«Цветение»

Люта Андреева Цветение

Буква “р” западала и Омела с силой надавливала на кнопку, полная решимости превратить усталость пациента из “хонической” в “хроническую”. Тот нервно хватался за ворот рубашки, то и дело поправляя его и одергивая.

– Вам нужно сменить одежду. – Одержав победу над клавиатурой, девушка начала заполнять рецепт. – Когда цветок вырастает на ключице, застегивать ворот на все пуговицы – не лучшая идея.

– Да, я зн-наю. – Мужчина слегка заикался и Омеле это не нравилось.

– Это заикание у вас постоянное?

– Н-нет. Я когда нерв-вничаю за-за..

– Тогда я выпишу вам успокоительное. Не забывайте, каждая новая эмоция – это новый цветок. А за цветами нужно ухаживать. Берегите себя, пейте три литра воды в день и вот еще, витамины для холодного времени года.

– Сп-пасибо, доктор.

– Будьте здоровы.

Дверь за пациентом захлопнулась, оттеснив его в узкий больничный коридор. Омела позволила себе потянуться и распустить тугой пучок волос. Темные пряди мягкими волнами заструились по белому халату. Медсестра, женщина солидного возраста и тела, посмотрела на юного доктора с обожанием.

– Что, Омела Ивановна, опять к своему пойдете?

– Да, закончишь прием без меня?

И не дожидаясь ответа, девушка вспорхнула со стула, чмокнула соседку в щеку, и выскочила из кабинета. Когда медсестра попыталась стереть след от помады, она заметила, что в этом же месте появился нежный бутон ярко-голубого василька.

– Вот хулиганка! – Добродушно рассмеялась женщина и вызвала следующего пациента.

Омела, обогнав кряхтящий лифт, поднялась на пятый этаж и прошла в самую глубь коридора. Дверь без номера поддалась легко, и девушка вошла в залитую солнцем комнату.

– Здравствуйте.

Молодой мужчина поднялся с койки, пригладил взъерошенную пшеницу волос.

– Здравствуйте, Омела Ивановна.

– Антон, давайте просто по именам, хорошо? В конце концов, вы почти месяц здесь, мы общаемся каждый день. Как у вас дела сегодня?

– Вполне прилично. Но без изменений, если вы об этом.

– Давайте проведем осмотр. Раздевайтесь.

На его теле не было ни одного цветка. Вот уже месяц Омела приходила в палату без номера и в каждый визит внимательно осматривала тело пациента. Руки, ноги, спина, плечи, грудная клетка: абсолютная пустота. Тонкие пальцы девушки беспрепятственно скользили по коже и одновременно покрывались мелкими цветочками.

– Простите! – Омела поспешно спрятала руки за спину.

– Ваши эмоции выдают вас. – Антон поморщился. – Вы удивлены или вам меня жалко?

– Я удивлена. – Девушка присела на край больничной койки, позволив пациенту одеться. – Эти драиристы… Я никогда не спрашивала вас, но… зачем они это делали? Зачем рвали с вас цветы?

– Как и все фанатики, они свято верят в свою идею. Я пробыл у них достаточно долго, чтобы немного разобраться. Драиристы считают, что жизнь была бы лучше, не отражайся каждая наша эмоция цветком на теле.

– Но это же бред! Как мы могли бы понять тогда, кто плохой человек, а кто – хороший? Кто заслуживает общественного порицания, а кто – поощрения? Как бы мы понимали, что думает или чувствует человек перед нами?

– Ну, мы могли бы спросить его самого об этом, например.

– Спросить?

– Ну да. – Он рассмеялся. – Вам кажется это глупо?

– Это… странно. Зачем спрашивать кого-то о его чувствах? Ведь он может соврать.

– Да. Может. Если посчитает нужным.

В глубоких, как колодец, глазах обеспокоенно ожили темные воды. Антон нервно почесал шею, будто пытался нащупать что-то, затем сел очень близко к Омеле. Настолько, что ее руки покрылись мурашками чужого присутствия, а вслед за ними – маленькими белыми ромашками.

– Должен признать, это очень красиво.

– Мне пора.

