты серьезно? По-твоему, я так непроходимо туп, чтобы отравить всех и сесть в ту же машину? Ты меня в очередной раз удивила, Ви!

– Прекратите! – раздражается Шон, явно устав от постоянных препирательств, но Ник его в очередной раз игнорирует.

– Просто мой организм не настолько изнежен, как твой, принцесса, а желудок, уверен, способен переварить даже железные крючья.

– Видимо, поэтому ты решил нацепить пару из них себе на лицо?

Ник перестраивается, и не сбавляя скорость, резко входит в поворот, отчего мое сознание начинает терять равновесие с еще большей силой, а к горлу подступает очередной комок, просящийся наружу.

– Прекрати! Ты можешь вести машину аккуратнее?

Мне так душно и плохо на заднем сидении, что хочется уткнуться головой в чье-нибудь плечо и хорошенько разрыдаться.

– Я не расслышал извинений в свой адрес.

– Да иди ты к черту!

– Останови, – тихо просит Шон, и когда Ник прижимается к обочине, быстро выскакивает за дверь, согнувшись пополам.

– Мне тоже надо подышать! – Я открываю дверь и глубоко через нос вдыхаю аромат поля, мимо которого мы держим путь. Снег, внезапно начавшийся после обеда, крупными хлопьями опускается на лицо, застревая в ресницах и превращаясь в холодные капли на коже, приносит желанное облегчение.

Артур разваливается на заднем сидении подобно медузе, раскинувшей щупальца в разные стороны.

– Чувак, надеюсь, Ви ошибается, – говорит он. Ник, громко цокнув, отворачивается.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, делаю глубокий вдох и заставляю себя промолчать. Пока промолчать. Откинув ногу Арта, занимаю свое место.

Шон возвращается изрядно потрепанный и бледный и, опустив стекло, кладет лицо на локоть.

Остаток пути похож на мутный туман из злости и тошноты, которые я одновременно испытываю. В опущенные окна дико врывается ветер, хоть на каплю успокаивая пульсирующую боль в висках и головокружение. Мы все дальше удаляемся от города – высокие дома сначала сменяются одноэтажными уютным райончиками, а потом и вовсе полями. Чем дальше мы движемся на юг, тем скучнее становится вид за окном. Когда мы наконец добираемся до места назначения, снег переходит в буран.

Дом встречает нас занесенными дорожками, темными занавешенными окнами и увядшими цветами в горшках перед дверью. Он словно спит под белым пушистым одеялом, оставленный хозяевами зимовать в одиночестве.

Я делаю шаг вперед, но Шон хватает меня за локоть, указывая на чёрный вход. «Не оставлять следов на свежем снегу! Точно!»

Он распахивает передо мной дверь, и я шагаю внутрь, изучая дом, не по собственной воле согласившийся приютить нас на время. Просторная гостиная, совмещенная с кухней, достаточного размера, чтобы вместить четырех взрослых людей за одним столом. В самом ее центре располагается камин, но сейчас он не затоплен и вряд ли будет, чтобы не привлекать излишнее внимание, поэтому я поеживаюсь, проводя ладонями по предплечьям.

Арт присвистывает:

– Вот это хоромы.

– Не мешало бы включить отопление.

Я рассматриваю коричневые стены с висящими на них охотничьими трофеями. Отмечаю, что массивные балки на потолке, деревянные рамы и кованые люстры придают ему образ старинного поместья. Слой пыли на мебели наталкивает на мысль, что домик используется только летом. Что ж, не плохо. В голове, наконец, проясняется, и даже дышать и жить становится легче. Ребята тоже оклемались, а может, просто держатся лучше, чем я.

Ник остается парковать машину, Шон сразу же удаляется в подвал, чтобы разобраться с тем, как в доме устроено отопление, а нам с Арти велено перетащить все вещи и продукты внутрь. Заполнив полки крупами и консервными банками, разложив все портящиеся продукты в холодильник, я поднимаюсь наверх, попеременно заглядывая во все комнаты, пока не останавливаю выбор на самой дальней. Внутри холодно и пахнет сыростью, но это лучше, чем ночевать на улице или в дешевом отеле. Краска на дверях по краям облезла, а обои в мелкий цветочек были наклеены, по-видимому, много лет назад, так как стыки начали расходиться.

– Вы видели, тут целый мешок картошки, – доносится радостный возглас Арта снизу, и я спускаюсь обратно.

В кухне уютно, хоть и пусто. На полу плитка цвета сурьмы, кое-где уже растрескавшаяся от времени; деревянные шкафы раскрашены терракотовыми узорами, похожими на кельтский орнамент. На полках рядами выставлены пустые банки, возможно, раньше они были заполнены чаем и специями.

Уже через пару минут Артур выныривает из кладовки с полной чашкой картофеля в руках. Он ставит блюдо на стол и достает из ящика несколько ножей. Ник входит в комнату и стягивает серую свободную шапку, отряхивая ее от снега.

– Присоединяйся, – Артур толкает ногой в его сторону табурет.

– Если это позволит нам поскорее поесть, то даже с удовольствием.

Ник потирает ладони друг о друга, выдыхая на них тёплый воздух, бросает куртку на свободный стул и присаживается рядом с другом. Парни хватают по картофелине. Артур чистит широкими короткими стружками, Ник, поворачивая овощ, снимает кожуру по кругу, закручивая ее в спираль, словно каждый раз соревнуясь сам с собой, насколько длинной она может получиться.

– Тебе необходимо особое приглашение? – подбросив вверх и поймав за лезвие небольшой нож, он протягивает его мне.

Я присаживаюсь напротив, беру продолговатый овощ, пару секунд кручу его в руках… и понимаю, что не знаю, что делать. Я не умею чистить картошку. Великолепно! Со вздохом разочарования опускаю руки.

– Все нормально? – Ник облокачивается на прихрамывающий от старости дубовый стол, который тут же накреняется влево. – Ох, черт! – он ныряет вниз. – Надо или подложить что-то, или остальные ножки подпилить.

Я провожу ножом по картофелине, пытаясь снять кусочек кожуры. Получается откровенно паршивенько, но я продолжаю, стараясь не обращать внимания на удивленные взгляды парней, и изображаю из себя если не профессионала, то хотя бы не криворукую растяпу.

Ник принимается меня разглядывать, словно выискивая недостатки. Я сглатываю:

– Кажется, нож затупился, – мямлю еле слышно, потупив взгляд.

– Давай поменяемся, – Ник протягивает мне свой, лукаво улыбаясь на одну сторону, и мне ничего не остаётся, кроме как поджать губы и согласиться. Артур наблюдает с любопытством. Ник теперь тоже ждет, когда я возьмусь за дело.

– Ну ладно, не умею я, – развожу руками и со злостью бросаю нож на стол. – Понятия не имею, почему. И не обязательно на меня так пялиться.

– Ви, тебя никто не осуждает, – ободряюще улыбнувшись, говорит Артур. – Давай я научу тебя.

Он подсаживается рядом, показывая, как это делается.

Оказывается, готовка – отличный способ очистить голову. Когда работаешь бездумно, даже нож в руках становится послушнее. Кусочки кожуры летят в ведро перед моими ногами. Один, второй, третий. Спустя несколько штук, у меня начинает неплохо получаться.

Я думаю о чем угодно, только не о том как оказалась на кухне чужого летнего домика с незнакомыми парнями, не зная, как жить дальше. В углу стоят аккуратной башней бумажные коробки, оставшиеся от хозяев. Возможно, их забыли, когда уезжали. Если включить воображение, можно представить, что мы недавно въехали и просто не успели разложить вещи.

– Как видишь, не так сложно, – похлопывая меня по плечу, Арт встает и скрывается в кладовке. – Поищу кастрюлю побольше.

Старательно снимая шершавую шкуру, которая все время рвется, я наблюдаю, как длинные тонкие ленты, закручиваясь серпантином, опускаются к ботинкам Ника.

– Как у тебя так получается?

– Что именно? – уточняет он.

– Аккуратно срезать кожуру, не порвав ни разу?

Он пожимает плечами.

– Моя стихия.

– Что, картошка – твоя стихия? – посмеиваясь, отправляю ещё пару очистков в ведро.

– Ножи, – раздраженно уточняет он.

Широко распахнув глаза, я пристально смотрю на него, ожидая объяснений. Ник указывает взглядом на куртку, лежащую рядом, и я вижу, что внутри закреплен кожаный карман, в котором гнездятся небольшие серебристые лезвия.

– Ого, – вырывается неосознанно. – Где ты их достал?

– Там же, где и запасные патроны. У парня своего можешь спросить, он тебе расскажет.

– Да уж, расскажет он мне, – хмыкаю я. Нож сильнее впивается в твердую поверхность овоща. – Вероятность, что Шон выложит мне, чем вы два дня занимались, пропорционально равна тому, что он поделится впечатлениями о наших прошлых совместных выходных.

Улыбка касается глаз Ника:

– Он просто хочет тебя защитить.

Я раздраженно фыркаю:

– Иногда у меня такое чувство, что я разговариваю со стеной. Он такой строгий и серьезный. Причем постоянно, не расслабляясь ни на минуту. – И зачем я только это Нику рассказываю? При первом удобном случае он обернет эту информацию против меня. – А вообще это не твоё дело, – добавляю я, посылая ему забудь-все-что-я-сказала взгляд, но вместо того чтобы ответить, Ник смотрит на что-то позади моей спины. Или кого-то…

– Если из меня постоянно не бьет фонтан эмоций, это не означает, что их нет.

Я оборачиваюсь. Нож падает из рук.

Шон стоит в паре метров от нас. Слегка сводит брови, смотрит внимательно, как будто пытается найти ответ на свой невысказанный вопрос. И страшнее всего, находит.

Кажется, я краснею до кончиков пальцев. Стараясь успокоиться, на секунду закрываю глаза.

– Генератор работает на последнем издыхании, но я запустил систему газового отопления, – он бросает грязную тряпку на столешницу.

Арт с кастрюлей в руках скачет мимо. Поджигает конфорку. Его нож принимается стучать о доску.

– Черт, я так голоден!

Тук. Тук. Тук.

«Черт! Просто Черт!» – проносится в голове. Взгляд Шона скользит по мне, сверху вниз, опаляя жаром. Я хочу сказать хоть что-то в свое оправдание, но не успеваю даже рта раскрыть, Шон уходит быстрее.

Ник берет со стола яблоко, покидывает в воздух и ловит с легким хлопком.

– Как неловко, – тихо говорит он, но в голосе слышна ухмылка, и с хрустом откусывает кусок.

Я стискиваю зубы. Начинаю медленно считать. Так проще игнорировать его присутствие.

Не уверена, стоит ли сейчас идти за Шоном или лучше на время исчезнуть, я ускользаю наверх, решив порыться в шкафах хозяев. Знаю, что чужое брать нельзя, но моя одежда требует стирки, и было бы здорово найти хотя бы пару подходящих по размеру вещей на смену. Тем более на кухне от меня будет столько же пользы, как и от чистки овощей.

Я откапываю в глубине гардеробной пару пригодных джинсов и несколько свитеров. Спустя полчаса мне удается привести себя в порядок, наспех помывшись ледяной водой и закрутив в пучок волосы.

Судя по запаху, наполнившему весь дом, Арт приготовил картофель с консервированной говядиной. И хотя выглядит блюдо ужасно неаппетитно, на самом деле оказывается довольно съедобно.

Едим мы в тишине, и как только последние ложки жаркого исчезают с тарелок парней, Ник с Шоном встают и уходят.

Я тяжело вздыхаю. Все-таки обидела. Поднимаюсь и аккуратно ставлю свою тарелку в уже полную раковину. Так как готовил Артур, за мной остается уборка кухни. Сначала я с воодушевлением соглашаюсь, пока не обнаруживаю, что он, словно специально, использовал почти каждую чашку и кастрюлю в доме.

Пока мою посуду, пытаюсь придумать, каким образом вывести Шона на разговор, но он так и не возвращается. Закончив, ставлю последнюю тарелку в сушку, и на мой старенький телефон приходит сообщение от Арта: «Он на заднем дворе. Просто будь помягче, Ви».

Легко сказать…

Я осторожно спускаюсь по ступенькам, выходящим на веранду. Передвигаюсь бесшумно. Полы не скрипят. Накинув на плечи пальто, ступаю на расчищенную кем-то из ребят мощеную дорожку. В углы двора что-то вроде пристройки – склада. Рядом площадка для барбекю, но сейчас она занесена снегом.

Ник и Шон сидят на поваленном стволе, оборудованном в скамью, что-то тихо обсуждая. Если я правильно понимаю, чистят оружие. Я даже шагов не ощущаю, подхожу ближе; не отрываясь от дела, Шон спрашивает:

– Что-то случилось?

Голос спокойный. Словно он ни на что не рассчитывает.

Ненавижу то, что не могу даже изобразить расслабленность, в то время, когда его она окружает, словно аура. Хочется сказать:

– Какая же я дура. – Много чего хочется сказать, но выходит:

– Нет, просто решила посмотреть, чем вы заняты.

Ник внимания на меня не обращает. Шон поднимает взгляд, молчит. Я ищу в его лице хоть какой-нибудь признак обиды, но не нахожу ни капли. Может, я опять сама все придумала? Или он просто хорошо ее прячет.

Словно почувствовав свою неуместность, Ник встает и, засунув пистолет за пояс, уходит в дом. Я подхожу к Шону и, присаживаясь рядом, произношу:

– Прости, я не хотела тебя обидеть. – Я украдкой бросаю на него взгляд. – Просто пойми и меня тоже. Ты единственный близкий мне человек, который сейчас рядом, но не разделяешь свои проблемы со мной.

Шон поднимает голову и тяжело смотрит в ответ.

– Просто для меня есть вещи, которые я не могу игнорировать, – произносит он. – Например, твою безопасность. А ты считаешь меня скучным занудой.

Я опускаю подбородок.

– Нет, это не так. Я считаю, что мне с тобой очень повезло, – чувствую, как лицо заливает краской, и тут же меняю тему. – Что это за оружие? Это то, которое ты забрал у тех, кто напал на нас?

– Да, Беретта 92, девятый калибр, – произносит Шон, протягивая мне пистолет, предусмотрительно извлекая из него магазин.

– Круто, – ощущая тяжесть металла, я вытягиваю руку, делая вид, что целюсь в забор.

– Так ты даже с расстояния в пять метров в цель не попадешь, – смеясь, Шон, кладет голову на ладонь, локтем упираясь в собственное колено. – Никогда в руках не держала?

В выражении его глаз появляется что-то похожее на заинтересованность.

– Я в этом не уверена, но, скорее всего, нет.

– Хочешь научиться?

– А можно?

– Думаю, это вполне здравая идея, – пожимает плечами, – вдруг никого из нас не окажется рядом, так ты хоть сможешь себя защитить. – Он поднимается на ноги и, подняв с пола жестяную банку, устанавливает ее на дальней стенке забора. Позади только пустырь и пролесок, плавно переходящий в густой ельник, так что вряд ли я смогу кого-то нечаянно застрелить.

– Вставай! – возвращаясь, командует он. Снимает куртку, бросая со мной рядом. Чёрный свитер обнимает его плечи как вторая кожа, и я останавливаю взгляд сначала на его груди, потом руках. – Постараюсь обучить тебя основам.

Шон улыбается так, словно попал с родную стихию. Видимо, ему приятно, что я разделяю его увлечения. Он встает напротив, показывая, как правильно выполнить стойку.

– Так как у тебя совсем нет навыка, то думаю, лучше держать двумя руками. Вот так.

Я послушно повторяю. Шон подходит ближе, разворачивая мой корпус левым боком вперед.

– В магазин входит пятнадцать патронов, – лекторским тоном начинает он, и это кажется очень забавным. – Дальность выстрела примерно двадцать пять метров. Вставляешь до упора, пока не раздастся щелчок. Дальше снимаешь с предохранителя, и тянешь затвор на себя.

Шон встает позади, поправляя широкими ладонями мои плечи, и от него веет надежностью. Я вдыхаю сдержанный аромат лосьона после бритья. И этот запах словно в трясину затягивает.

– Одна рука обхватывает снизу другую. Локти полусогнуты, плечи опущены, – он слегка наклоняется, обдавая мое ухо жарким воздухом, – указательный палец на спусковой крючок. От правильности хвата зависит результат выстрела.

Мы соприкасаемся телами от груди до бедер. Шон кладет свою руку поверх моей, ласково захватывая меня в плен. Я сглатываю, изо всех сил стараясь дышать тише. Через несколько секунд он отпускает мои руки, перемещая пальцы на талию. Мой пульс учащается.

Собравшись с духом, я поворачиваю голову, потянувшись вверх, Шон, заметив это, в ответ наклоняется.

– Так правильно? – невинно спрашиваю я, широко распахнув глаза. Краем глаза замечаю, как он вздергивает уголок рта.

Его лицо так близко, что хочется дотронуться до него кончиками пальцев, почувствовать губы на своих.

– А теперь смести оружие чуть влево и слегка наклони голову вправо, чтобы мушка ровно встала в прорези. – Он осторожно сгибает мой корпус вперед, не убирая рук с талии и надавливая на спину большими пальцами.

– Задержи дыхание.

Я и так уже минимум пару минут не дышу.

Шон наклоняется еще ближе, щекотнув мою щеку своей.

– Между ударами сердца выдохни и стреляй!

Я поворачиваюсь к нему так, что наши лица разделяют считанные сантиметры. Кажется, мы оба наконец думаем об одном и том же, потому что Шон облизывает губы. Мое сердце бьется быстрее… его лицо все ближе…

Три, два, один… и в момент, когда мое сердце пропускает удар, раздается выстрел, отчего металлическая банка слетает с забора, а я вздрагиваю.

Только я не спускала курок.

– Это могла быть твоя голова!

Твою же мать! Ник!

Клянусь, я когда-нибудь его убью!

– Девчонка делает тебя слабым, Рид. Рядом с ней ты теряешь бдительность.

Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться, но щеки пылают от бушующих внутри эмоций.

– Надеюсь, тебя не раздражает правда.

Меня ты раздражаешь, думаю я.

– Идея высадить его по дороге уже не кажется столь глупой, – так и не поднимая лица от моей щеки, тихо произносит Шон. Впервые он по-настоящему злится.

– А я предупреждала тебя.

Ник, облокотившись плечом на заднюю дверь, убирает пистолет за пояс и произносит:

– Я дико извиняюсь, что помешал столь «важному» процессу обучения, но Арт нашел кое-что интересное. Если вам вообще до этого есть дело, конечно.

– Ник, на пару слов, – останавливает его Шон, не давая зайти внутрь, и я намеренно замедляю шаг, желая послушать. – Виола, иди, – показывает он мне рукой двигаться дальше.

Я вхожу в гостиную, оставляя дверь слегка приоткрытой. Из веранды до меня долетают обрывки брани.

 «… Какого черта ты лезешь…»

 «… вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что за дерьмо здесь творится…»

– Ты что-то нашёл? – Я обнаруживаю Артура в гостиной с пультом в руках.

– Сейчас покажут! – Он переворачивает стул спинкой вперёд и садится ближе к телевизору. – В анонсе объявили о взрыве на вокзале, где нас высадили.

 «… Раз назвался чёртовым командиром, так веди себя соответственно!» – доносится из коридора крик.

Хлопая дверью, Ник входит в комнату. Шон заходит следом, вешает куртку на крючок. Оба выглядят озлобленными.

Старый экран пару раз рябит, и на мониторе возникает портрет ведущей со словами: «Вечерние новости». Все замолкают.

«Продолжается разбор завалов на вокзале Эмблсайд. Стало известно, что причиной взрыва послужил незаконно используемый в одном из магазинов газовый баллон. Владелец лавки погиб на месте».

Все ошеломленно застывают, требуется время, чтобы осознать услышанное.

Кто-то намерено уничтожает все следы.

Шон умывается, пока я расстилаю постель. Так как комнат на втором этаже всего две, то нам пришлось занять хозяйскую. Мы, не раздеваясь, забираемся в кровать, впервые оказываясь так близко друг к другу.

– Шон, я плохой человек? – спрашиваю я тихо.

– С чего ты взяла?

– Они нас найдут и убьют, – шепчу я, прижавшись щекой к подушке. – Или в тюрьму посадят. А может, это мы убили кого? Или украли что-то? Совершили международное преступление?

– Я так не думаю. Иначе наши портреты были бы уже повсюду. Что-то тут не сходится.

– Мне страшно.

– Мы со всем разберёмся, обещаю. – Кончиками пальцев Шон рисует на моей ладони круги, и от этого безобидного жеста становится спокойнее. Он приподнимается на локте, подпирая ладонью голову.

– Знаешь, мне кажется, нам стоит начать все с начала, – говорит он, слегка улыбаясь. А потом протягивает руку. – Шон Рид. Безработный, скорее всего бездомный, определённо мертвый, возможно, в уголовном розыске, но… судя по тому, что в возрасте двадцати двух лет имеющий исключительно серьезные намерения, неисправимый романтик. Как тебя зовут, красавица?

Я смеюсь. Он пристально смотрит в мои глаза и, неожиданно я чувствую, как меня снова бросает в жар.

– У меня есть парень, – поднимаю я ладонь, показывая кольцо, сверкающее на безымянном пальце. – И он очень ревнивый. Говорят, если кто-то посягнет на его девушку, он становится настоящим монстром.

– Серьёзно? – удивляется парень. – И кто же это сказал?

– Тогда все ясно. – Он мягко улыбается, и остатки моего наигранного сопротивления тают. – Но попытаться ведь, определённо, стоило?

Я привлекаю его ближе, касаясь руками широкой линии плеч, не в силах ждать ни секунды дольше. Шон ласково поглаживает меня по щеке, и его взгляд пробирает до самого живота. В карих глазах густой туман, а сбитое дыхание только подкрепляет мысли, что он не сможет больше оттягивать поцелуй. И вдруг я понимаю, что сама на это отчаянно надеюсь.

Я прикрываю глаза, но он касается не губ, а мочки уха, и каждый нерв до самых кончиков пальцев зажигается, словно сто тысяч солнц. Все тело повинуется странному голоду, который можно утолить лишь одним способом, и я повернувшись, снова целую его сама. В этот раз Шон не отскакивает от меня. Наоборот. Притягивает к себе и углубляет поцелуй.

Губы у него тёплые. Он тихонько прихватывает ими мои, и я обнимаю его за шею, стараясь удержаться. Я ожидаю быстроты и страсти, но Шон не торопится. Мои пальцы путаются в его волосах, его язык проскальзывает между моими губами, и я позволяю изучать меня, пока внизу не раздается хлопок двери.

– Чьё сейчас дежурство? – отрываясь от мягких губ, спрашиваю я.

Парень поднимает руку, смотря на часы.

– Через пять минут моё. Я, наверное, пойду.

– Разумеется.

Я одариваю его на прощание целомудренным поцелуем в щеку и, отворачиваясь на другой бок, засыпаю.

Осколок 6. Жетон

– Овсянка с изюмом или смесь из трех злаков?

– Без разницы.

– А хлеб белый или цельнозерновой?

– Наплевать.

– С тобой невероятно интересно вести беседу, – иронизирую я, огибая очередной прилавок, – да такого собеседника во всем Лондоне не сыскать.

Супермаркет в преддверии праздников похож на огромный муравейник, до упора набитый снующими туда-сюда людьми, катящими тяжелые корзины, которые на поворотах скрипят колесами и плохо маневрируют между узкими рядами. Мужчины, сверяясь с длинными списками, пытаются поскорее разделаться с «рухнувшей» на них обязанностью. Женщины же, с присущей им врожденной способностью отыскать что угодно в этом, словно созданном для них, месте, практически не глядя кидают товары в тележки. Вокруг царит суета и беготня. И лишь один человек шагает вдоль прилавков с видом абсолютного равнодушия, и, кажется, только его отвратительно острых плеч до сих пор не коснулась праздничная возня.

Артур остался ждать в машине, а Нику пришлось сопровождать меня. И хотя я предложила разделиться, чтобы закончить быстрее, он категорически отклонил эту идею.

Накинув на голову капюшон, из-под которого торчит длинная чёрная прядь, и засунув руки в карманы, Ник следует за мной, словно личный телохранитель. Или надзиратель. Я пока не решила.

Шон рассудил, что лучше выбираться в город небольшими группами, все время меняя друг друга в парах, чтобы нас не могли запомнить. И так как в прошлый раз мы делали покупки с ним и Артом, то сегодня пришлось ехать Нику. Рид же остался дома разбираться со сломавшимся генератором.

За прошедшие пару дней мы с ним неплохо сблизились. У меня не появились мгновенные чувства к этому парню, но они, определённо, когда-нибудь появятся, ведь привязанность и страсть не возникает на пустом месте. Просто обстоятельства складываются не в нашу пользу. Сложно начинать отношения, когда для этого нет ни возможности, ни даже места, ведь Артур с Ником все время находятся рядом.

С тех пор как Шон впервые поцеловал меня прошло три дня, а потом он снова закрылся, спрятавшись в своей привычной молчаливой раковине. Торопить события я не решаюсь, да и не хочу, так что пока мы застряли в том пограничном состоянии, когда держаться за руки, учитывая наш возраст и статус, уже поздно, но заходить дальше поцелуя перед сном – катастрофически рано.

– Думаю, пригодится, – говорю я, доставая с полки нарезанный для тостов хлеб. Ответом по-прежнему служит молчание. Окончательно смирившись со своей участью, Ник берет из моих рук упаковку и кидает её в корзину.

После пары дней в новом доме оказалось, что троим взрослым парням нужно не просто много еды, а катастрофически много еды. Мы опустошили запасы кладовой хозяев (Шон заверил, что, уезжая, обязательно все вернем), уничтожили почти всё, купленное в прошлый раз, опытным путем установив, что готовить я умею не лучше, чем чистить картофель. И только когда Арт основательно взялся за дело, обнаружили, что забыли купить такие важные продукты, как, например, соль, так что новый список он составлял лично.

Прожив пару дней бок о бок с парнями, я обратила внимание на несколько забавных особенностей их поведения. Во-первых, синхронность. Каждый из них работает, как часть единого слаженного механизма, не допускающего малейших огрехов или необдуманных шагов. Словно идеально подходящие друг к другу шестеренки. Всё, за что они не берутся, делают практически с хирургической точностью. И во главе, конечно, стоит Шон.

Запустить неработающий прибор, починить или усовершенствовать оружие? Легко. Теперь мне ясно, почему при первом знакомстве его руки пахли машинным маслом. Если с техникой Шон «на ты», то она явно обращается к нему «сэр», кланяясь низко в ноги. Забавно, как при внешней привлекательности, часто принимаемой за ветреность, он оказался человеком совсем не легкомысленного склада ума. И подобрать к нему ключик, оказалась сложнее, чем изначально казалось.

– Каждый справляется со стрессом по-своему, – недавно сказал мне Арт. – Кто-то разбивает кулаки в кровь, кто-то напивается, а кто-то… – он посмотрел на Шона, в третий раз за вечер чистящего свой пистолет и в ряд разложившего одну за одной детали механизма, – складывает пасьянс из кусков Глока.

– А что делаешь ты? – спросила я. Арт улыбнулся своей легендарной улыбкой и ответил: – Прикалываюсь. Ну или ем. И поставил передо мной тарелку с ароматными тостами, политыми повидлом. Что-что, а готовит он отменно!

Хотя у Кавано немало и других талантов. Проникнуть внутрь здания, раздобыть денег, вскрыть машину или дверной замок? Проще простого. Артур может справиться с этим, не успев дочитать и до пятидесяти.

Ну и напоследок Ник… Его единственный талант – действовать всем на нервы. По крайней мере, ни в чем другом выдающемся он замечен не был.

«До чего же нескладный тип, – подумала я, впервые налетев на него в поезде. – Тощий, высокий, да еще и словно собранный из одних углов». Но признаться, разглядев внимательно, поняла, что несколько преувеличила его внешние недостатки. Просто на фоне крепкой, широкой фигуры Шона, Ник казался чересчур худым. На деле же был не менее мускулистым и подтянутым, просто стройным, как английская борзая. Временами в нем сквозила даже легкая аристократическая утонченность, совсем не свойственная жителям Альбиона. Впрочем, Ник даже ее умудрялся оборачивать в заносчивость и высокомерие, так что даже внешняя привлекательность не делала его нрав выносимым.

Сохраняя темп, мы лавируем между заставленными товарами рядами. Закидывая в тележку продукты, я впервые за много дней ловлю себя на мысли, что все происходящее кажется… нормальным. Удивительно, как быстро человек ко всему приспосабливается. Еще недавно я считала, что мое положение хуже некуда, сегодня же, как обыкновенная девушка, хожу по магазину и даже улыбаюсь. Иногда.

Ник постоянно велит мне двигаться быстрее, не отвлекаться ни на что несущественное и вообще побольше молчать. Последнюю просьбу я старательно нарушаю, не в силах отказать себе в том, чтобы повыводить его из себя.

– Почему ты такой, а, Ник? Может тебя в школе били? – предполагаю я. Ник останавливается, предупредительно складывая руки на груди. – Поэтому у тебя комплексы?

Я снова отмечаю, как грациозно он закатывает глаза, пусть их почти и не видно из-под отросших смоляных волос.

– Может, вместо того чтобы молоть всякую чушь, ты наконец займешься делом? – цедит Ник, настойчиво подталкивая меня в спину. – Судя по длине списка в твоих руках, покупки мы не завершим и к Рождеству.

– Осталось всего пять пунктов, – оптимистично отвечаю я, и когда слышу вздох облегчения, переворачиваю листок, уточняя: – На этой стороне.

Ник на этот раз терпит, но могу поклясться, когда я отворачиваюсь, он бурчит себе под нос что-то не очень лестное. Возможно, своим поведением я делаю отношения между нами напряжённее, но иногда надо позволять себе хоть немного развлечений.

Я сверяюсь со списком, мысленно вычеркивая найденные позиции, и когда лабиринт полок, заполненный хозяйственными товарами, крупами и мясом остаётся позади, телефон в кармане начинает вибрировать. На экране мигает имя «Шон», и я отвечаю на звонок.

– Как дела? – его голос звучит ровно и спокойно. – Все в порядке?

– Да, – бодро отвечаю я. – Арти ждет в машине. Мы с Ником почти закончили.

– Он нормально себя ведет? – спрашивает Шон, и я улыбаюсь, потому что все заметили: начинать день с грызни стало нашей негласной традицией.

– Ник ведёт себя… как Ник, – отвечаю я, наблюдая, как он подходит к полке, на которой расставлены коробки с какими-то фильтрами, присаживается на корточки, пытаясь что-то оттуда достать. – Уж он никогда себе не изменяет.

Шон смеётся.

– Будьте осторожны, ладно.

– Будем! – обещаю я. – Надеюсь, к нашему приезду в доме появится свет. Целую, – добавляю неожиданно для самой себя и, отключая вызов, отправляю телефон в задний карман брюк.

– Ви, помоги мне.

Я испускаю театральный вздох и останавливаюсь.

– Придержи те упаковки сверху, чтобы не свалились, – просит Ник.

Я опираюсь локтями на тележку и пожимаю плечами, не двигаясь с места.

– Ты просто собираешься стоять и глазеть?

– Да, – отвечаю я, потирая большим пальцем подбородок. – Именно это я и собираюсь делать. Обойдись как-нибудь без моей помощи, тем более ты сам с утра назвал меня бесполезной.

– Я не называл тебя бесполезной. – Одной рукой придерживая пирамиду коробок, второй он тянет что-то из-под самого низа. – Я не говорил конкретно про тебя.

– Ты намекнул, а это почти то же самое, – говорю я, пытаясь показать, что не сдвинусь с места, пока не услышу извинений. – Как и про то, что в одиночку вы бы уже пересекали границу. И про то, что британские ученые доказали, рыжие слишком болтливы.

– Хорошо, возможно, я слегка перегнул. Я раскаиваюсь.

– В таком случае, скажи, что официально просишь прощения.

Пару секунд Ник молчит – может, раздумывает, как лучше извиниться?

– Я не настолько раскаиваюсь, – в конце концов произносит он. А потом, ловко придержав конструкцию из коробок рукой, встает и закидывает что-то в корзину. Я возмущённо раскрываю рот, но он не дает мне сказать.

– Да брось, Ви, нечего строить из себя обиженную. Все и так уже поняли, что ты не из тех невинных девочек-одуванчиков, что дунь и застенчивыми парашютами разлетятся по ветру, – посмеивается он. – Ты как рыжий кот, что с виду милый и пушистый, а на деле стоит отвернуться, тут же прокрадется в спальню, чтобы наблевать шерстью на ковер, – вот это больше похоже на тебя. Этакий элегантный пакостник.

– Очень смешно, – отталкивая его, я ухожу вперед, а Ник следом забирает тележку.

– А потом девушки жалуются, что им не делают комплименты.

– Ах это был комплимент, – я поднимаю руку, прерывая его оправдания.

– Именно он.

– Ради всего святого, если ты в следующий раз решишь такой комплимент еще кому-то сделать, вспомни, что ты в этом полная бездарность.

Его губы изгибаются в подобии улыбки, и я замечаю, что левый боковой резец искривлен, но этот недостаток даже придает его ухмылке особенность. Я провожу языком по ряду своих ровных зубов и предполагаю, что в отличие от меня, парень явно не носил скобки в детстве.

– А, ну тогда отлично, – пожимает Ник плечами. – Мне же проще.

Мы оплачиваем покупки и следуем к выходу из магазина, петляя мимо потных людей и брошенных где попало тележек. Из динамиков льется праздничная музыка. Обыкновенный предпраздничный день из жизни обыкновенного города.

Я иду за семьей с двумя детьми, которые увлеченно обсуждают новый эпизод "Шерлока". Ник шагает за мной. И тут мое внимание привлекает постер на стене у выхода из магазина.

«Семейный пансионат «Хелдшир рокс» приглашает вас влюбиться в это Рождество!»

Плакат будто нарисован масляными красками. Прямо на меня смотрит заснеженный домик в окружении округлых склонов, пушистых сугробов и многометровых сосен с шапками белого снега, словно растаявший зефир. Прекрасный вид. Даже волшебный. Хотела бы я оказаться там на праздники. Кружиться среди сверкающей мишуры и веток омелы под бесконечным конфетти из крохотных снежинок, летящих с небес, прямо как на картинке. И когда я представляю, как здорово было бы провести там выходные, до меня доходит.

В самом низу черными печатными буквами написан адрес, кажущийся до невозможности знакомым:

2909 Брук фоллс стрит, Хелдшир

2909… Это не день рождения Арта!

А выбитые на кольце буквы Hlds обозначают название города. Это адрес!

От удивления я разеваю рот, резко останавливаюсь и замираю прямо перед плакатом, не в силах унять поднимающиеся внутри чувства восторга и паники одновременно. Ник, не успев затормозить, врезается, ударяясь зубами о мой затылок.

– Ай… – ругается он, выплевывая изо рта прядь моих волос. – Что, мать твою, случилось?

– Смотри! – указываю я рукой на строчку внизу плаката. – Думаешь, это совпадение?

Я снимаю кольцо с пальца и в сотый раз пробегаюсь глазами по фразе «…влюбиться 2909». Всего лишь один, с крошечную песчинку, намёк, но он разжигает внутри пламя любопытства до небес. К тому же обескураженное лицо Ника напоминает о еще одной маленькой победе. Я не настолько бесполезна, как он утверждал! Очевидно, что сегодняшнее сражение за мной!

– Не может быть… – удивленно говорит он, поднимая брови. – У тебя есть ручка? Надо адрес записать.

Вместо того, чтобы пуститься в поиски, я наклоняюсь к стойке, беру уменьшенную копию листовки и забрасываю в пакет в его руках.

– Вуаля! – говорю я, победно развернувшись и не скрывая торжествующей улыбки.

– Возможно в этом есть смысл.

– Возможно? – выплевываю я, чуть не задохнувшись от обиды и разрываясь между порывом наподдать Нику ногой за то, что продолжает делать вид, будто моя находка ничего не стоит, и желанием смеяться в голос от радости, которую не сможет затмить даже мерзкий Лавантовский скепсис. А потом хватаю еще одну листовку и тычу прямо в адрес перед его лицом. – Не это ли доказательство? Неопровержимый факт, что кольца – это подсказки.

Ник оглядывается, словно проверяя, не подслушивают ли нас.

– Я его нашла! Я нашла решение!

И хотя его глаза все еще недоверчиво прищурены, один уголок рта подергивается вверх. Не в силах сдержаться, я подпрыгиваю на месте, оборачиваясь вокруг собственной оси, и когда снова поднимаю на него взгляд, Ник уже открыто улыбается. – Значит, я не настолько уж бесполезна! Признай!

– О`кей, о`кей, – кивает он головой, сдаваясь.

– Скажи это теперь! Скажи вслух, что ты облажался! – тыкаю я его пальцем в грудь. Он пытается перехватить мою руку, отбиваясь от неё, как от назойливого насекомого. – Я была права!

– Ты права, права! – Рассмеявшись, он откидывает челку со лба, но она через секунду все равно возвращается на место, слегка прикрывая один глаз.

– Ох, мои звезды! – восклицаю я, изображая, как театрально обмахиваю лицо листком. – Невыносимый и невозможный собственной персоной признал свое поражение!

Ник открывает рот, и впервые ничего язвительного из него не выходит. Он просто улыбается.

– Иди, давай, – мужская рука легонько подталкивает меня в спину, – пока Арт нас не потерял!

И я вприпрыжку, словно мне снова тринадцать, несусь к припаркованному на стоянке автомобилю.

– Арти, ты не поверишь! – Я слету запрыгиваю на переднее сиденье, протягивая зажатую в руке рекламку. – Гляди, что я нашла, – указываю пальцем прямо на адрес.

Лицо Арта с его огромными щенячьими глазами в этот момент в пять раз выразительнее, нежели было у Ника. Его рот открывается и зависает, словно приоткрытая дверь багажника, в который Ник грузит покупки.

– Да что б меня… – наконец, произносит Кавано. А затем начинает смеяться.

Я приподнимаюсь и обнимаю его. Парень издает писк, словно кот, которого усердно душат.

– Слушайте, это может простое совпадение, а вы радуетесь, как будто миллион выиграли. – Ник усаживается на заднее сидение, обтряхивая ботинки друг об друга. – Поехали уже.

– А могу я воспользоваться туалетом? – спрашиваю я, внезапно осознав, что вряд ли дотерплю: путь занимает больше часа. Парни решили, чем дальше от дома магазины, в которых мы будем появляться, тем безопаснее.

– Почему нельзя было сделать это, пока мы были внутри? – возмущается Ник.

– Не надо за мной идти, – я пытаюсь остановить его, хотя уже и так знаю: попытки отвязаться совершенно бесполезны. Ник одновременно со мной открывает дверь и выходит на улицу.

Я забегаю в дамскую комнату, стараясь управиться поскорее. В кабинке на полу разлита вода или что похуже, унитаз заляпан и, прежде чем выйти, я похлопываю его по бачку в знак сочувствия. Не повезло бедняге! Двумя пальцами закрываю за собой перегородку и мою руки, рассматривая свое отражение в зеркале. Впервые за последние несколько дней мои глаза блестят. И даже веснушки не смущают своим количеством. Тем более, когда я точно уверена, что Шон от них просто без ума. Сегодня, определённо, удачный день!

Я бросаю салфетку, которой вытирала руки в мусорную корзину и, шагнув от бедра, широко распахиваю дверь, как вдруг кто-то хватает меня, закрывая рот. Я инстинктивно выгибаюсь, словно лопнувшая гитарная струна, стараюсь вырваться из захвата, но меня продолжают тащить в темноту служебных помещений. В голове царит беспорядок из сталкивающихся друг с другом вопросов, догадок и животного ужаса.

– Успокойся, это лишь я, – тихо произносит Ник и, не отпуская, приближается ртом к моему уху. – Прямо возле входа трое, один прочесывает зал. Я поставлю тебя на пол, и ты будешь делать так, как я говорю.

Его голос превращается в тихий шепот, и дыхание, касаясь шеи, посылает колючие мурашки вниз по позвоночнику.

Сглатывая не успевшие выступить слезы, я киваю.

– Уходим, быстро! – Ник отпускает меня и надавливает рукой на спину, заставляя пригнуться. Выглядывает из-за угла и качает головой. Значит, в сторону торгового зала двигаться нельзя. – Через запасной выход.

И тут я, наконец, замечаю мужчину в черном костюме. Стоя через два ряда от нас, он показывает фотографии одному из работников магазина, и тот ему что-то отвечает. Но ведь агент только что подошел, еще несколько секунд назад Ник не смог бы его увидеть, даже имей он втрое улучшенное зрение.

Ник открывает дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен», пропуская меня внутрь.

– Как ты их заметил? – удивленно спрашиваю я, пока мы бежим вдоль рядов склада с садовыми удобрениями и сложенными на паллетах мешками.

– Почувствовал, – произносит он.

Я открываю рот, но медлю.

Это что, такая шутка?

Я поворачиваю в его сторону голову и спотыкаюсь о груду сваленных на полу палаток для кемпинга, зацепившись за одну из них ногой.

Ник хватает меня за руку и тянет в свою сторону. «Тише», – показывает он мне, поднося палец к губам. Не понимая, откуда ожидать опасность, я послушно жмусь к его спине. «Двое», – говорит он беззвучно и кивает головой на дверь, откуда мы пришли.

Совсем близко скрипит ботинок, эхом отдаваясь в тишине. Я задерживаю дыхание. Кто-то из солдат наступает на что-то шуршащее, возможно обрывок упаковки. Я дотягиваюсь до руки Ника, моя собственная дрожит. Хватаюсь за его локоть, словно он спасательный круг. Плот в открытом море. Не переставая вглядываюсь в его лицо, и то, что вижу там, мне совершенно не нравится.

«Еще два», – показывает он, поднимая вверх пальцы и кивая в противоположную сторону. Сквозь щели в паллетах я вижу людей в черных костюмах, на плече которых нанесен белый логотип в виде птицы. Они похожи на тренированных солдат. И пришли явно за нами.

Желудок подпрыгивает к горлу, а в голове бьется мысль: «Все кончено! Нас убьют!» Как бы Ник не был подготовлен, вероятность, что он справится в одиночку, практически нулевая. Я замираю, стараясь не то, чтобы не шевелиться, даже не дышать. Пытаюсь осторожно разогнуть ногу, которую безжалостно сводит судорогой от сидения в неправильной позе, но Ник тут же кладет на нее руку, приказывая не шуметь. Его ладонь словно раскаленное железо.

В соседнем ряду раздаются шаги, негромким эхом отражаясь от стен. Тень одного из мужчин медленно движется в нашу сторону. Ник достает из ботинка нож. Я закрываю рот рукой, чувствуя, как нехорошо вдруг становится в животе и упираюсь дрожащими руками в холодный бетонный пол. «Дыши», – приказываю я своему телу, словно оно может забыть.

– Остальные пойдут по восточной стороне, – шепчет Ник, и я не могу понять, откуда ему это известно. – Ви, слушай внимательно. – Ник наклоняется ко мне так близко, что кажется, не говорит мне на ухо, а просто дышит, вкладывая слова прямо в разум. – Когда я скажу, ты со всех сил побежишь к служебному выходу на крышу. Не останавливайся и не оглядывайся. Поняла?

– Я не смогу… – мое тело почти полностью парализовано страхом, так, что я даже эти слова выдавливаю с трудом.

– Сможешь, – подталкивает он меня к проходу, насильно поднимая на ноги.

– А ты? – взволнованно произношу я лишь губами.

– Я за тобой, хорошо? Только не оглядывайся.

Ник поднимает глаза. На его лице в этот момент не шевелится ни один мускул.

– Давай, – толкает он меня в сторону, и в этот же миг из-за поворота появляется один из солдат. Я собираю все силы и бегу. Сердце стучит так громко, что, кажется, разобьет ребра. Все вокруг превращается в смазанный хаос.

Дергаю ручку на себя и оглядываюсь в поисках напарника. Ник приставляет к горлу агента нож, не давая ему шанса освободиться. На секунду наши взгляды пересекаются. Его темные глаза пылают самым холодным огнем, что я когда-либо видела. Я отворачиваюсь и бегу.

Страх острыми когтями разрывает сердце, разум твердит, что мы все равно не сможем удрать, но надежда, отталкивая отчаянье, заставляет работать ногами быстрее. Влетая на лестницу, я перепрыгиваю через две ступеньки, как вдруг спотыкаюсь о разбросанный на полу хлам. Нога чиркает коленом по бетону, разрывая ткань и опаляя кожу огнем.

Я со стоном зажмуриваюсь.

Вдруг перед глазами вспыхивает свет, который тут же гаснет. На моих руках кровь… я чувствую её даже у себя под ногтями. В моей ладони зажат нож! Я вскрикиваю, судорожно пытаясь вытереть руки о джинсы, но внезапно понимаю, они чисты! Встряхнув головой, с еще более колотящимся сердцем я бросаюсь прочь. На лестнице слышны шаги, и я надеюсь, что это Ник.

– Давай, давай! – его голос придает мне сил.

Второй этаж, третий.

Я перескакиваю через две ступеньки, и тут снова, словно волной, меня с головой накрывает еще один образ, даже более четкий, чем предыдущий: я вижу себя со стороны. Вернее, развевающиеся за спиной рыжие волосы. Мои?

– Быстрее! – Сильная рука буквально выталкивает меня на крышу.

Превозмогая пожар в легких, я скольжу ботинками по бетону, едва не падая на покрытый тонким слоем снега пол. Холодный воздух тут же ударяет в лицо, заставляя легкие пульсировать от боли. Слишком много кислорода. Ник захлопывает дверь и блокирует ее прутом, подобранным неподалеку.

На горизонте вырисовываются силуэты домов, за которые опускается полукруг солнца, похожий на замороженную дольку апельсина. Прямо перед нами – цепочка торговых кварталов, тянущихся на километры вперед, а за ними – крохотный городок, окруженный лесом. Там наш дом!

– Они все связаны! – кричит Ник. То, что он бурчит далее, чертыхаясь через каждые два слова, я не могу разобрать.

– В каком смысле связаны? – готовится сорваться с языка вопрос, но Ник уже проносится мимо.

– Туда, через соседнее здание, – кричит он, разбегаясь. Отталкивается и, перемахнув метры пустоты между зданиями, оказывается на соседней треугольной крыше магазина, торгующего хозяйственными и садовыми товарами. Легко скользит вниз по красной черепице до края кровли, зацепляется за водосток и, повиснув на руках, спрыгивает, приземляясь на ноги.

– Давай же, – оглядываясь по сторонам, кричит он мне, подняв взгляд вверх и протягивая руки. А я застываю на краю, словно перед пропастью. Это только со стороны здорово наблюдать, как в фильме герои перепрыгивают с крыши на крышу, при этом цепляясь за скользкую поверхность, как кошки за ствол дерева, и одновременно отстреливаясь от полчища врагов. В реальности же я не могу даже шага ступить, чтобы перепрыгнуть небольшое пространство, разделяющее два соседних здания.

Позади уже слышны глухие удары и скрежет металла, пули пытаются пробить стальные петли на дверях. Еще один выстрел. Металл дрожит.

– Ви, давай, – умоляет Ник, – я тебя поймаю, обещаю!

Внезапно мои виски начинают пульсировать, а кончики пальцев болезненно колоть. Я зажмуриваюсь и потираю глаза, которые застилает белая дымка.

Ник что-то кричит, но я его уже не слышу. Даже касание ветра причиняет боль, и перед глазами вспыхивают один за другим образы.

Золотые колосья простираются до самого горизонта, колышутся штормовыми волнами, наклоняясь под рукой ветра, принесшего запах мокрой земли и садовых яблок. Пахнет дождем и теплым летом.

Тяжёлые тучи висят так низко, что, кажется, руку протяни – и сможешь пропустить сквозь пальцы серую грозовую вату. Скоро начнется дождь.

В отдалении слышен звук шагов. Пол скрипит под тяжелыми сапогами…

Кто-то передергивает затвор ружья, сердце начинает биться быстрее, когда я вижу удаляющиеся все дальше в поле спины ребят.

Они убежали.

Я осталась одна, совсем одна!

– Ну же, прыгай.

Темноволосый, коротко стриженный мальчишка протягивает кверху руки. Ник?

Его голубые глаза широко распахнуты, он судорожно оглядывается через плечо, переминаясь с ноги на ногу, готовясь тут же припустить, что есть сил.

– Беги, как они! Чего стоишь? – бросаю я в него слова-камни. – После того, что ты сделал, я даже видеть тебя не хочу. Мне не нужна твоя помощь.

Я стою на самом краю деревянного настила, рассохшегося и растрескавшегося от времени, не в силах пошевелиться. Слезть обратно тем же путем уже не получится, а лететь с высоты второго этажа, пусть и на кучу сена, чтобы переломать себе ноги, страшно до жути.

– Глупая девчонка, ты представляешь, что будет, если нас здесь увидят?! – шепотом кричит он и, глядя на то, как я закатываю глаза, беспомощно опускает руки и начинает практически умолять: – Ну давай же, Ви. Прыгай. Клянусь, я разрешу ударить меня снова, если тебе станет легче.

Я упрямо стою, не в силах признать, что чего-то боюсь, хотя внутри в этот момент просто разрываюсь от страха. Ник нервничает, поглядывая в широкую дыру в стене амбара. Звук шагов становится чётче.

– Я обещаю, что смогу тебя поймать!

Небо рассекает серебристая вспышка молнии, словно делая надрез в тяжелой бархатной завесе, я собираюсь с силами, отталкиваюсь и лечу.

– Виола! Посмотри на меня!

Сознание возвращается и я, чуть пошатываясь, опускаю взгляд, глядя в те же самые глаза. Лицо Ника совсем бледное.

Стараясь отключить разум, пока он не остановил мои безумные действия, я глотаю холодный воздух и прыгаю. Дверь позади распахивается с громким хлопком. Всего секунда полета, и тут же волна боли обжигает правую лодыжку, в которую, подобно острому жалу, впивается дротик. Приземляюсь я неудачно, нога моментально немеет, при ударе подворачиваясь под неправильным углом и, раздирая ладони о красную черепицу, уже разбитую ботинками Ника, я скольжу к самому краю.

Внутренности падают с громким «Ух», и, царапая пальцы об острые обломки, я пытаюсь зацепиться за водосток, но руки соскальзывают, и я лечу вниз. Крепко зажмурив глаза, готовлюсь к удару с землей, но Ник успевает меня поймать.

Дрожащими руками я обхватываю его шею, закрываю глаза и прижимаюсь к кожаной куртке. Все мое тело трясется, словно оторванный от ветки лист на ветру. Кажется, что не проходит и пары секунд, как позади нас визжат тормоза, и на парковку перед черным ходом, сжигая резину об асфальт, влетает черный автомобиль.

Артур. Милый Артур…

Ник падает на пассажирское сиденье, не выпуская меня из рук, захлопывает дверь, и джип срывается с места. Глаза начинают слипаться, а по телу разливается приятное успокаивающее тепло. Я изо всех сил пытаюсь распахнуть веки, но к ним словно привязаны тяжелые камни. Боль и страх медленно уплывают, и я вместе с ними покачиваюсь на волнах.

Я дышу все медленней и, кажется, улыбаюсь. Руки Ника такие тёплые. Вдохнув поглубже, я утыкаюсь носом в ворот его кофты, от которой пахнет чем-то мужским и обволакивающе приятным, да и он сам уже кажется не столь раздражающим, и хочется спать, спать и спать…

Я провожу рукой по его шее, ощущая холод серебристый цепочки, и вдруг замечаю, что рядом с именным жетоном висит второй. Они идеально соединяются, словно братья-близнецы, накладываясь друг на друга. Я касаюсь пальцами выбитых на металле букв. «Тайлер Ламм»

Имя кажется таким знакомым, словно из него льется свет. Оно обволакивает меня, вздымается в груди волной, растекаясь внутри растопленным пузырящимся сиропом.

Тайлер… Тай…

Веки тяжелеют. Совершенно невозможно держать глаза открытыми. Тепло, покалывая, разносится по всему телу, и боль в лодыжке стихает.

Я слышу, как дождь начинает барабанить по крыше внедорожника, отстукивая размеренную мелодию. Как и тогда…

– Я найду тебя, ты слышишь? Обещаю! – ладонь загорелого, русоволосого мальчишки касается холодного стекла машины, и я повторяю жест с другой стороны. От взгляда его янтарных глаз перехватывает дыхание, словно он заглядывает прямо в душу.

– Я буду скучать, Тай!

Но мальчик не отвечает, потому что автомобиль увозит меня все дальше. Дальше от него…

– Ви, не спи! Ви! – трясёт меня Ник, пытаясь привести в сознание. Но я не хочу возвращаться. Сквозь наркотическую дымку я прижимаюсь щекой к его кожаной куртке и шепчу:

– Как же, твою мать, ты вкусно пахнешь, Ник.

Я вижу огни… пролетающие золотые цепочки, которые закручиваются в длинные блестящие гирлянды. Они движутся. Они парят, сливаясь в хороводы соцветий. Взрываются, словно фейерверки, оставляя за собой клубы розового дыма… А затем проваливаюсь в пустоту.

Осколок 7. Библиотека

– Тише, не шевелись, – раздается голос сверху.

В голове как кабинки в карусели всплывают образы, выстраиваясь друг за другом в ряд: радость от найденной подсказки, нож у Ника в руках, кровавые пятна на моих, а потом укрытая снегом крыша и Тайлер…

Я пытаюсь произнести его имя. В памяти все еще зияет огромная дыра, но я точно знала этого парня. Вот только что нас связывало? Я пытаюсь проморгаться, и когда изображение фокусируется, понимаю, что все еще нахожусь в машине. Но судя по обивке, она не наша. И лежу я в странной позе.

Я вздрагиваю, внутри поднимается паника, сворачиваясь тугим комком. Пытаюсь встать, отталкиваясь от дверцы, но ногу тут же простреливает вспышка боли.

– Все нормально, это я, – Ник наклоняется ниже, чтобы я могла его разглядеть. – Пришлось сменить машину и сделать крюк через соседний город, чтобы избежать хвоста.

Теперь я понимаю, что это его острые колени впиваются в мои лопатки.

– Сколько я была без сознания? – хриплю я. Голова кружится, словно в нее набили мокрой ваты.

– Часов пять, примерно. В тебя попали дротиком с транквилизатором, поэтому ты быстро отключилась.

Устраиваясь поудобнее, я вытягиваю ноющую ногу так, чтоб ничего не касаться, но в тесном салоне это сделать невозможно.

– Не трогай, – командует Ник. В его голосе слышится укор.

Пытаюсь подняться, но сила притяжения оказывается сильнее и приходится окончательно смириться с обстоятельством, что остаток пути я проведу лежа у Ника на коленях.

– Что случилось много лет назад, на поле? – спрашиваю я тихо. Язык не слушается, слова выходят шепеляво, даже немного с присвистываем. – Почему я так на тебя злилась?

Ник молчит.

– Ты же помнишь детство, значит должен помнить тот день?

– Я не все помню, – отвечает он уклончиво. Я ему не верю.

– А то, что произошло в магазине? Не хочешь объяснить?

– Когда все соберутся.

В этом весь Ник. О чем бы я не спрашивала, все равно останусь неуслышанной. Понимая, что не смогу ничего не добиться, я закрываю глаза, вновь погружаясь во тьму и сновидения.

– Осторожно, еще одна. – Поддерживаемая за поясницу, я осторожно поднимаюсь по деревянной лестнице.

– Что ты задумал снова?

– Увидишь, – произносит незнакомый голос. – Почему-то в детстве казалось, что ступенек меньше.

Судя по низкому смеху, это снова тот самый парень.

– Пригнись, чтобы не удариться головой, – говорит он.

Я послушно наклоняюсь, делая шаг в темноте. Встаю в полный рост и оглядываюсь, но вижу лишь контуры предметов. Из-за отсутствия окон, ничего разглядеть невозможно, внутри пахнет затхлостью и старыми газетами.

Слева натянут шпагат, на котором сохнут какие-то травы, справа – металлические стойки со сложенными друга на друга коробками. Я делаю пару шагов и, спотыкаюсь. Пустое ведро, упав, с гулким стуком откатывается к стене.

– Как много от тебя шума, – ухмыляется незнакомец, но не успеваю я обернуться, он подхватывает меня одной рукой под грудью, отрывая от пола. Все внутри затопляет смесь из совершенно детского восторга, заставляющего вскрикнуть и рассмеяться, и обжигающего желания соединить нас в одно, забрать, присвоить себе этого человека, и никогда больше не отпускать.

– Поставь, – отбиваюсь я, показательно демонстрируя неприступность, на деле же и не пытаюсь освободиться, только раззадоривая обнимать крепче. Он пытается поймать мои губы своими, но я, отпихивая его лицо, смеюсь. – Когда ты сказал, что собираешься вынести меня на руках на крышу, я и не подозревала, что ты решишься осуществить план.

– Пока мы лишь на чердаке, – ухмыляется он, опуская меня на пол, но все еще прижимая спиной к груди. Проводит руками по моей талии, задирая футболку и касаясь ребер кончиками пальцев. – Но мы можем начать и отсюда.

Одной рукой собрав мои волосы в хвост, парень наклоняется и ставит на открывшемся плече росчерк своим поцелуем. Я блаженно прикрываю глаза.

– Я до сих пор не услышал ответ на свой вопрос.

– Задай еще раз, – дразню я, с придыханием проговаривая каждое слово, и слегка прикусываю его ладонь, решив немного поиграть. 

– Признайся уже, тебя ужасно ко мне тянет. Всегда тянуло.

Я чувствую, как полыхает собственное лицо.

Но несмотря на это, я обиженно фыркаю ему в губы, требовательно притягивая к себе:

– Не правда.

Мужчина хмыкает, но не сдается:

– Что же ты тогда книжки про меня писала? – говорит он, вжимая меня в стену и ощутимо потягивая за волосы, заставляя поднять подбородок.

– Я писала не про тебя, а про чисто гипотетический образ, пририсовывая ему некоторые твои черты. Не самые лучшие, между прочим, – заставляю я себя выдохнуть между поцелуями.

– Что за лингвистический бред, – смеется он, снова накрывая мои губы своими.

Целует намеренно дразня и растягивая каждое мгновение. Тело мгновенно откликается на касания его языка мелкой дрожью. Опустив левую ладонь на мою грудь, он стонет, а правая рука тут же скользит по бедру.

Жадные, шарящие по телам руки. Тяжёлые вздохи, сталкивающиеся в немом противостоянии и растворяющиеся в темноте маленькой тесной комнатки. Смесь восторга и сумасшедшего возбуждения.

– Ты так и не ответил, зачем привел меня сюда, – хрипло спрашиваю я.

Не отрываясь от моих губ, он тянется к люку в крыше, открывая дверцу шире и выпуская внутрь не только прохладный ночной воздух, но и свет. Я резко оборачиваюсь. Мутный, расфокусированный после полного отсутствия света, взгляд, проясняется. Вдалеке светит маяк, а на темном небе блестят звезды. Сотни и сотни.

– Столько же, сколько и веснушек, – довольно произносит он, руками мягко обвивая со спины и сцепляя пальцы в замок на моем животе. Я не могу сдержать улыбку.

Тишина между нами становится уютнее, ласковее. Я чувствую, как страсть внутри сменяется теплом, дотягиваясь до самых кончиков пальцев.

– Спасибо, что поехала со мной.

Я закрываю глаза, откидываю голову на его плечо, точно зная, что люблю его. Так же, как и он меня.

Я просыпаюсь под завывания ветра. Вокруг темно и очень холодно. Вылезать из теплой постели не хочется и, стараясь продлить момент пробуждения подольше, я кутаюсь в мягкое одеяло, натягивая его до самого носа, но едва повернувшись на бок, задеваю повреждённую лодыжку, боль в которой служит лучше ведра ледяной воды на голову.

Внизу раздаются звуки перебранки.

Опираясь руками на матрас, я аккуратно поднимаюсь, стараясь не наступать на ногу. Утренний холод не протопленного дома быстро приводит в чувства.

Тихо закрыв за собой дверь, я выхожу на лестницу. Стёртые рукой с перил пылинки поднимаются вверх и кружатся в воздухе. «Неплохо было бы сделать влажную уборку», – мелькает где-то на уровне подсознания, пока я тихо крадусь по ступенькам на первый этаж.

– О чем ты вообще толкуешь? – огрызается Шон, судя по звуку меряя тяжелыми шагами комнату.

– Арт, объясни ему, ты же видел сам, да? Ты ведь приехал, потому что тоже видел «это»? – пытается объяснить Ник.

Я застываю на середине лестницы, на достаточном расстоянии, чтобы видеть и слышать парней.

– На самом деле я просто заметил агентов, которые вошли в здание следом за вами, а потом твой силуэт, прыгающий с крыши на крышу, чувак, – доносится голос Кавано. – И сложить одно с другим не составило труда.

– Ты должен был почувствовать!

– Слушай, Николас, просто признай, что провалился. Хватит сочинять бред про третий глаз и телепатию.

– Да пошел ты, я узнаю у девчонки сам.

Я не говорю по-французски, но слово, которое добавляет в конце Ник, откуда-то знаю. «Идиот».

Ник пытается обойти Шона, но тот преграждает путь, упираясь рукой в его грудь.

– Из-за тебя она пострадала.

– Думаешь не случайно? – прищурившись, отвечает Ник, но мы оба знаем, это ложь.

– Если бы не ты…

Шон поджимает губы, не двигаясь с места. Ник окидывает его уничижительным взглядом, и я понимаю, что стоит вмешаться.

– …они бы меня забрали. – Все трое одновременно поворачиваются на звук моего голоса. В комнате становится тихо. Я вхожу в гостиную. Шон все также сердито глядит на Ника.

– Зачем ты встала? – жестким голосом спрашивает он.

– У меня повреждена лодыжка, Шон, но это не означает, что я и разумом повредилась. – Я аккуратно переступаю через порог и, опираясь рукой на спинку дивана, перевожу взгляд с одного парня на другого. – О чем вы говорили?

Ник подходит ближе и, указывая пальцем мне на грудь, произносит:

– Ты почувствовала вспышку здесь, верно? А потом ощущения обрели образ.

– Убери от нее руки!

Я смотрю на Шона, его взгляд сулит Нику если не смерть, то хотя бы хорошую взбучку.

– Дотронешься до неё ещё хоть раз, и я надеру тебе задницу.

Ник испускает короткий смешок:

Внутри поднимается паника, когда парни целенаправленно шагают навстречу друг другу.

– Прекратите! – прошу я, но ни один из них не слушает.

– Отвали, Рид, – отталкивает его от себя Ник. У Шона на щеках играют желваки, а в глазах, подобно огню, вспыхивает ярость. Артур рядом напрягается.

Внезапно Ник замирает, смотря невидящим взглядом прямо перед собой. Выяснение того, кто прав, его больше совершенно не заботит, словно внутри кто-то выключил всю агрессию.

– Адреналин… – практически беззвучно произносит он. – Точно, как же я сразу не догадался?

– Да что ты, мать твою, несешь?

Дальше все происходит настолько быстро, что я успеваю только отпрыгнуть назад, ударяясь спиной о стену, потому что Ник со всей силы бьет Шона в челюсть. Я вскрикиваю и, инстинктивно закрывая лицо руками, сползаю по стене, чтобы меня не задели.

Ох, черт! Только драки по моей вине не хватало!

Шон бьёт в ответ, но Ник успевает пригнуться. Артур кидается их разнимать, и когда Шон замахивается для нового удара, все трое внезапно застывают. Ярость на лице Рида гаснет так быстро, словно на горящий костёр опрокинули ведро воды.

– Что за?.. – отступает Арт, хватаясь за голову. В приглушенном свете его распахнутые глаза кажутся ошеломленными и растерянными, словно что-то его до смерти напугало. Все трое переглядываются, сохраняя полное молчание.

– В чем дело? – испуганно спрашиваю я.

Никто не отвечает, но ясно: что-то не в порядке. Тишина сгущается, как воздух перед ударом грома. Виснет, расстилаясь тяжёлой завесой.

– Твою мать… я вижу всю комнату с разных сторон. – Взгляд Артура поочередно перескакивает с Шона на Ника. – Я могу видеть то, что видят они.

Три пары глаз устремляются на меня. Я открываю и закрываю рот.

– Я ничего подобного не чувствую.

Мотая головой из стороны в сторону, я обнимаю себя руками, чтобы успокоить, потому что не знаю, хороший ли это или плохой знак.

Арт шокировано делает пару шагов назад. Он смотрит вниз на свои ладони, нервно перебирая пальцами, и я вспоминаю кровавые следы у себя под ногтями и нож, зажатый в руке. Неужели со мной случилось то же самое? Нет, не может быть. Ужас когтями впивается в тело, когда я вспоминаю вчерашний побег, растерянно пытаясь собрать все кусочки в единое целое.

– Это бессмыслица. – Арт запускает пальцы в собственные волосы, приводя их в полнейший беспорядок.

Я киваю. Шон молчит. Ник некоторое время смотрит на меня, его пристальный взгляд становится более решительным, более твердым и лишь слегка изумленным.

– Это оружие, – произносит он, и все одновременно поворачиваются в его сторону. – Своего рода передача данных. Что бы один из нас не увидел, он распространяет это на всех членов группы.

– Идеально созданный боевой отряд, – подхватывает мысль Шон. – Это и есть то, о чем ты говорил? – обращается он к Нику. Тот кивает.

Я стараюсь не двигаться и даже не дышать, пытаясь успокоить колотящееся сердце, потому что это уже слишком. Слишком много для того, чтобы понять и осознать.

Атмосфера становится давящей. Арт перескакивает взглядом с одного на другого. Судя по выражению лиц парней, все они думают об одном и том же: что за чертовщина происходит? Только Ник сохраняет спокойствие.

– Извини за то, что вмазал, – говорит он, обращаясь к Шону и прикладывая кулак к своей челюсти.

Арт плюхается на диван, мотая головой и пытаясь стряхнуть с себя образы, как собаки стряхивают блох.

– А что делать с тем пансионатом с плаката? – Он достает из кармана сложенную вчетверо брошюру и бросает на стол. – Я проверил по карте, до него всего два часа пути.

Ник, полностью погруженный в собственные мысли, пропускает его вопрос мимо ушей.

– Я думаю, стоит проверить, – отвечает за всех Шон.

– Согласна, – бормочу я. В конце концов, это разгадка сейчас важнее, а что происходит с парнями, мы сможем выяснить по ходу дела.

– Тогда стоит запастись бутербродами. – Арт подскакивает с места и исчезает в кухне. – Ви, идем, поможешь мне, – кричит он, и я послушно хромаю следом.

– Вы не помните меня? Мы с моим другом останавливались здесь некоторое время назад.

Шон поддерживает меня рукой за плечи, вымученно улыбаясь. Ложь – не его сильная сторона. Пока это единственное, что мы выяснили. Уже десять минут я пытаюсь заставить пожилого мужчину за стойкой вспомнить кого-то из нас, но, кажется, тщетно.

Владелец дома отдыха, который таковым можно назвать с очень большой натяжкой, совершенно безобидного вида старичок с аккуратно зачесанными назад тонкими седыми волосами, в третий раз качает головой.

– Ну может, кто-то из нас приезжал в одиночку?

– Нет. – Шаркая тяжелыми ботинками, он медленно шагает к некому подобию бара, сооружённому в этом же помещении, подхватывает грязное серое полотенце и принимается натирать стакан.

Я запихиваю листовку с рекламой пансионата поглубже в карман, пытаясь придумать, что еще спросить. Место это, должна признаться, совсем не напоминает заявленный курорт, хотя, может, оно и было таковым лет эдак двадцать назад, но сейчас больше походит на старый покосившийся сарай.

Шон делает шаг вперед, протягивая хозяину несколько купюр. Ему приходится наклониться, чтобы не задеть макушкой деревянную балку на потолке.

– Ладно, можно нам тогда два номера на ночь? – Он кладет еще двадцатку сверху. – И мы забыли документы дома, этого, я думаю, хватит, чтобы вы закрыли глаза на столь досадное обстоятельство?

– Разумеется, ребятки, – гремя ключами, хозяин также медленно плетется обратно. – Можешь забрать лишние деньги. Я стар, но еще не настолько мелочен.

Слегка повернувшись в мою сторону, он подмигивает. Выходит кривовато. Вспоминая, что нас ищут, я натягиваю капюшон пониже. Хотя, судя по тому, что ни на одном телеканале ничего не говорилось, вряд ли кто-то делает это открыто.

Парни возле входа дурачатся. Арт обнимает Ника одной рукой, тот же отбивается, стараясь скинуть его цепкие пальцы со своих плеч, и я понимаю, что впервые слышу, как Ник смеется. В отличие от Артура, чей раскатистый и задорный хохот слышно на всю округу, его смешки больше похожи на скрипящий собачий лай.

– Держите, ребятки, – шершавый голос хозяина пансионата приводит в чувства, и я поворачиваюсь. Старик протягивает ключи, и следом за Шоном я поднимаюсь по старой деревянной лестнице наверх.

Номер – если каморку, гордо носящую это имя, можно назвать таковым – совсем крошечный. Закинув вещи в комнату, я иду в ванную, умываю лицо и заплетаю косичку. Шон ждет меня, опираясь плечом на дверную раму и сложив руки на груди. На нем черные штаны и зеленая фланелевая рубашка, которую он нашел в шкафу летнего домика. Его хозяин, очевидно, является поклонником стиля кантри, потому что точно в такой же, клетчатой, только красной, я с утра видела Арта.

Я смотрю в зеркало, встречаясь с Шоном в отражении взглядами. Улыбаясь, рассматриваю мириады веснушек, раскиданных по лицу, и, проводя по щекам пальцами, жалуюсь:

– Почему мне так не повезло? Все люди, как люди, а я – рыжая?

На самом деле я их люблю, эти дурацкие веснушки. Наверное, потому что они делают меня мной. Пусть я не такая привлекательная, как девушки с обложек журналов, но я выделяюсь. И, признаться, мне это нравится.

– Отбели их, – безразличным тоном произносит Шон.

Всего фраза, но она выжигает изнутри слова, которые я все это время считала «только нашими».

«Я так соскучился, что мечтаю поцеловать каждую твою веснушку…»

Внутри все сжимается от обиды и тоски.

– Ты же сама сказала, что веснушки тебе мешают. Сейчас наверняка существует масса кремов, которые помогут от них избавиться, – словно почувствовав свою оплошность, исправляется Шон. Но ему не нужно оправдываться. Одно дело, пара раскиданных по носу крапинок – привет от весеннего солнца, совсем другое, когда твоя кожа покрыта ими как пятнами, делающими кожу похожей на мрамор.

Шон встает рядом, глядя в зеркало. На его левой щеке красуется фиолетовый синяк от утренней перепалки, но этот факт, кажется, его не волнует. Он скользит взглядом по мне, его глаза блестят. А я чувствую разочарование.

– Как твоя нога? – Простой вопрос. Проявление заботы.

Я опускаю взгляд на лодыжку и пожимаю плечами.

– Я волновался.

Я медленно поворачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. Совсем близко.

– Когда Ник принес тебя без сознания, я готов был его убить. Ничего не мог с собой поделать. Рад, что ты сейчас в порядке.

– Да, все отлично, – произношу я голосом, который говорит обратное. Но Шон не замечает.

Он обнимает меня. Я тянусь и целую его, а он целует меня в ответ. Страстно. Но что-то не так.

Что-то всегда не так. Я не чувствую его.

Губы – это просто губы. И ничего больше.

Я пытаюсь вложить слово «счастье» в этот поцелуй, даже не знаю, получается ли. Все, что я ощущаю – отчаянье. И зависть.

Я, наверное, первая девушка, которая завидует сама себе, потому что понимаю: Шон не тот парень, который был со мной во сне.

Рид – не он. И никогда им не будет.

Мне хочется плакать, поэтому я целую сильнее и глубже. Проводя ладонями по плечам, я обнимаю за шею, прижимаясь к груди. Шон улыбается. Мне кажется, я его выбрала, потому что он – самый правильный вариант. А еще осознанный. «Надежный». Именно это слово характеризует его лучше всего. Разве не это важно? – пытаюсь убедить я сама себя, но почему-то не верю…

Мы с Артом сидим на крыльце. Он жует злаковый батончик, а я изучаю справочник достопримечательностей. Соборы, один старинный замок на окраине города, библиотека, рыбный рынок, какое-то странное дерево неподалеку от кладбища – ничего из перечисленного не наталкивает на какие-то подсказки, что мы должны тут найти.

Поднимаю взгляд, когда на улицу выезжает старый автомобиль цвета полинявшего асфальта и останавливается напротив. Я прищуриваюсь. Шон сидит на переднем сидении, Ник за рулем.

– Вы едете или нет? – выглядывает он из окна.

– Что за хлам, старик? – скривив рот и окинув взглядом машину, произносит Артур.

– Зато не ворованный, – шепотом отвечает Ник. – Поднимай свой зад и залазь внутрь!

– Откуда? – плюхаясь на заднее сидение, спрашивает Арт. Из-под обивки тут же поднимаются клубы пыли. И для убедительности он еще пару раз хлопает по сиденью ладонью.

– Ради всего святого, прекрати, – пихаю я его.

– Хозяин гостиницы одолжил, – поворачивая на центральную улицу, отвечает Ник. – Премилый старичок. Зовут Айк. Мне показалось правильным, если мы не будем светиться здесь краденными машинами.

– Логично, – соглашаются все.

Ник паркуется неподалеку от центральной площади города. Я выхожу из машины и тут же переплетаю наши с Шоном пальцы.

– Куда отправимся сперва?

– Думаю, стоит начать с рынка в центре. Вдруг кто-то из нас вспомнит, – отвечает он и, отпуская мою ладонь, уходит. – Мне надо с Ником кое-что обсудить. Побудь пока с Артуром.

– Конечно.

Я послушно киваю и едва не вляпываясь ботинком в липкую жижу, растекшуюся по серым камням мостовой.

– Осторожно, – придерживает меня за локоть Арт, не давая споткнуться о рассыпанный на тротуаре мусор из перевернутого контейнера.

– Боже, ну и грязь, – обхожу я пованивающие отходы, удивляясь, почему их до сих пор не убрали. Центральная улица же.

Арт театрально морщит нос и хмурится, передразнивая меня, дескать «фу, какая гадость», и я, вымученно улыбнувшись в ответ, подхватываю его под локоть. Шон с Ником идут на небольшом расстоянии позади, тихо беседуя.

– Что за повод для грусти? – спрашивает Артур.

Я собираюсь это отрицать, но вижу, Арт тоже почувствовал сгустившееся между мной и Шоном напряжение, и на языке у него уже вертится что-то забавное, поэтому выдыхаю и говорю:

– Как-то все не так…

– Если у тебя плохой день – не отчаивайся! Возможно, у кого-то он еще хуже.

– Звучит ободряюще.

– Обращайся, – он подмигивает и протягивает леденец, ловко выудив его из собственного рукава.

Я улыбаюсь.

«Спроси его, – требует в голове голос. – Спроси, пока есть возможность поговорить наедине». Вот только с чего начать?

– Арти, а ты помнишь что-нибудь про парня по имени Тайлер?

– Нет, а должен? – засовывая конфету в рот, спрашивает он. – Кто это вообще?

Я рисую перед собой его лицо. Есть в нем что-то такое… притягательное. Но все, что я о нем помню, лишь обещание, что в один прекрасный день он меня найдёт. В слух же говорю:

– Четвёртый мальчик с фотографии.

– Не припоминаю.

Мы медленно шагаем по мощёному тротуару. Выпавший недавно снег растаял, превратившись в грязные лужицы. Я осматриваю городок, судя по брошюре в руках, знаменитый «своей нетронутой временем красотой и славной историей». Но судя по царящему запустению, туристы нечасто бывают здесь. Хотя полюбоваться есть чем.

Мощеные улочки, старомодно украшенные площади на радость любителям деревенского средневекового стиля. Ты словно попадаешь на пару десятков лет назад. Здешние здания в большинстве своём сохранились в первозданном виде, словно вынырнули прямиком из сказок.

Высокие фронтоны, огромные каминные трубы рядом со входом, арочные двери и крохотные слуховые окна. Разве это место не создано для того, что написать здесь пару-тройку историй? Я в восхищении перевожу взгляд от одного дома к другому, пока не замечаю небольшую библиотеку. Деревянный фасад с полукруглыми эркерами совершенно не попортил ни дождь, ни время. В голове мелькает мысль, что если я и была когда-то в этом городе, то точно не смогла бы пройти мимо.

– Давайте зайдём туда, – указываю я рукой парням и, не дожидаясь их одобрения, шагаю внутрь.

Большое по местным меркам помещение, залитое светом из окон на крыше, встречает запахом сухой древесины, краски и пыльных страниц, а еще кожаного переплета и немного палочек корицы. Все внутри сделано из дерева, от массивных балок, поддерживающих своды крыши, до мельчайших деталей вроде стремянок или подставок под книги.

По левую и правую стороны высятся стеллажи с книгами, в центре же стоят столы.

– Ух ты, гляди-ка! Здесь есть пазл, который «может пособирать любой желающий».

Именно это и гласит небольшая табличка, и Артур немедленно находит себе занятие.

Я даже не знаю, нужен ли читательский билет, чтобы находиться здесь, потому что библиотекаря не видно. Медленно обхожу за рядом ряд, касаясь кончиками пальцев твёрдых переплетов, как будто они смогут наполнить меня внутренней силой, заполнят недостающие фрагменты памяти.

Я поочередно достаю заинтересовавшие меня книги и вдыхаю их аромат, надеясь на подсознательную память. Одни издания горчат, как полевая полынь, от других веет степными гвоздиками, а третьи источают легкий запах ладана, словно им не одно столетие, и издание хранилось в доме, где пользовались курильницей. Но ничего не будоражит воспоминания внутри.

– Что-то нашел? – Устроившись у окна, где побольше света, Шон изучает карту города. Не уверена, что именно на ней он пытается отыскать, но выглядит весьма серьезным.

– Пока нет, но умение сориентироваться на местности не будет лишним. Что у тебя?

– Ничего, – честно отвечаю я. – Наверное, займусь достопримечательностями, может, среди них что-то натолкнет на мысли.

– Хорошо, Ник набрал у входа брошюры, можешь присоединиться к нему.

Я киваю и заворачиваю за высокий стеллаж. Ника нахожу за одним из столов, большая часть которого завалена путеводителями, картами и рекламой.

– Не понимаю, что мы здесь ищем? – откидывая от себя очередной буклет, бурчит он. – Почему именно библиотека?

– Это было мое предложение – искать здесь, – присаживаясь напротив, я придвигаю к себе стопку путеводителей. – Я люблю книги. Наверное, даже больше, чем людей, поэтому подумала, что если бы была в этом городе, не смогла бы пройти мимо.

– И чем же тебе люди не угодили?

– Они разочаровывают.

– А книги, по-твоему, нет? – посмеивается Ник. – Куда занятнее читать не книги, а людей, не считаешь?

– Может быть, – абсолютно серьезно отвечаю я, не настроенная сегодня шутить. Я давно хотела с ним поговорить, и, кажется, лучшего шанса не представится. Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что Шон нас не слушает и говорю: – Я кое-что вспомнила.

– И что же? – не поднимая взгляда, он принимается собирать разложенные брошюры в стопку.

– Я помню Тайлера. В детстве. В моем воспоминании ему лет двенадцать-тринадцать, и мне кажется, мы были близки.

Ник молчит, а я ожидаю ответа, уставившись на бумажную листовку, рекламирующую это место, но почему-то на французском. На обложке каллиграфическим шрифтом выведены неизвестные мне слова.

– Интересно, изменился ли он. Смогла бы я его узнать, если бы вдруг увидела? – возвращаюсь я обратно к разговору про Тая.

Ник молчит.

– Я думаю, что смогла. Он был красив.

– Любить человека за внешность все равно, что книгу за переплет, – говорит Ник совершенно невпопад.

– В каком смысле?

– Это написано на листке, что ты держишь в руках, – отвечает он, продолжая методично перекладывать одну за другой бумажки.

– Откуда ты знаешь?

– Очевидно, я говорю по-французски. – растягивая слова, отвечает Ник. До чего же он самодовольный. – Ну, в чем дело? Дай угадаю. Ты пришла, чтобы узнать, что я помню про этого парня?

Нет, не хочу радовать его согласием. Но к счастью, Ник начинает говорить сам.

– Я помню, как он частенько рассказывал о тебе. – Он запускает пальцы в волосы, словно пытаясь отыскать ответы где-то в глубинах памяти. – Да, определённо. Он считал тебя самой красивой девушкой из всех, что когда-либо видел.

Мне кажется, я даже дышать перестаю, потому что его слова так сходятся с деталями моих воспоминаний. Хотя, может быть, я слишком много фантазирую.

– Ты правда это помнишь?

Ник едва сдерживается от смеха.

– Боже, какая ты наивная!

Гнев моментально захлестывает меня:

– Это было низко, Лавант!

– Я бы извинился, но это не в моем стиле, – посмеивается он, игнорируя мои обиды. Откидывается назад и вытягивает руку, положив на спинку свободного кресла. – Просто ты с таким воодушевлением о нем говорила, что я не смог удержаться. К тому же, разве есть иная причина, по которой ты бы рискнула обратиться ко мне за помощью?

Сложив руки на столе, я улыбаюсь.

– Когда-нибудь я выведу тебя на чистую воду, Ник.

– Желаю тебе удачи.

– Ты лжец…

– Всего лишь тщательно выбираю с кем делиться информацией.

– И манипулятор…

– Просто люблю людей больше, чем ты книги.

– И помнишь ты гораздо больше, чем рассказал остальным.

Ник качает головой.

– Я не помню Тайлера, Ви, – говорит он. – Скажи, зачем ты его ищешь? Тебе Шона мало? Ты обручена, или мне показалось?

Настает его черед победно улыбаться.

– Тебе не понять.

– Куда уж мне.

Ник встает и исчезает за одним из стеллажей. Я иду следом.

– У тебя его жетон, почему?

Ник продолжает игнорировать вопрос, и я хочу начать ругаться, но вижу, как он остановился напротив одного из стеллажей прямо у рекламных досок. На таких обычно пишут, какие товары продаются со скидками. В одну из них будто что-то врезалось. Или кто-то. Словно здесь была драка.

Ник замирает, касаясь пальцами вмятины. Я замечаю, как крохотные остатки его безразличия растворяются, уступая дорогу шоку, а затем лицо парня снова превращается в каменную маску. Вокруг витает какая-то странная атмосфера. И я наконец понимаю, что ее породило.

Он что-то вспомнил.

Я шагаю к нему навстречу, легонько встряхивая за локоть:

– Воспоминание?

– Нет. Ничего. Я на улице, если понадоблюсь, – говорит Ник и сбегает, прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще.

Я выхожу из машины, закрывая за собой дверь. Ник вылезает следом. После случая в библиотеке он странно притих. Никаких возражений, никакого сарказма и склок. И это более, чем настораживает.

Мы не нашли ничего на центральной площади, на вокзале, на кладбище (Арт особо настаивал, ведь «именно там в кино прячутся все секреты»). К вечеру моя нога разнылась так, что пройти еще хоть несколько метров я уже была не в состоянии. Шон с Артом решили еще проверить церковь, аргументируя тем, что кольца могут быть связаны с брачной церемонией, а меня высадили у гостиницы. С Ником, естественно.

Разложившись за свободным столом, я в сотый раз за день беру в руки справочник мест, рекомендованных к посещению в Хелдшире, снова и снова пролистывая его от конца к началу. Не знаю, что еще я пытаюсь там найти. А ведь идея с кольцами выглядела такой реалистичной.

Ник сидит за барной стойкой, вертя в руках бокал с какой-то ягодной наливкой, и периодически кивает головой, когда пожилой хозяин гостиницы, кажется, в третий раз, рассказывает ему о том, как все здесь было устроено в шестидесятых.

Верхний свет выключен, так что помещение освещает лишь теплое сияние огня в камине и мерцающие гирлянды. В тусклом свете бар напоминает старинные таверны, которые были распространены тут повсеместно лет сто назад. Разве что без гирлянд.

– Присоединяйся, – предлагает Ник, поднимая бокал с бордово-красной густой жидкостью.

Вообще-то я предупреждала его не пить сомнительного вида и состава алкогольные напитки, но он решил, что раз угощают, то отказываться нельзя. А может, просто хочет надраться. Я несколько раз пыталась вытянуть из него подробности его внезапного побега, но он начал игнорировать меня.

– Может, лучше присоединишься к поискам? – раздраженно спрашиваю я, помахав перед лицом журналом.

– Внутреннее чутье подсказывает мне, что все это бесполезно, ничего здесь нет. Просто поверь мне.

– Я бы не доверила тебе даже чистку собственных ботинок.

– Налейте ей выпить! – просит Ник.

Старик ставит на стойку еще один стакан и так по-доброму улыбается, приглашая меня рукой, что стыдно ему отказывать. Собрав журналы в аккуратную стопку, я отодвигаю деревянный барный стул, по каким-то фантастическим причинам еще не рассохшийся от времени, и сажусь.

– Только один стаканчик, и то исключительно из благодарности за вашу доброту, – говорю я, улыбнувшись бармену. – А потом я вернусь к поискам.

Вкус напитка приятный и пряный, а эффект почти незаметный. Тепло медленно проникает внутрь, и тело так чудесно расслабляется. Один стаканчик вскоре превращается в два, потом в три, и я уже теряю счет времени, медленно потягивая домашнюю наливку под бесконечные истории хозяина дома.

Протирая тряпкой стаканы, он рассказывает о жене, что ушла на тот свет пять лет назад, о двух старших братьях, с которыми он рыбачил в детстве. О том, как по семейной традиции сделал предложение супруге под старым буком, в который ударила молния, и теперь тот является одной из особенностей городка.

Я киваю, подперев ладонью щеку. Алкоголь уже добрался до каждого кончика пальца, и это приятно. После всего, что произошло за последние несколько дней, мне хочется забыться хотя бы на пару часов, чтобы не думать о том, что жизнь моя, по сути, ушла под откос.

– И вот, стоя на одном колене, я протягиваю ей кольцо, когда в дерево попадает молния. – Ник зевает. Кажется, эту историю мы уже слышали минут пятнадцать назад. Словно застрявшая пластинка, хозяин гостиницы слово в слово повторяет рассказ, вместе с нами опрокидывая стопку бордово-красной наливки. Я закрываю рот рукой, сдерживая смех, Ник поворачивается и криво улыбается, тоже поняв, что старика «заело». – И дерево начинает гореть. Моя Мадлена как закричит! Какое уж там предложение. Так оно до сих пор и стоит, половина продолжает себе расти, а вторая – выгорела до основания, пугая по ночам прохожих голыми ветками.

Почему это кажется таким знакомым?

– Не могли бы вы повторить? – прошу я, и Ник хмыкает, решив, что это насмешка.

– Говорю, что вторая половина так с того дня и не цвела. Выгорела вся. Почти до основания.

Не может быть!

– Ник, на пару слов, – встаю я и кивком головы показываю ему идти за мной.

Он неохотно поднимается и также неохотно шагает следом.

– Что-то случилось?

И когда я подвожу его к туалету, в нерешительности застывает.

– Что, и тут без меня не справишься?

– Давай, залезай, дурень! – Я тяну его за локоть в крохотную уборную в задней части комнаты и, с трудом развернувшись, закрываю дверь.

– Какого черта ты творишь? – опираясь бедром на каменную столешницу, недовольно вскидывается он.

– Раздевайся! – командую я.

В кои-то веки Ник молчит, застыв с приоткрытым ртом. Мне до ужаса не охота начинать препираться снова, поэтому я сама стягиваю с него свитер.

– Воу, воу, воу, – удивленно воскликнув, он выставляет руки вперед. – Я немного не так это себе представлял. Я, конечно, могу сыграть роль «плохого парня», но давай хотя бы наверх поднимемся.

– Закрой уже рот, и дай посмотрю. – Закатив глаза, я резко разворачиваю его лицом к зеркалу, отчего парень даже слегка теряет равновесие.

– Ох, мать твою, помедленнее, принцесса. – В отражении я вижу, как в удивлении поднимаются его брови. – Я, конечно, догадывался, что ты не просто так ко мне цепляешься, но чтоб до такой степени…

– Поверь, ты не можешь казаться мне более отвратительным, чем сейчас.

Я ахаю, касаюсь пальцами черных линий татуировки на его спине. Все сходится. Голые засохшие прутья занимают всю правую сторону. На левой же раскидистые ветви с тонкими листьями. Мышцы напрягаются под моими ладонями. Может, мне кажется, но как-то Ник слишком шумно выдыхает.

– Да, я так и знала. Это тот самый бук, под которым он хотел сделать ей предложение!

– Что? – Ник резко поворачивается и через плечо смотрит на отражение собственной спины в зеркало. – Не может быть!

– Еще как может! – Я провожу пальцами по рисунку, как раз в том месте, где молния разделила ствол надвое. Его кожа покрывается мурашками. И тут до меня доходит, что я совершенно неприлично его лапаю. Наши взгляды встречаются в отражении, и мои щеки моментально краснеют.

– Одевайся! – чеканю я. – Подожду тебя снаружи.

«Вот уж глупая ситуация, не надо было пить», – ругаю я сама себя.

Ник выходит, и прежде, чем я успеваю раскрыть рот, произносит:

– Давай договоримся. Я не говорю твоему парню, что ты накинулась на меня в общественном туалете, предварительно раздев, а ты забываешь весь тот пьяный бред, что я нес. – Он протягивает мне ладонь.

– Да, пожалуй, я согласна, – потупив взгляд, протягиваю я руку.

– Вот и заметано, – отвечает Ник, достает из кармана телефон и, набрав номер, произносит:

– Рид, кажется, мы нашли ответ.

Осколок 8. Находка

Колокола небольшой часовни прозвонили полночь, и я, захлопнув за собой дверь автомобиля, включаю фонарик. От прохладного ветра пробирает озноб, поэтому поднимаю воротник пальто, заматывая шею длинным шарфом.

– Так что именно мы ищем? – спрашивает Арт у меня за спиной.

Полную луну заслоняет тяжёлое облако, погрузив пейзаж во тьму, густую черноту которой разрывают только жёлтые лучи фонарей в наших руках. Согнанная с места резким порывом ветра туча недовольно сдвигается, и тусклый свет снова освещает путь. И старый бук, что растет прямо в центре парка, разбитого еще при основании города.

Бук окружен невысоким частоколом, внутри которого, скорее всего, находились клумбы с цветами, но сейчас все укрыто тонким слоем снега. Со слов старика, молния попала в самую вершину, разделив ствол пополам до самых корней. Одна половина выгорела, вторая же спаслась, постепенно восстанавливаясь, словно феникс из пепла. Возможно, летом это действительно выглядит впечатляющие, но сейчас, полностью сбросив листья, дерево ничем не отличается от остальных.

– Все чисто, – раздается низкий голос Шона. Он подходит к нам с Артом и встает рядом. – Охраны или камер здесь нет. Да и кому понадобиться посягать на кусок древесины?

– Арт, лопаты, – указывая на небольшую хозяйственную постройку справа, просит Ник. И Артур скрывается в темноте.

Ник перешагивает через изгородь, подходит к широкому, испещренному белыми полосами стволу и проводит по нему рукой, касаясь пальцами вырезанного изображения ловца снов на темной коре.

– Наверное, надо копать прямо под ним, как считаете?

Где-то вдалеке во мраке ухает сова, и ее глухие вздохи эхом разносятся в ночи. Я поеживаюсь, вставая ближе к Шону. С наступлением темноты все вокруг меняется, кажется более жутким, чем есть на самом деле.

– Нашёл только две.

Появившись словно из ниоткуда, Арт пытается воткнуть штык в застывшую землю, но она твердая, словно камень.

– Да уж, придется повозиться, – бурчит он.

– Здесь были клумбы, значит, земля должна быть мягче. – Ник протягивает руку, забирая одну из лопат. – Я начну отсюда.

– Главное, чтоб докопавшись до истины, не захотелось закопать ее обратно, – перепрыгивает через декоративный частокол Арт.

– Главное, чтоб после этого никому не захотелось закопать нас, – бурчу я, поеживаясь.

– Пусть попробуют, – смеётся Артур. – Любая вырытая яма для нас окоп!

Он демонстративно втыкает штык лопаты поглубже в землю, словно флаг в открытую территорию, и, подмигнув, принимается копать с противоположной стороны от Ника.

Я засовываю руки в карманы и поднимаю плечи, защищаясь от холодного влажного воздуха. Ветер дует в спину, отчего волосы летят прямо в глаза и рот, и я обхожу дерево с другой стороны, разворачиваясь к холодному потоку лицом. Над головой скрипят голые ветки, качаясь и создавая на земле жуткие тени. На секунду мне кажется: кто-то за нами наблюдает, чья-то тень мелькает, растворяясь в ночи, но, проморгавшись, я снова ничего не вижу.

Парни уже вырыли небольшую траншею вокруг дерева, а мне остается только гадать, насколько глубоко спрятан предмет, который мы ищем.

– Ну что? – спрашивает Шон спустя полчаса. Он уже дважды обошел территорию по периметру, проверяя.

– Ничего. По-моему, не тут собака зарыта, – отзывается Артур, опираясь на лопату локтем. – Я надеюсь, мы хоть не тело выкапываем, а, Ник?

Но Ник не отвечает.

Когда я уже хочу попросить продолжить завтра, потому что из-за холода почти не чувствую пальцев, раздается резкий противный скрежет. Арт присаживается на корочки, направляя свет от фонарика в глубь ямы. Мое сердце взмывает, а внутри зарождаются искорки волнительного азарта. Значит, все было не зря!

Спустя ещё пару минут усердных раскопок Ник опускается на колени, вытаскивает небольшую металлическую коробку и очищает находку пальцами. Я подхожу ближе, переступая через низкое ограждение. Ник открывает крышку, поддев ее ножом, и та с резким скрипом падает на землю.

– Ну, что там? – спрашивает Арт. Они с Шоном уже засыпали яму, притоптав землю ногами.

Ник протягивает ему устройство размером чуть больше, чем сигаретная пачка.

– Это жесткий диск?

– Похоже на то, – отвечает он, следом доставая сверток из серой почтовой бумаги, и не церемонясь разрывает пакет, оставляя на нем грязные отпечатки пальцев.

Внутри аккуратной стопкой лежат паспорта. Я беру тот, что сверху.

«Ник Фишер. США, Ньюпорт, Вирджиния».

Я поднимаю на него взгляд, ища какой-нибудь признак понимания происходящего, но вижу только холодное безразличие.

– Давайте, надо убираться отсюда, – сухо произносит он и встает.

– Артур Штольц? – морщится Арт, заглядывая в документ из-за моего плеча. – Вот уж величайшая подлость – приписать мне немецкую фамилию! Дай я ваши посмотрю.

Он выхватывает паспорта из моих рук и светит фонариком прямо на фото.

– Анна Смит. Сколько в мире девушек с таким именем? Вероятно, сотни тысяч. Ты не оригинальна, – подытоживает он. Я закатываю глаза.

– Дай сюда, – протягивает руку Шон.

– Подожди, последний остался, – отталкивает его руку Арт и через секунду уже чуть ли не трясется от смеха. – Кристофер Оупенгеймер. Вот прикол! В жизни шесть букв в имени и фамилии вместе взятых, а тут целый локомотив с тремя вагонами.

– Идем уже, – раздраженно командует Шон, – хватит идиотничать!

И мы также быстро, как появились, исчезаем в ночи.

Покидая город, я бросаю прощальный взгляд на скромные дома, где в эту минуту спят люди, живущие нормальной жизнью, и отчаянно хочу быть одной из них. Парни сохраняют тишину, обдумывая наедине с собой происходящее. А я, мысленно благодаря их за молчание, откидываюсь на сидение и закрываю глаза, в тайне надеясь, что, может, в этот раз мне приснится Тай.

Прошла неделя с тех пор, как мы вернулись обратно. Все это время парни тестировали себя, пытаясь понять, при каких условиях между ними возникает эта странная связь, и довольно быстро научились активизировать ее просто усилием мысли. Расходясь на максимальное расстояние, они обнаружили, что диапазон передачи образов составляет примерно пятьсот метров. Через пару тренировок эти трое уже чувствовали друг друга так, словно стали единым целым, а я осталась в стороне, просто наблюдая. Признаться, иногда с завистью. Один взгляд, кивок или движение пальцев позволял им координировать действия с фантастической точностью.

Шон, вернувшись с Хелдшира, включил «командирский» режим, пытаясь как-то организовать и упорядочить поиски. Наши отношения не заходили пока дальше поцелуев: просто некогда было, да и парни всегда рядом, а если не рядом, то из-за их странной связи теперь как-то не тянет на подобные нежности.

Я больше не строю иллюзий насчет своей жизни, сменив глупый романтический настрой на сухую практичность. Теперь каждый мой день начинается с пробежки сквозь лес, дорожки в котором едва протоптаны. Парням наплевать, я же еле дышу, отбиваясь от веток, которые так и норовят впиться в лицо, выколов глаз. «В случае нападения выбирать не придется», – так говорит Шон, когда я начинаю ныть о том, почему нам нельзя бегать по дороге. Ненавижу лес!

Вообще-то это не совсем лес, а просто заросший ельником пустырь. С дороги нашего укромного места никому не видно: деревья стоят плотными рядами и все загораживают. Чтобы найти наш дом, надо целенаправленно двигаться в глубь зарослей либо объехать на машине с другого края, но никто в здравом уме не станет этого делать, потому что живем мы у черта на куличках.

Хуже бега могут быть только тренировки боя, потому что там я совершенно безнадёжна. У меня постоянно ноют мышцы от непривычных нагрузок, а число синяков я даже боюсь озвучивать. Зато остаток дня я провожу с Артом за готовкой или попытками открыть жесткий диск, доступ к которому оказался заблокирован паролем. Мы пробовали имена, даты рождения, все слова, кажущиеся важными, но так и не смогли подобрать нужную комбинацию.

Я предполагала, что раз первые подсказки-кольца хранятся у нас с Шоном, вторая – на теле Ника, значит, третья должна быть у Артура, и когда эта гениальная мысль пришла мне в голову, я аж подскочила с криком: «Надо осмотреть Арта», на что Ник громко кашлянул в кулак, поумерив мой пыл. В общем-то, на нем все равно ничего не оказалось.

После случая в библиотеке Ник изменился. Я знаю это наверняка, потому что он больше не обращает внимание на мои кухонные провалы, прекратил спорить и отпускать ехидные комментарии по каждому поводу. Просто перестал замечать. Ходит по дому, как тень, выполняет свою часть работы, как и раньше, тренируется по утрам, но что-то в нем угасло.

Ник как дурная привычка, которая как всегда в этом случае бывает, укоренилась совершенно незаметно. Предполагалось, я буду счастлива, избавившись. Больше нет необходимости слушать его бред каждое утро и, выходит, я победила? Но внутри странно пусто.

Нечего замышлять. Нечего придумывать, растягиваясь в ухмылке, представляя его реакцию на мои слова. Только звенящая пустота на прежнем месте войны и противостояния. И почему-то она задевает сильнее, чем должна.

Зашнуровывая ботинки, я поглядываю на ожидающих меня на улице парней. Натягиваю красную вязаную шапку и, выскакивая на улицу, застегиваю куртку. Она мне велика, примерно на полтора размера, но другой в доме не нашлось, а бегать в пальто оказалось невозможно.

Арт с Ником, закончив тренироваться, усаживаются на поваленный ствол, наблюдая.

Я уже готова сдаться и признать, что все бесполезно, ведь с каждым днем это становится очевиднее, но Шон по-прежнему настроен решительно. Моих сил не хватает даже на то, чтобы отразить удар, что уж говорить про нападение. Словно стена, Шон стоит передо мной и, кажется, я никогда не смогу его даже на сантиметр сдвинуть.

В очередной раз падая лицом в снег, молюсь, чтоб у меня не треснули ребра. В общем, как-то так можно описать наши ежедневные занятия.

Я медленно, очень медленно приподнимаюсь на руках – любое движение отзывается внутри резкой болью – и гляжу на парней. Щенячий взгляд Артура выражает сочувствие. Ник же, закатывая глаза, качает головой. Надоело, видимо, в третий раз лицезреть, как, сбитая с ног, я пропахиваю землю, словно снегоочиститель.

– Она же гораздо меньше, Рид, бесполезно учить ее биться на равных, – не выдержав, произносит он. – Все ее противники всегда будут выше и крупнее.

Ник встает и подходит ближе. Он выглядит измученным, его глаза мерцают за длинной черной челкой.

В последние дни я часто слышу, как он слоняется ночью по первому этажу. На самом деле, мы все теперь плохо спим. Появляющиеся образы стали нечеткими и бессвязными, их стало больше, и они преследуют каждого из нас даже в собственной постели. Кроме Арта, разве что, который мог бы дрыхнуть даже во время баллистической атаки.

– Возможно, ты прав, – соглашается Шон, – просто я хотел для начала научить ее базовым приемам.

– Конечно, я прав, – говорит Ник. – Потому что уже в детстве ты стоял впереди строя, а я… – на секунду он запинается. – Неважно.

Подходит ко мне, поднимает с земли, словно мешок с мукой, и, схватив за плечи, переставляет на два шага назад.

– Вот расстояние, ближе которого тебе к нему приближаться нельзя, – строго говорит он. – Глупо пытаться блокировать его атаку напрямую, он всегда будет сильнее. Твоя задача – убежать, а если не получается, надо постоянно двигаться, уклоняясь от ударов.

Ник встает сбоку от Шона, кивком головы говоря ему нападать. Шон делает хук слева, и Ник достаточно легко уворачивается, шагнув в бок.

– Самое главное – не допустить контакта, – объясняет он и, специально приблизившись к Шону, наносит ему один, второй, третий удары, который тот легко блокирует. Он хватает Ника за оба запястья и перекидывает через спину. Когда тот с глухим стуком приземляется, с его губ слетает короткий смешок. Он переворачивается на четвереньки и тряхнув головой, продолжает: – Вот пример, когда преимущество не на твоей стороне. Держись всегда на расстоянии, чтобы противник не мог тебя схватить. А в нужный момент бей или беги.

Он подскакивает и опять пригибается, уклоняясь от кулака Рида. Я улыбаюсь, потому что выглядит это забавно.

– И последнее. Он выше и толще, а это означает только то, что я быстрее его. Скорость всегда побеждает мускулы, – говорит Ник, повернувшись ко мне, но я замечаю, как Шон закатывает глаза. Ник замечает тоже. – Не то, чтобы каждый так думает, – добавляет он и, окинув меня взглядом, произносит, словно констатируя очевидное: – Тебя спасет только хорошая реакция и отсутствие морали.

Он резко разворачивается. Сделав подсечку, сбивает Шона с ног, и когда тот оказывается на земле, заносит ботинок прямо над его пахом, но вовремя останавливается.

– В самое больное место – самое то для тебя.

Ник подает Шону руку, помогая ему подняться с земли, и они оба отряхивают куртки от снега. Шон выглядит раздраженным, но умело это прячет.

– Спасибо, – неуверенно улыбнувшись, благодарю я.

Ник пожимает плечами, его лицо вновь становится безучастным, он просто разворачивается и уходит.

– Пожалуйста.

Пожалуйста? Я с замиранием сердца смотрю ему вслед.

Нет. Это не Ник. Это оболочка того раздражающего засранца, которым он был раньше.

– Виола, идем, где ключи? – Шон завязывает ботинки, а я все еще копаюсь у выхода. Сегодня наша с ним очередь ехать за продуктами.

– Я не знаю, спроси у Арта, он брал машину в тот раз.

– Арт, где ключи? – приоткрыв дверь, кричит он в кухню.

– У Ника, – отвечает тот.

– Я наверх, забыла свой телефон. – Шон обреченно вздыхает.

– Ключи там заодно глянь, – просит он.

Я вприпрыжку поднимаюсь по лестнице. Попадая в комнату парней, осматриваю помещение, но ни на столе, ни на тумбочке их нет. Видимо, Ник засунул в карман. Я разворачиваюсь и, схватившись за ручку, собираюсь закрыть дверь, как вдруг замечаю лежащую на кровати куртку, из внутреннего кармана которой торчит конверт. Письмо?

Мне так сильно хочется узнать, что в нем, что, кажется, даже кожа начинает зудеть от предвкушения. Я делаю шаг вперед, борясь с собственной совестью.

Знаю, что не должна… И Ник меня убьет… Но он и не узнает.

Осторожно вытаскиваю конверт, и мое сердце замирает, потому что на нем написано мое имя. Получатель – Тайлер Ламм.

Что мое письмо к Тайлеру делает у Ника?

Я приглядываюсь к потертому почтовому штампу: краска уже выгорела, но дату еще возможно рассмотреть. Январь этого года. Одиннадцать месяцев назад.

Дрожащими руками я разворачиваю сложенный вчетверо лист бумаги и начинаю читать…

Письмо номер Восемь. (напомни мне в другой раз, кто вообще придумал их нумеровать)

Дорогой Тай!

Все-таки ты раскололся! Я знала, что не может все быть так просто! Где-то же ты должен был его достать, мой адрес. Я до сих пор улыбаюсь, когда вспоминаю, что вы выкрали его из кабинета отца. Ну ладно, пусть не совсем выкрали… вечно я приукрашиваю ситуацию. Пусть это был всего лишь Ник, увидевший конверт на папином столе. Но я рада, что ты меня все-таки нашел. Ты чувствуешь, как я улыбаюсь, Тай?

Хорошо, что с парнями все в порядке. Я скучала по ним. Не по всем, естественно. Больше всего, конечно, по тебе.

Ты опять спрашивал, вернусь ли я… но, честно говоря, я до конца сама не знаю ответа на этот вопрос. То лето повлияло на меня слишком сильно. Когда вспоминаю, меня до сих пор трясёт. Наверное, я слишком долго держала все в себе. Но сейчас я хочу рассказать.

Первое воспоминание об Эдмундской школе у меня связано с тобой, Тай. Помнишь тот день, когда мы встретились на лавке возле твоего приюта? За год до этого моя жизнь превратилась в один сплошной ночной кошмар, который не прекращался ни на минуту, потому что мама заболела. Я отчетливо помню тот самый день. День, когда мой мир рухнул.

В палате было почти темно, мы зашли туда вместе с отцом. Я понимала, что он приехал не просто так. Я знала, что мама уже не поправится. Знала почти с самого начала.

Она лежала с закрытыми глазами, практически не дыша. Можно было подумать, что она спит, и я подошла и взяла ее за руку. Я крепко зажала ее ладонь, повторяя про себя только одну фразу: «Я не смогу тебя отпустить, мам».

– Виола? – услышала я ее шепот. Это был мамин голос, но не такой, каким я его помнила. Он стал слабым и тихим, что слова было почти невозможно разобрать.

– Мам? – сказала я. – Папа приехал, как ты и просила.

– Здравствуй, Фрэнк, – тяжело вздохнула она. Отец подошел ближе, опустив взгляд.

– Прости, Лин, – тихо сказал он и взял ее тонкую ладонь в свою. Не знаю, за что конкретно он извинялся, но в моих воспоминаниях не было картин, где они когда-либо держались за руки.

Мама на мгновение открыла глаза и посмотрела на нас. А потом снова закрыла. И я знала: все разрешится в эти последние часы.

И я вынесу. Выживу. Выдержу ради нее.

Я склонилась к маме и обняла ее. В последний раз почувствовав, как обнимают тонкие, худые руки, которые раньше были такими красивыми и мягкими. Она ничего больше не говорила, просто прижимала меня к себе.

– Береги ее, ладно? – тихо обратилась она к отцу. Он кивнул, а я продолжала смотреть в окно, где привычный серый дождь царапал стекла. И тогда я поняла, что ненавижу дождь.

Воспоминания прорываются, словно подснежники из-под корки льда.

Возвращается ее лицо, усыпанное такими же, как и у меня, веснушками. Она грустно смотрит на меня с порога. В ее руках медицинские снимки.

Я не могу спасти маму! Я не могу спасти маму!

Внутри поднимается паника, глаза наполняются слезами. Они бегут по щекам, и я не в силах их остановить. Даже вытереть не могу, все еще дрожащими руками сжимая письмо, потому что щупальца страха облепляют меня со всех сторон, обездвиживая. В горле рождается низкий стон, переходящий в беззвучный плач, а потом в один долгий бессловесный вопль. Но я продолжаю читать…

Я не знаю, сколько прошло минут, часов, дней. Все дальнейшие события слились в один общий поток. Людей, документов, соболезнований. Отец мелькал туда-сюда, решая накопившиеся дела: занимаясь похоронами, продавая дом, забирая мои документы из школы. Я думала, буду жить с ним, но отец покачал головой.

– В Эдмундсе учатся только мальчишки, – произнес он, закидывая мои вещи в багажник машины. – Это военная школа, Ви. Я устрою тебя в лучший женский пансионат страны. Лето можешь провести со мной, если захочешь.

Мне было все равно.

– Да, и когда приедем, то лучше, если ты будешь называть меня как все: «сэр».

Я опустила взгляд на подлокотник, принявшись ковырять расходящийся шов на ткани.

– Хорошо, сэр.

Он отклонился на кресло, тяжело вздохнув и потирая подбородок. Я так ждала хотя бы одной эмоции на его лице, хоть каплю искренности в словах, но он промолчал. А потом просто завел машину.

А дальше была дорога. Долгий путь, проходивший в молчании. О чем нам было говорить? Я не жила с ним столько лет. Если он и спрашивал что-то, то все его фразы были формальными, и мне не доставалось ничего, кроме вечно нахмуренных бровей.

Мы остановились перед одноэтажным старым зданием. Я вышла из машины, так как внутри была жуткая духота, и села на лавку, откинувшись назад, в тень.

– Виола? – позвал отец. Но я не обернулась. – Мне надо забрать бумаги на одного мальчишку. Я скоро. Это займет максимум час.

Я едва слышала, как он закрыл машину и ушел прочь. Не обратила внимание, что кто-то сел рядом, пока ты не заговорил.

– Тайлер, – сказал ты, снял рюкзак и закинул его на колени.

– Ну и куда мы двигаем теперь? – твои слова прозвучали, как вызов.

– Понятия не имею, – ответила я.

– Они считают, что другая школа сможет меня удержать, – хмыкнул ты. – Ну-ну. Жалкие идиоты.

– Удержать? – переспросила я.

– Моя мама погибла. Младшая сестра тоже. – Твой тон был как лед. – Только из-за этого все они относятся к моим выходкам снисходительно. И это бесит еще больше!

На секунду я ощутила, будто от тебя вот-вот полетят раскаленные молнии, словно ты решил схватить сам воздух и от злости разорвать его на части.

– Нет таких стен, которые меня сдержат. Пусть хоть в третий детский дом отправляют, я все равно сбегу.

– Моя мама тоже умерла. Пару недель назад.

Не знаю, зачем я сказала это. Может, хотела поделиться с тем, кто понимает, а может, просто с языка слетело. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, освященные высоким дневным солнцем. Никто не хотел первым отводить взгляд.

– У тебя есть хотя бы… – Но тебе не дали договорить.

– Ламм, поднимайся, – скомандовал отец, и я с трудом узнала его голос. Тон был другим. Он больше не был Фрэнком или папой, теперь перед нами стоял полковник Максфилд. – Виола, и ты тоже, чего сидишь?

– У меня никого нет, – прошептала я и зашагала следом.

Я не винила тебя за злость на весь мир. Сама чувствовала себя растерянной. И, кажется, мы друг друга поняли. Сидя на заднем сидении папиной машины, в какой-то момент этого странного путешествия ты коснулся моей руки и накрыл ее своей. Я посмотрела на тебя, а ты, улыбнувшись, кивнул. Тогда я поняла, что теперь не одна.

Я до сих пор ношу в кошельке нашу общую фотографию. Она напоминает мне о доме. И о том лете.

Знаешь, ведь в моей школе учились только девушки. Помню, как впервые одна из соседок спросила о моих друзьях, и я показала ей наше фото. Девчонки тут же принялись расспрашивать меня о каждом, выуживая интересные подробности. Не скрою, я несколько приукрасила некоторые события, ведь что интересует девчонок? Естественно, романтика.

Пришлось наврать про мой первый поцелуй. Ну правда, Тай, кто в четырнадцать не врал об этом?

Обычно в компании из пяти девушек только одну целовали по-настоящему. У остальных же обязательно случался тот самый идеальный роман, с идеальным воображаемым парнем и первым идеальным поцелуем где-нибудь в летнем лагере, за городом у бабушки, ну или, на худой конец, во время концерта местной рок-группы. Главное, парень тот обязан жить как можно дальше. Желательно в другой стране. Вот и у меня был такой. Не рассказывать же им ту мерзкую историю! Господи, как я хотела задушить этого идиота! Как же я его ненавидела.

Когда мы, наконец, добрались до Эдмундса, отец увел тебя оформляться, а мне велел подождать в холле. Я решила осмотреться, но не успев пройти и пары шагов, услышала крики. Сначала подумала, обычная ругань, но, подойдя ближе, увидела, что один из мальчишек в прямом смысле избивал другого. А все просто смотрели. Я такого беспредела не видела ни разу в жизни.

– Оставь его в покое, – крикнула я. Честно, лучше бы дальше шла. Что меня дернуло ввязаться?

Обидчик обернулся и на мгновение застыл. Наверное, удивился, увидев девочку в столь неподходящем месте. Это был Ник.

– Я сказала, слезь с него.

Но он лишь рассмеялся.

– Ты нанял к себе в охранники юбку, Штольц? – толкнул он бедолагу, вставая, а потом подошел ближе, окинул меня взглядом с головы до ног, скривившись, словно один мой вид его разочаровал, и практически выплюнул:

– Проваливай, мелкая.

И я ударила Ника по лицу.

Не знаю, откуда во мне взялось столько смелости, но когда я сделала это, он отшатнулся назад, совершенно ошарашенный.

Общий шум и гомон стих. Происходящее напоминало волну, разносящую безмолвие все дальше и дальше от эпицентра, в котором находилось двое. Тишина летела от одного к другому и стала такой пронзительной, что можно было услышать, как ветки бьются в окно. Вся школа задержала дыхание в ожидании, что же ответит Ник.

Ладони его были сжаты в кулаки. Он наклонился вперед, сверкая глазами, схватил мое лицо двумя руками и поцеловал. Я была настолько ошарашена, что просто застыла на месте. А потом поняла, этот идиот украл мой первый поцелуй перед всей дурацкой мальчишеской школой.

Мой первый поцелуй!

Я столько раз представляла себе этот момент. А он просто взял и разрушил его! Никто и никогда так меня не унижал.

Толпа взорвалась смехом, свистом и аплодисментами. Людской круг сомкнулся, запирая меня в клетку. Расталкивая людей, я протиснулась через гудящий рой и, сдерживая слезы, побежала так, словно от этого зависела моя жизнь, хотя уже знала: как бы быстро ты не бежал, боль всегда догонит…

И только находясь в самом конце коридора, я услышала твои слова:

– Ты считаешь, это смешно?

Я остановилась, боясь подойти ближе.

Кольцо из ребят опять сомкнулось, так что я ничего не видела. До меня доносились лишь звуки перебранки и последующей за ней драки, которую остановил крик учителя.

Ты единственный защитил меня тогда. И в первый же день вас с Ником привели в директорский кабинет. Я была там, за перегородкой. Представляю сейчас твоё лицо. Но я правда все слышала.

– Нет, сэр, объяснять понятнее не нужно. Да, сэр, я знаю, что такое дегенерат. И нет, сэр, мы не дрались. – Ник словно издевался над отцом, а я была так зла, что еле держала себя в руках, чтобы не выйти и не двинуть ему во второй глаз, чтобы он гармонировал по цвету с синевой первого.

Когда он с невозмутимым видом заявил, что упал с лестницы, я почти выдала себя, едва не выскочив из укрытия, чтобы рассказать всю правду.

– Тогда почему у Ламма разбита губа и синяки на лице? – строго спросил отец.

– Я тоже упал с лестницы, – ответил ты. – Мы упали вместе.

Уж не знаю, о чем вы договорились, но в тот момент я и тебя хотела убить за то, что подыграл ему. И тогда я поняла, что наконец что-то чувствую. Пусть это был гнев… но после многих дней, когда мне было все равно, я освободилась от черной бездны отчаянья, в которую все глубже падала. Терапия оказалась шоковой, но она помогла…

Никогда не думала, что попаду в место, подобное Эдмундсу. Вспоминая историю с Ником, я поначалу старалась держаться сама по себе, но, познакомившись с Артуром, постоянно общаясь с тобой, потихоньку втянулась в мальчишеский круг. И даже начала смеяться. Снова.

Ты больше не делал попыток сбежать. Отец говорил, что тебя наконец приструнили, но когда я задала этот вопрос тебе, ты ответил, что просто нашел смысл остаться. И, кажется, я знаю какой.

Я скучала по нашему лету. Оно было особенным. Почти каждый день мы сбегали, чтобы открыть для себя безграничные просторы Эдмундса. Помню, как была потрясена, узнав, что эта школа для вас – единственный дом. Я считала своего отца спасителем, ведь благодаря ему вы не оказались на улице, но моё мнение очень скоро изменилось.

У тебя в тот день было дежурство по кухне, а мы с Артом бесцельно слонялись, не зная чем себя занять. Мне так хотелось доказать всем, что я не хуже других, и я предложила перелезть через каменный забор, который мы проезжали, добираясь сюда, помнишь? Никто из ребят не знал, что за ним располагались фермы. Об этом рассказал по дороге отец. С нами увязалось еще несколько человек, в том числе и Ник.

Помню, как мы забрались под крышу амбара, и ребята прыгали оттуда в огромные стога сена, испускающие клубы пыли и мелких травинок от каждого приземления. Никто не услышал, как вернулся охранник; у него было ружье. Мы кинулись врассыпную и попрятались в высокой, ещё не скошенной траве.

Никогда моё сердце не билось так быстро. Я лежала, прижавшись к горячей сухой почве, перед глазами колыхалась жёлтое море колосьев, а сердце отбивало так, что, казалось, прижмись я ниже, и охранник услышит его стук через вибрацию под своими тяжёлыми подошвами. Он шёл прямиком ко мне, дуло его ружья было направлено в мою сторону.

Ещё шаг, несколько отрезков охристой земли под его сапогами, и меня заметят. Я закрыла глаза и зажмурилась, когда за спиной мужчины раздался голос: «Это был я!»

Ник встал в полный рост, трава доходила ему почти до середины бедра. Ругаясь словами, которые я в жизни ни разу не слышала, охранник грубо схватил его за шкирку и увел, а мы впятером, не проронив ни слова, вернулись обратно в казармы.

Как только я вошла в свою комнату, начался дождь. Он шёл уже несколько часов, ударяясь тяжелыми каплями об окна школы, разлетаясь на мелкую мокрую пыль. А я ждала. Чего? Не знаю, но когда выглянула на улицу, то увидела, что на плацу в окружении каменных стен, покрытых паутиной и вечнозеленым мхом, выстроились двумя ровными колоннами ученики, и лишь один из них стоял в центре, без рубашки. Это был Ник.

Командир долго зачитывал что-то, но на лице Ника не отражалась ни одной эмоции. А может, их просто смывало дождем. И только когда его подвели к высокому деревянному столбу и раздался свист удара плетью, я поняла, что натворила.

Дорога до кабинета отца, который находился в восточном крыле здания, была длинной и занимала не меньше десяти минут спокойным шагом, но коридоры были пусты, и я неслась по ним так, что сердце колотилось. Думаю, будь я побольше, силой моего удара можно было бы вынести дверь, вместе с косяком и навесами, но она лишь распахнулась, громко звякнув металлической ручкой о обитую деревянными панелями стену.

Отец стоял у окна, по которому тонкими струйками стекали ручейки, и наблюдал молча. Я знала, что окна его кабинета выходят на «позорную площадь», подбежала к нему и, потянув за рукав, чуть не плача выпалила: «Это моя вина. Моя идея. Я уговорила их пойти туда. Пожалуйста, отец, ты должен дать приказ прекратить это».

Дальше я плохо помню, а может, просто мне тяжело передать словами. Отец смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, что-то кричал об ответственности, но я слышала лишь то, что Ник из-за моей глупости пострадает еще больше.

Помню, как сквозь слезы я просила меня простить. Дальше все подернуто расплывчатой дымкой.

Стук дождя, в несколько раз увеличенный эхом от камерной площади, звуки хлыста, раздававшиеся из приоткрытого окна, и мои собственные рыдания. Помню, как дотронулась до его руки, а в следующую секунду эту рука уже хлестанула меня по лицу, отчего я упала, ударившись головой о массивный письменный стол.

Я пытаюсь переварить все, что узнала. В груди кто-то словно развел костер, и каждое новое прочитанное слово подкидывает в него очередную горсть сухих веток. Слова причиняют боль. Раскаленную и жгучую, будто кто-то дал мне пощечину. Но я не могу остановиться.

Когда он вел меня, крепко схватив за локоть, по каменному широкому коридору в медпункт, то произнес только: «Если тебя спросят, что произошло, скажешь, упала с лестницы». Так я и сделала. Но в душе у меня в тот момент что-то умерло.

Я решилась прийти к Нику в палату лишь спустя два часа. Резкий и пряный запах лекарств и дезинфицирующих средств ударил в нос, так что я перестала дышать, спасаясь от приступов подкатывающей тошноты.

Он сидел на кровати, по-турецки сложив ноги, ведь лежать не мог. На его спину я даже смотреть боялась, но видно было, что она вся измазана и замотана белыми стерильными бинтами. При виде меня он отвернулся и уставился в стену.

– Думаю, теперь мы в расчёте, – не поворачиваясь, произнёс он. В его голосе послышался укор. – Прости, но ты не оставила мне выбора. Как я ещё мог отреагировать тогда? Не бить же девчонку в ответ… И я не думал, что ты обидишься, что типа я украл твой первый поцелуй. Но если тебе станет легче, то это был и мой первый поцелуй тоже. – Наконец он повернулся, решившись посмотреть на меня. В его глазах была какая-то сила и серьезность, словно он на десятилетие старше, чем кажется. – Обещаю, никогда больше так не поступлю. Мир?

Он ожидал моего ответа, а я не могла произнести ни звука. Я села рядом и хрипло ответила: «Мир». Но пожать руку не смогла, потому что обе его кисти тоже были перемотаны, и я не знала почему.

Он посмотрел мне в глаза и, скользнув взглядом по синяку на скуле, спросил:

– А что случилось с тобой-то?

Я с трудом сдерживала слезы, хотя осознание произошедшего накрыло меня гораздо позже. Но тогда я выдавила из себя заученную фразу, повторенную уже десяток раз медсёстрам в блоке: «Я упала. С лестницы».

Мне кажется, что на секунду в его глазах проскользнуло разочарование. Он не поверил, я могла прочитать это предельно ясно. А потом отвернулся и, укладываясь животом на тонкий матрас, обтянутый серой выстиранной простыней, произнес: «Я тоже часто падал. С лестниц». И больше не сказал ни слова.

Теперь ты понимаешь, Тай, почему я не хочу возвращаться? После того лета я ни разу не приезжала на каникулы к отцу. А нужно ли? Я до сих пор не уверена, что простила его за тот случай.

Я пыталась. Честно пыталась. Пару месяцев назад я позвонила ему. Сама. Хотела поделиться новостью, что мой рассказ опубликовали. Но отец сказал, что пора заканчивать заниматься ерундой. Когда я уже собиралась бросить трубку, с той стороны раздался звук открываемой двери (я до сих пор помню, как громко она бьется о стену). Забавно, но это оказался Ник. Отец, тут же забыв про меня, принялся отчитывать его. Видимо, это было важнее, и я с облегчением выдохнула, избавившись от необходимости выслушивать очередную нотацию.

Именно тогда я поняла, что как бы мы не ругались, он всегда меня спасает. Даже когда не хочет, даже когда сам не знает об этом, словно карма у него такая, понимаешь?

Поэтому я не обещаю, Тай. Может, что-то изменится, и я когда-нибудь приеду, но не сейчас.

Я надеюсь, с вами все нормально и письмо дойдёт без опозданий, а то в последнее время бесконечные забастовки сказались на скорости почты.

Надеюсь услышать тебя снова, пиши.

Обнимаю вас всех, Виола.

Не могу поверить! У меня дрожат руки, а тело трясется, словно окатили ледяной водой.

– Виола! Ты готова? – раздается голос Шона снизу. Я вздрагиваю. Быстро складываю письмо, засовываю его в карман и выскакиваю из комнаты.

Я несусь на первый этаж, перепрыгивая через две ступеньки, и «случайно» пинком открываю дверь кухни.

Ник сидит рядом с Артом, перед ними на столе разобранное оружие. Я хватаю пластиковую перечницу – первое, что попадается мне под руку, – и кидаю в его голову, попадая точно в цель! Спасибо за уроки меткости, Шон! Она с силой врезается в его макушку, отскакивая, отчего Арт инстинктивно пригибается. Глаза Ника вспыхивают от шока и замешательства.

– Какое ты имел право скрывать это?! – кричу я. – Ты трусливый лицемер! Мерзкая ханжеская дрянь!

– Какая-какая дрянь? – осторожно уточняет Арт.

– Не перебивай! – кричу я, на ходу придумывая, чем бы еще запустить. Замахиваюсь кухонным полотенцем, но Ник хватается за второй край и резко дергает на себя, так что я падаю на стол. Пули рассыпаются на пол, словно металлический град.

– С ума сошла?

Он смотрит на меня; ледяные глаза пылают самым черным пламенем, и я замечаю, как его бровь нервно дергается. Он пытается сдержать гнев. Я отпускаю полотенце и, достав из кармана письмо, бросаю его перед собой (хотя мечтаю швырнуть Нику в лицо, но все же не решаюсь).

– Откуда оно у тебя, ведь я писала ему?

– Ты копалась в моих вещах? – сердито смотрит он на меня.

– По крайней мере, я ничего не прячу, как некоторые!

– Да какое ты имела право лезть в мою жизнь? – голос Ника повышается.

– Я бы не стала, но ты сам объявил мне войну!

– Ты возненавидела меня в ту же секунду, как только увидела. Обвиняешь меня в грязной игре, а сама ведешь себя не лучше!

– Заткнись! – рычу я.

– Правда в лицо светит?

Арт с интересом смотрит, как мы огрызаемся друг на друга, его голова двигается туда-сюда, словно наблюдая за игрой в пинг-понг. Я поднимаюсь на ноги, вскакивая со стола. Ник встает тоже, так что теперь нас разделяет деревянная столешница.

– Хватит увиливать! Ты обязан рассказать все, что помнишь.

В груди разрастается острая боль, и я, превращая ее в гнев, взглядом бросаю в него ножи.

– Все, что помню… – внезапно усмехается он и ставит ладони на стол.

– Почему ты молчал?

– Потому что я понятия не имею, откуда у меня это письмо, – срывается он. – Потому что также, как и все вы, ни хрена не помню. Потому что ты истеричка, в конце концов.

– У тебя не было права скрывать его от меня, – шиплю я. – Я так долго пыталась выяснить о Тайлере хоть что-то, а ты, ты…

Ник поднимает на меня глаза, в них что-то тяжелое и непостижимое.

– Почему ты так настойчиво его ищешь? – спрашивает он.

«Потому что я помню, как любила его», – готовится сорваться с языка признание, но в комнату входит Шон, и я закрываю рот, так и не произнеся ни слова.

– Что за крик? – улыбнувшись, спрашивает он.

– Мама с папой снова ссорятся. – Арт запихивает в рот печенье целиком.

Я делаю рывок назад, и стул с громким шумом опрокидывается. Слезы наворачиваются на глаза.

– Как же я ненавижу вас всех! – кричу я и убегаю, скрываясь в спальне, громко хлопнув дверью.

Я падаю на кровать, закрывая лицо руками. Оно влажное и холодное. Я чувствую себя как никогда потерянной. В моем сердце нет ничего, кроме холодного горя. Горя и гнева.

Минут через десять в комнате открывается дверь, и Арт укладывается рядом, поправив подушку под головой. Несмотря на то, что кровать двуспальная, я придвигаюсь на его половину, устраивая голову на твердой груди. Он укрывает нас двоих одеялом и тихо вздыхает.

– Арти? – всхлипываю я.

– Почему ты всегда помогаешь мне?

Он пожимает плечами:

– Потому что одиночество – сука коварная, и я терпеть ее не могу, а у нас и так никого нет. А еще, может, я втайне надеюсь на взаимность, – Артур улыбается, стирая слезы с моих щек. Я знаю, он шутит.

Из моего рта вырывается единственный смешок, но быстро исчезает, задавленный хныканьем.

– Одиночество не может быть женщиной, Арт, потому что оно среднего рода, – шепчу я, вытирая нос рукавом.

– Да и плевать. Главное, что я могу помочь тебе.

– А почему ты можешь помочь мне, а Шон не может? – всхлипываю я.

На минуту он замолкает.

– Потому что он главный, наверное, на нем большая ответственность, а я кто? Никто. Всего лишь простой солдат. Ничего не значащий.

– Ты мой друг. Самый лучший друг.

– Ник тоже так считает.

– Обойдется, – говорю я, закрывая глаза, и прижимаюсь к нему крепче.

Осколок 9. Уговор

– Ви, ты спишь?

Под мужским весом матрас с другой стороны кровати проминается, пружины стонут, а затем затихают. Поправив одеяло, я осторожно поворачиваюсь.

– Я не очень-то хорош в утешениях, – тихо говорит Шон, протягивая письмо. – Надеюсь, ты не против, что я прочитал.

Какие могут быть секреты? С тех пор, как я очнулась в том проклятом поезде, в моей жизни больше нет собственного пространства. Да и самой жизни, впрочем, тоже.

После того, как Арт ушел к себе, не знаю сколько времени я пролежала, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь бороться с сжимающей сердце болью. Кто бы подсказал, сколько успокоительного надо выпить, чтобы не тронуться.

– Я подумал, может, сходим куда-нибудь, – говорит Шон, касаясь моего лица рукой. Его пальцы жесткие и шершавые, а прикосновение слишком тяжелое – не сравнить с ловкими движениями, что я помню. – Отвлечёшься немного.

– Да, конечно.

Шон целует меня в лоб и обнимает так, как делает обычно, крепко подминая под себя. Его широкие руки словно прутья клетки, охраняющие маленькую птичку. Если бы я могла почувствовать хоть часть того, что ощущала во снах, вероятно, смогла бы перевести наши отношения на следующий уровень. Но чем дальше я об этом думаю, тем сильнее внутри распускается новое чувство. Трепещущее, бессильное, едва-едва родившееся, что слабо бьется в глубине грудной клетки. И оно не о Шоне.

Есть вещи, которые не забываются, как бы старательно их не уничтожали, не вытравляли из памяти. Они оставляют отпечатки настолько глубокие, что их невозможно стереть. Все, что рождается в сердце, навсегда в нем и остается.

Шон поворачивается на бок и пристраивает голову рядом с моей. Я беру его за руку, осознавая, что жизнь с ним, наверняка, выбрала сама. Прикрыв глаза, я могу вплоть до мелочей представить наш дом с поросшим вьющимся кустарником забором и крепкими стенами. Сад с магнолиями, а в центре маленький пруд. По вечерам мы бы болтали за сытным ужином, делились планами на будущее, планировали отпуск. У нас наверняка родилась бы пара прекрасных детей. И чем дольше я думаю об этом, чем больше стараюсь полюбить его так, как он заслуживает, тем сильнее осознаю, что ничего не выходит.

Разглядывая его идеальное лицо в лунном свете, я касаюсь волос, подбородка, плеча и понимаю, что на этот раз мне не нужен спокойный очаг, я хочу живой костер… Я должна вернуться туда, где все началось, и разобраться в собственном прошлом, а потом рассказать Шону всю правду о себе и парне, что никак не покидает мое сердце, и если его планы на мой безымянный палец после этого изменятся – я верну ему кольцо.

Долгое время я лежу без сна, прислушиваясь к шагам и шорохам из гостиной, а потом, свесив ноги, осторожно выскальзываю из постели. Шон спит, шумно выдыхая. Его лоб нахмурен, отчего он кажется еще более серьезным, чем есть на самом деле. Спокойный и невозмутимый, как горный ледник, чья мощь не поколеблется, даже если вокруг бушуют разрушающие ветра.

В темноте на цыпочках я подхожу к самодельному стеллажу, рассматривая коллекцию книг, уместившуюся всего на одной полке. Беру роман в тонкой обложке, порядком поистершейся по краям, а значит, зачитанный до дыр, и бесшумно выскальзываю в коридор.

Закрыв за собой дверь в спальню, открываю первую страницу. «Любовь и предательство». Подойдет, скоротать пару часов и отвлечься.

Сквозь окно прорывается уличный мрак, и я, устроившись на подоконнике прямо под светильником, погружаюсь в книжку, но спустя пару минут понимаю, что читаю один и тот же абзац уже в третий раз. Длинные предложения никак не желают укладываться в голове, а мысли бумерангом возвращаются к Таю, заставляя снова и снова задаваться вопросом, почему я вернулась. Ведь писала, что никогда не приеду обратно. Записанная в письме история вошла в меня, как стрела, и теперь, застряв внутри, не дает вдохнуть без боли.

Окончательно убедившись в бесполезности затеи с чтением, я захлопываю книжку и собираюсь вернуться обратно, но останавливаюсь возле лестницы, прижимаясь щекой к стенке. Ник сидит в гостиной, закинув ноги в кресло, на коленях у него тоже книга, только в отличие от меня, он ей полностью поглощен.

– Что читаешь? – вырывается до того, как я успеваю себя остановить, ведь мы теперь не разговариваем. Я спускаюсь на пару ступеней ниже.

Ник стягивает капюшон и бросает на меня взгляд исподлобья. Его лицо непроницаемо, словно гладь темного озера, что таит в своей глубине не один десяток персональных демонов. Как мне хочется разбить ее, и растормошить все внутри, вытащив наружу парочку этих тварей, но Ник никогда не позволит. Оберегая их, снова воздвигая вокруг бастион.

– Опять ты, – ворчит он. Не слишком рад меня видеть, но и удивленным не выглядит тоже.

– Опять я.

Темные брови изгибаются дугой, когда я присаживаюсь на диван неподалеку. Теперь я вижу, он не читает, а рисует, используя медицинскую энциклопедию как подставку под блокнот. Определенно, это не то, чего я ожидала.

Ник отодвигается, поправляя книгу, чтобы я не смогла разглядеть, чем он занимается. Но я уже все видела. Он явно не хочет ни с кем разговаривать, и не то чтобы я его обвиняла.

Я беспокойно выкручиваю пальцы, прежде чем продолжить, потому что в голове словно из ниоткуда, из сжатого между нами напряжения и дрожащего натянутой струной воздуха, рождается граничащая с сумасшествием идея. Безумная, как и мы оба, но я цепляюсь за нее, как за канат, заброшенный в глубокую яму.

Ник был прав насчет нашей схожести. Есть лишь один человек, которому я могу рассказать все сейчас. И он поймет. И даст Бог, чтобы моей смелости и способности убеждать оказалось достаточно.

– Ты рисуешь? – осторожно спрашиваю я, выдержав паузу.

– Нет, – отрезает Ник, пристально сосредоточив взгляд на книге и даже не поворачиваясь в мою сторону.

Что ж… Исчерпывающе.

Он снова уходит в себя, куда мне точно нет дороги. «Пока», – мысленно поправляю я.

– Не знала, что ты умеешь.

Ник кривится. Я действую ему на нервы, и это ясно как божий день. Он отодвигается, явно не желая, чтобы его беспокоили. Я опускаю глаза и смотрю на остывший кофе на столике и лежащий рядом бумажный пакет с логотипом пекарни, в которую мы заглядывали пару дней назад.

– Это у тебя круассан?

– Мои любимые, – медленно веду я свою игру.

– Мои тоже.

Ник не хочет продолжать беседу. Но я не намерена отступать. Нужно лишь правильно забросить крючок.

– Круассан называют королем английской выпечки!

Ник недовольно хмыкает:

– Это французская выпечка, вообще-то.

«Великолепно! – думаю я, ухмыляясь. – Не только ты умеешь читать других, засранец!»

– Они еще в восемнадцатом веке появились, в Париже. Это вы, англичане, только и можете похвастаться разве что мерзким склизким пудингом, – сердито цедит Ник, будто не мы виноваты в наших бедах, а европейские пекари. Я едва сдерживаю улыбку.

– А как же Баноффи, Трайфл, булочки Челси? – предлагаю я.

– Вряд ли за пределами Британии кто-то знает, что означают эти слова. А Бриошь, Макарон, да в конце концов французский багет – их знают в любой точке мира.

Я пытаюсь всеми силами сохранить серьезное лицо, открываю книгу и, изобразив поражение, делаю вид, что собираюсь читать. Теперь мы оба молчим.

– Можешь взять половину, – спустя пару минут внезапно предлагает Ник, толкая пакет через стол. – В качестве извинения.

Мой рот открывается и замирает. Я поднимаю глаза, надеясь поймать его взгляд, но он сосредоточенно что-то царапает карандашом на бумаге.

– Извинения? – не поверив собственным ушам, уточняю я. – Это что-то новенькое. Если честно, Ник, последнее время ты заставляешь меня волноваться, а это говорит о многом, потому что я вроде как уже привыкла к твоим закидонам. Если ты сейчас еще и в сожалениях рассыплешься, я решу, что мир совсем сошел с ума.

Он поднимает руку, негласно затыкая мне рот.

– Успокойся. Я не собираюсь душу тебе изливать. Просто хочу сказать, мне жаль.

– Что скрыл от меня письмо?

– Что был таким засранцем в детстве.

– Ты и сейчас не сильно изменился.

Кажется, Ник пытается сдержать улыбку, потому что его губа дергается в уголке.

– А ты не умеешь принимать извинения.

Судя по всему, это не вопрос.

– А ты не умеешь как следует извиняться, так и будем констатировать очевидное? – Я беру круассан и откусываю огромный кусок и бубню, даже не пережевав: – Вообще-то я по делу пришла.

Ник поднимает на меня глаза. Под ними залегли глубокие тени то ли от недосыпа, то ли от постоянного самокопания. Он откладывает блокнот в сторону, явно заинтересованный моими словами.

– На конверте есть адрес, – торопливо выкладываю я, стряхивая с груди крошки. – Тай снимал почтовую ячейку в городе, где расположен тот самый Эдмундс. И я подумала, может, стоит съездить туда и проверить? Глупо не использовать эту возможность.

Ник вырывает из блокнота лист и, скомкав его, бросает в камин. Огонь тотчас принимается поедать свежую добычу, а я с сожалением понимаю, что так и не узнала, что именно он рисовал.

– Я хочу, чтобы ты поехал со мной, – произношу я так быстро, словно одно длинное слово.

– Ты мне должен.

– Смешно. Оформи письменную жалобу.

Я впиваюсь в него взглядом, рассчитывая на то, что мне перепадет хоть капля раскаяния или сожаления, но тщетно.

– Я не могу объяснить, – добавляю я неуверенно. – Это понимание рождается внутри, словно я просто знаю, что должна так поступить, без причин и мотивов. Как птицы чувствуют, что с приходом холодов нужно лететь на юг. Кажется, он хочет, чтобы мы поехали туда…

– Кто хочет? – перебивает Ник.

Потрясение и замешательство проносятся на его лице.

– Ты спятила?

– Дай я подумаю. – Он заправляет карандаш за ухо, так что из-под волос остаётся торчать только ярко-зеленый ластик и, словно прикинув в голове варианты, твердо произносит: – Нет.

– Что? Почему нет?

– Попроси Шона.

– Он не поймет. – Бумажный кулек от булки в моей руке превращается в смятый шар.

– На его месте я бы тоже не понял, – соглашается Ник. – Поэтому ты пришла ко мне?

– Поэтому я прошу твоей помощи.

– Напомни мне, принцесса, когда я помогал кому-то за «спасибо»?

– Никогда не поздно начать.

– Видимо, таким образом ты решила от меня избавиться, – произносит он, бросая на пол пухлую книгу вместе с блокнотом. – Потому что, когда Рид узнает, он меня точно пристрелит.

– Ник, Тайлер доверял тебе. У тебя не только его жетон, но и его письмо. А вдруг… вдруг его убивают прямо в эту минуту, а мы сидим здесь, ничего не делая.

– В таком случае мы уже никак не сможем ему помочь.

– Нет, – качает он головой, и мне становится ясно, что никакого другого ответа на мой вопрос не последует. Мои уговоры имеют не больше веса, чем жужжание мотылька, застрявшего в паутине!

– Ну пожалуйста, – практически умоляю я, готовая разрыдаться от бессилия, отчаяния и необъяснимой тоски по человеку, которого не видела ни разу в жизни, но которого помню каждой клеткой своего тела.

– Ты в своем уме? – раздражается Ник, взъерошивая черные, как перья, волосы. – Мы кое-как сбежали оттуда, и теперь ты просишь отвезти тебя обратно?

Я поднимаю взгляд, в котором стоят слезы, но Ник на меня не смотрит. Он сидит, отвернувшись к окну, и я понимаю, если не скажу этого сейчас, другого шанса не будет. И сбрасываю последнее, самое мощное оружие.

– Он бы никогда тебя не бросил!

Я тяжело сглатываю. Тишина между нами весит тонны.

Лицо Ника остается спокойным, но на долю секунды его глаза напряженно вспыхивают, в их глубине отражается что-то болезненное. Я вижу, он борется. Борется сам с собой. И, кажется, наконец сдаётся.

– Даже если так, что потом? Нам не удастся просто раствориться в воздухе. Что мы Риду скажем?

Я чувствую, решение далось ему нелегко. Ник уступил вопреки своим принципам и внутренним правилам. Я набираю воздуха в легкие и, изо всех сил стараясь выглядеть уверенной, отвечаю:

– Я возьму это на себя.

– Боже, – стонет он. – Вот это меня больше всего и пугает.

Еще секунду Ник пристально смотрит на меня, а потом встает и стягивает с шеи серебряную цепочку. Открыв замок, он снимает жетон и кладет на мою ладонь.

– Держи. Наверное, он тебе нужнее.

Я разглядываю выбитые на металле буквы, в которых отражаются огненные блики, и провожу по ним пальцами, точно зная: их хозяин был мне дорог.

Сквозь пропахший дымом воздух и запах древесины где-то далеко на задворках памяти пробивается слабая, отдающая переливом колокольчика мысль. Намек. Вспышка. Кого-то знакомого. Близкого и родного. Да, именно родного.

Я закрываю глаза и вдруг вижу старый настил. Его доски рассохлись от времени и сырости, зелёная плесень покрывает массивные колонны – опоры, уходящие прямиком в воду, над которой роем вьются мошки. Мне тепло. Я сижу на поваленном стволе перед крошечным озером, залитым вечерним солнцем. Пытаясь собрать в раскрытые ладони ускользающие образы, я хватаюсь за воспоминания, словно пытаюсь поймать разлетающиеся семена одуванчика. Делаю рваный судорожный вдох. Образ проступает четче.

Разбитые костяшки пальцев крепко сжаты в кулаки, и я опускаю на них ладонь. Чувствую призрачный, совсем невесомый аромат. Запах мокрых досок, тёмной земли и листьев. Запах Тайлера?

Я поворачиваюсь, перед глазами висит жетон, тот самый. Пуговицы на зеленой рубашке оторваны вместе с клочками ткани, а на щеке застыли кровь и грязь.

– Тай, ну зачем ты полез в драку?

Я достаю из кармана белый платок и, прикасаясь очень осторожно, чтобы не сделать больно, начинаю оттирать кровь с разбитого лица. Интуиция подсказывает, Тай опять меня защищал. Кому придется по нраву, что дочь начальника академии все время отирается рядом? Эти мальчишки думают, я докладываю отцу все, что вижу, но это не так! Только после случая с Ником никто мне не верит.

– Не знаю, – понуро произносит он, все еще упорно отказываясь на меня смотреть. – Тут по-другому нельзя, понимаешь?

– Что он сказал на этот раз?

– Ничего, – отворачивается парень. – Нас же не поймали, значит, беспокоиться не о чем.

– Тай, – серьезно смотрю я на него.

– Ну что «Тай»? – разводит он руками. – Я всегда буду тебя защищать.

Я тяжело вздыхаю и, убирая руки от его лица, сжимаю платок в кулак.

– В этом больше нет необходимости, потому что завтра меня тут уже не будет. Я уезжаю.

На его лбу залегает морщинка, кажется, он берет меня за руку, но я не чувствую прикосновения, потому что воспоминания тают, возвращая меня в реальность.

Я слабо улыбаюсь, проводя по выбитым буквам пальцами. Развернувшись в кресле, я хочу сказать «спасибо», но Ник уже скрывается наверху.

Несколько минут я смотрю на свое отражение. Точнее, просто стою напротив зеркала, вглядываясь куда-то вглубь, словно надеясь увидеть там проблеск здравого смысла. Поправляю волосы, перекинув их на одно плечо, и спускаюсь вниз. На шее теперь висит серебристый медальон. Не хочу, чтобы Шон видел, поэтому снимаю и бережно кладу в карман.

Арт на кухне гремит так, будто планирует разбудить не только нас, но и жителей пары ближайших городов.

– Шон! – кричу я, оглядываясь по сторонам в поисках парня.

– В кладовке, – раздается глухой голос, и я осторожно переступаю кухонный порог.

– Привет, – здороваюсь я с парнями, кивая головой и слегка помахав рукой. Получается по-дурацки, нервно. Но, кажется, этого никто, кроме меня, не замечает. – Мне нужно в город, – говорю я, заглядывая в чулан. Голова парня скрывается под нижней полкой.

– Зачем? – спрашивает он и, подняв глаза, смотрит на меня снизу вверх. На лице Шона распускается добрая улыбка, и мне становится стыдно за то, что я собираюсь его обмануть. Мои пальцы вцепляются в косяк так крепко, что аж подушечки белеют.

– Мне нужны женские… приспособления, – смущенно говорю я и, отцепившись наконец от деревяшки, разворачиваюсь, опираясь на стену.

Ник напротив закатывает глаза.

– Оу, да, хорошо, – на секунду растерявшись, отвечает Шон. – Сейчас, только руки помою и съездим в город. Мы взяли по новому паспорту Арта машину в прокате, заодно проверим, сколько выжимает эта крошка.

– Нет, – торопливо перебиваю я. В его глазах недоумение. – Мы с тобой были там совсем недавно. Ты же сам говорил, нужно меняться, чтобы нас сложнее было запомнить, иначе это не безопасно.

Шон запускает руку в волосы, оставляя на них несколько паутинок, и, кивнув, все-таки соглашается. Я обнимаю его, рукой убирая пыль с головы, а он целует меня в висок.

– Ты права. Ну возьми тогда кого-то из парней, – пожимает он плечами.

Я бросаю на Ника полный скрытого смысла взгляд. Но он, вместо того, чтобы помогать, неспешно откидывается на стуле, словно в его маленьком театре наконец состоялась премьера, и молчит.

«Ну же! Скажи что-нибудь!» – мысленно прошу я. Его спокойствие начинает действовать мне на нервы. Не дождавшись поддержки, набираю воздуха в легкие и делаю выпад:

– Я даю тебе последний шанс искупить свою вину за выходку с письмом! – рычу я, не без удовольствия глядя на стоящую на столе перечницу, треснувшую пополам после вчерашнего столкновения с его головой. Сидящий рядом Арт на всякий случай отодвигается.

– Только если будешь всю дорогу молчать, – язвит он в ответ.

Шон с Артом возвращаются к своим делам, словно удостоверившись, что между нами все как прежде. А я мысленно аплодирую себе за находчивость.

– Быстрее только! Не собираюсь тебя вечность ждать!

Ник подхватывает с подоконника ключи от машины. Последние слова он выкрикивает мне в спину, потому что я уже бегу по коридору наверх, за сумкой. Закрыв за собой дверь спальни, я прижимаюсь к ней спиной. Все это неправильно, но я не могу иначе. Прости, Шон.

Прохладный влажный ветер треплет мои волосы, и я прячу их под шарфом. Ник стоит напротив машины угрюмый и мрачный. Его плечи подняты, руки засунуты в карманы куртки, а из-под тонкой серой шапки торчит черная прядь.

Увидев меня, он недовольно произносит:

– Женские штучки? Ты серьёзно? Могла бы найти причину повесомее!

Вообще-то я ожидала, что он как обычно будет недоволен, но раз уж такой умный, мог бы и помочь.

– А что тебя не устраивает? – складывая руки на груди, спрашиваю я, стараясь казаться невозмутимой.

– А то, что до Эдмундса три с половиной часа пути, – отвечает он и, словно смирившись со своей долей, жестом показывает, чтобы я садилась в машину.

Черт. Тут я действительно просчиталась.

Мы выезжаем с парковки, я прижимаюсь щекой к окну и смотрю в боковое зеркало, наблюдая, как дом постепенно растворяется в белой дымке. Чистое безумие – разъезжать по стране, когда тебя ищут все силы ее безопасности. А возвращаться в город, из которого ты еле ноги унес – и того хуже. Кажется, Ник это тоже осознает. Он молча ведёт машину, а я смотрю на него, пытаясь понять, что заставило его согласиться.

Снежные хлопья постепенно превращаются в дождь, стекая дорожками по стеклам. Обогнув лесной массив, мы выезжаем с проселочной дороги на трассу. Одно дело задумать побег, другое – его осуществить. В желудке поселяется паника, и я начинаю барабанить ногтями по окну. Лак совсем слез, оставив после себя матовый белесый след. Теперь эти мелочи кажутся такими глупыми и несущественными.

– Чего ты так дергаешься? – не выдерживает Ник.

Мои ногти резко царапают стекло, по спине проносятся мурашки.

– Можешь прекратить? – поворачивая на перекрестке, раздражённо цедит он, косясь на мои пальцы, вновь отбивающие мерный ритм.

Я разворачиваюсь на сиденье к Нику лицом, стараясь утихомирить бурю внутри.

– Мы не обсудили самое важное.

– И что же? – он смотрит на меня таким взглядом, словно говорит: «Ну же, удиви меня».

– Что именно мы скажем Шону, когда вернемся.

– Правду, – пожимает плечами Ник. – Что ты попросила меня найти парня, на которого собралась променять Рида, несмотря на кольцо на пальце и статус «вроде как» помолвленной. – Довольный произведенным впечатлением, он ухмыляется и, покосившись в мою сторону, добавляет: – Шон переживет.

– Он-то переживет, а вот переживешь ли этот разговор ты?

Ник бросает на меня взгляд с раздражающей усмешкой.

– Если тебе станет легче, то меня трижды пытались пристрелить, но, как видишь, не вышло, – произносит он и снова утыкается в дорогу. – Именно столько пулевых отверстий я насчитал на своем теле. Три, кажется, счастливое число, нет? – хмыкает он, и сквозь его обычную сосредоточенность внезапно прорываются легкая непринуждённость и какое-то мальчишеское разгильдяйство. Все в нем вроде совершенно обычное, кроме выражения глаз. Несмешливого и одновременного серьезного, как будто он знает все лучше всех, и ты ничего не сможешь с этим поделать, только смириться. И как же это меня раздражает!

Я отстегиваю ремень, потому что кажется, он вот-вот меня задушит, и, отворачиваясь обратно к окну, произношу:

– Историю сочинить не сложно. Нужно просто представить, как могло бы сложиться на самом деле, и добавить побольше подробностей. Мы скажем, что на выходе из магазина мне внезапно стало плохо. Прямо возле отдела с садовыми гномами, заборчиками и мешками с удобрениями, меня накрыло воспоминание, как Тай просит о помощи, и увидела я его именно в Эдмундсе. После этого мы не могли туда не поехать.

– Как романтично! – язвит Ник. – И место подходящее – потерять сознание, упав на кучи из компоста! Рид никогда не поверит в этот бред.

– Ты подтвердишь мои слова, – так грозно заявляю я, что Ник чуть не заходится хохотом.

– Обязательно, Морковка, и в конце добавлю, что вытаскивать тебя из навозной кучи – лучшее из переживаний в моей никчемной жизни.

«Морковка?»

– Твое чувство юмора еще отвратительней, чем характер, – бурчу я, стискивая зубы и складывая руки на груди. Ник резко выворачивает руль, так что я отлетаю к двери, ударяясь о нее плечом. Вот же гад! С мыслью «зря мы это затеяли» я пристегиваю ремень обратно, с ужасом осознавая: именно эта фраза станет лейтмотивом всей нашей поездки.

Осколок 10. Газеты

– Приехали, – тихо говорит Ник, и я отстегиваю ремень безопасности. Внутри, смешиваясь и накладываясь друг на друга, бурлят противоречивые чувства относительно этого места. Волнение и страх, интерес и странная воодушевленность, как будто я повстречала старого знакомого, которого не видела много лет, и пытаюсь вспомнить, кто это, но никак не могу.

После мрачного письма я ожидаю увидеть, как минимум, каменную крепость с решетками на окнах и колючей проволокой по периметру, но, на удивление, Эдмундс выглядит совершенно безобидно. Для полноты картины я даже представила, что только мы приедем, польет ливень, а над площадью, громко крича, будут кружить вороны, но и тут мимо. За забором из вечнозеленого кустарника раскинулся пруд, напротив – старинное трехэтажное здание, прямо перед которым возвышается остроконечный шпиль с развевающимся флагом и чисто убранная площадь.

Эдмундс выглядит как обыкновенная школа.

Ник паркует машину на небольшом расстоянии, в тени хозяйственных построек, и мы подходим ближе. Я плотнее затягиваю шарф, прячась от холода, и осматриваюсь, выискивая доказательства присутствия здесь того, кого так усердно пытаюсь вспомнить.

– Не очень-то похоже на место, где в данную минуту убивают Тая.

– Да уж, – соглашаюсь я, рассматривая запорошенный свежим снегом пустырь.

Высокие металлические ворота распахиваются, выпуская высокого мужчину с подёрнутыми сединой короткими волосами. Его форма идеально выглажена, ботинки начищены, подбородок выскоблен, на плечах погоны. Он поворачивается, и внезапно я узнаю этот взгляд. Не знающий сочувствия и компромисса. Отец.

– Ник, это он, – задыхаясь, шепчу я, высовываясь из-за широкого тисового ствола, поросшего монастырским плющом, чтобы получше рассмотреть, но парень задвигает меня одной рукой обратно. Мои пальцы яростно вцепляются в толстую ветку, от чего она тоскливо скрипит, словно моля о помощи.

– Пожалуйста, тише, – шепотом просит Ник, продолжая удерживать меня, по-видимому, опасаясь, чтоб я не выкинула что-нибудь отчаянное.

Отец ждет, нетерпеливо поглядывая на часы.

Черный тонированный джип останавливается перед входом, и оттуда выходит молодой мужчина. Высокий, как минимум, сто девяносто сантиметров. По виду невозможно точно сказать о его возрасте, но я предполагаю, что парень не старше двадцати шести. Как и все военные, выглядит он очень ладно: широкие плечи, узкая талия, темные короткие волосы, но меня поражают глаза – цепкие и неприветливые. До ужаса знакомые.

Отец медленно переводит взгляд с парня на блок-пост, что-то говорит и рывком открывает дверь автомобиля. Он явно недоволен.

– Идем, надо проследить за ними, – шепчу я, но никто мне не отвечает. – Эй, – я кошусь на Ника, который в этот момент напоминает статую – то ли своей неподвижностью, то ли бледностью, хотя его цвет лица итак не отличался здоровым румянцем. Мыслями он находится где угодно, только не здесь. – Ник, – тяну я его. – Чего застыл?

Но он не реагирует, глазея вслед черному мерседесу, взметнувшему брызги грязи на дороге. Я вытягиваю руку и неожиданно для себя самой сжимаю его ладонь, слегка тормоша, и Ник наконец поворачивается. Дневное солнце ложится позолотой на его бледную кожу, так что глаза больше не кажутся тёмными, как ночь, какими я привыкла их видеть, – больше серо-голубыми, как лондонское небо. Он не выглядит ни взволнованным как я, ни сердитым как обычно. Скорее непривычно задумчивым.

– Мы не поедем следом за ними, – безоговорочно произносит он и, развернувшись, шагает обратно. – Проверим почтовое отделение и вернемся домой. На этом все.

– Но почему? – Бегу я следом.

– Потому что, – резко перебивает он. – Садись в машину.

Его решение мне совсем не нравится. Более того, оно нелогично. Но я не в том положении, чтобы спорить, поэтому забираюсь в салон, поворачиваюсь к Нику и задаю главный вопрос, что вертится на языке:

– Ты узнал того парня?

Вместо ответа Ник ведет плечом. Что-то не так.

– Узнал? – повторяю я.

– Почему ты так считаешь?

Управляя машиной одной рукой, Ник достает телефон из кармана.

– Вот черт, разрядился, – произносит он, глядя на темный экран.

Хорошая попытка перевести тему, но не удавшаяся!

– Потому что ты словно призрака увидел, такое было у тебя лицо.

На этот раз Ник делает вид, что вообще не услышал.

– Хочешь знать мое мнение?

– Вряд ли, – наконец отвечает он.

– Но тебе все же придется послушать! Не верю я, что твой побег никак не связан с тем, что мы увидели. Так что потрудись придумать отмазку получше!

Но Ник, словно решив «выключить» меня, щелкает по кнопкам радио, и салон заполняет громкая музыка. Прекрасно. Он может сколько угодно делать вид, что ничего не случилось, но я все равно не успокоюсь, пока не выясню.

Вскоре Эдмундс, и без того надежно спрятанный среди деревьев, совсем исчезает из виду. За стеклом проносятся щедрой рукой рассыпанные по местности озера, укрытые свежим снегом хвойные рощи – туманный Карлайл. Город, который с очень большой натяжкой можно назвать мегаполисом. Скорее, уютным пригородом.

Зима уже полностью раздела улицы, оставив голые ветви мерзнуть на ветру, но несмотря на прохладную погоду, тротуары заполнены людьми, скорее всего, туристами, приехавшими на Рождество. Жаль только, что обстоятельства не позволяют в полной мере насладится поездкой, потому что все, о чем я думаю – зачем я вернулась сюда. Что я хочу здесь найти? Тайлера или себя?

Признаться честно, пару дней назад я бы скорее поверила в конец света, чем в то, что добровольно сбегу искать правды Бог знает куда, да еще и с кем? С самым несносным типом.

Подсознательно, опираясь на свою интуицию, я привыкла сортировать людей по понятным категориям: этому можно доверять, а этому нет, этого можно подпустить близко, открыв душу, а этого никогда. Удивительно, но Ник умудряется не попадать ни в одну из них. И одновременно во все. Я до сих пор не могу понять, какой он на самом деле. Меня раздражает его глупое высокомерие, которое проявляется в каждом слове, его вздорный и своенравный характер. Его тупое упрямство. Но при этом с ним я чувствую себя в безопасности. И пока это главное.

Ник останавливает машину на парковке, мощеной серыми камнями, и я выхожу, робко оглядываясь по сторонам и вдыхая наполненный влагой холодный воздух. Вдоль дорожки, ведущей к зданию почты, словно солдаты на посту, выстроились сбросившие листья платаны, через тонкую кору которых проглядывают округлые бугры растущих веток.

– Не отставай, – говорит он, и, не успев даже кивнуть в ответ, я перепрыгиваю через лужу и иду следом. Вернее, Ник идет, а я то и дело срываюсь на бег, чтобы поспеть за его широкими шагами. Он накидывает капюшон, полностью скрывая лицо, и мы вместе входим в просторный зал.

Внутри почтового отделения немноголюдно. За стойкой обслуживания работают несколько операторов, но мы проходим мимо них, направляясь прямиком к стене, полностью состоящей из абонентских ящиков. Нужный нам семнадцатый номер оказывается прямо в углу комнаты.

– Сможешь покараулить? – спрашивает Ник, кивая в сторону работающих за стойкой женщин.

– Да, конечно, – без колебаний отвечаю я, слабо представляя, что мне нужно делать.

– Просто стой здесь. – Ник подхватывает меня под локоть и, крутанув, ставит прямо перед собой, как щит от посторонних глаз.

– У тебя есть ключ? – спрашиваю я, глянув через плечо назад.

Вместо ответа Ник достаёт из манжеты тонкий нож. «Ну конечно, как я сразу не догадалась», – закатываю я глаза.

Посмотрев по сторонам и убедившись, что никто не смотрит, он засовывает лезвие в замочную скважину и проворачивает его. Крохотный замок трещит и тут же поддается.

– Ну, что там? – Меня аж подбрасывает от нетерпения.

Ник открывает ящик, запускает в глубину металлической коробки руку и достает оттуда стопку газетных вырезок. Все. Больше ничего нет.

Мое сердце, лелеявшее слабую надежду, что внутри окажется еще одно письмо, начинает разочарованно ныть.

– Кажется это все.

Несколько долгих секунд мы молчим, глядя друг на друга. А потом, прикрыв дверцу, Ник возвращается обратно в машину.

Внутри автомобиля повисает напряжение.

– Не могу поверить, что потратили пять часов на дорогу ради этого, – возмущается Ник, швыряя бумажки на приборную панель.

– По логике, в этом должен быть смысл.

Собрав все заметки в кучу и сложив на коленях, я пробегаю по заголовкам глазами. «Крупный нефтяной магнат найден мертвым в собственной квартире в Лондоне», «Власти Хелдшира прокомментировали, что причиной взрыва в здании корпорации TFF послужил используемый для отопления газ», «Открытие современного исследовательского центра в Ливерпуле».

Ник откидывается на сиденье, устроив голову на подголовник, и закрывает глаза. Прочитав вслух еще пару заголовков, я внимательно наблюдаю за его реакцией. Несмотря на внешнее спокойствие, его рука намертво вцепляется в руль, неосознанно выдавая напряжение.

Я перебираю заметки, как игральные карты в пасьянсе, – пять, десять, пятнадцать штук. Зачем они все?

– Я проголодался. Не хочешь перекусить? – внезапно спрашивает Ник, делая вид, что все происходящее совершенно его не заботит. Что-то не так. С ним определённо что-то не так, и эта уверенность крепнет с каждой секундой.

– Ты в порядке? – уточняю я.

– В полном, – воодушевленно отвечает он. – Придорожная забегаловка и крепкий горячий кофе, что думаешь?

Я удивленно пожимаю плечами, негласно соглашаясь и надеясь, что, может, в кофе есть что-то, что сделает его более разговорчивым. Ник торопливо отводит взгляд и, забрав из моих рук газетные вырезки, засовывает их под куртку, свернув трубочкой, а потом заводит машину, словно желает поскорее убраться из этого места.

Припарковавшись возле маленького кафе, уютно спрятавшегося в невысоком здании из красного кирпича, мы заходим внутрь. Звенят колокольчики, и бариста поднимает голову. Мой желудок принимается урчать, учуяв запах еды и свежесваренного кофе. Мы покупаем по порции рыбы с картошкой, и когда я хочу шагнуть за столик, Ник хватает меня за локоть и тянет к выходу.

– Эй, – возмущаюсь я.

– В машине поешь, нечего тут лишний раз светиться.

Завернувшись в шарф и стараясь не растерять картошку, я послушно шагаю следом.

– Если отправимся сейчас, то к полуночи будем дома, – говорит Ник, садясь за руль.

Я усаживаюсь рядом, раскладывая еду на приборной панели. Из кармана раздается нервное жужжание. Я достаю телефон, который приветливо моргает черно-белым экраном и квадратными буквами сообщает о двенадцати пропущенных вызовах от Шона.

Ник заглядывает в экран через мое плечо.

– Ты что, до сих пор не позвонила ему?

В какой-то момент мне кажется, будто он читает мои мысли.

– По дороге связь плохо ловила, – оправдываюсь я. – А потом не до этого было.

Хотя это не совсем правда, я просто боялась разговора с Шоном.

Ник хмурится.

– Ты в своем уме? Давай позвоним сейчас.

– Сначала поедим… – но не успевая я договорить, как Ник забирает у меня телефон. – Отдай! – я пытаюсь выхватить его, но он отводит руку в сторону, так, что я не могу дотянуться.

– Чего ты так боишься? – Он проходит по мне таким буравящим взглядом, что по телу бегут мурашки. – Если не предупредить Рида, будет только хуже.

А потом не дожидаясь моего согласия, нажимает на кнопку вызова. Ник ждет несколько гудков и отдаёт трубку обратно.

– Где вы? – сразу переходит к делу Шон.

– Привет, – говорю я, стараясь, чтоб мой голос звучал непринужденно.

Я смотрю на Ника. Он поднимает бровь и утаскивает из пакета мой картофель фри.

– Кое-что случилось, пришлось сделать небольшой крюк, но все нормально.

– Это Ник подбил тебя на что-то? – раздается из трубки сердитый голос, в котором отчётливо слышится скрытая угроза.

Ник кивает, будто соглашаясь и одобряя, и делает глоток кофе.

«Если уж на то пошло, то это я его подбила». Ерзаю я в кресле.

– Мы будем к вечеру, обещаю. – Слышно, как на том конце провода Шон раздраженно выдыхает.

Я чувствую себя обманщицей, но не могу рассказать ему обо всем, хотя понимаю, что усугубляю и так напряженные отношения между нами. Я знаю, что сейчас Шон примется меня отчитывать и почему-то в этом момент меня словно парализует. Хочется закрыть лицо и сбежать, но претензии парня я выслушать не успеваю, потому как Ник протягивает руку, забирая телефон.

Он тут же отводит трубку от уха, из динамика раздается громкая брань. Для Ника Шон приготовил совсем иные слова, это как божий день ясно.

– Тебя забыл спросить.

Я втягиваю голову поглубже в плечи.

– Я поступаю так, как сам считаю нужным! – ругается Ник в ответ. – Приеду, поговорим.

Судя по тону, Шон в ярости от того, что я натворила, но со мной он предпочёл это не обсуждать. Хотя, кто знает, какой разговор ждет меня дома.

– Да заткнись ты на минуту, – раздражается Ник. – Лучше скажи, у тебя есть еще какие-то воспоминания о Хелдшире? – внезапно спрашивает он. Я не могу понять, при чем здесь Хелдшир. Ник опасливо оглядывает стоянку, слушая ответ Шона. – Спроси еще у Арта. Если что-то всплывет, позвони.

Еще пару секунд он молчит, выслушивая наставления, а потом заводит машину и выдавливает ворчливое:

– Да, буду, буду, твою мать.

Мы ждем, пока по узкой улице со скоростью улитки проползет снегоочиститель, и как только тот дает место для маневра, Ник разворачивает автомобиль, выжимая педаль газа. Город сменяется трассой, вдоль которой изредка попадаются одинокие заправки и широкие баннеры. Чем дальше мы едем обратно на юг, тем шире становится дорога. Ник гонит машину, кажется, нарушая правила и скоростные режимы, но ведет уверенно, поэтому я расслабляюсь.

За окном в сгущающихся сумерках проносятся рекламные щиты и размашистые сосны, взмахивающие кроной, словно лисьими хвостами. Мягкий гул мотора работает не хуже колыбельной, и мои глаза постепенно закрываются, как вдруг Ник резко перестраивается и сворачивает с автобана по кольцу на дорогу, идущую в обратную сторону.

– Что случилось? – растеряв уже так сладко устроившийся на моих плечах сон, спрашиваю я.

– Впереди пост, останавливают машины для проверки, – отвечает он.

– Не факт, что нас бы остановили. – Я наклоняюсь вперед, натянув ремень безопасности, так что он впивается в мое плечо, и поворачиваюсь назад, пытаясь разглядеть патрульные машины.

– Не факт, – подтверждает Ник. – Но если это случится, то вряд ли закончится без пострадавших.

– И что ты собираешься делать?

– Переждем пару часов и ночью попробуем уехать снова.

Я уже представляю реакцию Шона, если мы еще и заночуем с Ником вместе.

– Мы будем спать в машине? – спрашиваю я, глядя на садящееся солнце.

– Нет, иначе привлечем к себе еще больше внимания. Остановимся там. – Указывая на баннер придорожной гостиницы, он выворачивает руль, направляя автомобиль к съезду с трассы, и спустя пару минут паркуется у двухэтажного здания.

На тротуарах перед мотелем и забегаловкой, расположившейся неподалеку, горят старомодные фонари, освещая улицу золотистыми лучами. Температура упала, из холодной став очень холодной. Ветер, не на шутку разыгравшись, продолжает развевать мои волосы, от чего они так и норовят забраться прямо в рот.

Не ожидая от номера ровным счетом ничего, я вхожу внутрь и осматриваюсь. Ник заходит следом и закрывает дверь. Ключи от машины позвякивают в его руке.

Комната маленькая и узкая, так что удивительно даже, как в нее влезла кровать. Сбоку втиснут пластиковый стул и узкий комод с плазменным телевизором сверху.

– Мы пробудем здесь всего несколько часов, но лучше использовать их с умом и выспаться. Можешь занять кровать, – говорит Ник, стягивает куртку, бросает ее на спинку стула и исчезает в ванной. Пока льется вода, я снимаю вещи, оставаясь в футболке и джинсах, и сажусь на матрас, ожидая своей очереди в уборную. Ник выходит оттуда спустя десять минут, отодвигает штору, чтобы видеть улицу, достает из комода запасное одеяло и расстилает его на полу рядом с кроватью.

– Брось мне одну подушку, – просит он.

Я выключаю свет, укрываюсь одеялом и спускаю вниз плед, чтоб ему было, чем укрыться.

Ник поправляет одеяло, его силуэт освещается светом из окна. В темноте я еще раз могу разглядеть темные линии татуировки, очерчивающие весь его правый бок. Мне не нравятся татуированные парни. Я не понимаю, зачем кому-то в здравом рассудке загонять под кожу чернила, ведь набитый рисунок с тобой навсегда. Что-то в образе Ника, его поведении и всей этой истории не стыкуется.

Я переворачиваюсь на спину, чтобы он не подумал, что подглядываю, но от того, что мы в закрытой комнате одни становится не по себе. Сердце начинает биться так быстро, что, кажется, я даже слышу его стук. «Волноваться глупо, – убеждаю я себя. – Я доверяю Нику. Он ничего со мной не сделает».

Некоторое время мы молчим. Усталость, которая все это время неловко витала в воздухе, теперь тяжелой ношей опускается на плечи. Сквозь занавески пробиваются тонкие серебристые лучи, падая на лицо и плечи растянувшегося на полу парня.

– Ник, – тихо говорю я, – спасибо, что поехал со мной.

Он молча закидывает руки за голову, взглядом утыкаясь в потолок, словно изучая разбросанные по нему тени.

– Знаешь, а эти не наврали, – после небольшой паузы произносит он.

– Кто? – не понимаю я.

– Рекламная афиша, – отвечает Ник. – После случая с Хелдширом и дырой, оказавшейся на месте заявленного отеля, я уже не жду ничего хорошего.

Я улыбаюсь:

– Но старик там был классный.

– Ага, – растягивая буквы, соглашается Ник.

Этот простой разговор кажется таким правильным, таким приятным, словно мы не ругались нещадно на протяжении стольких дней до этого. Будто не было всех погонь, драк и вечного выяснения отношений. Никакой мистики, потери памяти и фальшивых документов. Кто знает, будь все именно так в нашей жизни, о чем бы мы говорили сейчас? Хотя вряд ли говорили бы вообще. Глупые мысли, но они рисуют улыбку на моем лице, и в память о войне, что была между нами, я не сдерживаюсь, чтобы его не подколоть:

– Слушай, как это у тебя получается?

– Что именно?

– Прикидываться нормальным, – клянусь, что чувствую его ответную кривую ухмылку.

– У меня много талантов, – отвечает Ник.

Я хмыкаю, потому что у него их действительно внушительное количество: раздражать меня, выводить из себя, а еще в нужный момент оказываться рядом. Но последнее я никогда ему не скажу, исключительно с целью спасти его и без этого раздутое самолюбие.

Между мной и Ником существует какое-то особенное равновесие, хрупкое, шаткое, как подвесной мост, ступив на который не знаешь точно, сорвешься вниз или выживешь. Хорошее настроение одного обязательно компенсируется дурным другого, но столкнувшись, они словно гасят друг друга как огонь и лед. Достойные соперники.

Я поворачиваюсь на бок, опираясь локтем на постель.

– Знаешь, если бы мы постоянно не ссорились, то могли бы наверняка стать друзьями.

Я чувствую, как слова повисают в воздухе, а затем медленно опускаются вниз, укладываясь у меня на коленях. Ник молчит. И когда я решаю, что мой вопрос останется без ответа, он поворачивается ко мне спиной, запихивает пистолет под подушку и произносит:

– Этого никогда не будет.

Отвернувшись, я обиженно дёргаю одеяло на себя, от чего оно резко взмывает в воздух и так же резко падает обратно.

Самовлюбленный придурок! Зачем было вообще с ним разговаривать?

Чтобы избавиться от злости, хочется швырнуть в него чем-нибудь. Может, ботинком? Я оглядываюсь по сторонам, но под рукой нет ничего, что может причинить хоть какой-то ущерб, поэтому вместо этого я говорю:

– Знаешь, что? Ты говнюк!

– Знаю, – тихо отвечает Ник, и я уверена, до утра он больше не скажет ни слова.

Осколок 11. Предатель

От серых бетонных стен веет холодом, окна вокруг затянуты пылью, а столы собраны в кучу в центре комнаты.

– Уверен, что это все? – Я поворачиваюсь на звук голоса.

Тайлер стоит напротив, очень близко, и в тот момент я вижу его впервые в жизни. Вижу повзрослевшего. Глаза – колкие, карие, с темным ободком. Широкие брови сдвинуты, а на щеке свежий сочащийся порез. Его лицо гармоничное, словно нарисованная художником картина и я не могу отвести глаз, словно боясь, что он снова исчезнет.

– Земля-один, где вы? – раздается низкий шипящий голос, словно у меня в ухе находится наушник.

– Земля-один. Уходим, все чисто, – произношу я, поворачиваясь к Таю, но голос не принадлежит мне. Он принадлежит Нику. Я что, оказалась втянутой в его сны или воспоминания?

И в эту секунду сбоку раздается взрыв, снося дверь и часть бетонного перекрытия. Грохот заглушает все звуки вокруг. Тай падает, отброшенный ударной волной на спину. Из образовавшейся на месте двери дыры раздаются выстрелы.

Помещение моментально заполняет черный дым, едкий и густой, так что в миг становится ничего не видно. Я, пошатнувшись, прислоняюсь спиной к стене и бросаю быстрый взгляд на Тая, прижимающего руку к груди.

– Жилет не пробит? – спрашиваю я и тут же, докладываю: – Это земля-один, нас атаковали.

Внутри соседней комнаты раздается еще один взрыв, дождём из стекла осыпая серый пол.

– Выдержал, но ребро, кажется, сломано, – отвечает Тайлер и, поднявшись, становится с другой стороны.

За стеной слышится звук приближающихся шагов. В каждой руке у меня по пистолету. Большими пальцами я провожу по их рукояткам, снимаю с предохранителя и бросаю последний беглый взгляд на напарника. Два ствола против штурмовой винтовки, которая всаживает пули очередями. Расклад более чем дерьмовый…

Мы с Таем смотрим друг на друга. Что-то негласное повисает в воздухе между нами. Он легко кивает.

«Двести девяносто девять секунд», – пищит коммуникатор на моей руке.

Тай, подавляя ответный огонь, делает несколько выстрелов, отвлекая его на себя. Не давая противникам опомнится, я выдыхаю и врываюсь внутрь к ближайшему опрокинутому столу. За спиной в разные стороны разлетается сухая штукатурка, а в том месте, где я был секунду назад, в стене появляется дыра. Тай, прикрывая меня, продолжает стрелять. Сколько осталось у него патронов? Неизвестно, а времени гадать нет.

Поднявшись с колен, я бегу между рядов поваленной мебели, когда-то здесь располагался офис. Эти пули, как чертов град! Запах пороха проникает в само подсознание. Секунды тают, словно издеваясь, но стоит мне распрямиться, как я сразу превращусь в отличную мишень.

Скорость. Ее всегда мало, когда доходит до вопроса жизни или смерти.

«Резче! Ты должен двигаться резче!» – раздается командный голос где-то из глубин подсознания.

Мы должны выбраться отсюда. У меня один шанс – единственный! Еще пару метров… Как вдруг плечо прошивает пуля. По разрываемым нервам скользит доказательство моего провала. Все выше и выше – прыгает с лопатки на плечо, с плеча на шею. На секунду все тело заливает горячей болью, но она тут же исчезает под действием сыворотки.

Я отталкиваюсь, но вместо каменного пола, усыпанного осколками разлетевшихся стекол, приземляюсь на ковер с высоким густым ворсом…

Что происходит?

Я испуганно озираюсь по сторонам. Вечерний свет проникает сквозь щели в занавесках. Часы на тумбочке показывают полночь.

– Мам, – зову я, но теперь мой голос гораздо выше. Он принадлежит мальчишке.

В считанные минуты все оказывается в едком дыму. Я начинаю кашлять.

Голос превращается в хриплый стон. Преграда, разделяющая память Ника и мой собственный разум, начинает с треском разваливаться на куски: все его страхи, мысли, чувства бьют внутри меня безудержной рекой.

«Ты остаёшься за старшего. Береги маму!» – звучит в голове строгий наказ. И вдруг я вижу перед собой огонь. Пламя обволакивает тяжелые шторы, в секунды превращая часть комнаты в пылающую стену. Стену, которая движется. Движется прямо на меня.

Я падаю на пол, пятясь назад, стараюсь вдохнуть хоть глоток чистого воздуха. Но горло сжимает в тиски.

Огонь ползёт дальше… Он липнет к дереву, стенам, покрытым обоями в мелкий цветочек, и к мои рукам. Кожа пылает и плавится, вздуваясь пузырями, разъедая легкие горячим воздухом.

И я начинаю истошно кричать, пытаясь сбить с себя поглощающее все вокруг пламя.

Внезапно дым рассеивается, раздается глухой хлопок, словно из меня вытолкнули весь воздух. Кто-то хватает меня за запястье, резко выворачивая его, так что я оказываюсь опрокинутой на спину и прижатой к одеялу на полу.

Щелкает предохранитель, и холодный металл оказывается у моего виска. Ник сидит сверху на мне, пригвоздив мои руки к полу и сжав ногами мои бедра. Его глаза черные, как ночь. Мы оба застываем. Я от ужаса, он от замешательства.

На секунду воцаряется тишина. Кажется, будто сам воздух между нами насыщен электричеством, так что того и гляди искры полетят. Внезапно он, словно придя в себя, ослабляет хватку и встает, убирая пистолет за пояс.

– Какого черта ты творишь? – спрашивает он и, крепко зажмуривая глаза, трет их.

Я испуганно озираюсь по сторонам, понимая, что лежу на постели Ника.

– Я просто… упала с кровати.

Возвращаясь обратно, забираюсь под одеяло, понимая, что до сих пор дрожу. Это был сон. Но не мой. Его.

Способность транслировать то, что Ник видит, без его ведома сорвала все замки, за которыми он так усердно прятался, позволяя узнать ту его часть, которую он никому не показывал. Слабую и разрушенную. Ник отворачивается к окну. Я не вижу его лица, только плечи и руку, сжавшую в кулаке край одеяла. Больше мне так и не удается сомкнуть глаза. Чужие воспоминания словно парализуют. Перед глазами мелькают обрывки сна, как старая кинопленка, и это кино было бы даже интригующим, не будь оно столь пугающим. Не знаю, сколько я лежу, уткнувшись взглядом в стену и боясь пошевелиться, потому что мало мне собственных путаных сновидений, быть еще и участником в кошмарах Ника – сомнительное удовольствие.

С его стороны раздается шорох, и я настороженно замираю. Скрипит пол, видимо, Ник встает. Даже сквозь закрытые веки я чувствую его пристальный взгляд. В голову тут же лезут дурные мысли, но, убедившись, что я сплю, он практически беззвучно выскальзывает наружу, подхватив ботинки и куртку.

Я вскакиваю с постели и отодвигаю занавеску, наблюдая за тем, как Ник выходит к парковке перед гостиницей. Я не могу рассмотреть его лица во мраке, но вижу, как он подносит к уху телефон. Но ведь его сотовый разрядился… Я набрасываю на плечи пальто, натягиваю ботинки и кидаюсь следом, чтобы не потерять его из виду.

Примерно полчаса он просто сидит на лавке возле центрального входа, потом резко встает и уходит в сторону закусочной, расположившейся в соседнем одноэтажном здании. Стараясь быть как можно незаметнее, я тихо крадусь следом. Наконец, завернув за угол, я вижу его силуэт: Ник стоит рядом со служебным входом, прислонившись спиной к кирпичной стене, кладка на которой уже начала крошиться, и нервно поглядывает по сторонам. Я отхожу на шаг назад, в тень.

Вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что он здесь забыл. Взгляд у него странный, взволнованный. Ник смотрит в окна кафе, и я могу точно сказать, почему он выбрал это место: весь зал у него как на ладони, как и заправка, и стоянка справа. Он отворачивается от светящейся витрины и смотрит куда-то в ночь, словно выискивая среди проезжающих мимо машин ту самую.

Чего же ты ждешь, Ник? Или кого?

Спустя пару минут на стоянку заворачивает черный мотоцикл. Парень за рулем снимает шлем, и я узнаю его. Тот, кто был сегодня с отцом.

Мои колени трясутся, когда я вижу, что Ник пожимает его руку. На плече незнакомца знак – изображение ворона, как и на машине, в которую садился отец, и я отступаю, медленно осознавая всю дерьмовость ситуации.

Я бегу обратно, как никогда не бежала. Адреналин превращает мой собственный страх в высокооктановое топливо, заставляя ноги работать быстрее. Мозг не хочет осознавать правду, что накрывает словно тысячетонная лавина. Он отталкивает эту информацию, отказываясь принимать, что…

Ник один из них.

Я отчаянно пытаюсь найти его действиям какое-нибудь объяснение, но не получается. Все странные совпадения и недомолвки: отключенный телефон, отказ следовать за машиной в Эдмундсе и его ответ «Этого никогда не будет» вдруг сходятся воедино – Ник с самого начала был с ними заодно. Под тяжестью предательства в груди горит так, словно туда залили раскаленное расплавленное зло. Я захлопываю дверь номера, прижимаясь к ней спиной.

Дрожащими руками достаю из кармана телефон и печатаю сообщение Шону: «Прости меня. Я полная дура. Ник – предатель!»

Мы движемся в потоке машин навстречу рассвету. Ник молчит. Теперь он кажется еще более подозрительным, чем раньше. Слишком тихим и задумчивым.

Чтобы разрушить эту висящую между нами тишину, Ник засовывает один из лежащих в бардачке дисков в проигрыватель и нажимает на кнопку. Я сижу не двигаясь, несмотря на то, что спина уже одеревенела от напряжения. Ник полностью сосредоточен на дороге, а я стараюсь даже не смотреть в его сторону, потому что меня тут же начинают душить обида и гнев. Но я их сдерживаю, ведь еще не известно, какую Ник ведет игру. Он убедил меня довериться, шаг за шагом располагая к себе. Жаль, все это время я не замечала, что аккомпанементом к его словам были звуки затачиваемого ножа.

Получив мое сообщение, Шон сразу же перезвонил. Закрыв глаза и сдерживая слезы, я ждала того момента, когда океан его терпения переполнится, и он сорвется, но этого не произошло. Даже капли не расплескалось. «Пожалуйста, не наделай глупостей, – попросил он. – Сделай вид, будто ничего не случилось. Усыпи его бдительность, а дальше мы разберемся сами».

На этот раз я послушно играю свою роль.

Ник протягивает руку к стаканчику с кофе, к которому я так и не притронулась – руки слишком дрожат.

– Остыл, – произносит он, делая несколько глотков. – Что с тобой? Обычно ты и десяти минут не можешь просидеть молча.

– Просто мне надоело, что ты затыкаешь мне рот, – равнодушно отвечаю я.

– С каких это пор ты тебе стало на это не плевать?

«Веди себя максимально естественно»

– Я же говорила, мне нужна помощь. Так что это простая сделка.

Он молчит, а потом допив остывший кофе, переводит на меня взгляд и спрашивает:

– Хочешь правду?

Я сжимаюсь. В контексте вчерашних открытий, эта простая фраза звучит угрожающе.

– Нет. Я еще в том отеле у дороги предлагала тебе дружбу, но ты решил остаться принципиальным засранцем. Прими теперь последствия с достоинством.

Ник ухмыляется.

– Я скажу один раз, Ви, – произносит он серьезно. – Признаю, изначально я был не высокого мнения о тебе, но теперь вижу, что ошибался.

– Ты вела себя как наивная, избалованная девчонка, которая только и доставляла что лишние хлопоты, да головную боль Риду, которому, впрочем, не особое до тебя есть дело….

– Да как ты… – на мгновенье мне становится до боли обидно, но Ник перебивает мои возмущения.

– Я не говорю, что ты чем-то плоха, – уточняет он, не отводя взгляд от дороги. – Ты красивая, все такое, и веснушки твои забавные, но я сейчас не об этом.

Я оборачиваюсь на него, пытаясь понять сарказм это или что вообще?

– С каких это пор ты начал считать меня красивой? – недоверчиво спрашиваю я.

– А я говорил иное? Что-то не припоминаю.

– У кого-то явно проблемы с головой.

Видимо, мои слова звучат слишком провоцирующе, потому что Ник поворачивается и бросает в меня бумажным стаканчиком из-под кофе.

Я пихаю его кулаком в плечо, отчего Ник вдруг смеется, словно ребенка отодвигая меня свободной рукой.

– А ты говорила, что я отстой в комплиментах. Видишь, я учусь.

Он перехватывает мою ладонь, сжимая пальцы. Я замираю, не в силах что-то предпринять. И когда я хочу высказать все, что думаю, также неожиданно Ник отпускает мою руку, возвращая свою обратно на руль.

Весь обратный путь проходит в гнетущей тишине. Ни Ник, ни я сама даже не делаем попыток разговаривать. Стараясь не думать о том, что случится дальше, я смотрю в окно, не в силах избавиться от навязчивой мысли, правильно ли я поступаю.

Вскоре с широкой трассы машина съезжает на проселочную дорогу, впереди показывается знакомый ельник, и за поворотом выступает силуэт дома.

Мы заезжаем на подъездную дорожку и еще какое-то время сидим в машине. Ник словно дает мне время собраться с мыслями, по-видимому, расценивая мое молчание как беспокойство за реакцию Шона, а я прокручиваю в голове варианты развития событий, с ужасом понимая, что каждая новая версия выходит мрачнее предыдущей.

– Идем? – не знаю зачем спрашиваю я, и мы выходим из машины.

До двери двенадцать шагов. Последние секунды, чтобы собраться с мыслями. Но как только я пересекаю порог и натыкаюсь взглядом на Шона, вся подготовка летит к черту. Руки снова начинают предательски трястись. Ник заходит следом, поворачивается, чтобы запереть дверь, и тут раздается щелчок предохранителя.

Рид стоит у основания лестницы, направляя на Ника пистолет. Я замираю, словно это не ему, а мне угрожают оружием.

– Вот теперь поговорим, – произносит он.

– Какого хрена тут происходит? Рид, ты в своем уме? – спрашивает Ник и, к моему удивлению, ведет себя на редкость сдержанно. Но это обманчивая безмятежность. Он умеет быть убедительным, когда это ему необходимо, и от мысли, что парни могут ему поверить, у меня вдруг скручивает желудок.

Вниз по лестнице спускается Арт, также доставая из-за пояса оружие.

– Ты в порядке, Ви? – спрашивает он. Я киваю.

– Пистолет и ножи на пол, – произносит Шон, обращаясь к Нику. – А потом ты все расскажешь.

Я прекрасно понимаю: Ник не будет выполнять его приказ. Ровно пара секунд требуется ему, чтобы понять причины и отреагировать. Отреагировать быстрее, чем я успею даже вздохнуть, убежать или оказать сопротивление. Ник хватает меня за руку и, выкрутив, заламывает ее за спину. В следующий миг я уже чувствую холод металла, приставленный к моей голове.

– Только дернись, Рид, и я спущу курок, – тихо произносит он, глядя на Шона, и обхватывает меня второй рукой под горлом.

– Ублюдок, – рычу я, вцепляясь пальцами в его локоть. Паника перехватывает горло, но злость на Ника сильнее.

– Я ничего тебе не сделаю, – говорит он так тихо, что я не уверена, не плод ли моего воображения этот голос. Я прикрываю глаза, стараясь успокоиться, и медленно вдыхаю наэлектризованный воздух. Хочется задать себе трепку за то, что была слишком медленной, слишком доверчивой. Зато холод приставленного к виску Глока действует отрезвляюще.

Шон решается заговорить первым.

– Главное правило любой военной операции – иметь своего человека в тылу врага, так ты, кажется, говорил?

Его голос хриплый, уверенный, но в нем чувствуется усталость. От пристального обвиняющего взгляда в груди печет. Чувство вины, сожаление за то, что подвела, как открытая рана, края которой с усердием растягивают.

– Ты ошибаешься, Рид, – отвечает Ник. Я вырываюсь, выискивая слабое место в захвате, собираясь пнуть его или что-то в этом роде, но Ник только крепче прижимает меня к своему телу.

– Я вас не предавал.

Теперь она жужжит внутри меня от макушки до кончиков пальцев, пытаясь вырваться на свободу.

– Ты врешь, – шиплю я. – Я следила за тобой и видела, как ты встречался с парнем, который был с отцом. На нем чёрная форма с логотипом ворона. Точно такая же, как на тех, кто преследовал нас в магазине.

– А ты все больше удивляешь, морковка.

– Не смей больше ко мне так обращаться!

От его слов внутри растекается отвратительное ощущение, будто никому вокруг доверять нельзя.

Шон переводит взгляд на пистолет, зажатый в руке.

– Либо ты выкладываешь все, что случилось, при этом тебе придется постараться придумать достойные оправдания…

– Либо? – перебивает его Ник с ехидным самодовольством. – Пристрелите меня?

– Почему бы и нет?

Шон не выглядит сомневающимся.

– Шутишь, Рид? – бросает Ник.

– Похоже на то, что я умею шутить?

Минуту они свирепо смотрят друг на друга, не двигаясь. Я судорожно выдыхаю, не осознавая, что все это время задерживала дыхание.

– Я не буду перед тобой отчитываться, Рид. Я сказал, что не предавал вас, если ты не веришь, катись к черту.

– Тогда отпусти ее и проваливай! – отрезает Шон. Арт на лестнице делает несколько шагов вперед. – Можешь идти, куда захочешь. Один. Даю слово, что позволю тебе спокойно уйти. Но только попробуй выкинуть какое-нибудь дерьмо в своем стиле, и я тебя пристрелю.

Я ожидаю чего угодно, но не этого. Прикосновение исчезает как дым. Ник отпускает, легко подталкивая в сторону Арта, который тут же притягивает меня к себе. Я прячу взгляд в его куртке. Тело все еще бьет дрожь. Теперь мне даже жаль, что я не смогла Нику хотя бы по лицу прописать. А ведь на какой-то краткий миг, он показался почти нормальным.

– Ключи, – протягивает руку Шон, и Ник бросает ему брелок от машины.

Я оглядываюсь назад. В этот момент Ник тоже поворачивает голову, и две прямо противоположные эмоции в его взгляде приводят меня в полное замешательство. Он смотрит на меня в упор. Так, будто вокруг больше никого не существует, но при этом в его глазах глубочайшее разочарование. А потом дверь закрывается, и он уходит.

Я обвиваю руками Арта, прижимаясь крепче.

– Все в порядке? – спрашивает он, убирая пистолет обратно за пояс.

– Кажется, да. Просто Ник… На секунду мне показалось… – но Шон не дает договорить.

– Уходим, здесь оставаться больше не безопасно. Не известно, может, этот ублюдок уже с потрохами нас сдал, – говорит он, хватая с кресла дорожную сумку и бросая ее Арту. Такая же поменьше прилетает и мне.

Мы собираемся быстро и в полном молчании. Как будто если кто-то из нас уронит хоть слово, пол под ногами рухнет.

– Шон, послушай, – пытаюсь я объясниться, когда он оказывается рядом, но стоит поднять на него глаза, я тут же замолкаю. Перевожу взгляд на Арта и невольно проникаясь к нему благодарностью, когда он жестом показывает, что не время сейчас разговаривать.

Пока Шон в спешке закидывает в машину вещи, мы с Артом напоследок проверяем шкафы в поисках нечаянно забытых мелочей.

– Все чисто! – как полицейский из сериала, констатирует он, и мы сбегаем, словно нас никогда здесь и не было. Свет от фар отражается от окон дома, а мы уезжаем все дальше, растворяясь в потоке безымянных машин.

Отвернувшись к окну, я вдруг ощущаю, что слезы заливают лицо, как будто организм пытается таким образом сбросить сдавливающее его последние сутки напряжение. Шон привлекает меня к себе, обнимая за плечи.

– Все будет нормально, – уверяет он, гладя меня по спине. Только я понимаю, что нормально уже ничего не будет.

Следующий день проходит в суете, превращая вчерашние события в свежие воспоминания. Все еще болезненные, надо признаться. Отперев тяжелую деревянную дверь, я выхожу на улицу и спускаюсь по ступенькам в сад.

Еще один дом. Сколько их будет, прежде чем нам не придется больше прятаться?

В лицо ударяет мокрый воздух. Тьма медленно сменяет день.

Шон сидит на деревянной скамейке, вглядываясь в раскинувшийся напротив дома ельник. Сквозь кроны деревьев проникают лишь одинокие вечерние лучи, разбрасывая длинные серые тени по земле, которые угрожающе колышутся каждый раз, когда ветер шевелит ветки. Выглядит, признаться, жутковато. Я непроизвольно вздрагиваю, когда что-то мелькает вдалеке. Шон смеется.

– Расслабься, это просто белки, – говорит он, указывая рукой прямо перед собой.

Я поеживаюсь, поднимая воротник выше. Английские зимы и так не сахар – дождь, ветер, снег и снова дождь. Но эта по степени подлости превзошла все возможные ожидания. Эмоциональное истощение от недавних открытий, предательство Ника, и так и не выясненная судьба Тая здорово проехались по моей психике, добавляя коктейлю нервозности новых оттенков.

Я сажусь на деревянную лавку на веранде, придвигаясь вплотную к Шону. От него исходит тепло и спокойствие, так необходимое мне в данный момент.

– Каков теперь наш план? – спрашиваю я.

Шон подтягивает колено к груди, упираясь ботинком в скамью, и чертит пальцем на ноге невидимую галочку.

– Спасти Виолу Максфилд – сделано, – хмыкнув, улыбается он. Но улыбка вымученная, ненастоящая. – Найти новый безопасный дом – сделано. Постараться как-то жить дальше. – Он рисует в воздухе вопросительный знак. – Пока под вопросом.

Я чувствую себя виноватой, ведь все, что я делала, было только ради себя самой, а разгребать последствия пришлось Шону. Я не хотела доставлять ему еще больше проблем, а получилось наоборот.

– Шон, прости за эту глупую выходку. У тебя есть полное право злиться на меня, все основания. Я заслужила. Просто… я не могла пойти за помощью ни к кому из вас. Ни к Арту, ни к тебе. Потому что это сложно объяснить… Я ездила в Эдмундс не просто так. Я хотела найти кое-кого.

Все это время я боялась, что он начнет ругаться на меня, скажет: «Как ты могла так сглупить, Виола! О чем ты только думала?», но Шон тихо спрашивает:

– Тайлера?

Я киваю и опускаю глаза. Отчаянный был план, но не сработал.

– Ты вправе накричать на меня. Я понимаю, что ты испытываешь сейчас по моей вине.

– И что же я испытываю? – спрашивает он.

– Злость… Раздражение… Ревность… Я не знаю, – шепчу я. – Скажи, что я полная дура.

– Нет, ты молодец, – повернувшись ко мне, вдруг говорит Шон. – За то, что важно для тебя, надо бороться. Ты попробовала. Это уже немало.

– Это было глупо, – вздыхаю я. – Стоило предупредить тебя и Арта.

– Ты права, немного глупо.

Несмотря на то, что я так и не решаюсь поднять глаза, я чувствую в его голосе улыбку. Тяжело выдыхаю теплый воздух, которой тут же превращается в облачко пара, и обхватываю себя руками. Не хочу откладывать этот разговор на завтра. Пора прояснить все, потому что невыносимо изображать отношения, которых на самом деле не существует.

– Понимаешь, у меня есть воспоминания. И они не о тебе, – наконец признаюсь я.

– Ты вспомнила его? – тихо спрашивает Шон.

– Не до конца, потому что воспоминания нечеткие. Чаще всего это просто образы, чувства, ощущения, которые я испытывала рядом с ним. Понимаю, это сложно понять… а объяснить еще сложнее, но я просто знаю, что ты – не он… Прости.

Мы сидим бок о бок в тишине, как две жертвы кораблекрушения, случайно выжившие и выброшенные беспощадными волнами на берег. Плечом к плечу. Бедром к бедру. Близко, но в то же самое время словно на разных континентах.

– Если честно, то я даже рад, – наконец, произносит Шон, приводя меня в полное замешательство.

– В каком смысле?

– Брюнетки, – ухмыльнувшись, отвечает он. – Мне всегда нравились темноволосые девушки. И… – Немного замявшись, добавляет: – Я тоже кое-что вспомнил. Вернее, кое-кого. Представь, как я все это время чувствовал себя, зная, что ношу кольцо на пальце, а сплю с другой девушкой.

Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь, успокоившись, что в кои-то веки приняла правильное решение. Никогда бы не подумала, что простой разговор по душам способен подарить такое облегчение.

– Вряд ли наш союз оказался бы успешным, – хмыкает он.

– Просто ужасным, – подыгрываю я.

– Эй! – Шон толкает меня локтем. – Ты уж совсем-то меня со счетов не списывай. Все же я надеюсь, что не настолько плох.

Он накидывает на наши плечи одеяло, обнимая меня одной рукой. Но теперь эти объятья ощущаются совершенно иначе. Я снимаю кольцо с пальца и, положив на ладонь, протягиваю парню.

– Будет правильно, если я верну его тебе.

Уголок его губы приподнимается. Шон забирает золотой обруч и прячет в карман. Я вытаскиваю цепочку, на которой висит жетон Тая.

– Вот все, что у меня осталось, – говорю я, касаясь металлической планки.

– Откуда он у тебя?

– Ник отдал.

Где-то неподалеку ухает сова, но я не могу разглядеть ее, сколько не вглядываюсь темное и беззвездное небо. Шон молчит. В эту минуту тишина между нами заключает в себе больше смысла, чем любые слова.

– Ты скучаешь по нему, да? – тихо спрашивает он.

– Еще чего! – вскидываюсь я, понимая, о ком он говорит. Трудно не догадаться, ведь даже после того, как он ушел, все равно маячит перед нашими лицами, словно гигантский дорожный знак. Выгнать его из дома оказалось гораздо проще, чем из собственной головы. Как песня, которую и вроде не хочешь слушать, а она, как заевшая пластинка, все играет и играет.

– Вообще-то я имел ввиду Тая, – смеется Шон.

– Ох. Тая… – Я бью себя по лбу, краснея. Мой лимит унижений на сегодня уже явно исчерпался. – Как я могу скучать по нему, если толком его не помню? Знаешь, иногда мне кажется, что он просто взял и бросил меня.

Шон одаривает меня острым осуждающим взглядом.

– Среди военных существует такое суеверие, что потерять свой жетон – самая большая удача. Значит, смерть окончательно вычеркнула тебя из списка, – говорит он. – Так что я уверен, с ним все в порядке. Может, он в эту самую минуту пытается тебя найти.

Позади раздаются тихие шаги, и мы одновременно оборачиваемся.

– Кому кофе?

Арт не спеша подходит к скамейке и садится рядом. В его руках две дымящиеся кружки, от которых исходит аромат корицы.

– Прости, кэп, но себе нальешь сам, – пожимает Арт плечами, обращаясь к Шону, и протягивает мне кружку. – Как ты сегодня?

Я пожимаю плечами:

– Лучше, чем вчера.

Шон хмурится, я опускаю глаза. В глубине души каждый из нас понимает, что теперь никогда до конца не расслабится. Ведь Нику мы тоже доверяли.

Осколок 12. Командир

Этот сумасшедший, безумный декабрь, едва не снесший рассудок ураганом событий, выродился в холодный и унылый выстиранный январь. Настолько же унылый, как и наше существование.

Парни успокоились, снова налаживая быт, если в нашей ситуации его можно вообще таковым считать, их жизнь вернулась в привычное русло, а вот я никак не могу обрести покой. Мне хочется лечь, свернуться калачиком и никого не видеть. Но я понимаю, что стоит дать слабину – я уже не смогу собрать себя обратно. Да и как бы отвратительно я себя не чувствовала, не время сдаваться.

Шон говорит, секрет кроется в распорядке дня. Не даром, в армии нет проблем с «лишними» мыслями. Я соглашаюсь. Трачу все свободное время и последние силы на физические тренировки, чтобы к вечеру доползти до кровати и упасть, но даже когда тело ноет, эта боль не приносит избавления.

Чтобы избавиться от стресса и напряжения, каждый день следует слушать новую песню, смотреть на хорошую картину и читать хоть какое-нибудь мудрое изречение, – что-то подобное произносит Арт, цитируя за ужином радио, и я хватаюсь за эту идею, как за соломинку. В доме не остается непрочитанных книг, музыка играет на кухне каждый день, когда мы с Артом готовим, а картины мне заменяет пейзаж за окном.

Мой день расписан по минутам: Артур тренируется вместе со мной по несколько часов, ещё минимум столько же мы ломаем голову над паролем от диска, но как я ни стараюсь довести себя до полного изнеможения, мне не удается выбросить из головы произошедшую с Ником ситуацию. Он просто бросил напоследок: «С Рождеством!», вышел на улицу и отправился в пустоту, так ни разу не оглянувшись. Шутка ли, но он действительно ушел в канун главного праздника в году.

Как будто хотел уйти.

Как будто только этого и ждал.

Я зажмуриваюсь, пытаясь выкинуть из головы это воспоминание. Но теперь там настолько пусто, что избавиться от чего-то довольно сложно.

Застёгивая куртку, я оглядываюсь по сторонам и вижу, что ночью был снегопад. Натягивая капюшон на голову, я бегу вперед. Продолжая жить, продолжая надеяться. Оказалось, единственное, что может помочь прочистить голову – протоптанная дорожка и влажный соленый ветер.

Поселившись здесь, мы сразу нашли тропинку для тренировок, что проходит сквозь густой ельник и дальше вдоль отвесного берега океана. На удивление, я полюбила бег и даже начала получать от него удовольствие. Теперь я знаю каждую низко висящую ветку, каждое упавшее дерево, каждую яму и рытвину вдоль дороги. Мчусь по лесу, словно призрак, практически не отставая от Шона с Артом. Но сегодня я бегу одна. Мне нужно пространство.

Когда мне было семь, папа ушел от нас. Я вспомнила это утром. Не четко, нет. Отдельными фрагментами, которые внезапно сложились, как картинка в калейдоскопе.

На улице было ясно и солнечно, возможно, поэтому этот день так запомнился, выделяясь среди серых лондонских будней. В воздухе витал аромат цветущих каштанов, на мне был сарафан из малинового вельвета.

Стоя у окна, я смотрела, как отец укладывает сумки в машину. Снова командировка? Почему он не попрощался? Я выскочила на улицу и хотела побежать за ним следом, спросить, скоро ли он вернется, вот только я с детства знала, что машины ездят быстрее, чем бегают маленькие девочки. А его служебный автомобиль уже тронулся.

Медленно, стараясь отогреть голые ноги на редком английском солнце, я вернулась в дом. Распахнула дверь.

Последний образ, врезавшийся в память – белое, как больничная стена, лицо мамы. Она опустилась на пол на кухне, прижав к себе колени, и бесшумно зарыдала, закрывая рот руками. Не хотела, чтобы я увидела или услышала. А я стояла и не знала, что сделать, чтобы помочь. Отец бы точно справился.

Что мне сделать, пап?

Но я так и не успела задать ему этот вопрос.

Дальше воспоминания обрываются. Мои глаза наполняются слезами. Все, что подкинула мне память – лишь клочок прошлой жизни – вырванный из тетради лист.

Я останавливаюсь, когда носы ботинок практически касаются края утеса. Задираю голову и смотрю в небо, прося хоть какой-то знак, что когда-нибудь все закончится, но в ответ небо посылает снег. Холодная крупа сыпется на лицо. Я поёживаюсь и кутаюсь туже.

В нескольких метрах прямо передо мной океан. Он всюду.

Завораживающий, бесконечный.

Вода обрушивается на камни под моими ногами и отступает. Нападает и отступает снова, словно смирившись с тем, что эту преграду ей не одолеть.

Почему люди поступают также? Уходят, когда становится слишком сложно? Убегают, уезжают, прощаются навсегда. Почему не хотят больше пытаться? Почему предают?

Меня оставили и предали практически все, кто мог предать. Даже собственная память. А отец вообще трижды. Что уж в таком случае говорить про Ника…

Прошло три недели с тех пор, как он ушел, и все это время я не могла выкинуть из головы случившееся в Эдмундсе. Ведь он мог оставить меня там, вернуть отцу, или сдать тем, кто за нами гонится. Мог давным-давно избавиться от каждого из нас, если бы захотел. Но не сделал этого… Как обезумевшая, я пытаюсь найти хоть какие-то доказательства того, что Ник на самом деле виновен. И чем дольше ищу, тем крепче во мне зарождаются сомнения: вдруг я ошиблась? Насколько высока окажется цена промаха? Я не могу представить, каково это – остаться в одиночестве, лишившись не только памяти, но и какой-либо поддержки.

Куда Ник отправился? У меня ни малейшего понятия.

Не то чтобы я сильно переживала по этому поводу, ведь своим поведением он заслужил то, что получил в итоге. Но если бы я знала, где он сейчас, мне было бы куда спокойней…

Я застегиваю воротник куртки и, попрощавшись на сегодня с океаном, шепчу:

– Надеюсь, ты в порядке, идиот.

Проснувшись из-за очередного кошмара, я выскальзываю из постели. Иногда по ночам мне кажется, что я не смогу вдохнуть больше ни глотка воздуха, пытаюсь проснуться, но ничего не выходит. После такого не могу больше сомкнуть глаз. Бывают дни, когда мне достаточно просто постоять у отрытого окна, чтобы вдоволь надышаться свежим мокрым воздухом, но случаются и такие, когда не стоит находиться наедине с собой.

Накинув вязаную кофту, я медленно спускаюсь вниз. На кухне горит свет и пахнет какао. Значит, дежурит Арт. Уголки губ невольно растягиваются в улыбке. Обычно мы часами можем молчать ни о чем. Мы не говорим о прошлом – его больше нет, о будущем – оно словно предрассветная дымка нового дня, еще не решившего каким он будет, а в настоящем у нас так мало общего, что это даже комично, но иногда рядом нужен просто кто-то. Близость другого человека действует лучше, чем любой успокаивающий бальзам.

– Арти, ты должен меня спасти! – кричу я из коридора. – Мне сейчас просто жизненно необходима чашечка горячего шоколада!

Я нахожу его в гостиной. Он сидит на диване, расположив на коленях ноутбук, и что-то увлечённо читает.

– Кавано, сегодня ты назначен моим личным… – Но я не успеваю закончить предложение, потому что Арт впервые перебивает меня.

– Я его открыл.

Мы молча меряем друг друга взглядом. Арт достает из кармана цепочку с медальоном Тая, который я оставила утром на столе. В голове тут же всплывают слова Шона: «На жетоны наносят личный номер; обычно он служит паролем к твоему делу». Неужели мы так долго бились, когда ответ был прямо перед носом?

– Пароль – это номер жетона Тая, – подтверждая мои мысли, говорит Арт.

– И что там?

– Сотни папок и тысячи файлов. Документы, заметки, почтовые переписки, какие-то счета. Определенно, тот, кто собирал эту информацию, делал это не один год. А еще это…

Он разворачивает ноутбук экраном в мою сторону. С фотографии широко распахнутыми глазами на меня смотрит коротко стриженный светловолосый парень. Он стоит перед белой кирпичной стеной. А уголки его губ едва могут удержать улыбку.

– Это твое личное дело? – Я подхожу и сажусь рядом.

– Да, но не только оно, – кивает Арт головой. – Здесь наши с парнями дневники. Всё, что мы записали, чтобы восстановить потерянные воспоминания.

– Значит мы все, наконец, узнаем? – пульс ускоряется и начинает стучать как отбойный молоточек.

– Правда, в моем совсем немного. Сама знаешь, у меня с этим не особо клеится. – Судя по всему, под «этим» Арт подразумевает «словесность».

– Но ты уже прочитал, да?

– Одно я могу сказать точно: вряд ли я теперь смогу уснуть.

Его признание едва не сбивает с ног.

– Почему? – моргаю я, уставившись на парня.

– А ты прочитай, – устало отвечает он, – и тоже не сможешь спать больше.

– В каком смысле?

На его лице отражается мука, но Арт не отвечает. Молча щелкает по сенсору, открывает какой-то документ и отдает ноутбук мне. А потом встает и уходит на кухню, оставив за собой море вопросов, пустую кружку из-под какао и кучу крошек на ковре.

Я устраиваюсь поудобнее, поместив ноутбук на коленях. Морально готовясь ко всему, что могу там увидеть, но все рано не могу успокоить гулко стучащее сердце.

На часах глубоко за полночь. Я бросаю взгляд на светящийся в темноте экран и медленно начинаю читать.

«Лавант, Ник» – гласит заголовок. И хотя я понимаю, что никто не должен изливать свою душу другому человеку, не подозревая об этом, но в нашем положении приходиться поступиться моралью.

Я смотрю на фото. Здесь Ник совсем молодой, лет шестнадцать-семнадцать. Взгляд против воли скользит к его губам, которые даже на официальной фотографии пренебрежительно кривятся, словно показывая насколько ему ненавистно все, что происходит вокруг. Так знакомо, так странно. И никакого пирсинга.

Тот, кого я привыкла видеть в черной кожаной куртке и драных джинсах, стоит у белой стены в застегнутой на все пуговицы армейской рубашке. На его рукаве красуется знак курсанта и номер отряда. Значит, фотография была сделала ещё в Эдмундсе.

Ник такой серьезный, такой сосредоточенный, такой… другой.

Существуют ли вещи, которые могут быть хуже смерти? Раньше я считал, что это жизнь. Конечно, не жизнь каждого, но моя уж точно. Что может быть страшнее остаться в одиночестве, когда ты потерял тех, кого любил? Теперь я могу добавить – потерять память.

Меня зовут Николас Лавант.

Я командир группы Бета проекта Корвус Коракс.

Да, и полковник… сэр, если этот дневник когда-нибудь попадет к Вам в руки, знайте: это я соблазнил вашу дочь! И не жалею, кстати.

А вы – мудак!

На несколько секунд я застываю. Время замирает вместе со мной. Остается только светящийся ледяным светом экран ноутбука и я. Перед глазами проносятся строчки из сообщений с моего старого телефона.

«На этот раз я не буду извиняться за то, что поцеловал тебя прошлым вечером».

«Нас опять заперли в лаборатории, я должен писать дневник, но сижу и мечтаю о тебе. Черт, я мечтаю о тебе почти все время».

«Я не спал всю ночь, в чем, между прочим, ты виновата. И да, то чёрное белье просто восхитительно!»

Я всхлипываю, ощущая нарастающий ком в горле, и перечитываю заново.

Меня зовут Николас Лавант.

Я командир группы Бета проекта Корвус Коракс.

«Сегодня Джесс наорал на весь отряд. На самом деле парни ни при чем. Он в очередной раз угрожает снять меня с позиции командира (это уже забавно, правда?)»

И теперь я понимаю: очень забавно, Ник…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

Песня группы One Republic

«Мы все падаем…» (англ.)