Девушка поспешно встала. Последнюю неделю он вел себя странно, чем вызывал у нее неконтролируемое цветение. Омела никогда не стеснялась своих чувств, но здесь, рядом с этим странным человеком, ей вновь стало неловко за яркие проявления бурной личности. Ведь Антон больше не может вырастить на себе ни одного цветка. А следовательно, он не может испытать ни одной эмоции. Почему-то от этого ей становилось особенно обидно, и полные грусти колокольчики печально кивали головами на ее шее.

Дома Омела поспешно скинула неудобную одежду. Включила телевизор, поставила разогреваться замороженную еду из супермаркета. Зимой на девушку нападала хандра. Который год она обещала себе всё бросить и перебраться куда-нибудь на море, где не нужно будет носить зимнюю одежду, так больно прижимающую нежные бутоны; где климат для цветения благоприятнее – много дождей и солнца. Но раз за разом, после новогодних праздников и тяжелого января она говорила себе: что скоро весна – ее любимое время года. А уезжать весной или летом на юг бессмысленно из-за невыносимой жары, которая вредна для цветов не меньше холода. Вот и теперь, Омела опрыскивала из флакончика каждый лепесток, проверяла – все ли целы, когда, неожиданно для себя, заметила маленький, только зародившийся красный бутон, прямо под сердцем.

– Что это? – Такого цветка на себе она еще не видела, но без сомнения тут же узнала. В медицинском институте их заставляли зубрить целые тонны названий и пояснений, изображений цветов и эмоции, которые они означают. Сомнений не было – это красная роза – главный признак любви.

Омела замерла. Дзынкнула микроволновка, приготовившая борщ, когда девушка в хаотичном порядке мысленно перебирала имена всех, с кем общалась сегодня и, на всякий случай, вчера. По всему выходило, что причиной нового чувства был ее главный пациент.

Утром следующего дня Омела спешила на работу как никогда. С трудом натянув теплые колготки на так не к месту выросшие за ночь пионы, Омела выпорхнула из своей типовой двушки в большой мир. Город жил ожиданием праздника, и отовсюду доносились знакомые с детства мелодии, а дети в метро только и делали, что растили мандарины в ладошках. Омела улыбалась.

Войдя в здание городской больницы №6, она едва поборола желание сиюминутно ворваться к нему в палату. Нежный бутон прямо под сердцем набирал цвет и заставлял девушку работать лучше любого тайм менеджмента.

– Закончишь за меня прием? – Не дотерпев последние два часа, Омела вновь обратилась к верной помощнице. Медсестра растянулась в понимающей улыбке. – Да там ничего сложного, видишь же, – боясь что та откажет, затараторила девушка, попутно расчесывая волосы и опрыскивая дорогим парфюмом свежие лепестки. – Почти у всех одно и то же – рождественская звезда, оно и понятно – праздник на носу! Ну а как ухаживать за пуансеттией ты и сама прекрасно знаешь: поменьше сквозняков и побольше влаги.

– Хорошо-хорошо, Омела Ивановна, я всё поняла.

Девушка уже летела к плате без номера. Остановилась перед самой дверью, запыхавшись. Легонько толкнула ее и вошла внутрь.

Он стоял у окна, голый по пояс. Обернулся на скрип двери, и Омела прочитала в синих глазах растерянность.

– Я сегодня немного раньше, простите, – выдохнула она и замерла. На груди Антона, прямо под сердцем, гордо и одиноко красовался маленький бутон. Пульс забарабанил в ушах. Омела, не веря глазам, подошла ближе.

– Быть этого не может, – он по-рыбьи шевелил губами.

Лучи солнца с силой били в стекло, будто пытались войти, и девушке пришлось щуриться, чтобы разглядеть испуганное лицо.

– Вы не рады? Почему вы не радуетесь?

– С чего вы взяли, я, конечно же рад. Просто сейчас я немного… в шоке.

– Не правда – Она рассмеялась, будто хрустальный бокальчик. – Если бы это было так, вы бы весь покрылись сиренью!

– Что? – Он застыл. – Что ты сказала?

Она по инерции еще улыбалась, но сердце тревожно пропустило удар.

– Ты что, правда считаешь, что раз на мне нет цветов, это значит у меня и чувств нет?

По ее телу рассыпались мелкие ландыши.

– Что если я от каждого слова не превращаюсь в ромашковое поле, это значит я ничего не чувствую?

Ландыши опали, сменились тревожными гвоздиками.

– Да прекрати ты! – Он был по-настоящему взбешен. – Хватит! Это отвратительно!

– От…вратительно? В каком смысле?

– Ты что, совсем не умеешь держать себя в руках? Скрывать эмоции? Хотя бы немного!

– Скрывать?… Но я не хочу.

– Тогда скажи мне сама!

– Я не понимаю.

– Что здесь непонятного? Чертовы цветы! – Он плюхнулся на больничную койку, хмурил светлые брови, в бессилии сжимал и разжимал пальцы. Маленький бутон смял ладонью с такой силой, что Омела вскрикнула. Антон поморщился. – Мы все рабы этих дурацких цветов. Что это за жизнь, когда ты сразу знаешь чего ожидать от любого человека? Какой вообще смысл жить внутри общества, где я могу узнать о человеке абсолютно всё: курит ли он дешевые сигареты, изменяет ли жене или наоборот любит ли ее до беспамятства, даже не спрашивая его? А как быть с этими: татуировшиками? Коллекционерами редких сортов? Гербаристами? Все эти люди – побочный результат нашего общества, нашего согласия…

– Ты не был в плену у драиристов. – Омела прижала мокрую ладошку к трепещущему бутону. – Ты сам драирист. Что ты здесь делаешь? Зачем пришел?

– Я хочу сделать мир другим. И я думал, что здесь… – он замолчал. Резко поднялся, подошел к Омеле, взял ее за руку.

– Ты не прав. – Она тоже старалась взять себя в руки. – Ты годами рвал с себя цветы, в угоду глупой уверенности. Но вот. – Девушка прикоснулась к хрупкому бутону. – Вот доказательство того, что есть чувства, которые невозможно сдержать.

Непослушными пальцами, она расстегнула пуговицы на блузке, обнажила белый живот, показала ему такой же бутон под сердцем.

– И ты решила, что это…

– Любовь, конечно же. Что же еще это может быть?

Туча за окном перекрасила палату в серый. Он стоял близко и Омела видела, как расширяются ноздри аккуратного носа, как он вдыхает сладкий аромат ее цветов.

– Ты права. Эмоция которую я испытываю очень и очень сильна и … нова для меня. И ты действительно стала ей причиной.

Омела затрепетала. Он улыбнулся и рванул хрупкий цветок с груди. Она вскрикнула. Зародыши лепестков рассыпались по полу. Омела с ужасом уставилась на них:

– Это … Эустома?

– Да. Не роза.

– Эустома. Означает обман и сожаление.

Глазам стало влажно, и девушка прижала к лицу ладони, изо всех сил стараясь сдержать парад цветов на своем теле. Впервые в жизни. Обида и ущемленная гордость была сильнее хрупкого чувства и она уже наложила ладонь на бутон, чтобы вырвать любовь с корнем. Но Антон мягким движением остановил ее.

– Подожди. Уничтожив цветок, ты не избавишь себя от чувства. Ты сделаешь его сильнее.

Потом он, стремительный как волна, оказался под больничной койкой, а через пару секунд вновь стоял перед Омелой, держа в руках граненый стакан. На половину наполненный водой, тот хранил в себе распустившуюся красную розу.

– Это… Где ты взял ее? Зачем? Разве ты не знаешь, что дарить срезанные цветы неприлично!

– Я просто хотел подарить тебе цветок. Выразить свои эмоции.

– Подарить цветок? – Растерянная, она держала стакан, не зная, что с ним делать. Настоящая роза, здесь в больничной палате, среди зимы. Откуда он ее взял?

– Стой. Ты, что, вырастил ее?

Он улыбнулся.

– Перестань улыбаться! Не молчи! Поговори со мной! Это твой цветок или ты купил его?

Мелкие цветочки без названия рассыпались по ее ушам, когда он нагнулся, чтобы сказать ей: