«Табачный капитан»

Табачный капитан

Комедия написана так что может быть поставлена как музыкальными, так и драматическими театрами. Во втором случае часть вокальных номеров можно опустить, часть — по желанию постановщика — дать либо на музыке без пения, либо без музыки, и лишь несколько песен и арий автор считает обязательными для любого спектакля:

1. Квартет обиженных бояр.

2. Голландская моряцкая.

3. Ария Ивана — во втором акте.

4. Здравица Корсакова — во втором акте.

5. Ария Жермены — во втором акте.

6. Куплеты Ивана («Я только мужик») — в третьем акте.

Все другие купюры просьба согласовывать с автором.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Смуров Карпий Семёнович — купец, крепкий 45-летний вдовец.

Люба — дочь Смурова.

Свиньина Ненила Варфоломеевна — знатная боярыня, лет 45, статная, держится с достоинством.

Антон — её сын.

Иван — слуга Свиньиных.

Жулёв Капитон Сидорович — купец, поставщик мачт на государев флот.

Гликерия — его дочь.

Акакий Плющихин — царский дьяк, бывший воспитатель Петра, а ныне его советник и собутыльник.

Ганнибал — арап, царский крестник.

Господин Питер.

Первый боярин.

Второй боярин.

Третий боярин.

Четвёртый боярин.

Арина — мамка Любы, дородная, красивая, лет 35.

Ван-Блазиус — голландский судостроитель — на службе у Петра.

Гервасий — голландский судостроитель — на службе у Петра.

Корсаков Алексей — молодой дворянин.

Лугин — молодой дворянин.

Стрешнев — молодой дворянин.

Комендант гавани в Санкт-Петербурге, старый моряк.

Молодой приказчик — служащий Смурова.

Девушка — горничная Любы.

Мадам Ниниш — содержательница кабачка «Лев и Кастрюля» в Париже.

Месье Мутон — главный повар кабачка.

Месье Кеке — молодой подручный Мутона.

Жермена де К у р с и — маркиза.

Диана де… — графиня, возлюбленная Ганнибала.

Батист — кучер маркизы. Мажордом — из дома маркизы.

Молодые дворяне, бояре, боярыни, боярышни, шкиперы, слуги, поварята, девушки, матросы, грузчики на пристани.

АКТ ПЕРВЫЙ

Сад купца Смурова, поставщика парусины на суда государевы. Сад заполнен слугами. Одни, стоя на лесенках, протягивают меж деревьев проволоку для иллюминации, другие хлопочут у столов, расположенных «покоем» в середине сцены. Убранством столов руководит Люба, дочь Смурова. Она в русском платье, ей 16—17 лет. Любе помогает её мамка Арина. Смуров хозяйственно оглядывает сад и столы.

Около 6 часов вечера. Золотая осень на фоне пейзажа тогдашней Москвы.

Эй, шевели, шевели, пошевеливай!

Да что ж, на вас столбняк напал!

Как этот ковш сюда попал?

Сам царский дьяк

его пригубит.

Он чарки древние не любит.

Вот положись-ка на девиц:

Ни разуменья, ни заботы!

Вели падать сюда сервиз

Чеканной аглицкой работы…

Дозвольте, батюшка…

Дозвольте, батюшка, ключи.

(передавая ей ключи, мягко).

Возьми, да, слышь, не отдавай-ка.

С другими к поясу примкни.

Ты в доме полная хозяйка.

Да только считанные дни.

Как, батюшка?

И думать тяжко.

А видно, видно по всему:

Ох, упорхнёт певунья-пташка.

Да что вы, батюшка? К кому?

(В сторону.)

Что это значит? Сердце бьётся…

Да так уж исстари ведётся…

Вот прошло счастливо детство,

Сказкам няниным конец.

Подрастает по соседству,

Словно в сказке, молодец.

И зардеется в опаске

II потупит дева взор,

Как начнёт иные сказки

Ей шептать через забор.

И жених невесте смело

Скажет: «Будь навек моей»,

И возьмёт за ручки белы,

И в глазз заглянет ей.

Громко гости крикнут «горько»

За столами в день венца,

И погаснет ясна зорька

В доме старого отца!

(Пригорюнился.)

И погаснет ясна зорька

В доме старого отца.

Ну, что вы пригорюнились, батюшка? Мне об этих глупостях и думать рано!

(вдруг обиделся).

Это почему же рано? Дочь купца Смурова, первого поставщика парусинной холстины на все корабли государевы, в девках сидеть не должна! Это не дело!

Дозвольте, батюшка, пойти прибраться до гостей.

Вот это дело. Время считанное, а наряды ваши заморские надевать долгонько. Иди, иди…

А что до сего разговору, батюшка, то ведать извольте: мне и в девичестве хорошо, и замуж я никогда не пойду! (Убегает.)

Постой! Люба! Постой! Что ты сказала? Ушла… (Арине, гневно.) Ах, ты, кочерга витая! Ты чего ж это не доглядела? Говори, как на духу, кто он?

Да что ты, батюшка, взъярился? Не больно я тебя испужалась. Кочерга…. Небось, вечор ещё меня лебедью звал, а ныне…

Тсс… Нишкни! Лебедь, а шипишь, как гусыня. Да разве ты не слыхала, чем Любушка отца порадовала?

Как не слыхать! Никогда, говорит, замуж не пойду.

А ты разумеешь, что сие значит?

Как не знать? Любовь дочернюю!

Дочернюю? Врёшь! Сие значит — нашла себе предмет сердцу. «Никогда замуж не пойду» — сие у девиц значит: «Никогда не пойду ни за кого другого». Говори, кто бы это был? Знаешь?

Знать не знаю, а смекать смекаю. (Шопотом.) Люба-то наша что-то больно часто у соседского тына погуливать стала.

Антошка? Сын соседки моей, боярыни Свиньиной? Быть сего не может!

Может — не может, а может — и может.

Задала ты мне не в пору задачу… Гм… С одной стороны, оно бы и прельстительно…

Ох, прельстительно! Свиньины — род знатнейший.

Зато спеси много. Вчера семь раз спину гнул, как в гости звал, и до сей поры не ведаю, придут ли. Нет! Никогда они через увальня своего с купчишкой Смуровым не породнятся. (Подошедшему слуге.) Тебе чего?

От бояр Свиньиных челядь прислана.

Это к чему?

Не говорят холопы, до вас просятся.

Слуга уходит.

Это не дело. Это значит — отказ, быть не хотят. Так и знал.

Входят слуги Свиньиных. Впереди Иван.

Что скажешь молодец?

Боярыня Ненила Варфоломеевна кланяться велела.

Слуги кланяются.

Да нас прислать изволила на тот случай, что как ваша милость сей день гостей знатных ожидает, то не помочь ли по соседству к столам да на кухнях?

Это дело. (Громко.) Боярыне Нениле Варфоломеевне земной поклон и сердечное спасибо за ласку. Людей у нас хотя и хватает, да почёт велик. Ступайте, молодцы, к челяди нашей. Арина! Вели-ка угостить народ. (Тихо.) Да так, чтоб неделю смуровское угощение хвалили. (Ивану.) А ты, молодец, постой!

Слуги с Ариной уходят. Иван остаётся.

Это тебе за речь гладкую. (Даёт деньгу.) Где так складно говорить обучен?

(кланяясь, принимает деньгу).

Имею донести: нарочно не обучали, а как наказывала боярыня, так и упомнил.

Это дело. А сам ты по какой части у боярыни?

При ключах, сударь, по хозяйству и при боярине молодом.

Вишь ты! Должности немалые. Ты что же? Вольный? На хлебах служишь?

Нет у меня воли, сударь! Покойный боярин Яков Петрович меня малолетним у боярина Татищева на табак заморский выменял. Читать-писать изучил, считать! Всему учил! А как умер, боярыня говорит: «Хватит! Слишком умный будешь. Теперь служи!» (Грустно поник.)

И много боярин на тебя табаку извёл?

Знать не могу, сударь.

Это уже не дело. Это ты,— мои тебе совет,— точно узнай, сколько. Теперь, брат, такое время, что каждый человек цену себе доподлинно знать обязан. Ты чего кланяешься?

(с низким поклоном).

Великое слово, сударь. Только мне моя цена и ведома и неведома.

Это как же?

Боярин табаку за меня отдал по весу.

Ясно, что не на-глаз. Я и спрашиваю, по какому весу.

По моему. На одну чашку табак, на другую — меня; сколько потянул, столько и насыпали.

Вишь ты! Это дело… (Подумав, решительно.) Это боярин дело сделал! Ты, небось, молодой да щуплый был, мало весил?

Ах, сударь!.. Боярин Татищев холопов своих кормил не больно сытно. Мало весил… (Понурил голову.)

Эх ты, разнесчастный! (Пригорюнился, потом жалостно и свирепо.) Табак-то хоть хорош был?

Хорош! Меня хозяин прежний шутки ради на прощанье трубкой угостил. Очень хорош.

Гм… Это выходит, ты, значит, ещё в детстве сам себя прокурил? Рановато… Эх, парень, приглянулся ты мне. Я, брат, не посмотрел бы, что боярин тебя дымом из ноздри пустил, а в люди бы вывел.

Не отдаст меня боярыня. Крепко держит…

Не отдаст, говоришь?

Иван печально и отрицательно качает головой.

И не продаст?

Иван — та же игра,

Гм… Ну, ладно. Займись, братец, убранством.

Иван хочет итти.

Эй, ты куда?

Ключника сыскать, сударь, под начало к нему стать.

Стой! Ключника у меня нет. Не по бедности, конечно, а того для, что дочь моя сама дом держать привычна. Люба! Люба! Ты готова?

(за сценой).

Готова, батюшка.

Ну, иди, займись столами.

Люба выходит в европейском платье, нарядном, но скромном и со вкусом.

Вот тебе и помощник — самих Свиньиных ключник (Тихо.) Люба, подь сюда! Ты его не чурайся! Он, хоть и холоп, а парень с толком. (Громко Ивану.) Вот тебе на сей день хозяйка, под её начало и стань. (Идёт, возвращается, Ивану.) Так не отдаст, говоришь?

Иван отрицательно качнёт головой.

Гм… Ну, ну… (Уходит.)

Слуги приближаются, смотрят на Ивана и ждут распоряжении.

(Любе, низко кланяясь).

Что приказать изволит госпожа?

Столы все огляди, скажи, так ли всё уставлено. Плошки проверь, которые для люминации. Скажи, довольно ли масла. Да ещё скажи (тихо, с отчаяньем), скажи, как ты попал сюда, изверг?

Столы в порядке. В плошки масла долить надлежит. (Тихо.) А попал не по своей воле, Любовь Карповна, разве бы я посмел?

Часть слуг идёт доливать масло.

Погляди ещё посуду, погляди бельё столовое. (Тихо.) Да погляди мне в глаза, лукавый!

Иван смотрит и сейчас же потупляет глаза.

То-то… Признавайся — твои сии выдумки?

(громко, остальным слугам).

Посуду ещё протереть бы надлежало.

Часть слуг удаляется в глубину с посудой.

Скатерти на задних столах расправить!

Остальные слуги уходят в глубину.

(Любе.) А я только случай ухватил, боярыне шепнул — не помочь ли батюшке вашему по соседству да и поглядеть: если гости впрямь знатны, то и за ней послать.

Да как ты такую дерзость без спросу моего произвести посмел?

Жить не могу без тебя, госпожа моя!

Вступает музыка.

Ты — мой свет, моя кровь, одна отрада моя. Ведь в гот день, как ты в лесу за слободой заблудилась и меня ненароком встретила, я там от жизни моей горькой сук искал. Я тебя только на тропинку вывел, а ты меня от смерти увела.

И на горе я с тобой там встретилась, на несчастье нас лес тот свёл. Я — богатого купца дочь, ты — строптивой боярыни раб. Извелась я за этот год. Что ж, так и будешь ночью под окнами вздыхать да днём через тын шептаться? Разве это любовь? По мне любовь — всё возьми и всё отдай!

Нету покоя усталым очам,

Нету мне мочи томиться,

Счастья клочки воровать по ночам

Днём изнывать и таиться.

Разве любовь для того,

Чтобы бояться всего,

Чтобы встречаться украдкой.

Чтоб целоваться с оглядкой?

Что же, как видно, лихая судьба

Жить нам назначила розко.

Вольная пташка, забудь про раба!

Рада бы, милый, да поздно!

Сердце стучит и горит,

Сердце моё говорит:

Если любишь, будь смелее,

В чёт и нечет не гадай,

Не скупись душой своею,

Всё возьми и всё отдай!

Слушайся сердца, моя бирюза,

Сердце — хороший советник.

Если сегодня над нами гроза,

Солнышко завтра засветит.

Разве любовь для того,

Чтобы не ждать ничего,

Чтобы грустить, убиваться,

Чтобы судьбе покоряться?

Нету просвета у нас впереди,

Тучи насупились грозно.

Я — твоя гибель! Забудь и уйди!

Ласточка, рад бы, да поздно!

Сердце кипит и горит

(прижимает её голову к сердцу),

Слышишь, оно говорит:

Если любишь, будь смелее,

В чёт и нечет не гадай.

Не скупись душой своею,

Всё возьми и всё отдай.

Не скупись душой своею,

Всё возьми и всё отдай.

Ступай… Идут…

Ясочка, я сказать не успел: отец твой меня приласкал, к себе взять хочет.

Быть того не может! Ох, радость бы!

Да не отдаст меня боярыня, ни Антошка её треклятый!

Идут. Молчи…

Входит Смуров.

(довольно громко).

Молчи, говорю!

(ещё громче).

Как рыба, госпожа, заливная или горячая будет?

(подходя).

Заливная, заливная. (Любе.) Ну что, каков молодец?

(шопотом).

Уж больно расторопен, батюшка.

Это не грех! (Ивану.) Гм… Так не отдаст, говоришь, боярыня? Ну, а если отдала б, пошёл бы ты ко мне?

(страстно).

Всей душой, всем сердцем служил бы, Карпий Семёнович!

Глянь-ка, Люба, как я ему приглянулся! Это дело. Меня все добрые люди любят.

Входит купец Жулёв, поставщик мачт на царский флот. С ним его дочь Гликерия, до утрировки расфранчённая «на иноземный манир» девушка лет двадцати. Она целуется с Любой, присев предварительно Смурову. Движения её почти карикатурны; от нового она взяла лишь доведённую до крайности страсть к иноземным нарядам и повадкам.

Мир дому сему!

Капитон Сидорович! Гость дорогой! Гликерия Капитоновна! Нижайшее наше! Хороша! Ай, хороша! Ну, спасибо, что не побрезговали бедным домишком моим.

Слыхали мы про бедность вашу. Самого царского дьяка Акакия Плющихина со боярами сегодня принимаешь. Небось, все паруса распустил?

Моим парусам без твоих мачт — грош цена, Капитон Сидорович. Ну, Любаша да Гликуша, мы с гостем дорогим в горницу пройдём да по чарке на затравку выпьем.

(тихо отцу).

Только помните, батюшка, вы ведь пить не горазды, не захмелеть бы вам до гостей.

Я и совсем не собираюсь, так, пригублю. Мне сегодня вся трезвость нужна. Захмелеть сегодня — это не дело. Пошли, Капитон Сидорович, только чур — о делах ни слова.

Ни-ни. Вот они где у меня, дела-то.

Направляются к крыльцу.

То-то и оно. Так я и говорю: рязанская холстина — дрянь… Рядно.

Так и лес ведь орловский — труха.

Ну, здравствуй, ангел мой. (Тяжели дышит.) Сколь фортуной взыскана… тебя в авантажном сем виде… самолично лицезреть. Ах!..

Да что с тобой, Гликуша? Ты едва дышишь. Или несчастье какое стряслось?

Одно токмо движение чувствования… Однако от убранства твоего в превеликую ажитацию прихожу. Ох!..

Разве что не по обычаю ассамблейному?

Душа моя! А где ж фантанжи кружевные? Пошто роброн столь мало распёрт? Мушек на щеках не зрю… Ух! (Шатается.)

Батюшка! Да с ней дурнота. Эй! Девушки!

Девушки подбегают к упавшей на скамью Гликерии и начинают её обвевать. Одна прыскает в лицо водой. Гликерия, внезапно очнувшись, закатывает ей пощёчину.

Тварь дерзкая! Всю куафюру расстроила.

Девушка фыркает. Люба полусердито гонит её жестом.

Оправься, Гликуша, никак гости подъезжают. Да что с тобой?

Ох! Усы! Усы!

Какие усы? (Девушке, тихо.) Уж не бредит ли?

Зазноба с усами завелась, вот что.

Ах, не томи, душа моя! Чьи усы тебя столь встревожили?

Ох! Китовые… Тако в талию жестоко впимшись, что кровь в превеликом стеснительстве и дыха не хватает. Спёрло…

Снуровку сей же час распустить надлежит. Идём в горницу.

(отмахивается).

Ах! Быть тому невозможно. Пять девок полдня затягивать трудились и для верности все тесьмы восковой ниткой прошили. В час не распустишь, в два не стянешь!

(выходя из дома с Жулёвым).

Девицы! Идите гостей встречать!

Входят бояре, боярыни, боярышни, молодые люди. Впереди церемониймейстер ассамблей царёвых дьяк Акакий Плющихин — бывший воспитатель, а ныне советник и собутыльник Петра.

(низко кланяясь).

Кланяюсь низко, благодарю гостей дорогих за великий почёт, зело вами взыскан…

Стой! Молчать! Правило… (Вынимает свиток.) Аз, ассамблейных действ церемониймейстер, всешутейшего собора провиантмейстер, царёв дьяк учёный, Акакием крещёный, Плющихиным наречённый, за порядком наблюдать облачённый, оглашаю первое правило ассамблейное. Оно же таково: хозяин не повинен гостей ни встречать, ни провожать, ни подливать, ни потчевать, а гостям на то хозяину не пенять. Мы сами о себе позаботимся! Уразумел?

Врёшь, не уразумел. Я, к примеру, не гость, а наставник. (Выдержав паузу.) До меня сие правило не касаемо!

Не касаемо?

Не касаемо.

(догадавшись).

А коли не гость, не откажи, наставник любезный, сию чару принять. Твоё питьё любимое — грог голландский.

Вот теперь уразумел. (Пьёт.)

(тихо слуге).

Сенька, беги домой, скажи боярыне: гости знатности немалой. Самой, пожалуй, ещё рановато, а боярину молодому быть не мешало бы.

Сенька исчезает.

Ну, бояре, воссядем за столы да и начнём с богом Бахусом и внуком его российским Ивашкою Хмельницким превеликую баталию, дондеже не поляжем с почётом.

Все пьют и едят. Впереди четверо бояр мрачно переглядываются.

Первый боярин.

Глянь-ко… И ты здесь, боярин. А намедни говорил — не пойду к купцу, да и мне отсоветовал.

Второй боярин.

А ты ж пошёл? Да и семейство привёл.

Третий боярин.

А как не пойти, коли Акакий сей настрого быть наказал? А он, хоть и пьяница, да ума палата, бывший воспитатель царский, вишь как царь его жалует!

Четвёртый боярин.

Ну, и время!.. Пьяный дьяк боярам приказывает, русский царь с голландскими корабельщиками английский эль хлещет, а безродный купчина на всю Москву пиры залает.

Первый боярин.

А угощение, как посмотрю, царское.

Второй боярин.

Царское-то — царское, да как вспомнишь, чем царь ныне всю Русь православную угощает, так и в горло не лезет!

Третий боярин.

Истинно так. Последние времена пришла.

Вступает музыка.

Первый боярин.

Останемся сиры, и босы, и голы,

Порушилось всё, чем мы были горды.

Сначала обстриг на кафтанах нам полы,

А ныне добрался и до бороды.

В горло не лезет

Угощенье царское,

Кисло от мёду,

Тошно от вина.

Гибнет Русь

Исконная, боярская.

Последние настали времена-а-а-а.

Второй боярин.

Бывало, цари, как икона в окладе:

Бояре накормят и рот оботрут.

А этот строгает, ворочает клади,

За всякий холопский хватается труд.

В горло не лезет

Угощенье царское,

Кисло от мёду,

Тошно от вина.

Гибнет Русь

Исконная, боярская,

Последние настали времена-а-а-а.

Третий боярин.

Вино попивали, жирели с доходу

И с суши не двигались мы никуды.

Так нет, вишь, он тянет Расею на воду!

А нас воротило всю жизнь от воды.

В горло не лезет

Угощенье царское,

Кисло от мёду,

Тошно от вина.

Гибнет Русь

Исконная, боярская,

Последние настали времена-а-а-а.

Четвёртый боярин.

Сидели мы в думе, решали годами

Малейший указ и устав деловой.

Столетия мы управляли задами,

Так нет, вишь, он требует, чтоб головой!

В горло не лезет

Угощенье царское,

Кисло от мёду,

Тошно от вина.

Гибнет Русь

Исконная, боярская,

Последние настали времена-а-а-а.

Чистая перемена. Перед зрителем уголок сада близ калитки.

На авансцене появляется Гликерия. Она едва дышит и очень красна.

Уф! Всего четыре звена оной осетрины чуть отведала… И опять дышать неспособно. А в скорости танцы заиграют… А у меня от толикого стеснения все фигуры минувета словно корова языком из памяти слизнула. Повторить разве втихомолку? (Начинает неуклюже двигаться.) Раз-два-три! Ох, ноженьки не держат. Раз-два… (Шатается и падает прямо на входящего Антона Свиньина.)

Антон — наглый, расфранчённый, смазливый молодой человек.

(спокойно подставляет руки).

Держу, падайте! (Зрителям.) Так и знал. Куда ни явлюсь, девицы в тот же миг сражены насмерть. А сия недурна… Бессомнеино, дочь хозяйская. Токмо дородна через меру. Подпереть бы чем!

(очнувшись, томно).

Ах… (Увидела, испугалась.) Ох!

Не ужасайтесь, прелестная! Я хотя и знатен, но не горд, и чувства деликатные ваши, в мои объятья вас приведшие, вполне уразуметь способен.

Что вы, сударь? Одна нечаянность. Сие есть лишь слабость, от кружения головы и стеснения в груди происходящая.

Не изъясняйтесь далее. К сему давно привычен, что лицезрение меня девицам голову кружит и стеснение в груди производит. Не всякой, разумеется, ответствую, но что до вашей персоны касаемо, то великое желание к знаемости вашей получил.

Ах, сударь! Куплемент сей столь поспешен, что веры ему дать никак не можно. Нет, нет, сие есть один лишь политес и галантерия.

Отнюдь! Поспешность оная вполне натуральна. Узря ваши красы, мне для приведения себя в любовь лишь краткое время потребно.

Пощадите, сударь. От таковых речей амантных я вся аж взопрела. Тем наипаче, что вы мне нимало не знаемы.

Так познаем же друг друга без промедления! Кто вы, мне доподлинно ведомо, я же есть единое чадо знатнейшего и именитейшего на Руси рода боярского, короче — сам Антон Свиньин! Держу, падайте!

(Падает в его объятья.)

Вот что значит род и знатность!

Вот что значит красота!

Вступает музыка.

Разит амурова стрела,

И нет защиты от удара.

Сама, фортуна нас свела,

Решив, что мы с тобою пара.

О, эти дивные красы

Моё составить могут счастье.

(Сжимает Гликерию в объятиях.)

О, эти китовы усы!

Я вся изрезана на части!

Так рази, стрела Амура,

И к усладам нас зови.

Видно, так велит натура:

Без страданья нет любви.

Вы — волшебная приятность.

Вы — прелестная мечта.

Вот что значит род и знатность!

Вот что значит красота!

Везёт тебе, моя душа,

Я и пригож и родом знатен.

Я столь отменно хороша,

И разговор мой столь приятен.

Ну, приласкай меня ещё,

Шепни «люблю» своей голубке…

(Прислоняется к Антону.)

Не опирайтесь о плечо:

У знатных кости очень хрупки.

Так рази, стрела Амура,

И к усладам нас зови.

Видно, так велит натура:

Без страданья нет любви.

Вы — волшебная приятность.

Вы — прелестная мечта.

Вот что значит род и знатность!

Вот что значит красота!

Чистая перемена. Снова место пиршества. Пир в разгаре. Бояре о чём-то свирепо спорят.

Первый боярин.

Это ты-то?

Второй боярин.

Первый боярин.

Это твой-то?

Второй боярин.

Первый боярин.

Слыхали, бояре? Это его-то род моего знатнее? Да твой дед моего в сани подсаживал!

Второй боярин.

Ан я спутал. Это твой дед перед моим шапку ломал. (Третьему боярину.) Помнишь, боярин?

Третий боярин.

Точно не упомню. Одно помню: оба ваши деда у моего пращура бородами крыльцо мели. (Четвёртому) Верно, боярин?

Четвёртый боярин.

Это когда же было? Когда твой пращур при моём в шутах состоял?

Третий боярин.

Ах, ты вон как? А ну. глянь мне в глаза. Тьфу! (Плюёт на боярина.)

Четвёртый боярин.

Все четверо бросаются друг на друга. Общая свалка.

(бегает вокруг).

Бояре! Бояре! Ну, что тут поделаешь? Да подсоби же, Акакий Львович!

(не отрываясь от чары).

Это которому же подсоблять?

Да не которому, а мне. На мою же голову срам.

Ах, тебе? Сейчас. (Ища кого-нибудь глазами, находит Ивана.) Эй, малой! Хватай того жирного поперёк тулова. А ты, купец, вон энтого за волосья.

Как можно!

Стой! Молчать! Правило! Царёв указ: «Всякое шумство на ассамблее унимать словесно, а буде не уймутся, то ручно, на сан не глядючи». Хватай!

Вишь ты… Это дело! (Тянет боярина за волосы, тот визжит.) Не взыщи, боярин, царёв указ, царёв указ!

Бояр разнимают.

Первый боярин

(садясь, спокойно).

Второй боярин.

Третий боярин

(четвёртому, миролюбиво).

Ты бы полегче…

Четвёртый боярин

(ласково).

А ты куда бьёшь? Разве так показано?

Ну, вот и мир. Рад и счастлив. Кушайте, дорогие гости. Ох! Запамятовал, угощать-то не велено.

Штраф! Штраф! (Громко.) Государи мои, внимать прошу, — за проступок противу правила купец Смуров штраф пьёт! Мой грог. Пробуй!

Помилуй, Акакий Львович. Я же непьющий! Да мне после него сразу под стол!

Сразу — не сразу, но во благовремении! Небось, тогда и я с тобой упаду. Пей. Я за всё отвечаю.

А коли так, за царя Петра Алексеевича. Ура!

Музыка! Минувет.

Музыка начинает, но по знаку Акакия обрывается.

Стой! Молчать! Правило: «Кавалерам дамских персон с любострастием не хватать, а вертеть с любезностью и приятством». Уразумели?

Уразумели!

Вот теперь давай!

Вступает менуэт.

Любушка, пока ноги меня держат, ты со мной в первой паре.

Идёт менуэт. Его танцуют с непривычка смешно и неуклюже под русские мотивы роговой музыки.

Из первой кулисы по авансцене спиной к зрителю пробирается стройный молодой человек в военной форме. Видно, он ищет кого-то в этой толпе. Всё ещё спиной к зрителю он, помимо воли, попадает в круг, внезапно образовавшийся при новой фигуре танца. Круг этот скрывает его от зрителя, до сих пор не видевшего его лица. Внезапно раздаются женские крики. Круг раздвигается, и молодой человек остаётся в его центре уже лицом к зрителю. Это негр Ганнибал. Черты его лица благородны, манеры сдержанны, выправка превосходная.

Боярыни и бояре.

Свят, свят, свят!..

(чуть не столкнувшись с Ганнибалом).

Ах! Чорт! Чорт! Вельзевул! (Шатается и хочет упасть на руки Антона.)

Н-н-н-н-е д-держу, и — не падайте! Иван! Подхвати!

Иван подхватывает Гликерию.

Говорил я тебе — велика чарка. Вон что привиделось. (Показывает на Ганнибала.)

Очнись, купец. Да это же… (Шепчет на ухо.)

Вишь ты! Это дело. Так это значит он?.. А я думал, до чортиков напоили.

Подойдите же, батюшка, скажите хоть слово. Неловко… Конфузия…

Ох, Любушка, боюсь…

Чего бояться? Ведь и он — человек.

Да не его боюсь, а штрафу!

Ну, так я сама. (Смело подходит к Ганнибалу и делает реверанс.) Добро пожаловать, сударь! О персоне вашей много наслышаны и гостем вас видеть за удовольствие почитаем.

Благодарю от души за ласку. (Тихо.) И за смелость. Не часто девицы, личность мою увидя…

(любезно перебивает).

Не сетуйте, сударь, на дикость. Она волей государевой скоро сгинет. (Громко.) Сударыни! Сие — царский крестник Ибрагим Петрович Ганнибал ассамблею вашу посетить удостоил. Просим любить да жаловать. Пройдёмте к отцу сударь.

А как он, Акакий Львович? Не того — не линяет? Как бы Любушку не измазал. Ведь юна же вся в белом…

Ну, брат, ты, я вижу, штрафов платить неспособен. Пить тебе зело не можно. Это ты слинял, а его сама натура на совесть выкрасила.

(подойдя к Смурову, вежливо).

Карпию Семёновичу господину Смурову государь Пётр Алексеевич привет свой шлёт и просьбу немалую: не отказать принять гостями голландских шкиперов и судостроителей, кои иждивением царским на Воронеже суда строят, а ныне в Москву прибыли.

(заплетаясь).

Господи! Царёвы гости! Акакий Львович, сделай поблажку, хоть их-то встретить дозволь.

Встречай, чорт с тобой! Всё равно к штрафу ты более неспособен.

А как я с ними изъясняться буду? Ведь они, чай? по-русски лыка не вяжут.

А ты вяжешь? У тебя, брат, сейчас с ними как раз одно на одно и выйдет.

Имею к тому донести, что за два года сии мастера изрядно по-русски понимать научились.

А что они пьют?

Они, вроде меня, зело грог любят.

Расчудесно! Грогу хватит на десятерых. Ведь я его для тебя готовил. Да где ж они?

На гостеприимство ваше, сударь, уповая, за мной незамедлительно следуют.

Так идём же встречать. Ох, в голове шумит… Это не дело.

Смуров, Акакий, некоторые из гостей направляются к воротам. Иван, по приказанию Антона хлопочет над ещё не пришедшей в себя Гликерией.

Маши, маши на неё. Да не так, дурацкая башка! (Даёт Ивану пощёчину.)

Люба вскрикивает и закрывает лицо рукой.

Ганнибал выступает вперёд и дрожащим от гнева голосом обращается к Антону.

Стадитесь, сударь! Имени вашего не ведаю, но столь непросвещённые поступки извольте дома и над своими людьми производить, коль без того не можете, а отнюдь не в обществе публичном и при благородных дамах!

Антон отступает и меряет Ганнибала взглядом с головы до ног. Круг гостей подступает ближе.

Имя моё есть истинно русское имя: зовусь Антон Свиньин из древнейшей и знатнейшей фамилии, что некоторым без роду и племени тёмным персонам ведать надлежало бы. А человек сей и есть мой собственный холоп, на картуз табака выменянный. Немудрено посему, что и защиту получает от лица, за боченок рому купленного!

(смеются).

(тихо и угрожающе).

Увидеть в надежде, так ли вы храбры противу воина царского, как противу сего беззащитного.

За дерзость сию сам бы сатисфакции требовал, но с рабами не дерусь!

Ганнибал хочет броситься на Антона. Люба мягко его удерживает.

Сударь, остановитесь! За поступок ваш благородный примите дружбу мою, если дружба девушки простой для вас что значит. С этим же — ни слова более. Идём гостей встречать. (Берёт Ганнибала под руку, бросает долгий, глубокий взгляд Ивану, глядящему с восторгом на неё и на Ганнибала, и проходит к воротам.)

Антон, опешив, грозит кулаком вслед Ганнибалу. Иван, спохватившись, опять наклоняется к Гликерии.

(очнувшись, открывает глаза и видит Ивана).

Ах! Какой авантажный!

Пустяки, мон анж. Мой холоп из мужиков. Пожалуйте руку вашу, краткий променад по саду на щёчки сии вновь румянец вернёт… (Уходит с Гликерией.)

Волю бы мне! Волю!..

Издали, приближаясь, доносятся звуки песни, которую с закрытым ртом, без слов, напевают весёлые новые гости — голландские шкиперы и судостроители. Вскоре они входят, чуть покачиваясь, дружной группой, в обнимку.

Трум-ту-рум! Тум-тум-тум! Трум-тум! Трум-трум!

(сильно хмельной).

Милости прошу! Гости дорогие! Рад и счастлив! Скатертью дорога! Ох, что я говорю. Шире ворота, вот что. Рад и счастлив. Вот бог, а вот порог. Тьфу… То есть вот грог, а вот пирог. Всё моё — ваше… ваше… в-аше.

От группы шкиперов отделяется человек, не узнаю которого не может даже хмельной Смуров. Общее волнение и заглушённый шопот нарастают. Бояре спешно выхватывают из широких рукавов и из-за обшлагов мятые парики и напяливают их на себя, кто как может.

(Стараясь скрыть своё опьянение, преувеличенно низко сгибается в поклоне.) Ваше… ва-ше ваше величество, государь-батюшка, Пётр Алексеевич! Люба, скорей парик!

В течение дальнейших реплик Смурову приносят парик, который он надевает задом наперёд.

Ваше величество!..

Пётр топает ногой.

(смело подходит к царю).

Штрафной, Питер. Не взыщи. Не в себе. Не ждал он тебя и приказу не знает. (Кричит.) Стой! Молчать! Правило: «На ассамблеях персону государеву ничем от прочих не отличать, неже титуловать, а именовать партикулярно, на голландский манир — «господин Питер». Уразумел?

Уразумел. Валяй, садись, Питер. (Тихо.) Господи! Это я царю-то!

(Крестится.)

Пётр треплет Смурова по плечу, поправляет ему парик и, обернувшись к шкиперам, делает дирижёрский знак рукой. Песня без слов возобновляется. Новые гости во главе с Петром садятся за столы. За ними садятся и все остальные.

Шкиперы и Пётр.

Трум-трум-тру-трум-тум!

Тум-трум! Трум-тум!

Ты что же это, Питер, с голландцами своими языка лишился? Соизволь-ка сию песню со словами петь, я её ведаю, она добрая!

Пётр поворачивается к шкиперам. Те, отрицательно качая головами, бормочут. Пётр поворачивается к Акакию и также отрицательно бормочет.

Шкиперы и Пётр

(продолжая).

Трум-трум-трум-тум-тум…

Стой! Молчать! Правило (машет перед лицом Петра свитком): «Которое лицо за ассамблейным порядком наблюдать поставлено, того лица всем гостям без исключения и прекословия слушаться надлежит». Извольте же, господа шкиперы, сию чудесную голландскую гишторию петь не себе в утробу, а всей кумпании на удовольствие. Уразумели?

Ох, Любушка! Слыхала? На царя кричит. Что-то будет?

Пётр переглянулся со шкиперами, которые что-то одобрительно буркнули и кивнули головами.

Уразумели, господин церемониймейстер. (Встаёт и кланяется ему.)

Шкиперы и судостроители также поднимаются и кланяются Акакию.

Ван-Блазиус! Начинай сначала, а мы подтянем.

ГОЛЛАНДСКАЯ МОРЯЦКАЯ

Ван-Блазиус.

Двадцать два матроса,

Юнга и кок,

Все рыжеволосы,

Плыли на восток.

Трое суток буря выла,

Палубу водой покрыло,

Шкипера волною смыло,

Боцмана доской убило.

Но плывут, держась за тросы,

Всемогущий бог!

Двадцать два матроса.

Юнга и кок.

Поют без слов.

Ван-Блазиус.

Новый шквал пронёсся,

Голод стал жесток,

Съели альбатроса —

Только на зубок.

А потом они, бедняжки,

Съели куртки и рубашки,

Съели башмаки и пряжки

И погибли близ утёса,

(ужасным шопотом).

Всемогущий бог!

Двадцать два матроса,

Юнга и кок.

Поют без слов.

Ван-Блазиус

Плыл из Барбадоса

Клипер «Мэри Смок».

На него без спроса

Вдруг акула — скок.

Всю команду ужаснуло:

До чего ж её раздуло!

Режут брюхо, режут скулы.

И выходят из акулы

Все рыжеволосы,

(в восторге).

Всемогущий бог!

Двадцать два матроса,

Юнга и кок.

(широко и сентенциозно, на полном серьёзе).

Никто как бог1 .

После выдержанной паузы — хохот. Шкиперы танцуют матросский джиг.

Ну, здорово, купец! Не взыщи, что без зова явился. А!.. Жулёв! И ты здесь? Изрядно. Эй, мастер Гервасий! Вот тебе и подрядчики наши: это поставщик парусов Карпий Смуров, а вот этот…

О, каспадин Смурофф! Фаш парус есть очень карош! С фаш парус мошна фокрух сфет плаваль. Я фас сейчас буду обнималь!

Обнималь? Это дело!

Ван-Блазиус.

Ви есть один шестный торговлец, каспадин Смурофф!

Жулёв тоже протискивается вперёд.

Фи не есть, как тот распойник, который мне мачт стафит. Я тепе, Питер, ещё не жаловальея: каждый пятый грот книлой или крифой.

Жулёв быстро ныряет в толпу.

Жу-лёв! Жу-лёв! Подойди! (Его глаза гневно расширяются, он начинает часто дышать. Говорит сначала тихо и медленно, потом всё более распаляясь). Ты что же это? Ополоумел? Не ведаешь, какое дело обкрадываешь? Я годами на этих вот руках мозоли натираю, сам в воде по колено флот российский на воды завоёванные спускаю… А ты? Карманы набиваешь? Гнильё сплавляешь?.. Брюхо своё… (Хватает Жулёва за ворот и трясёт его.)

Не-не, Питер! (Недовольно ворчат.)

Полно тебе, Питер! Здесь не подобает. (Шопотом.) Ты его лучше завтра у себя приватно оттаскай.

Вор! Вор! (Снова вцепился в Жулёва.)

Ганнибал хочет вмешаться. Но в это мгновенье Иван, твёрдым шагом подойдя к Петру сзади, почтительно, но крепко обхватывает царя за плечи, сковав его движения.

Пусти! Кто там? Пусти!

Иван продолжает держать.

Пусти! (Другим, тихим, но не допускающим прекословия голосом.) Ладно… Всё… Пусти!

Иван отпускает Петра. Гости застыли. Пётр и Иван молча стоят друг против друга.

Ты кто? Чей?

(Ивану шопотом).

Молчи, тварь подлая! Меня назовёшь, запорю до смерти.

(медленно).

По какому домыслу меня коснулся? Правду говори.

(спокойно и твёрдо).

По указу государеву. В таковом же сказано: «На ассамблеях всякое шумство унимать словесно, а буде не уймутся, то и ручно».

(после паузы).

Гм… Но как же ты дерзнул над персоной государевой сие произвести?

По указу же, а в таковом сказано: «На ассамблеях персону государеву ничем от прочих не отличать».

Так… Где и когда правила выучил?

Здесь. Сейчас слыхал. Запомнил.

(потирает плечи).

И крепко запомнил. Вольный?

Холоп. Ключник.

Так… Ну, Карпий Семёнович, ключник у тебя предерзостный.

Антон делает Ивану знак не выводить царя из заблуждения и о том же умоляет жестами Смурова.

Предерзостный. Но законник превеликий и орудовал по правилу и на пользу, и на том ему спасибо! У тебя, Смуров, не токмо паруса, но и слуги, видать, изрядные.

(с воплем).

Мой! Мой! Мой это слуга, господин Питер! Это я, я его вышколил, я и успокоить тебя ему повелел!

Вот как? Что ж ты сам не ратовал, а слугу подослал? Оно, впрочем, где тебе противу меня? Хиловат… и хлипок. Имя?

Антон Свиньин.

(радостно).

Боярина Якова Петровича покойного сынок?

Он самый, господин Питер. Стой! Примечание: они Смурову соседи.

Отец твой нужный и редкий человек был! Государственность понимал. Таких в боярстве наперечёт. Поди сюда! (Целует его.) Матушка твоя Неонила Варфоломеевна здравствует?

Иван что-то тихо шепчет Сеньке, тот исчезает.

В полном здравии пребывает.

Что ж её здесь-то не видно? Так, так… Уж не купеческого ли угощения гнушается? Ну да, вы — соседи. Дело исправимое. Послать за ней!

Уже послано, господин Питер. Сейчас быть изволит.

Да он у тебя и совсем молодец. Ты, брат, его береги да люби.

Души в нём не чаю, государь. Пуще зеницы ока берегу и всяческую ласку оказываю.

Ганнибал многозначительно кашляет.

Что с тобой, Ибрагим? Поперхнулся? Осторожней пей, тем паче перед отъездом! Жулёв! Сиди! За дела в другом месте ответишь. Здесь ты — гость. На горячку мою не пеняй и не гневайся.

Какой гнев, государь! Жизнь за тебя отдам, да ведь ты рассуди: где лес брать? Хороший весь в боярских вотчинах. Взять хоть вон их леса… (Показывает на Антона.)

(грозит пальцем).

Ну, ну! Наших лесов тебе не взять!

Молодой кавалер, тебя девицы зело заждались. Их без куртуазии долго оставлять неполитично.

Антон отходит к Гликерии.

Н-да… Покуда боярство это перемелешь да на пользу наставишь, семь жизней прожить потребно. Породнить их с купцами надо бы. Вот что…

(подойдя с подносом).

Не угодно ли пирожка, господин Питер? Сама гостей ради замесила.

Попалась. Угощает, штраф.

Врёшь. Даме прелестной отказу быть не возможно. Дочь твоя, Карпий?

Что дочь — не в том суть! Примечание: моя ученица. Письмо и цифирь не хуже дьяка знает.

Хвала ученице, да и учителю, коли так… Спасибо, красавица…

Люба отходит.

(Смотрит ей вслед.) Хороша и скромна. Гм… А ежели?.. (Антону.) Эй! Молодой кавалер! Поди-ка сюда! Девицам слишком долго куртуазию делать неполитично. А ну, доложи, господии Свиньин, чему обучен?

Всем наукам дворянским, какие есть. Охоте псовой, вокабуле французской, игрищам в кости, шести молитвам и политесу.

Ух, как много! А ещё чему?

А я, господин Питер, как матушка овдовела и хозяйство на моих плечах, того ради за недосугом и по малолетству ещё других наук не превзошёл.

Хозяйство, истинно, забота немаловажная. Ну, малолетний, как же у тебя в подмосковной? Урожай ныне хорош. Какова уборка?

В полном благополучии, к окончанию приходит. Огурцы уже в снопы повязали, одну капусту скосить осталось, да ожидаем — ещё не довольно кисла.

Ай, молодец! А я-то, признаться, полагал, что хозяйством сама боярыня вдовая ведает.

Всё я, государь. Матушка токмо под моей волей и ходит.

На этих словах в старом русском платье плавно входит боярыня Ненила Варфоломеевна. Она степенна, горда, статна — олицетворение старой, боярской, допетровской Руси.

Ан-тон! Ан-тон! Поди сюда!

(сразу сник и сжался).

Слушаюсь, маменька. Иду, маменька.

Ты что же это государю на меня брешешь?

Матушка, не зовите царя государем. Он здесь — «господин Питер».

Кому «господин Питер», а мне — царь всея Руси. Здравствуй, батюшка Пётр Алексеевич!

Здравствуй, матушка Неонила Варфоломеевна! Что ж сынка-то мало обучила? Как он мне теперь служить будет?

Как и отец его покойный, — верой и правдой, государь.

Они зело полезны, вера да правда, токмо к ним ещё наука на придачу полагается. И отец его покойный сие доподлинно ведал. Ну, что ж, собирай сына, мать!

Куда это, государь?

Во Францию, в славный град Париж, в школу навигацкую. Завтра молодых сынов дворянских туда отправляю, научения ради. Мне, мать, капитаны нужны, так уж сделай милость, одолжи сынком.

Уволь, государь. В такую даль!

Сказала тоже. Да эта Европа от нас тут сейчас же за углом и налево.

Он у меня слабогрудый да тихой. Из-под материнской воли ещё ни шагу не ступал. Пропадёт…

Ни шагу не ступал! Пропаду!

Как же пропадёшь? Ты вон и вокабулу французскую кстати знаешь.

Да я ещё нетвёрд в своей вокабуле. Токмо пять словес доселе изучить успел.

А ну, какие?

«Манже», «бюве», «вуй», «нон» и «амур»,

Ну, брат, тебе для первого обзаведения во Франции сиих пяти слов и через голову достаточно! С ними там не пропадёшь. Особливо с амуром.

Уволь, государь. Много ли мне на него радоваться? Долгота дней моих ненадёжна.

Пережить-то ты меня переживёшь, а вот переспорить — не переспоришь. Как сказал, так тому и быть.

Ох, беда! Как умолить-то его и не ведаю! (Антону, так же.) Как он себя звать-то велит?

Господин Питер!

Батюшка! Смилуйся, господин Питер!

Кому господин Питер, а тебе царь всея Руси! Довольно! Хватит! (Встал.) Антон Яковлевич, боярский сын Свиньин! Завтра рано поутру извольте прибыть в приказ, что в Сухаревой башне, при полном дорожном снаряжении. Оттоле пополудни со сверстниками своими в путь-дорогу отбудете. Одни из оных сверстников и сотоварищей ваших здесь налицо. Прошу знакомство свести, друг друга любить и жаловать. Ибрагим! Подойди! Обнимитесь!

Ганнибал обнял Антона.

Так… И в добром согласии учение совместно производите. С остальными в пути сойдётесь. Я сам всех завтра до заставы провожу. Расходы все казна на себя берёт.

Слыхала, мать? За всё царь платит! И за манже, и за бюве, и за амур. То-то погуляют молодцы!

А чтоб сего не было, ты, господин церемониймейстер, с ними отправишься, благо язык изрядно знаешь, и за ученье и за расходы мне ответишь.

Акакий озадаченно чешет затылок,

Матушка! Да что ж это? Заступитесь, матушка!

Государь! Дай сроку хоть годок подрасти. Не лишай вдовы опоры сыновней. Он мне по хозяйству зело надобен.

Это кислую-то капусту косить? Нет, мать, он тебе ныне не опора, но обуза. А вернётся капитаном, подлинной опорой будет. Не из таких ещё оболтусов наука людей делала. А здесь я ему уж и капитаншу приглядел. Жениться хочешь?

Хочу! Жениться я хоть сейчас готов.

Ну, сперва научись, а потом женись. Ты, мать, не горюй. Капитанша твоему капитану добрая будет да богатая: хозяина нашего дочь.

(падает ниц).

Государь батюшка! Благодетель!

Не идолопоклонствуй перед гостями иноземными, срам! (Нениле.) Что скажешь, мать?

Чтоб сын боярина Свиньина да на купца безродного дочери женился — тому не бывать!

Ан и бывать! Сие моя воля! Хватит вам, боярам, от нужных людей отгораживаться! (Мягче.) А ты что окажешь, молодец?

(уверенный, что речь идёт о Гликепии).

А то, государь, что она за меня хоть и сейчас пойдёт. У меня с ней всё уже слажено.

Быстро! Ты ведь здесь, чай, впервой? Слыхал, купец? Какую над дочерью твоей викторию одержали?

Ох, Питер, греха таить нечего… Сегодня токмо узнал: давно она к нему склонна, люди добрые сказали… Один отец слеп был!

Иван слушает с возрастающим недоумением и волнением.

Вот и чудесно! Однако саму невесту спросить надо. А ну, чтоб девицу не смущать, я сам с ней поговорю. (Находит Любу в толпе гостей и отводит её на авансцену.)

(говорит на музыке).

Не бойся, Люба, ничего,

Ответь мне честно.

Мне тайна сердца твоего

(в волнении).

Избранник твой в науке не силён,

Он в темноте, непросвещён…

Люба утвердительно кивает головой.

Я ваше счастие устрою,

Я путь большой ему открою:

Он славный станет капитан!

О, мой Иван!

И, воротившись из ученья,

Познавши благо просвещенья

На пользу родины своей,

Тебе зело покажется милей.

Ответствуй коротко и ясно.

Согласна ль ждать его?

(целует Любу).

Хорош ответ. Ступай.

Люба в радостном волнении отходит. Пётр возвращается к столу.

Изрядные дела,

Она согласие дала.

Иван, никем не примеченный, шатается.

Ура! За будущую пару

Заздравную поднимем чару,

Пьём и — молчок.

Пока его не кончится наука,

О сём ни слова боле и ни звука.

Пение переключается на мелодраму. По знаку царя Иван подносит вино, рука его дрожит, кубок со звоном падает.

Эй! Законник! Что с тобой? Да он не в себе.

(в отчаянии падает ниц перед Петром).

Государь! Милости великой прошу! Боярыня, дозволь холопу твоему с господином в чужие края отбыть. Мне здесь не жизнь будет ныне, сердце на части рвётся, свет затмился. Отпусти, государь… (Плачет.)

Глядите, бояре! От хозяина ни на шаг! Сие есть любовь преданная. Если бы я в вас столь усердных слуг имел, как Антон в сём слуге, с превеликой лёгкостью замыслы бы свои подвигнул.

Добро! Никто ему в сём не мешай!

Боярыня! Хозяйка — ты. Решай!

Такую верность сыщешь ли в Европе?

Ты — царь! Ты есть над нами господин.

Уж коль от матери родной отторгнут сын,

Она не станет плакать о холопе.

(Спешно уходит с сыном.)

Не сетуй, матушка! Вернёт сынка Париж.

Сама царя же поблагодаришь!

Законник! Марш домой и до зари

Хозяина в дорогу собери!

Иван, как безумный, бежит к выходу. На авансцене его встречает счастливая Люба.

Иван! Мой любимый! Куда же ты?

Бегу из постылого места.

Живи-ка счастливо, купецкая дочь,

Боярского сына невеста!

О чём говоришь? Ничего не понять!

Пируй же, красавица, с ними!

Ты сердце холопа легко променять

Сумела на знатное имя.

(Отстраняет Любу.)

Скажи хоть, какая за мною вина?

Какая стряслась перемена?

Прощай! И вся жизнь мне отныне черна,

Как чёрная эта измена!

(Убегает.)

Голова кругом идёт. Каждое слово его, как нож острый. Куда он? Что случилось?

(окончательно охмелевший, приплясывая, подходит к Любе).

Ах, ты, дочка, дочка, дочка,

Ну и счастье, ну и ночка!

В чистом небе ясный гром!

Ах, ты, Люба!

Люба, Люба!

То-то радостно да любо,

Кем просватана? Царём!

(на музыке).

Батюшка! Стряхните хмель! От сего мгновения вся жизнь моя зависима. Отвечайте, за кого меня государь просватал?

(приплясывая).

Ах, ты, хитрая,

Коварнейшая дочь!

Над отцом шутить,

Проказница, непрочь.

За кого скажи ей?

Вот тебе и на!

(Успокоительно).

За любовь твою —

Антона Свиньина.

Люба, как подкошенная, опускается наземь. Смуров растерян и испуган. С него сразу слетает хмель.

Люба! Любушка! Что с тобой? Доченька… Очнись!

Пауза. Тишина, и вдруг в неё под бурную музыку

врываются раскаты смеха пирующих и хор захмелевших голосов.

Двадцать два матроса,

Юнга и кок,

Все рыжеволосы,

Плыли на восток.

Трое суток буря выла,

Палубу водой покрыло,

Шкипера волною смыло,

Боцмана доской убило.

Но плывут, держась за тросы,

Прямо на восток

Двадцать два матроса,

Юнга и кок.

АКТ ВТОРОЙ

Перед поднятием занавеса — музыкальная интродукция, предполагающая весёлую, предпраздничную суету на сцене. Идёт занавес.

Сцена представляет собой двухсветную залу-столовую в гостинице «Лев и Кастрюля», которую содержит мадам Ниниш, разбитная и пышная трактирщица, лет 38—40. Внизу столовая со стойкой, тяжёлыми столами, на задней стене «герб» заведения: лев с кастрюлей. На высоте двух человеческих ростов зала окаймлена узенькой галлереей, на которую выходят двери отдельных комнат второго этажа. Лестницы с двух сторон галлереи ведут на авансцену.

Под музыку интродукции поварята проносят перед мадам Ниниш блюда со снедью, которые она из-за высокой стойки окидывает критическим оком. Внезапно в музыку вплетаются элементы бурного спора, и из кухни стремительно выбегает разъярённый шеф-повар месье Мутон — жирный смуглый человек с серьгой в ухе. Он тащит за шиворот своего младшего помощника, изящного, белокурого Кеке. Тот упирается.

Мадам! Я снова сообщаю,

В последний раз, что я погиб!

Я ни за что не отвечаю,

Пока на кухне этот тип.

Томатный соус

он вылил в тесто.

Фазаний хвост

он общипал.

К чертям его, или от места

Я откажусь, чтоб я пропал!

(выйдя из-за стойки и всплеснув руками).

Но постыдитесь же! Какое поведенье!

Месье Кеке! Месье Мутон!

В моём солидном, первоклассном заведеньи

Недопустим подобный тон.

Вы с каждым днём вульгарнее и хуже!

(Подняв глаза к небу.)

О, где вы, два моих покойных мужа?

Когда б из гроба вы восстали на яву,

То вновь скончались бы, конечно,

Узрев, как вечно бессердечно.

Здесь обижают вашу верную вдову!

(Притворно рыдает.)

Пардон, мадам!

Пардон, мадам! Вы правы!

Так за плиту, для нашей общей славы!

Нашей славы…

Нашей славы.

ПЕСЕНКА О КАБАЧКЕ МАДАМ НИНИШ

Наша слава с каждым годом

Будет крепнуть и расти.

«Лев с Кастрюлею» над входом

Приглашают всех войти.

Обойти хотя полмира…

Даже больше, весь Париж!

Не найти нигде трактира,

Как трактир мадам Ниниш.

Где лучшее рябчиковое пюре?

Где можно клубнику найти в январе?

Где устриц холодных дадут вам в июле?

Где толк понимают в еде?

Во «Льве и Кастрюле».

Во «Льве и Кастрюле».

(с поварятами).

Во «Льве и Кастрюле»

И больше — нигде!

Во «Льве и Кастрюле»,

Но «Льве и Кастрюле»,

Во «Льве и Кастрюле»

И больше — нигде!

Заходите! Дверь открыта!

Наш отель — такой отель,

Где, как сливки, будет взбита

Вам роскошная постель.

Могут парочки признаться,

Благодарности полны,

Что во «Льве с Кастрюлей» снятся

Замечательные сны…

Где все поцелуи нежней и свежей?

Куда не пускают ревнивых мужей?

Где, если б даже они проскользнули,

Влюблённым помогут в беде?

Во «Льве и Кастрюле»,

Во «Льве и Кастрюле»,

Во «Льве и Кастрюле»

И больше — нигде.

Ниниш и повара танцуют. Конец музыки.

А теперь за дело!

Начинают накрывать столы.

Вы, надеюсь, помните, какой у нас знаменательный день?

Ещё бы! Сегодня ровно два года, как юные русские бояре…

И почтенный их наставник месье А-Ка-Ки, что по-русски значит «акация», оказали нам честь, поселившись во «Льве и Кастрюле».

И подумать только! Они всего два года в Париже, а говорят по-французски почти, как мы.

О, во всём мире высшее общество говорит по-французски, а эти юные студенты, как сообщил мне по секрету их почтенный наставник, ни больше, ни меньше, как (шопотом) родные племянники самого царя.

Как, все двадцать два человека?

Фи! Месье Кеке! Неужели вы не знаете, что в России цари называют «племянниками» своих внебрачных детей.

А! Тогда другое дело. Двадцать два незаконных сына — для царя это ещё скромно… Но… как же…

Ну, что вас смущает?

Но, как же месье Аннибал? Ведь он же негр?

Стыдитесь, месье Мутон! Весь мир знает, что царь завоевал дикую страну Пултаву, имел роман с чёрной принцессой этой страны, и месье Аннибал — плод этой страсти… Это сообщил мне по секрету их почтенный наставник, прося обращаться со всеми, как с кавалерами царской крови. Сам же он — первый министр и родной дядя царя, как он сообщил мне по секрету.

Мадам! Вы что-то часто вспоминаете о нём. Это кончится плохо. Не слишком ли много секретов между вами и министром, мадам?

Месье Мутон, вы, кажется, контролируете свою хозяйку? Контролируйте лучше счёт мясника. Он опять приписал две телячьи головы, а вы делаете вид, что вы — третья, и платите. Не слишком ли много секретов между вами и мясником, месье?

(смутившись).

Что за подозренье, мадам? Если он ошибся, я ему недоплачу в следующий раз. Вот и всё.

Надеюсь. А теперь, месье, плита призывает вас.

Кеке уходит.

Да. Опять! Ниниш, вы обещали мне стать моей женой и всё откладываете и откладываете. Я жду четыре года. С меня довольно! Либо мы через три дня идём венчаться к вашему аббату, либо я через три дня иду служить к вашему конкуренту. Да, да… В «Луну и Яичницу».

Ого! Это, кажется, серьёзно. (Громко.) Но, мой Жозеф!..

Вы правы. Я всё откладываю и откладываю. Но что я откладываю? Я откладываю звонкие луидоры. Я решила принести вам в приданое не менее 20.000 ливров, И не хватает самых пустяков.

О, если так... Но скажите, когда же?..

Ниниш, начинает встревоженно принюхиваться. Мутон, следя за ней, невольно делает то же,

Это кабан.

Я ничего не чувствую.

Я говорю вам: это горит кабан.

Значит, шелопай Кеке опять зазевался. Проклятье! (Убегает.)

Ха-ха-ха… Ну, вот и всё. Нет, месье Мутон! Я не так глупа, чтобы стать вашей женой. Таких мужей, как вы, я найду, где угодно, а таких поваров — нигде…

Входит Акакий. Он в модном французском платье, помолодел и подтянулся.

(Заметив Акакия). Ах!.. Ваша светлость… Это вы?..

Бонжур, мадам! Как ваше здоровье? Хорошо ли ночевали?

Ах, господин министр, у нас говорят не «ночевали», а «провели ночь»…

Век живи — век учись. У нас на Руси, коли человек спал один, то ночевал, а коли провёл ночь, то не одни.

Так у вас одно, а у нас совсем другое.

А разницы, пожалуй, никакой.

Вы всегда шутите, ваша светлость. Однако займёмся делами. Вот меню сегодняшнего фестиваля, которое вы просили меня составить.

Благодарю вас, почитаем…

И внизу, как вы просили, общий итог расходов.

Благодарю вас, посчитаем. Что? Две тысячи франков? Охо-хо!

Ваша светлость! У нас не говорят даме «охо-хо». Это невежливо.

А как же у вас говорят, мадам, увидя такой счёт?

У нас, в крайнем случае, говорят «о-ля-ля»… А потом вздохнут разок, говорят «тра-ля-ля» и платят.

Вам легко говорить, мадам, а мне государь по приезде такое «тра-ля-ля» покажет, что потом месяц будешь говорить «охо-хо». Шутка ли — две тысячи!

Вот что, господин первый министр. Передайте лично от меня вашему царю, что если он так скуп, не надо было рожать двадцати двух племянников да ещё посылать их в Париж.

Царь не скуп, мадам, но он соблюдает интересы казны. Перед отъездом он сказал мне: «Дорогой дядя, приехав в Париж, остановись только у мадам Ниниш, во «Льве и Кастрюле»,

Как? Царь знает о моём заведеньи?

А как же! Оно широко популярно на святой Руси. Так вот, если я, вернувшись назад, предъявлю такие счета, царь, зная вас, не поверит мне. Он скажет: «Ах, ты, чортова перечница…»

Чортова перечница? Что это значит?

(замявшись).

Гм… Чортова перечница… это… один из высших придворных титулов в России. Так вот он скажет: «Ты обманул меня, старый хрыч!»

Хрыч? А это что значит?

(решительно).

Маркиз! Нечто вроде маркиза… Слово «старый» указывает на древность рода. Словом, царь скажет: «Не верю, дядя, ты остановился не во «Льве и Кастрюле», а в «Луне и Яичнице». Добрая мадам Ниниш не могла бы представить такой счёт». Так уж не лучше ли сразу перенести ужин напротив — в «Луну и Яичницу»?

Через мой труп! (Притворно плачет.)

Мадам, мадам! Не расстраивайтесь! Посмотрим лучше нельзя ли будет что-либо сократить…

Хорошо… Дайте список… Итак… На первое раковый суп.

Гм… Суп… Без него, пожалуй, можно бы… и…

(соблазнительно).

С укропом… С лимоном…

С лимоном?.. (Вздыхает.)

С белым вином для вкуса…

С белым вином? Оставить! Дальше?

Дальше я специально для вас хотела приготовить вашу любимую лососину под майонезом, но если интересы казны…

Ну-ну-ну! Лососину казна выдержит. Дальше!

Дальше. Дальше… перепела со шпиком на вертеле…

Вот перепела можно бы и…

Вы правы, долой их! Тем более что они могут испортить скатерть. Ведь с них так и будет капать ароматный жир.

Гм… капать… (Облизывается.) Чорт возьми, на Руси говорят: над нами не каплет, но в Париже пусть каплет! Продолжайте!

Да тут остаётся очень мало. (Скороговоркой.) Кабан с трюфелями и шампиньонами, устрицы для охлаждения после паштета с гвоздичной подливкой, пять сортов сыра, шесть сортов сладкого и фрукты. Вот разве что вино…

Что? Вино? Вы хотите сократить вино? Я вижу, мадам, вы нас просто гоните в «Луну и Яичницу».

Так что же сократить?

Как? Вы не догадываетесь? Сократить можно только эту вот последнюю строчку. И даже не строчку, а цифру. Вместо двух тысяч поставим полторы, и всё будет в порядке.

Ах! Что вы со мной делаете! Вы, увы, давно убедились, что я ни в чём не могу отказать такому высокопоставленному и галантному кавалеру. (Прильнула к нему.)

Нет, мадам, это вы за два года приворожили меня. Порой думаешь: господи! Я в Париже! Меня любит…

(оглядываясь на кухню).

Меня любит прелестная дама! Уж не во сне ли я? Так и хочется ущипнуть себя…

(обиженно).

Только себя?

Вступает музыка.

(обнимает её).

Очаровательница! Наша дружба — чудо!

У нас одно…

У нас совсем другое,

А разницы, пожалуй, никакой!

Говорят, у вас метели

Разрушают города:

Засыпаешь на постели,

А проснёшься в глыбе льда.

Говорят, у вас порою

Раскалён, как печь, Париж:

Ночь гуляешь под луною,

Глянь, под утро загоришь!

У нас зимой и розы и лёвкои…

У нас подсолнух — вот и весь левкой!

У нас одно…

У нас совсем другое…

А разницы, пожалуй, никакой.

Говорят, в России дамы

В клетках, словно какаду,

Их мужья мрачны, упрямы

И целуют раз в году.

Говорят, у женщин юга,

Так сказать, обратный счёт:

Круглый год целуют друга,

А мужей однажды в год.

У нас грешат с развальцем и ленцою…

У нас шалят с улыбкой огневой…

У нас одно…

У нас совсем другое…

А разницы, пожалуй, никакой!

А разницы,

а разницы,

Пожалуй, никакой!

Конец музыки.

(врываясь).

А! Так вот оно что? Я давно это подозревал, чтоб я треснул! Ну, держись! (Гонится с ножом за Акакием).

Месье! Вы сошли с ума! Извольте сейчас же итти на кухню! Кабан сгорит!

Кабан подождёт, пока я зарежу эту свинью!

(вскочив ни стол).

Стой! Молчать! Правило: «Посол есть лицо неприкосновенное».

Ничего! Сейчас оно станет прикосновенным.

Ах, так? О-ля-ля! А ну, тряхнём стариной. Тра-ля-ля! (Бросается сверху на Мутона.)

Месье Кеке, на помощь! Оттащите вашего шефа! Он бьёт русского министра!

(из кухни).

Оттащить? Сейчас! (Вбегает в зал.)

Скорее! Теперь министр бьёт вашего шефа…

Ах, так? Увы, мадам, шеф запретил мне отлучаться от плиты. (Отходит к порогу кухни, откуда и следит за событиями).

(навалившись на упавшего Мутона).

Сдавайся, лысай чорт!

Не понимаю. Скажите по-французски.

(давая ему кулаком в бок).

Получай по-русски, сам переведёшь.

Мутон визжит от боли.

Видали, мадам? Ещё одни такой разговор, и он будет всё понимать по-нашему, Всегда к вашим услугам. (Поклонился и ушёл.)

Вот это — мужчина!

(медленно встаёт, снимает с себя фартук и колпак и, аккуратно сложив их, с достоинством передаёт Ниниш).

Мадам, получите! Мои вещи и жалованье за три года будьте любезны направить в «Луну и Яичницу». Спросить шефа-кулинара этой превосходной гостиницы, то есть меня.

Ах, так? Я знала: они давно вас переманивали! Вы думаете, я без вас не обойдусь? Месье Кеке! За мной! Я докажу господам племянникам, что ещё не разучилась готовить. Будьте здоровы, месье Мутон! Желаю успеха.

Мутон, грозя Кеке кулаком, уходит на улицу. Ниниш и счастливый Кеке направляются на кухню.

Входит Иван. На нём хорошее французское платье и парик. Под мышкой у него папка с чертежами и принадлежностями для черчения. Всё это он бережно кладёт на стол и поднимается по лестнице. Стучит в дверь комнаты, занимаемой Антоном.

Господин! (Приоткрывает дверь.) Господин!

Из двери прямо на Ивана летит башмак.

Господин, уже поздно. Сейчас все вернутся из академии. Извольте встать, я доложу, чему сегодня обучали.

Летит второй башмак.

Голос Антона.

Ладно. Сейчас встаю. Почисть.

Взяв башмаки, Иван медленно спускается вниз и садится на ступеньки лестницы.

Вступает музыка.

Почисть, Иван! Эта работа как раз по тебе. Ты ведь можешь начертить путь корабля в любую страну… рассказать о звёздах на небе, командовать битвой на море. Для чего? Для того чтоб блестели барские башмаки!

(Чистит башмаки.)

Зачем, зачем ты здесь, Иван!

Тебе науки светоч дан,

Тебе чужого неба своды

Сияют в блеске голубом

И манят призраком свободы,

Но ты, как и в былые годы,

Остался купленным рабом!

Над Сеной, там, в высоком зданьи,

Ты, словно тать, воруешь знанья,

К науке крадёшься тайком,

А здесь дрожишь и ждёшь минуты,

Когда в тебя хозяин лютый

Швырнёт заморским башмаком.

(Яростно частит.)

Почисть, Иван! Ты ведь можешь без заминки вести беседу и с мудрым учёным, и с придворной дамой. За два года ты прочёл много-много умных, благородных книг… Для чего? Для того, чтоб блестели барские башмаки!

Тебе не мил в отчизну путь…

Свою любимую забудь…

Она с пустым и злым уродом

Уныло скоротает век…

Терпи, Иван!

Он знатен родом!

Терпи! Ты — раб!

Терпи, ты продан!

Терпи! Холоп — не человек..

О, мне бы волю, мне бы право,

Я б дoбыл счастье, дoбыл славу,

Я б вырвал тайны у наук,

Я покорил бы ветер, волны,

Я взговорил бы в голос полный

С тобой, бесчувственный барчук.

Пришёл бы день. Настал бы час…

(Покорно.)

По лестнице, лениво потягиваясь и зевая, спускается Антон в халате и останавливается возле Ивана.

Ну, докладывай, платье моё потом снимешь. Только покороче. (Протягивает ногу.)

(обувая Антона).

На сегодня парусную снасть двухмачтового корвета начертить задали и каждого этюдианта с чертежами поимённо вызывали.

Постой! Ежели поимённо, то и меня, значит, выкликали?

Так точно.

Ну, и как же?

По вызову вашего благородия отзыв был и чертёж незамедлительно представлен.

Кто отозвался?

Я отозвался.

(рассвирепев).

Да как же ты, собака, смел на дворянское имя отозваться?

Поелику месье Жандретт государю посулился об успехах отписать, то, дабы конфузии не получилось, осмелился.

А чертёж чей представил?

Мой… (Подаёт чертёж.)

Давай! Эге, тут что-то французишка написал. Мани-фиг. Какой такой фиг? Почему сего слова не знаю? Ты смотри, Ивашка, учить меня спустя рукава стал! Почему манифига не знаю?

Знаете, ваше благородие. Ещё намедни госпоже маркизе де Курси вслед её коляске кликать изволили: «Манифиг» (целует пальцы), «Манифиг».

И то! Так ведь манифиг это же значит — «великолепно».

Так точно.

Значит, чертёж великолепный?

Так точно.

Ну, вот видишь, дурень, как я учусь. Ладно. Уж так и быть, самозванство тебе прощается, но помни: в первый и последний раз!

Никак невозможно, чтобы в последний раз. Теперь экзамены. Перекличку ввели. Отзываться надлежит.

Давно ввели?

(угрожающе, с расстановкой).

Ты что ж это? Целый месяц отзываешься?

Иван молчит.

И тебя, скотину, высокородным боярином Свиньиным величают? Да я тебя сейчас насмерть запороть велю!

(Схватив Ивана за плечи, трясёт.)

Весёлой гурьбой входят молодые дворяне. Впереди красивый, приветливый Корсаков, за ним Стрешнев, Лугин и другие.

Постой, Антон! Что приключилось?

(отпустив Ивана).

А, как раз впору! Подсобите, братцы, слугу проучить! Ведь я его в академию посылаю, чтобы уроки мне докладывал, а он, подлец, самозванствует, за меня себя выдавать дерзает.

Как же он уроки слушать может, ежели не откликнется? Ведь нынче перекличка.

Для тебя же старается. А коли тебе сие обидно, сам бы и ходил, вот как мы.

Да ведь я врасплох поехал. Я ж по-ихнему ни в зуб.

Ивашка тоже врасплох поехал, одначе языку изрядно обучился.

Это что же? Ты меня с холопом купленным равняешь? Смотри, Корсаков! Я своей чести дворянской так марать не дозволю.

Честь чести рознь, сударь Антон Яковлевич. Нынче наша честь дворянская — обучиться да царю и родине служить, а не безвинных бить! А Ивашку, раз он тебе не по нраву, продай. Я первый куплю!

Входцт Ганнибал. Он в форме капитана артиллерии. Большинство молодёжи приветствует его жестами и радостным шумом.

Господам капитанам дальнего плавания в день годовщины — виват!

(радостно).

Господину капитану артиллерии — салют!

Здорово, чёрненький! (Обнимает Ганнибала.) Ну, как, Свиньин, продашь?

Да Ивашку! Он, вишь, ему не по нраву, а Корсакову в самый раз.

Антон, жестикулируя, торгуется с Корсаковым.

(тихо Ивану).

Иван отрицательно качает головой.

Да ведь Корсаков — добрый малый.

Весьма добрый.

А этот — зверь.

Зверь. Только… господин Корсаков сам хорошо учится. Мне не даст. (Спустил голову.)

Так… Понимаю… А хочешь учиться?

(утвердительно кивает головой и весь дрожит от напряжения).

Хочу! Больше жизни хочу! Всё стерплю.

Ладно. Устрою. (Спокойно и небрежно, не обращаясь лично к Антону.) Господину Свиньину продать сего холопа никак не можно.

Что? Корсаков, бери, продаю!

(та же игра).

Господину Свиньину государь диплом капитана привезти повелел. А сам господин Свиньин по малому знанию языка такового получить неспособен. Посему холоп и обязан: экзамены под его, господина Свиньина, именем сдать, диплом на господина Свиньина имя выправить и ему, господину Свиньину, вручить оный. А тот сей диплом государю и представит за свой.

Ну и голова! Да ведь иначе и быть невозможно! Ай, складно!.

Складно-то складно, да ведь срам! Холопу моё имя знатное?

(та же игра).

Никакого сраму господину Свиньину быть не может, поелику холоп не самовольно, а по его, Свиньина, барскому повелению сие исполнит с рабским покорством.

По повелению? Гм… С покорством? Баста, братцы! Не продаю! Иван! Поди сюда! Настрого тебе повелеваю, слышь, повелеваю тебе, холопу моему, именем моим диплом получить! Слышишь? Покорствуешь?

(низко кланяется).

Слышу. Покорствую.

Так-то. Теперь покорствуешь. Сие дело другое.

Ну, как там? Скоро ли к столам?

Несу, господа племянники, несу! Прошу за стол!

За стол! За стол!

Вступает музыка.

За стол! За стол!

Без горя и кручины.

За стол! За стол!

На праздник годовщины!

С подъятыми стаканами

Дадим себе зарок,

Что будем капитанами

В назначенный нам срок.

Нальём! Нальём!

Возвеселимте души!

Нальём, нальём!

Недолго жить на суше.

Мы мачтами да реями

Натешимся сполна.

Воды хлебнуть успеем мы,

Хлебнём пока вина.

Эй, Корсаков! Давай застольную!

За нашу жизнь в Париже вольную!

За всю родню!

За них сегодня пить не след.

Полнее чашу. Я спою

Вам здравицу свою.

ЗДРАВИЦА КОРСАКОВА

Бывало, пил исправно я

Ещё совсем юнцом

И поднимал заздравную

За матушку с отцом.

За тёток для приличества,

За братцев да сестру

Родни ж у нас — количество!

Глядишь — и пьян к утру.

Бывало, пьёшь за милую,

Клянёшься век любить

И заставляешь силою

Непьющих даже пить.

Когда ж остынет жаркая

Короткая любовь,

Свою свободу чаркою

Отпразднуешь ты вновь.

Бывало, пьёшь за складное

Заморское житьё,

За Францию нарядную.

За девушек её.

В краях твоих немало я

Уже испил вина,

Весёлая, да шалая

Чужая сторона.

(Торжественно.)

Но нынче чару лучшую,

Заветную, одну

Поднимем за могучую

Родимую страну!

Одну, неповторимую,

Под русское «ура»,

За родину любимую,

За нашего Петра.

Одну неповторимую,

Под русское «ура».

За родину любимую,

За нашего Петра!

Все поют и бросают о пол бокалы. С оживлением садятся, наливают друг другу. Стрешнев, Акакий, Корсаков шепчутся.

Глянь-ка, Лёшенька, Антону-то здравица твоя не по вкусу.

Эх, видеть его не терплю!

И я. Он моей Нинишке вчера опять проходу не давал. Ну, погоди, я его сейчас на-нет сведу. (Кричит.) Стой! Молчать! Правило: ныне здравицу надлежит выпить из самой большой чаши самому знатному из нас.

(вскочил).

Истинно так. Антон Свиньин — украшение наше. Мадам, приготовьте сосуд, его сану подобающий. (Тихо.) Ну, тот медный жбанчик, из коего поросёнка молочного поите. (Громко.) И наполните его лучшим нектаром вашим. (Тихо.) Ну, тем ромом, от коего аглицкие матрозы на стену лезут.

Сию минуту, господин министр.

За кого ж пить собираешься, кавалер?

За прелестницу, с коей я в кратчайший срок в амур вступить намерен… За славную маркизу… Ну, как бишь её… Иван!

Иван подбегает.

Как зовут её, ну эту? Которая «манифиг», «манифиг»… (Целует свои пальцы.)

Маркиза де Курси, господин!

Во! За неё самую.

У тебя губа не дура.

Она и впрямь красавица.

Антоша! Да ведь ты с ней и незнаком? Как же так?

Вздор! У нас, дворян столбовых, сие быстро: разлечусь, поклонюсь, назовусь и — «держу, падайте»!

Ай, да молодец! А ну, пей! (Берёт из рук Ниниш жбанчик, повязанный салфеткой.)

(принимая жбанчик).

Так за любовницу мою незамедлительную маркизу де Курси!

Под весёлый шум, смех и подзадоривающие шутки начинает пить, но вдруг с изумлением отрывается от жбана. От крепкого рома у него захватило дыхание. Он хочет перевести дух, но Акакий подталкивает жбанчик к губам Антона.

До дна, до дна!

До дна! До дна!

Антон пьёт. Жбанчик со звоном падает из его рук. Антон идёт, шатаясь, на авансцену и задыхающимся голосом произносит.

Ах… Ах… Ах… Ах…

Иван подбегает к хозяину.

Держи, падаю! (Рухнул на руки Ивана.)

Общий смех.

Готов! А ну, Иванушка, оттащи-ка его в сторону да и устрой поспокойнее…

Иван, подхватив хозяина подмышки, волочит его по лесенке и скрывается с ним в его комнате. Затем Иван спускается и, усевшись в углу на авансцене, что-то тихо твердит, держа на коленях карту и циркуль. В этом положении он остаётся все последующие сцены до своей реплики.

А теперь — русскую!

Начинается пляска. Акакий первым пускается в пляс, увлекая за собой молодых дворян.

В разгар танца раздаётся сильный стук в дверь. Все на мгновенье застывают в напряжённом ожидании.

Это что ещё?

Мадам Ниниш, не отзываться и не отпирать!

Стук повторяется. Он ещё настойчивее и сильнее.

Это, должно быть, подгулявшие мушкетёры. Разрешите, я успокою их, иначе они вышибут дверь: я их знаю.

Не впускать!

(за дверью).

Открывайте. Да поскорее!

Господа! Господа! Не стучите! Прошу прощенья, но отель закрыт.

(за дверью).

Открыть немедленно!

(у двери).

Господа! Я в отчаянья, но не могу вас принять. Ко мне приехала больная тётушка из Анжу и как раз сейчас умирает.

(за дверью).

Отойдите от двери, или она упадёт прямо на вас.

Дверь сотрясается от страшных ударов.

Ах, вот они как?

Все выхватывают шпаги.

Месье племянники! Умоляю вас! Здесь должно литься вино, а не кровь.

Назад, тётушка! Ибрагим, прочь засов!

Ганнибал отодвигает засов.

Дверь с треском распахивается. В ней стоят две молодые, красивые, богато одетые женщины. Впереди маркиза Жермена де Курси, за ней графиня Диана де… — возлюбленная Ганнибала.

Дворяне медленно отступают.

Маркиза де Курси!

Прелестная картина! Двадцать мужчин обнажают шаги против двух беззащитных дам, просящих крова в непогоду.

Сударыня… Клянусь… Если бы мы знали…

Мы услыхали мужские голоса… и…

Ах, понимаю… Вы испугались моего кучера? Батист! Войди!

Входит коротенький, толстенький, грозно-усатый кучер Батист с огромным хлыстом.

Вот эти господа хотят оказать тебе честь и скрестить своё оружие с твоим. (Показывает на хлыст.)

Батист громко хохочет. Дворяне с ропотом вкладывают шпаги в ножны.

Прекрасная маркиза! Вы вправе карать молодых людей за их горячность, но пощадите их благородное происхождение. Не делайте их посмешищем вашей челяди.

(выступает вперёд).

Капитан Ганнибал совершенно прав, дорогая!

(восхищённо).

Как? Графиня де…

Тесс, капитан! Где ваша обычная скромность? (Громко.) Господа легко простят маркизу, — она любит пошутить. Суть же в том, что при возвращении с прогулки нас застигла гроза… И мы вынуждены искать убежища…

Этот крик вызван тем, что дворяне по команде Корсакова припали на одно колено перед дамами.

Мадам! Умоляю! Украсьте наш скромный праздник своим присутствием.

Как ты думаешь, Диана?.. Поскольку хозяйка — женщина… (Пошептавшись с подругой.) Господа, мы принимаем ваше приглашение. Но только пока не прошла гроза.

Пока идёт молчаливая церемония представления, Ганнибал и Диана отходят на авансцену.

Не в силах передать своё счастье, Диана! Чудесный случай…

Случай? Боже, как вы наивны!

Как? Значит, и прогулка и гроза…

Только предлог увидеться без досадливых свидетелей.

Благодарю… Благодарю…

Благодарите маркизу. Это придумала она.

Она — ангел!

Узнав от меня о вашем празднике, она крикнула: «Едем, Диана!» —и вот мы здесь.

О. я не знаю, как благодарить…

Познакомьте её с самым знатным, самым молодым и самым глупым из ваших сверстников… Маркиза любит посмеяться.

О, такой у нас есть! Месье Антуан Свиньин.

Диана, где же ты? Кавалеры ждут нас к столу.

За ангелов небесных, к нам слетевших!

За то, чтобы она не кончалась!

Дам увлекают к столу, усаживают.

(тихо, мечтательно в своём углу).

Завтра в академию… Адмирал Тальон вызывает к доске: «Месье Антуан Свиньин!» — «Здесь».— «Перечислите гавани на пути в Калькутту». — «Слушаю, господин адмирал! Первая Марсель, вторая Лиссабон, третья… третья…» (Смотрит то в книгу, то на глобус.)

(не садясь).

Как? Оказывается, я не со всеми знакома? У вас, говорят, есть ещё один товарищ, господа?

Увы, мадам… У него мигрень…

Он отдыхает…

Но при виде вас вмиг оживёт…

Зовите его, капитал!

Ваша воля — закон. (Кричит наверх.) Месье Антуан Свиньин!

(вздрогнул, вытянулся и отвечает по привычке).

Общий хохот.

Вот так гиштория! Откликнулся по привычке, как а академия.

Вступает музыка мелодрамы.

Но подойдите же, месье… или вы боитесь дам?

Иван стоит, остолбенев от волненья и неожиданности. Акакий хочет вмешаться.

(тихо, подражая Акакию).

Стой! Молчать! Правило: шутке сей не мешать. Она изрядная.

Предложение Корсакова шопотом передаётся из уст в уста и с удовольствием принимается молодыми дворянами.

Но он совершенно очарователен, ваш месье Антуан…

Месье Антуан, вот вам полная чаша,

В минуту мигрень исцелит сна вашу.

(озадачен, тихо).

Что делать?.. Как быть?..

Раз подносят, так пей.,.

(Хлопает его по плечу.)

Валяй, Антуан, не робей!..

Месье Антуан, вас зовут, подойдите!

«Месье Антуан»? Не схожу ли с ума?

Ах так? Вы представиться мне не хотите?

Ну что же! Тогда я представлюсь сама!

Меня зовут Жерменой де Курси.

Кого в Париже только ни спроси,

Вам скажут все намёком или прямо:

«Ужасно легкомысленная дама».

Опасна, говорят, моя краса.

Моя свобода колет им глаза.

Они твердят, что замки и поместья

Купила я, увы, ценой бесчестья.

Что я возлюбленных гублю.

Что если даже полюблю.

То лишь на две недели.

Так говорят. А как на самом деле?

На деле вся моя вина,

Что я в апреле рождена.

В темпе вальса.

В апреле склонилась богиня любви

К моей золотой колыбели.

Она мне шепнула: «Минуту лови!

Ведь ты родилася в апреле.

В апреле звучней соловьиная трель,

А сердца удары всё чаще.

Ты можешь изменчивой быть, как апрель,

Но будь и такой же пьянящей!»

Конец музыки.

Ну, сударь, ответьте же хоть что-нибудь!

Господин Антуан — учёный, видите, и за пирушкой он погружен в книгу. Что это?

Морской устав…

Прочтите мне что-нибудь наугад. Я хочу знать, чему вас учат.

Наугад? (Открывает книгу, читает.) «Если ветер тебе благоприятствует, распусти все паруса».

Прекрасное правило, и очень кстати. Ветер для вас вполне благоприятный, месье!

Хорошо. Распустим паруса. (Громко, с лёгкостью и изяществом придворного кавалера.) Да, сударыня! Ветер счастливый, ибо он занёс в нашу гавань две очаровательные яхты!

Гляди, изрядно сказано!

Мы любуемся их оснасткой, отделкой, их тонкими, стройными формами…

Ого! Вы, я вижу, знаток в морском деле. Но яхты, о которых вы говорите, отличны друг от друга, и сильно. Которую же вы предпочитаете?

Пропал, бедняжка, конец Ивашке! Не выкрутится!

Сейчас посмотрю, мадам. (Смотрит в книгу.) Это зависит от применения. Яхты более устойчивые (кланяется графине) хороши для дальнего плавания. Яхты более лёгкие превосходны для увеселительной прогулки… (Поклонился маркизе.)

Я вижу, вы не только разбираетесь в системах, но ловко умеете лавировать между комплиментом и дерзостью. Берегитесь! Волны коварны. Они могут захлестнуть ваш собственный фрегат и смыть вас с палубы.

Я умею плавать, мадам.

Это не помогает в открытом море.

Моряк должен не робеть и надеяться.

Превосходный ответ! Не будьте так строги к юному капитану, дорогая Жермена!

Вот видите, сударыня, сердобольная рука уже бросает мне спасительный канат.

И вы спешите ухватиться, чтобы выйти сухим из воды. Я вижу, вы очень дорожите жизнью.

Как когда, мадам. Есть взоры, в которых так приятно потонуть…

Жермена и Иван долго смотрят друг на друга. Первой отводит глаза и опускает голову Жермена.

Довольно, капитан. Признаю себя побеждённой в этом морском сражении.

В таком случае по уставу я обязан привести вас в порт. (Предлагает ей руку и ведёт к столу.)

Все участники этой сцены с восхищением следили за её развитием, а молодёжь не раз бурно выражала свой восторг при ответах Ивана.

Из молодцов молодец!

Голову об заклад — далеко он пойдёт!

Моя бы воля, я бы его и навсегда с Антошкой местами переменил.

(тихо, маркизе) Ну что? Каков?

Я просто без ума. (Громко.) Но воздадим, наконец, честь ужину.

Мадам Ниниш! Где ваш знаменитый раковый суп? Ага… Несут!

Поварята вносят раковый суп и разливают,

Как? Мой любимый раковый суп? Сразимся же с ним! Месье Антуан, берите на себя команду боем!

(совсем осмелев).

Все со смехом хватают ложки.

Приготовиться!

Все встают.

На абордаж!..

Все подносят ко рту первую ложку супа и, проглотив его, с ужасом смотрят друг на друга.

О! Горит, горит…

Все тяжело дышат, переглядываются.

Мадам Ниниш… Что это такое?

Но… это раковый суп…

Суп? Это варево из котла самого дьявола!

Вина, или я сгорю заживо!

Медам? Месье? Что случилось?

(протягивает ей ложку).

Попробуйте!

(попробовала).

Какой ужас! Господа, произошло несчастье. Умоляю, заешьте это скорей ломтиком дикого кабана. (Поварятам.) Живей!..

Поварята кладут на тарелки кабанину. Все пробуют и с криком вскакивают.

Не ешьте! Отрава!

(возмущённая).

Отрава? (Пробует и кричит.) Отрава! Месье Кеке! Месье Кеке!

Кеке вбегает.

Что вы положили сюда и сюда?

Но, мадам, я ничего не клал. Это может подтвердить даже месье Мутон.

Ну, да. Он забыл свой нож для дичи. Вернулся и послал меня в кладовую искать его. Я долго искал, но не нашёл. Мутон повертелся на кухне и ушёл, ворча.

Боже мой! Я, кажется, начинаю понимать. Месье Кеке! Где большая банка с кайенским перцем?

Сейчас посмотрю. (Убегает.)

Неужели Мутон на это способен?..

(возвращается).

Вот она, мадам, но она пуста.

Пуста! (Бросается к столу и пробует все блюда.) Я опозорена навеки!

Но объяснитесь же…

Повар, которого я прогнала… за… за…

За безнравственность…

… За безнравственность, прокрался в кухню и отомстил… Всё посыпано перцем. Мы умрём с голоду. О, я несчастная!

(пошептавшись с Дианой).

Господа, дело легко поправимо. Я приглашаю вас всех к себе на ужин. Моя вилла в двух лье отсюда, а дворецкий всегда наготове. Месье Антуан, подайте мой плащ и возьмите свой. Капитан Аннибал, предложите руку, графине. Господа, за мной, мы будем показывать дорогу. Небольшая прогулка только возбудит аппетит.

Весёлое оживление. Все хватают плащи, приводят себя в порядок. Маркиза, графиня, Иван и Ганнибал идут к выходу. За ними следуют остальные.

(Стрешневу).

А Антошка пусть дрыхнет. Поделом дураку.

(проходя мимо мадам Ниниш, презрительно).

С укропом… с лимоном… С белым вином для вкуса… Тьфу! (Ушёл.)

Мадам! Мадам! Не убивайтесь так…

Всё горит… И здесь… И здесь… (Показывает на грудь и на рот.)

Мадам, мадам, успокойтесь. Сьешьте это мороженое для охлаждения.

(машинально берёт ложечку мороженого и, задыхаясь, бросает её на пол).

Перец! И в мороженом тоже перец! (Мечтательно и томно.) Неужели Мутон действительно так любит меня?

АКТ ТРЕТИЙ

Терраса в парке загородного дворца маркизы де Кур-си. На заднем плане террасы — ярко освещённые окна роскошной залы. Там маркиза принимает своих гостей. Терраса окаймлена балюстрадой. Ступеньки террасы ведут в парк. Справа — павильон-беседка. Лунная ночь. На террасе на ступеньках графиня Диана де… и Ганнибал. Из дворца тихо доносится музыка.

Нет! Не покину я тебя, любовь моя! Ты — моё небо, ты — моя родина. Решено, Я остаюсь!

Вдали слышен голос Жермены.

Диана! Где же ты?

(топотом).

Вернись в зал. Я сейчас приду.

Ганнибал, ловко перепрыгнув через балюстраду, скрывается во дворце.

(появляясь).

Ах, прости! Я вспугнула твоего чёрного барса. Но ты мне нужна, как никогда… Диана! Смейся надо мной! Труби на весь мир! Жермена де Курси потеряла голову. Когда он смотрит на меня своими голубыми глазами, у меня вот тут мурашки, мурашки, мурашки… (Прячет голову в складках платья Дианы.)

Мурашки? Дело плохо. Это уже похоже на любовь. Ну, а он? Влюблён?

Не знаю. Я растеряна, я на всё надеюсь и всего боюсь. Однако что с тобой? Ты вся сияешь!

Нет в мире силы сильнее нас, Жермена. Нет цепи крепче мягких женских объятий. Аннибал остаётся во Франции.

Счастливица! (С внезапным порывом.) Ах!

Что с тобой?

Я хочу, чтоб мой тоже остался! Да! Да! Диана, милая, поди, пришли его сюда. Я сейчас уговорю его!

Хорошо… Я пришлю… Но, откровенно говоря…

Я сильно сомневаюсь в успехе. Впрочем, попробуй.

Как? Она сомневается? Она смеет думать, что чары Жермены де Курси слабее её чар? Какое самообольщение! (Погружается в раздумье.) Но что, если он останется, а я… разлюблю его.. Куда же я его дену? Идея! Я передам его графине Лавалетт. Он как раз в её вкусе… Боже!.. Что я говорю! Нет, Жермена! Настал твой час… Придётся тебе, кажется, в первый раз в жизни изменить себе, то есть остаться верной мужчине…

С террасы по ступеням спускается Иван. Он видит Жермену, томно полулежащую на скамье у беседки. Она лёгким жестом подзывает его.

Вступает музыка.

Вам душно в зале, капитан?

Присядьте здесь… Деревья сада

Едва шумят… Журчит фонтан.

Покой, и сумрак, и прохлада…

Но ах! Куда бежать от чар?

Как ни легки крыла зефира,

Но ни одной прохладе мира

Не остудить сердечный жар.

Вам жар такой навряд ли ведом,

Навряд ли чувство вам грозит:

Ваш взор давно привык к победам,

Так равнодушно он скользит…

Один закон — закон каприза —

На миг берёт над вами власть.

Откуда вам и знать, маркиза,

Что значит жар, что значит страсть?..

Так! Заслужила я укор!

Такой была я до сих пор!

Когда меня другие осуждали,

Улыбкой злой им отвечала я.

Но, бедный друг, я вижу, вы страдали.

Скажите всё. Откройтесь, не тая!

Недаром сердце в вас обледенело,

А на устах язвительная речь…

Как имя той, которая посмела

Такой душой прекрасной пренебречь?

Как имя? Люба… Лю-ба…

(Маркизе.)

Её зовут Любовь!

Её не встречу вновь.

Судьбы своей не переспоришь!

Она навек ушла,

Но я не помню зла…

Остались только боль и горечь…

Что ж, я терплю, молчу,

Я жизнью всей плачу

За тень несбывшегося счастья…

Её зовут Любовь…

Вы рану вскрыли вновь

Под видом нежного участья.

(Горестно опускает голову.)

Ах, оправдать себя едва я смею,

Виновна я, и в этом признаюсь…

Но сила есть… Она меня сильнее,

Её назвать по имени боюсь.

Над нею я смеялись дерзновенно,

Но мной она владеет наяву.

(взволнованно).

Нет! Скажите мне: «Жермена!»,

И я вам силу эту назову.

(в раздумье).

(медленно приблизилась и прильнула к нему).

Её зовут любовь,

Она вам блещет вновь.

Судьбы своей не переспоришь.

Она опять пришла.

Она, как день, светла,

Она излечит боль и горечь.

В мои глаза взгляда,

Как бирюза, они,

Они яснее всякой речи.

Они твердят одно:

Отныне им дано

Всегда сиять тебе навстречу.

(Страстно обнимает Ивана.)

Через мгновенье Иван вырывается из её объятий.

Останься! Останься навсегда со мной, в моей прекрасной Франции!

Птички райские слетают

Лишь на время с высоты.

Знаю, крылья засверкают,

И исчезнешь ты.

Я пылаю, я сгораю…

Я твой взгляд, твои черты

Предпочту любому раю,

Кто бы ни был ты!

Кто бы ни был ты…

А если я ничто? Без золота, без славы?

Без имени?

Останься здесь, любя.

Чужой язык… Чужие нравы…

Но не чужое сердце близ тебя.

Пусть царь лишит тебя поместий,

Пусть втопчет в грязь твой знатный род,

Останься здесь! Со мною вместе

Всё это вновь к тебе придёт.

Ты дикий край навек забудешь,

Ты молод, знаньями силён.

Своей рукой ты всё добудешь.

(слушавший её, как зачарованный).

Своей рукой? Пусть так! Я побеждён.

Не знаю сам, какая сила

Во мне надежду воскресила…

Её зовут любовь…

Она нам блещет вновь…

Судьбы своей не переспоришь.

Она опять пришла,

Она, как день, светла,

Она излечит боль и горечь.

В мои глаза взгляни,

Как бирюза, они,

Оки яснее всякой речи.

Они твердят одно:

Отныне им да. но

Всегда сиять тебе навстречу.

Медленно уходят, обнявшись, в глубину беседки.

Конец музыки. Пауза.

Со стороны парка появляются пышно разодетый мажордом и Антон.

Сударь! Я не вполне понимаю вас. Объяснитесь!

Муа нон компрене бьен франсе.

Это так, сударь. Однако вот я с вами говорю по-французски, и вы меня понимаете.

О! Вуй! Же вуй компрене слухе, ме же не може парле.

В таком случае я буду задавать вопросы, а вы соблаговолите отвечать «да» или «нет». Понятно?

Вуй, вуй, вуй.

Вы хотите примкнуть к компании ваших соотечественников, гостящих у моей госпожи?

Вуй, вуй, вуй. Мадам Ниниш мне парле, что все алле сюде. Пониме?

Простите, сударь, тут нет никакой мадам Ниниш. Это дом маркизы де Курси.

Вуй, вуй, вуй. (Целует свои пальцы.) Манифиг, манифиг.

Сударь! Я лучше вызову к вам кого-нибудь из господ русских бояр.

Во, во! Зове, зове!

Как прикажете доложить?

Месье Антуан Свиньин.

Ага… Вам нужен капитан Антуан Свиньин.

Нон, нон, Муа Антуан. Же. Же сам — Антуан Свиньин. Экой бестолковый!

Простите, сударь, но месье Свиньин находится здесь с вечера. Я сам прислуживал за столом своей госпоже и ему.

(благодушно).

Нон, нон. Ву бреше. Антуан — се муа.

Это либо сумасшедший, либо обманщик. (Громко.) Месье! Здесь явная ошибка. Извольте удалиться.

Эх, чорт! Проклятый язык! (С досадой ударяет себя по бедру и вдруг прислушивается. Ударяет ещё раз — звенит его кошелёк. Опять прислушивается и восклицает радостно.) Нашёл! Нашёл язык! (Достаёт кошелёк.) Эй, ты! Вот вуаля. Бери, бери! (Даёт несколько золотых.)

О, благодарю вас, ваша светлость! Чем могу служить?

(решив, что теперь всё пойдёт на лад, развалился на скамье и говорит небрежно).

Позови-ка ты мне, братец, холопа моего Ивашку. Он, подлец, сказывают, за нашими увязался и, должно статься, с челядью вашей.

(пытаясь понять его, вслушаться в русскую речь).

Я в отчаяньи, сударь, но вы опять говорите по-русски, и я не понял ни одного слова.

Вишь какой ловкий! Деньги взял, а по-русски всё ещё не понимает. Позовите мне мон… (Тихо.) Как Нинишка своих слуг кличет? Ага. Доместик. Гарсон. (Громко.) Позове мон гарсон. Доместик рюс. Компрене?

Понимаю, месье, но никаких слуг русские господа с собой не приводили.

Что за вздор! Где же он? Смотри… Регарде, Вуаля мон гарсон. Компрене? (Показывает жестами рост, причёску, костюм, повадки Ивана.)

О! Месье говорит о молодом человеке в красном кафтане с красивыми голубыми глазами?

Вуй, вуй, вуй. Тоже, нашёл красавца.

Но этот господин и есть месье Антуан Свиньин. Все его так называют.

Что? (Шатается.) Держи, падаю!.. (Падает без чувств на руки мажордому.)

Сударь, сударь! Что с вами? Вы Живы?

Присядьте, месье! Я сейчас принесу воды.

Тогда вина?

Вуй, вуй!.. Стой! Нон. (Возбуждённо бегает по террасе.) Ах, вор, самозванец! Да как же наши-то сие допустили? Ведь это мой раб! Понимаешь, индюк ты этакий? Не господин, а раб.

(силясь понять).

Ах, араб? Месье хочет видеть араба русского царя, капитана Аннибала? Прошу… Он либо в зале, либо в аллее направо.

Так это черномазый всё подстроил? Ладно. Идём. (Взбегает по лестнице, возвращается и с расстановкой говорит мажордому.) Же! Алле! Ему! Разбиве! Мордэ! Пониме? (Убегает.)

Что? Морде? Кусать? Святая дева! Он бешеный. Так я и знал. Скорее за ним! (Убегает вслед за Антоном.)

Из беседки появляются Иван и Жермена.

Ты — безумец! К чему эта ложная гордость! Никакой помощи я тебе не предлагаю. Я только шепну принцу-регенту, чтоб он дал тебе капитанский патент, только прикажу адмиралу Тальону назначить тебе лучший корабль и только попрошу казначея выдать тебе жалованье за два года вперёд. Вот и всё.

Вот и всё!..

Ну да! И всё это вместе займёт ровно десять минут, между двумя фигурами танца на первом же придворном балу.

Прекрасно! Патент, корабль, золото — всё дашь мне. ты. Что же останется делать мне?

Как что? Любить меня.

Бежать от неволи, чтоб отдаться в рабство добровольно? Быть ей обязанным всем?

Ты колеблешься? Но ведь самые знатные дворяне принимают помощь от прекрасных дам. Таков наш обычай. Кто посмеет упрекнуть тебя? Тсс… Идут!

Прячутся за кустом.

Входят Диана и Ганнибал.

Ну? Вы опять опустили голову? Вам кажется, что, поклявшись мне остаться, вы нарушили свой долг?

О, Диана! Вы, как всегда, читаете в душе моей.

И вижу, что она больна. Но… у меня есть лекарство. Вот оно…

Что это? (Подходит к ней ближе.)

Отойдите на три шага, сударь! И слушайте тихо, тихо… Вчера принц-регент получил письмо от вашего царя… с просьбой позволить юным капитанам пройти ещё курс кораблевождения в гавани Тулона.

Как? Значит, друзья мои скоро покинут меня?

Через неделю. Приказ их наставнику уже послан.

И это вы называете лекарством?

Погодите. В письме была записка царя. Хотите знать её адрес? Вот он: «Капитану Ганнибалу в собственные руки». Маркиза, присутствовавшая при чтении, взялась передать её вам. Ну и, конечно, передала мне. В собственные руки… И если бы вы знали, что в ней…

Разрешение ещё год учиться в Париже?

О! Гораздо больше. Полная свобода остаться во Франции.

(радостно).

Боже! И вы только сейчас говорите мне это.

(ласкается к нему).

Не сердись! Женщина всегда счастлива проверить, как крепко её любят. Ты решил остаться, не устрашась гнева царя, — вот твоя награда! Читай!

«Дорогой крестник! Ты просишь лишь года, однако чувствую, что Франция крепко держит тебя. Как ни горестно мне сие, но, ежели это так, оставайся. Предпочитаю ведать тебя счастливым издали, нежели разочарованным при мне. Решай сам, но будь благонадёжен, что ни в коем случае не оставлю тебя попечением своим. Засим крепко обнимаю. Пётр». (Тихо и восторженно.) Пётр! (Задумался и вдруг с порывом.) Графиня! Через год я возвращаюсь на родину!

Что? Милый, ты обезумел! Россия — не родина тебе. Ты рождён под небом жарким, как твои поцелуи. Тебя похитили, тебя продали в рабство царю…

И царь поднял меня из рабства…

(тихо повторяет).

Поднял из рабства…

Приблизил к себе вопреки спеси бояр…

Вопреки бояр…

Дал светоч образования и ждёт для славных трудов. Не окажусь неблагодарным.

Диана поникает головой.

Опроси своё благородное сердце, Диана, могу ли я поступить иначе?

(бурно обнимает её).

Год! Ещё целый год!

Год! Один только год!

Поцелуй. Ганнибал и Диана тихо поднимаются по террасе и скрываются во дворце.

Вы слышали, маркиза? Вот мне урок!

Как? Ты пренебрегаешь мной? Ты отвергаешь любовь, которой добивалась прекраснейшие юноши Франции?

О, Жермена! Если б ты знала, как мало теряешь! Слушай! Я не тот, кем ты меня считаешь. Я…

Слышен шум. Из дворца выбегают захлёбывающийся от гнева Антон и Корсаков, пытающийся удержать его. Вслед за ними весёлой гурьбой на террасе появляются и все остальные.

Да не кипятись, сударь! Сие была шутка! Вольно ж тебе было проспать.

Подпоили! Осрамили! Обкрутили! Подменили!

Что это? Кто этот вульгарный тип? Как смеет он шуметь в моём доме? Эй, слуги!

Сбегаются слуги.

(бросаясь к Ивану).

А, вот ты где, пёс лупоглазый! Холоп лукавый! На колени!

(слугам, указав на Антона).

Схватить его!

(вынимает шпагу).

Прочь! Мадам, мадам! Же — Ангуан Свиньин. Же! А этот — самозванец! Холоп!.. Эх, как бы ей втолковать… Он мои… он моя… ага… нашёл: он мон мужик. Вуаля! «Мужик!»

(вздрогнув).

Мужик? Это слово я знаю… Мужик! (Ивану). Это правда?

Иван молча склоняет голову.

(Тихо.) О! Что меня целовал мужик, я ещё могу простить. Но что от меня отказался мужик, это нестерпимо… (Громко.) Он не Антуан Свиньин?

Нон, нон, нон. Муа — Антуан, муа и Свиньин! Всё это — же! (Бьёт себя в грудь.)

Господин министр, потудитесь объясниться!

Это всего лишь шутка, мадам..,

Вот как? Прекрасно, господа! Вы изволили шутить над маркизой де Курси, пра-пра-прадед которой был интимным другом Орлеанской Девы?

Прекрасная маркиза! У нас и в мыслях не было оскорбить вас. Напротив, мы надеялись доставить вам развлечение… Что за беда, если он занял на час ваше рассеянное внимание!

Вы правы, господа! Я напрасно вспылила. Шутка прелестна. Но всякой шутке приходит конец. Месье Антуан Свиньин настоящий!

Как у вас в России поступают с рабами, забывшими своё место?

Их велят отодрать, мадам. Их лупят, как Сидорову козу.

Капитан Аннибал, переведите мне слова этого дворянина.

Он говорит, мадам, что их… отстраняют от должности приближённого слуги.

Благодарю вас, но, судя по жестам хозяина этого…. мужика… ваш перевод не совсем точен… (Антону.) А как это делают, месье?

Неукоснительно таковым образом: прикручивают вервием к скамье и всыпают, всыпают, всыпают! (Показывает.)

Благодарю вас. У вас превосходная мимика и пластика. Я всё поняла. (Слугам.) Высечь его!

Слуги схватывают Ивана.

Но, прекрасная маркиза… Судите нас, но не карайте его. В чём его вина?

Он может опозорить меня… Предупредим же его. (Громко.) Как в чём? Да знаете ли вы, что этот наглец осмелился — ха-ха-ха — осмелился объясниться мне в любви! Считая его дворянином, я его высмеяла, узнав, что он мужик, — караю!

(тихо Ивану, которого мимо неё ведут слуги).

За поворотом — калитка. Вырвитесь и бегите…

Нет… Это всё будет иначе. (Вырывается и с низким поклоном обращается к Жермене.) Высокородная госпожа! Дозвольте слово молвить!

(тихо и угрожающе).

Но, Жермена, даже осуждённым на смерть даруют последнее слово.

Окружающие дружным ропотом требуют выслушать Ивана.

Что ж, говори! Но помни: тебе дорого может обойтись каждое слово.

Вступает музыка.

(нарочито, изображая покорного слугу-увальня).

Клянусь вам, госпожа, что я на вас

Поднять не смел бы этих рабских глаз.

За дерзость столь преступную, поверьте.

Я б не бича достоит был, а смерти.

Но с древних, незапамятных веков

Обычай на Руси у нас таков:

Слуга послушен воле барской строгой

И расчищает перед ним дорогу.

(Кланяется Антону и жестом указывает ему по земле путь к тому месту, где стоит Жермена.)

Я — только мужик,

Сызмальства привык

Служить своему господину.

Тружусь для него,

Учусь за него

И гну свою рабскую спину.

Я дерзости и в мыслях не имел,

Я только за хозяина радел.

Я жарко и, надеюсь, не напрасно

Твердил вам об его любови страстной.

Меня вы, видно, поняли не так…

В красе я разбираться не мастак.

Простите мне, холопу, смерду, гнусу:

(С силой, гордо.)

Вы мне и ни к чему и не по вкусу!

(Снова подобострастно.)

Я — только мужик,

Сызмальства привык

Служить своему господину

Я чувства его

Открыл за него

И гну свою рабскую спину.

(В низком поклоне склонился перед Антоном.)

Конец музыки.

(вполголоса).

(громко, Антону).

Молодец! Так это ты за меня? Сие другое дело.

(ей ясно, что она снова выставлена перед обществом в смешном виде и что есть один способ спасти положение: попасть в ловушку, подставленную ей Иваном). Вот как? Значит, у вас такой обычай? Ты не лжёшь? Ты не спасаешь спину от ударов? (Гостям.) Есть такой обычай?

Такой обычай у нас есть, маркиза. Мы можем клятвенно подтвердить, что он, например, учится за господина Свиньина по его же приказу и под его именем!

Это правда?

Вуй, вуй, вуй.

И вы приказали ему изъясниться за вас под вашим именем?

(колеблется).

Да оно собственно…

(тихо Антону).

Не теряй, дурак, случая!

(радостно).

Вуй, вуй, вуй. Же приказе. Маркиза де Курси манн-фиг. (Целует пальцы.) Манифиг! Муа — гранд амур. Же ву держ! Паде! (Протягивает руки.)

(тихо Ивану).

Вы отомстили. Но я тоже отомщу, как бы дорого мне это ни стоило.

Вступает музыка.

Ну, если так, на этот раз

Он заслужил вполне прощенье

Я отменяю свой приказ!

Слуги отходят.

Мерси, месье! Я в восхищеньи,

Я вашим выбором горда.

Он неожидан, правда, очень,

Но, может быть, отвечу «да»,

Когда узнаю вас короче.

(Нежно берёт под руку Антона и идёт по направлению к дому, за ней следуют все остальные. Уже на верхней ступеньке террасы она оборачивается и заканчивает мелодию.)

Слугу же надо наградить, —

Вы в нём имеете находку.

Свести на кухню!

Накормить!

Слуги любезно приглашают Ивана.

Постойте! Луидор на водку!

(Бросает в лицо Ивану золотой.)

Все скрываются в доме. Потрясённый Иван остаётся один.

Вступает музыка — реминисценция дуэта.

АКТ ЧЕТВЁРТЫЙ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Горница в петербургском доме Смурова, За широким низким окном виден строящийся город. На столе — богатое угощение. Смуров и Ненила сидят, внешне спокойные, чинные, но в напряжённом ожидании. На авансцене за пяльцами Люба. Она с трудом сдерживает волнение, пытаясь делать равномерные стежки, но по ходу действия то замедляет, то убыстряет движения.

Вбегает молодой приказчик. Он делает отчаянный, лихой жест рукой, будто собирается сообщить очень важную новость, но, размахнувшись, переводит жест в отрицательный.

Приказчик.

Не видать-с…

Так зачем в горницу пожаловал? Только всполошил зря. Это не дело. Брысь!

Приказчик.

Я к тому, Карпий Семёнович, чтоб не сумлевались: за версту махальщиков расставил.

Ну и ступай, ступай! Да смотри, чтоб не обознались махалы твои. Париж, поди, всех наших сынов под одну гребёнку подстриг. (Загрустила.)

Приказчик.

Не сумлевайтесь! У молодого боярина, чай, Ивашка на запятках.

Люба вздрагивает.

По нем и признаем-с! (Ушёл.)

Ненила Варфоломеевна! Чем на ножах сидеть, ожидаючи, дозвольте о делах поговорить.

Ну тебя с делами. Мать сына ждёт, невеста — жениха, а у тебя одна прибыль на уме. (После паузы.) Ну, чего тебе? Небось, опять насчёт зелья бесовского?

Какое же оно бесовское? Помилуйте, Ненила Варфоломеевна, сам государь табак курить изволит-с.

Не будет моей русской земли под басурманским твоим табаком.

Доверься, боярыня! Ему в твоих южных вотчинах самый раз расти!

Экий упрямый! Сказала нет, да и полно.

Доверься, боярыня! Я ж за эти три года доход твой вдвое поднял.

Ненила чихает.

(Степенно.) Салфет вашей милости. (Кланяется.)

(в тон ему).

Красота вашей чести. (Кланяется.)

Роза на плечах. (Кланяется.)

Благодарим вас на речах… (Кланяется.)

(обычным тоном).

Вот видите-с… Сами чихнули. Значит, я прав-с!

А хоть бы и так! Сколько раз тебя учила: не хвались сам, жди, когда люди похвалят.

Ох, долгонько ждать придётся. Самому-то оно вернее-с.

Вбегает приказчик с таким же отчаянным жестом.

Приказчик.

Не видать-с!

Приказчик исчезает.

Вот что, Карпий Семёнович! Я в палисад пойду. Душно здесь что-то.

Это дело. Сейчас и я за вами-с…

Ненила вышла.

Душно! Просто из палисада вся невская першпектива видна. Видишь, Люба, какая шёлковая боярыня стала: ко мне в Санкт-Петербург приехала сына встречать. Посбавила спеси. (Внимательно смотрит на дочь.) Ну, Любушка, что с тобой опять?

Батюшка! Помните вы своё обещание?

(отвернулся).

Это какое ещё?

На ассамблее, когда царь меня просватал

Нашла о чём вспоминать…

Батюшка! Как я очнулась от беспамятства, вы мне что сказали?

Не упомню… Я сам тогда в беспамятстве был… Штраф-то во какой в нутро принял…

Батюшка! Вы сказали мне: «Не плачь, дочка! Коли он, вернувшись, не мил тебе станет, неволить не буду».

А почему ему немилым стать? Он вот умником ворочается, слыхала? Лучшая из всех аттестация. А ты и дурачком его полюбила. Он ведь нам всё рассказал!

Лгал он, батюшка! Я с ним и слова прежде не молвила.

Да ведь ты ж сама согласие дала…

Люба молчит.

Аль с перепугу?

С перепугу, батюшка.

(после короткой паузы, решительно).

Вот что, дочка! Узел этот крепко завязан. Царская рука его стянула, не моей лапе мужицкой его касаться. Не решай опрометчиво… пожалей отца!

Ступайте, батюшка… Я приневолить себя попытаюсь. А уж коли скажу «нет», значит, не смогла иначе.

(идёт к двери, потом возвращается).

Взгляни в глаза! Полюбила кого-другого, как он уехал?..

Никого другого, как он уехал, не полюбила. (Тихо плачет, склонившись над пяльцами.)

(про себя).

Ничего не понять… Одно понимаю: это не дело… (Ушёл.)

Вступает музыка.

(шьёт и напевает сначала тихо, потом всё громче).

Как поймали соколёночка

Да в курятник его кинули.

Он растёт, а крылья связаны,

Птицы глупые клюют его.

Лишь одна младая горлица

Пожалела соколёночка,

Не клевала, приголубила,

Полюбила силу пленную.

(Вышивает, напевая без слов.)

А-а-а-а-а-а…

Только сватать стали горлицу

Индюшенку колченогому,

Да чванливому, да глупому,

Всего птичника посмешищу.

Не стерпелось соколёночку,

Скинул путы, бросил горлицу,

Не с прощальным словом ласковым,

А с укором да обидою.

(Вышивает, напевая без слов.)

А-а-а-а-а-а…

Бурный музыкальный переход.

Ах, чего ж я жду напрасно,

Горе девичье кляня?

Ты вернёшься, сокол ясный,

Но не взглянешь на меня.

И, покорна женской доле,

Вышиваю я платок,

И растёт, слезою полит,

Чёрный шёлковый цветок.

И проворно ходят пальцы.

А в груди — тоска и мгла,

Словно в сердце, а не в пяльцы,

Мне впивается игла!

(Без слов.)

А-а-а-а-а-а-а…

(Голос вдруг оборвался и замер; склонилась над пяльцами.)

В сенях шум, говор, голоса: «Едут!» «Едут!»

Люба взволнованно встала, В горницу поспешно входит Ненила, за ней Смуров.

Как же так? Это не дело. Сынок до матушки спешит, а она от него…

Молчи, купец! Где ж это видано, чтоб боярская мать за ворота сына встречать выходила?

Так вы ж выходили-с…

Я воздухом дышать выходила. А теперь сяду. А он мне с порога поклон, с серёдки — другой, да к ногам за благословением, да к ручке с почтением. Садись сам поодаль. Так… А и ты, невеста, не прыгай! Успеешь нарадоваться, рано тебе промеж матери и сына становиться.

Прибыли-с.

(насмешливо).

Да ну? (Грозно.) Кыш!

Приказчик исчезает.

Входит до невозможности расфранчённый Антон. За ним Иван в приличном платье. В сенях толпятся приказчики, челядь, девушки и прочий люд. Антон оглядывается, видит мать, поправляет парик, охорашивается и, выйдя на середину горницы, производит сложнейшую процедуру придворного поклона с касанием пола перьями шляпы, реверансами и притоптыванием. Ненила, широко раскрыв глаза, с удивлением глядит на это зрелище.

Пресвятая богородица!.. Это что же?

(роскошно).

Бонжур, маман.

(объяснительно).

Бонжур, маман.

(приподымаясь в креслах).

Это что же значит?

А это значит: здравствуйте, матушка.

(встала, грозно).

Лжёшь! Это значит — подменили сына. На колени!

(в ужасе).

Увольте, матушка!

На колени перед матерью, сын строптивый!

Отнюдь не строптивый, маман. А единственно по причине чулок… (Глуповато-доверчиво тянется к ней и шопотом.) Доотказа натянуты… лопнут-с.

(грустно махнула рукой).

Ах, Антоша, Антоша! И с чем ты только из чужих краёв приехал!

(радостно).

Так бы сразу и спросили-с… Всем подарки привёз. Иван, вели баул зелёный подать.

Слуги несут баул. Иван кланяется в ноги боярыне, касаясь рукой пола — Смурову и в пояс, не глядя — Любе. Ненила допускает его к руке. Затем Иван отходит на передний план, останавливается и напряжённо следит за дальнейшим развитием этой сцены.

(тихо, с горечью).

Раб устав помнит, а сын забыл… Не о подарках речь. Поклонись допреж тестю да невесте.

(развязно, Смурову).

А! Бонжур! Бонжур! Гранд плезир имею видеть вас в исправной корпуленции. (Тревожно.) Матушка, а где ж она?

Перед тобой, зятёк. Неужто не признал?

(заминая неловкость).

Богатой быть.

Она и так не бедна.

Позвольте, маман. Это не та!

Как не та?

Опомнись, не срами!

(возбуждённо бегает по горнице кричит).

Нет уж, маман! Это уж афронт беспримерный! Я ту хорошо помню. Та против этой втрое капитальней была! Та была манифиг. (Целует пальцы.) Манифиг, Может, это сестра?

Одна у меня дочь, кавалер, чем богаты, тем и рады.

Одна? Вот так акцидент! Неужто от тоски по мне за три года так ссохлась? Сие, однако ж, превеликую варияцию всему делу оборачивает! Я за дородную сватался! (Кричит.) Окрутили! Подменили! (Бегает по горнице.)

Не извольте сетовать, сударь. Коль вы обознались, батюшка охотно вам слово ваше возвратит. Я тоже обозналась!

(смущённо).

Тсс… Люба, просил, не спеши…

(значительно).

Батюшка ныне не кто-нибудь, а его царского величества коммерции советник. Ему против воли жениха дочь свою предлагать зазорно.

(выпрямился).

И то… Права дочка. Её ныне любой дворянин за честь почтёт посватать. Коли так, не бывать сей свадьбе.

В течение всего диалога Иван на переднем плане взволнованно слушает.

(бросаясь в объятья отца).

Ах, батюшка! Сердце у вас золотое.

(гладя дочь).

Что сердце! Дело у меня золотое! (Нениле.) Я ни в чьих землях не нуждаюсь, любую откуплю, да чем захочу, тем и засею! Не те времена! Сам себе хозяин!

Э, нет, купец! Нам нынче порывать поздновато. А кумпанство наше? А дела? А огласка? А волю царскую забыл?

Смуров озадаченно чешет затылок.

То-то… Сие так легко не рушится. Идём в горницу. Обсудим толком. (Любе.) Ты здесь побудь да поостынь. А на своего-то я быстро управу найду. Идём, Карпий Семеныч. Антон! За мной!

Смуров, Антон и Ненила уходят.

Вступает бурная музыка.

Слышал? Понял?

(падает к её ногам).

Понял. Прости!

Музыка — реминисценция любовного лейтмотива первого акта.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Гавань в Санкт-Петербурге на Неве. На заднике — Петропавловская крепость того времени. На втором плане — река с судами. На переднем плане — тюки, ящики, канаты. При поднятии занавеса музыкальная пантомима: несут мешки, ставят сходни к прибывшему под французским флагом судну, сходят моряки, купцы, катят бочки (движение вверх и вниз по сходням).

Порт дышит свежим ветром утра и эпохи.

Входят комендант порта — старый моряк и Ганнибал.

Так государь может быть благонадёжен?

Комендант.

Всё в исправности, господин артиллерии капитан. Шестидесятичетырёхпушечный фрегат «Полтава» вчера с Ладожской верфи прибыл и стоит на реке Неве в ста саженях от сей пристани. Извольте взглянуть!

(вглядываясь налево).

Хорош!.. Государь, надо полагать, сам команду принять изволит и поведёт фрегат с гостями приглашёнными в Кронштадт и обратно. При отплытии вам надлежит дать приличное сему число салютов в честь вступления оного фрегата в строй флота российского.

Комендант.

В точности исполнено будет.

Отменно. Не смею долее утруждать вас, сударь!

Отдают друг другу честь и расходятся.

Ганнибал, круто повернувшись, наталкивается на входящего Акакия. Тот, раскинув руки, преграждает ему путь.

Стой! Молчать! Правило: старых друзей узнавать надлежит!

Акакий Львович! Наставник любезный! (Обнял Акакия.)

Он самый. Вчера с питомцами прибыл. А ты, князь африканский, давно ль воротился?

Третий месяц.

Счастливчик! Ещё год в Париже пробыл, пока мы в Тулоне корпели. Ну, как там? Что Нинишка моя поделывает?

Мадам Ниниш не стало, Акакий Львович.

Да что ты? (Истово.) Прими, о господи, её душу! (Начинает креститься.)

Она теперь мадам Мутон.

Что? Ах, чорт её побери! (Сжимает руку в кулак и потрясает.) Вот она, женская любовь!..

Не кручиньтесь, Акакий Львович! То — дело прошлое. Вам теперь чины пойдут да награды.

Ох, так ли? Постой, брат, ты при государе?

При нём. Сейчас от него.

Так скажи, каков сегодня он?

Светел. Шутка ли, два праздника в один день: и капитаны собственные прибыли, и фрегат, по его же чертежам сооружённый, в строй вступает. Да ещё удача: у боярина Соковнина гнилой зуб объявился. Сейчас царь его как раз рвёт. А сами знаете, как он до сего охоч. Как младенец сияет!

Ох! Дай-то бог. Авось, пронесёт.

Память у тебя короткая, Ибрагим! А как же со Свиньиным быть? По бумагам он из первых, а на деле — сам ведаешь.

Не робейте, Акакий Львович! Я всё затеял, я всё на себя и возьму!

Нет, брат, меня послали, с меня и взыщут. Хорошо, коли только прибьёт, а ну, как сошлёт куда, где не токмо людей, а и водки нету!

Подходит комендант.

Вам что, господин комендант?

Комендант.

Питомцы ваши, господин советник, на плацу рядом построены. (Указывает рукой влево.) И ждут вас. Сейчас государь прибудет.

Вот оно. Ну, вывози кривая. (Спешно уходит налево.)

Голоса за сценой: «Сми-рно!», «Смирено!» Комендант повторяет команду. Жизнь в гавани замирает.

Входит Пётр со щипцами в руках, за ним бояре, боярыни, голландские шкиперы (те же, что в первом акте), вельможи, Ненила, сопровождаемая Иваном, боярин Соковнин — второй боярин из первого акта; он держится рукой за щёку.

Комендант.

(машет рукой со щипцами).

Продолжать работы!

Гавань опять оживает.

(Соковнину.) Ну, как? Полегчало?

(морщась от боли, кланяется).

Блаженштво райшкое ишпытую, гошударь!

То-то. А ты робел. Жаль, что он один у тебя с дырой. У меня сегодня рука лёгкая. (Помахивает щипцами.)

Соковнин в ужасе отшатывается.

Комендант! Рапорт по гавани!

Комендант.

Имею донести вашему…

Без титулов, короче…

Комендант.

В гавани благополучно. Сего дня в шестом часу утра француз торговый «Святая Цецилия» прибыл и на якорь встал.

Комендант.

Олифа, канаты, статуй римского бога Меркурия, шёлк на вымпелы, астролябии аглицкие и семя табачное.

А, прибыло? Изрядно! Разгрузка?

Комендант.

Кончаем, государь!

За табак пошлина льготная взыскана?

Комендант.

Льготная, купцы отменно довольны!

Смотри. Проверю самолично. Далее?

Комендант.

Шестидесятичетырёхпушечный фрегат «Полтава» с Ладоги…

(уже давно разглядывающий невидимый зрителю фрегат).

Комендант.

Прибывшие из учения сыны дворянские — рядом на плацу, в мундирах капитанских, как велено…

Вижу… Господа гости, пройдём же на плац, сиих достойных юношей, надежду нашу, с возвращением и производством поздравить. По аттестациям судя, успехи у всех отменные. (Вынул пачку аттестатов.) Сие нам радость и польза великая. (Направляется налево.)

Гости уходят за ним. Слышна команда: «Смир-но!», затем крики: «Ура!»

Справа входят Жулёв и невероятно расфранчённая Гликерия. Она движется с трудом. Жулёв тянет её за собой.

Ну, вот видишь… Плетёшься, как воз с сеном, вот и опоздали. Теперь до конца церемонии на плац не пустят.

Даму везде пустят, надо лишь апломб да жантильность оказывать.

Да ведь ты еле ходишь, ишь сколько на себя накрутила. К чему это?

Вы, тятенька, от разговору моего не увиливайте. Что я вас просила?

Да ты не в себе, дочка! Он же Смуровой Любы жених!

Знать не хочу! Он мне клялся? Мне обещался? Так извольте схлопотать, чтоб мне и достался!

Да что ж я его перекуплю у Карпия, что ли?

За сценой радостные крики: «Ура!» Трещат барабаны, слышна роговая музыка.

Выходит Пётр, обнимая одной рукой Корсакова, другой Акакия. Рядом семенит Антон. За ними остальная молодёжь, гости.

Хороши! Выправка отменная, вид бравый! Тебе, старый бражник, спасибо. Не подкачал, соблюл. Молодцами привёз. (Целует Акакия.) За всех вас его целую. Потрудились во славу флота российского.

(плачет от волнения).

Что мы, Питер! Вот ты так потрудился!

Диву даёмся, государь, сколько за краткое время сие кораблей отменных соорудили!

Корабль без капитана мёртв есть. Вы — его душа. Ибрагим! В Адмиралтейство! Распорядись тотчас по аттестациям сим патенты на завтра заготовить да возвращайся быстрее.

(переглянувшись с Акакием),

Государь… Дозволь одно слово…

Ступай! Вернёшься, скажешь.

Ганнибал, поколебавшись, уходит.

Корсаков Алексей!

Я, государь.

Обучился отменно! Благодарю. Ибрагим — тебе друг, поди, год не видались… Догони, чай, есть о чём перемолвиться. Да ворочайтесь скорей: вас обоих в первый рейс беру. Фрегат сам поведу!

Корсаков радостно убегает.

Свиньин Антон!

Же, государь!

Ух ты, совсем офранцузился. Парик-то укоротить придётся, — ветер морской растреплет…

Общий смех.

А вы не смейтесь! Его аттестация — из первых! Ну, как, пошла тебе впрок Европа?

Вуй, государь.

Постой. Да ведь ты у меня жених. Где ж невеста? Смуров где?

Невеста, государь, на радостях вечор занемогла, да всё обошлось. Сейчас прибудет.

Ну, жениху и честь особая. Капитан Антон Свиньин! Извольте сесть в вельбот, взойти на «Полтаву», принять команду и фрегат с приличествующими манёврами сюда подвести. Пусть мать на сына порадуется.

Вот оно… (Громко.) Государь! Ты ж сам фрегат вести собирался?

Отсель и поведу. (Антону.) Что ж ты стоишь? От радости опешил?

Вуй, государь. Иван! За мной! (Поворачивается и, сопровождаемый Иваном и комендантом, идёт к парапету.)

(увидя идущего за Антоном Ивана).

Уф! Отлегло!

(приметив Ивана).

Ба! Да это законник! Помню! Люблю. Поди сюда! Ведь и ты с господином ездил?

Так точно, государь.

А ну, побудь здесь. (Гостям.) Любопытно, как сему неискушённому Европа показалась? (Увидя остановившегося Антона.) Что мешкаешь? (Топает ногой.) Марш!

Антон убегает. За сценой слышен крик: «Вельбот!» Иван в сильном волнении то и дело оглядывается на реку. Акакий, увидя, что Антон отправился на фрегат один, в ужасе хватается за голову и, держась рукой за щёку, причитает.

Что? Ты чего вскрикнул?

Ничего, государь, токмо…

(просияв).

Ну, ну, не виляй! Я тебя насквозь вижу. Зуб схватило?

Отнюдь, государь.

Отнюдь? А сам за щёку держишься? Поди сюда.

Акакий пытается объяснить.

Поди, говорю. Не трусь. Боль мгновенна, исцеление вечно.

Государь! Дай сказать…

Помолчи! Садись! (Насильно усаживает его на ящик.) Раскрой рот. Так и есть. Верхний резец. А ну… (Лезет щипцами в рот, сильно кряхтит.) Ра-ррраз. У-ух… Сам старый, а корни какие здоровые! Не робей, у меня сегодня рука лёгкая. Р-ррраз. (Вырывает зуб.) Есть! Сплюнь!

Тьфу! (Пытается объяснить, но от боли только что-то невнятно бормочет.)

Ступай, воды зачерпни, сполоснёшь. Ништо тебе. Отойдёшь — благодарить будешь. (Ивану, который тревожно глядит на реку.) А ну, пожалуй сюда, законник. Скажи-ка, понравились ли тебе французы?

Очень, государь.

Много знают, государь.

Дельно. А понравились ли девицы французские?

Не очень, государь.

… Много знают, государь.

(хохочет).

Ай, да законник! Вот так обозначил!.. Эй… Ты что это в сторону смотришь?

Виноват, государь.

На что смотришь? Отвечай! (Смотрит в ту сторону, что и Иван, и хватается за голову.) Ах! Да что это?

Вступает тревожная музыка.

Общее волнение. Оно охватывает и шкиперов. Все глядят на Неву. В толпе приглашённых шум, возгласы. Многие вынимают подзорные грубы.

Очумел он, что ли? Какие паруса ставит? (Топая ногой, кричит.) Что делаешь, дьявол? Подбери грот! Фрегат загубишь!

Во время этой реплики Иван быстро оглянулся и, убедившись, что на него никто не обращает внимания, сбрасывает верхнее платье и башмаки и с разбега, никем не замеченный прыгает через парапет в воду.

(Неистово.) На фре-га-те! По-доб-рать грот (Тихо) Не слышит… (Хватается за сердце.)

— Кренится. Ох!

— Потопит!

Потопит, с-сукин сын. Комендант! Лодку! (Бросился было к парапету, но вдруг остановился.) Стой! Выправился.

Общий крик.

Опять кренится!..

Взволнованные крики и шум толпы.

Куда ж его несёт! В щепки разобьётся о набережную. Ах, мерзавец! (Хватается за голову.) Сколько пушек! Сколько людей! Сколько трудов загубит!

Новый взрыв криков.

Комендант.

Взгляни, государь.

(достав трубу, смотрит).

Глаза застлало! Не вижу. Говори, что там? (Опускает трубу)

Комендант.

Человек за бортом. Канат ему бросили! Лезет… Взошёл…

(смотрит).

Вижу. Ага! Оттолкнул прохвоста!

Общий крик.

Голос Ивана

(издалека, глухо).

По-до-брать гро-о-о-т!

(глядя в трубу).

Так, так, так… Теперь бы ещё лево руля…

Голос Ивана

Лево руля!

Общий радостный крик.

(облегчённо).

Уф! В последний миг вывернулся. Глазомер и смелость!

Конец музыки.

Комендант.

Прошла тревога. Взгляни, государь, как искусно лавирует! Четверти часу не пройдёт — здесь будет.

Спас. Спас фрегат.

Один из приближённых

Да кто ж это?

(глядя в трубу).

Постой. Как же так? Да это… (Опускает труби, оглядывается и видит вместо Ивана его верхнее платье.) Так и есть. Он! Ну, погоди, господин Свиньин. (В изнеможении опускается на ящик.)

Входят Смуров и Люба. В отличие от пары Жулёв — Гликерия, Люба тянет Смурова, тот упирается.

Ну, сама и откажись, а у меня язык не повернётся. Царь в Антоне, говорят, ныне души не чает. А твой-то — холоп!

(смело подойдя к Петру, падает на колени).

Государь! Милости прошу!

Вставь! Не проси! Его суд морской судить будет.

Какой суд, государь! Не губи жизни моей, не вели итти за боярина Свиньина…

Быстро отступилась девица! Ловка! (Любе.) Ты что ж? Видела, как жених твой сегодня перед нами отличился?

Не видела, государь! Но как бы ни отличился, сердцу не прикажешь. Не люблю я его и не любила никогда! Чем хочешь награждай его, токмо не мной.

Нет. Ничего она не знает. (Громко, с насмешкой.) Зря!.. Зря от такого клада бежишь! Ведь он всю науку навигацкую превзошёл…

Входят Ганнибал и Корсаков.

(топнув ногой).

Обман это, государь! Ничего он не превзошёл. Как дурнем уехал, так дурнем и вернулся!

Что же это, государь Пётр Алексеевич? Купцова девка дворянина порочит! Ну, напутал Антоша на радостях, так исправится. Аттестация-то отменная.

Аттестацию сию я ныне подложной полагаю и за взятку купленной.

(выступая вперёд).

Никак нет, государь. Аттестация не подложна и выдана по заслугам!

Это как же? Изъяснись!

За господина Свиньина слуга его Иван, под именем его, с превеликим усердием…

Стой! Теперь всё ясно.

Я посему и осмелился патент на имя Свиньина задержать. Ему не то корабля, корыта доверить нельзя.

Сам узнал, да чуть не поздно. (Грозно.) Плющихин! Взгляни на меня! Ты ж сие ведал, почему ж ты, собака, не упередил, когда я его на фрегат посылал?

(жалобно-ворчливо).

Упредишь тебя, чорта-ш-два. Штоит рот рашкрыть, ты в него шо щипчами шуешьшя. (Притворно плачет.)

Ты мне шуток не шути! Не на пьяной пирушке! (Кричит,) А почему в Париже такой обман покрывал? Это же государству прямой урон.

А ты тоже не ори! Какой такой урон? Ты школько человек учитьшя пошылал? Двадцать два. Я школько тебе капитанов привеж? Двадчать два. А тот ли, другой ли — гошударштву твоему на шие плевать, лишь бы дельный был. (Передразнивает.) «У-рон!» Плохо я тебя вошпитывал в детштае, вот што. Штитать бы лучше научилшя, чем жубы ждоровые драть, (Сплёвывает.) Тьфу! Тьфу!

(несколько смущённо).

Ну… ну… расплевался. Небось, знает кошка, чьё мясо съела. Одна тебе только и фортуна, что под сей диплом (показывает на возвращённый Ганнибалом диплом) человека предъявить можешь.

— Подходит!

К пристани приближается фрегат на полуспущенных парусах. С фрегата слышен голос матроса: «Лови причал!»

Комендант.

Матросы ставят сходни. Антон торжественно сходит по ним на берег и величественным жестом указывает на корабль.

Вуаля! Привёл.

Напряжённая тишина.

Привёл? (Гневно заносит руку, но удерживается; досадливо отмахнувшись, он проходит мимо растерянного Антона навстречу дрожащему от холода, мокрому Ивану и бурно обнимает его.) Спасибо! Спасибо! Такие для меня на вес золота! Спасибо! (Целует его.) Да ты дрожишь? Застудишься, Одеться скорей надо!

Иван делает движение к своему платью.

Нет, не твой это кафтан. (Наступает ногой на одежду Ивана.) Вот твой. (Хватает за шиворот Антона, вытряхивает его из капитанского мундира и протягивает мундир Ивану.)

Десятки рук помогают Ивану надеть капитанский мундир.

Акакий через всю сцену спокойно идёт к Антону, снимает с него шляпу и, возвратясь к Ивану, надевает ему на голову.

А теперь чего хочешь — проси! Мне всё про тебя ведомо.

(подходя к Ивану и беря его за руку).

Не всё, государь! (Склоняется головой к плечу Ивана.)

Эге! Вот оно что?!

Теперь — всё, государь.

(опешив, Любе).

Да ведь ты ж тогда за того итти соглашалась?

Я про этого думала, государь!

Гм… Выходит, это я напутал?

Напутал, напутал, государь. И она напутала, и я напутал. А всё штраф его напутал. (Указывает на Акакия.)

Ну, я напутал, я и распутаю.

Нет уж, не взыщи, государь. Насчёт свадьбы ты слово царское дал, Тебе его не сдержать никак не можно.

Видали, как сына пропащего пристроить спешит? Слово я давал, да вот девица не согласна.

Значит, причуда её твоей воли царской сильней, что ли?

В толпе бояр приглушённый смех.

Гм… Господин советник Плющихин! Ты человек умудрённый. Слово я, точно, давал. Как с сей загвоздкой быть.'

Никакой жагвождки нет, гошударь. Ты какое шлово давал? Капитаншей её жделать пошулил. А капитан нынче не тот. а энтот. Жначит, ей жа него и итти Вше правильно.

Слыхала, магь? Всё правильна

(с расстановкой).

А если правильно, пусть выходит! (Грубо поворачивает Любу.) Она — девка здоровая. Мне такая раба пригодится.

Как раба? Это почему же?

По закону: «За раба идущая рабой становится». Есть такой закон?

Поспешила, мать. Я ему волю даю…

Вот как? Так ты уж от дворян холопов отбирать начал да волыную им давать? Нет такого закону. Ты — царь. Ты первый имущество наше беречь обязан.

Бояре глухо ропщут.

Умна, бестия. (Громко.) Слыхали, господа? Права боярыня! Я — царь, я не могу закон нарушить.

Иван и Люба в отчаянье.

Что? Взяли? Вот это — царь!

Именно, мать. Царъ! А раз царь, то могу ж я новый закон издать?

Можешь! Обяжательно можешь!

Ибрагим! Пиши! (Диктует.)

Ганнибал, взяв походные принадлежности, пишет, устроившись на бочке.

«Который холоп боярский для казённой надобности преполезен, того холопа…

Бояре глухо ропщут.

.. за цену, владельцу не обидную…

Ропот бояр сразу стихает.

… казна имеет право выкупить, а владельцу сему указано не препятствовать». (Ганнибалу.) Давай сюда. (Подписывает.) В Сенат на утверждение! (Нениле.) Цену говори.

Вступает музыка.

Ты цену сам назначил, государь!

Сказал: «На вес, мол, золота такие».

Так взвесь его и золота отсыпь.

Ох! Дорого ж ты мне обойдёшься.

Не верь ей, государь. Не так,

Я в детстве продан был по весу за табак,

Табак — всего тебе расходу:

Пускай же он окупит мне свободу.

(Показывает на тюки.)

(коменданту).

Весы сюда!

Небось! Уйдёшь с корыстью!

Втридорога урон тебе вернём.

За листья продан в рабство был?

За листья.

А за свободу я плачу зерном.

К весам, законник!

Музыкальная сцена взвешивания на стоящих на пристани весах. Грузчики кладут к ногам Ненилы два мешка.

(Нениле.) Не рассыпь! Зелье дорогое! Да смотри, чтоб всё посеяно было! Проверю лично!

Перст божий, Ненила Варфоломеевна! Придётся сеять.

Как звать?

Иваном, государь!

Господин Иванов! Произвожу тебя в дворяне и даю чин капитана флота российского! (Указывает на Антона.) А сего олуха назначаю тебе в матрозы!

Ненила закрывает лицо руками.

Уволь, государь! Что я с таким делать буду? Он же ничего не умеет. Куда ж мне его девать?

Прав! Забрить мерзавца в солдаты, в штрафную роту, сваи заколачивать!

Гликерия внезапно появляется перед царём и делает сложный реверанс. Пётр, поражённый, наблюдает за этим зрелищем, еле сдерживая смех.

Тебе чего?

(протиснувились вперёд, низко кланяется Петру и указывает на Антона и дочь).

Себе его просит, государь!

Вот как? А ты как же?

Согласен, государь.

Ну, бери, мне такого добра не жалко! Согласна, мать? Или, может, лучше в солдаты?

Благодари царя, несчастье моё, позор мой!

Гликерия и Антон начинают делать сначала Петру, а потом друг другу радостные реверансы чрезвычайно напыщенные и глупые, и под ручку покидают сцену. В последнее мгновение Антон оглядывается на Ивана и жалобно вопит.

Подменили! (Уходят.)

Пара! Как раз пара!

Общий смех.

Ну, эта ему почище штрафной роты будет! (Жулёву.) А ты, брат, хитёр!

А где лес-то хороший взять, государь? А тут за одну эту дубину сколько тысяч стволов в его вотчине получу!

Смотри! Теперь одна к одной чтоб мачты были. Капитан Иванов!

Здесь, государь:

Как над «Полтавой» самовольно команду принял, так её и держи, Клянись верно родине служить!

Пожалеешь ещё, Пётр Алексеевич! Родина — дело наше, дворянское! Холоп он! Какая Русь ему родина?

Слыхал, капитан? Права ли она?

Права, государь.

Общее изумление.

Какая Русь мне родина? Её Русь? Нет! Твоя Русь мне мать родная! Где свет и воля, там людям родина. И её, клянусь кровью, сердцем защищать, любить, всею жизнью служить.

(вдохновенно).

Нарядно сказано, господин табачный капитан! Уж на что Ибрагим! Далека его родина, а он здесь другую обрёл. И живёт пригрет и обласкан, служит верно, на славу, а придёт время, как знать, может, и сыны его и внуки родину прославят! (Гостям торжественно.) Господа приглашённые! Сегодня новый корабль корабли российские собою множит. Ежели и деревушки, у реки стоящей, без челнока не бывает, так можно ли державе великой, морями омываемой, без мощного флоту быть? Его и крепим по мере сил и разумения нашего, нам на безопасность, врагам нз страх, родине на процветание! Капитан Иванов! На корабль! Ибрагим! Здесь гости голландские?

Ван-Блазиус.

Здесь! Здесь, Питер!

Алёша! Сюда!

Корсаков подходит.

Познакомьтесь: собственный наш, российский шкипер из молодых россиян, опоры моей и соратников, Корсаков Алексей.

О, каспадин Корзаков! Карашо! Я сейчас будиль вас обнималь!

На фрегате обнимитесь. Песню! Ван-Блазиус! Начинай, а мы подтянем. (Обнимает Корсакова и голландца, и шеренгой в обнимку они идут на фрегат.)

Ван-Блазиус.

Двадцать два матроса,

Юнга и кок,

Все рыжеволосы,

Плыли на восток!

Сходни убрать! Поставить грот!

Фрегат медленно отчаливает. Раздаётся первый салют. Пётр с гордо поднятой головой стоит в центре возвышения, чуть ниже — Иван.

Взвиваются все вымпелы гавани в порту и на судах.

Трое суток буря выла,

Палубу водой покрыло.

Шкипера волною смыло,

Боцмана доской убило,

Но плывут, держась за тросы,

Прямо на восток

Двадцать два матроса,

Юнга и кок.

Гром салютов.

ПРИЛОЖЕНИЕ

(Перед поднятием занавеса после 1-й картины четвёртого акта.)

Хор за сценой.

Стучат молотки,

Звенят топоры

От утренних зорь до вечерней поры!

Звенят топоры,

Стучат молотки,

И город великий встаёт у реки.

Осушаются болота,

Воздвигаются леса!

Стройся, град, опора флота,

Наша гордость и краса!

Расти в вышину,

Расти в ширину,

Как дуб молодой расцветает в весну,

Ты будешь стоять

Века и века

И встретить сумеешь любого Брага!

Осушаются болота,

Воздвигаются леса!

Стройся, град, опора флота,

Наша гордость и краса!

ХОР КАПИТАНОВ И ГОСТЕЙ 2

(при уходе с площади вместе с Петром).

Вернулись мы в страну родную!

Привет тебе, отчизна-мать!

Всю нашу силу молодую

Клянёмся мы тебе отдать!

Вейся гордо наше знамя

Над просторами морей!

Будем верными сынами

Славной Родины своей!

(Гости повторяют припев.)

На вас с надеждой смотрим ныне!

Вершите славные дела!

Чтоб крепла русская твердыня,

Чтоб сила русская росла!

Вейся гордо наше знамя

Над просторами морей!

Будьте верными сынами

Славной Родины своей!

(Капитаны с гостями повторяют припев.)

ХАРАКТЕРИСТИКА ВАЖНЕЙШИХ ПЕРСОНАЖЕЙ

ПЕТР3 . В пьесе выявлены те черты характера Петра, которые обычно принято называть побочными: его любовь к песне и шутке, к устроению браков, порывистость и непосредственность, наконец, страсть к хирургии. Внимательно всмотревшись не только в действия Петра, но и в результаты этих действий, мы видим, что Пётр использует и эти свойства для устроения государственных дел.

Пётр любит веселье ассамблей, но и на ассамблее он сближает нужных ему людей, сбивает спесь с бояр. Он сватает Любу за Антона, но цель его — этим и подобными браками передать богатые, но хилеющие боярские вотчины в руки предприимчивого купечества. Таким образом, и в этих «побочных» чертах проявляется дальновидность и государственный ум Петра.

Актёр, который будет играть Петра, должен отказаться от ходячих представлений о Петре, и играть его точно по моей пьесе.

Пётр не должен «напускать» на себя никакого величия (значительность и величие его образа создадут и подчеркнут другие актёры), а напротив, поражать и подкупить своей простотой и непосредственностью.

Основные этапы поведения Петра в первом акте таковы.

При появлении это расшалившийся большой ребёнок. Он идёт в обнимку со шкиперами, пригнувшись, прикрыв, как и они, лицо шляпой, заранее радуясь «сюрпризу» внезапности своего появления. Он в приподнятом от доброй выпивки настроении. На уговоры Акакия петь для всех, со словами, он отвечает капризным бормотанием, но, как только Акакий тычет пальцем в составленные самим Петром ассам-блейные правила, Пётр понимает, что он первым должен дать пример выполнения их. Он объяснительно бормочет шкиперам: ничего, мол, не поделаешь, и песня поётся вслух.

Сцена с Жулёвым. Пётр с гордостью представляет голландцам своих российских негоциантов, но, узнав, что один из них осрамил его воровством, приходит в ярость. Поэтому, если актёр не вскроет и не «подчеркнёт гордости Петра своими российскими людьми, не будет понятна причина его бешенства.

Жулёва он бьёт всерьёз, но спокойная выдержка Ивана заставляет его одуматься, и слова «Ладно, всё, пусти» он произносит, как обещание: больше бить не буду.

Сцена с Иваном. Однако гнев Петра не проходит сразу. Он только приглушён, ищет выхода и готов обрушиться на Ивана, дерзнувшего вмешаться в действия царя, применить по отношению к нему физическую силу и тем самым проявить недопустимую на людях непочтительность. «По какому домыслу меня коснулся?» — опрашивает Пётр. Это а Петре говорит недоверчивость властителя, помнящего бунты. Но лишь только Иван объясняет, что всё сделано по приказу Петра, положение спасено: Пётр сразу высоко оценивает такт и изобретательность Ивана, прекратившего публичную расправу над Жулёвым и вместе с тем действовавшего по его же царскому велению. Только после этого Пётр обретает прежнюю беспечность, успокаивается, и гнев его сменяется добродушной улыбкой.

Сцена с Антоном. Пётр прекрасно видит глупость Антона. Весь «экзамен» ведётся им весьма иронически. Но в этой сцене очень важно выявить и подчеркнуть великую веру Петра в силу просвещения. «Не из таких ещё оболтусов наука людей делала!» — говорит Пётр. Поэтому он посылает Антона за границу и охотно берётся устроить его брак с

Любой, однако только после того, как Антон станет капитаном. К Антону Пётр снисходителен, учитывая заслуги перед родиной его отца — боярина Якова Свиньина, передового человека и своего соратника.

Сцена с Ненилой. Ненила — главная пружина борьбы старой, боярской Руси с Петром. Положение осложняется тем, что часть боярской знати имеет неоспоримые заслуги перед родиной и перед ним. Не считаться с этим Пётр как великий государственный деятель не может, однако поступаться в угоду им насущными интересами государства он также не способен. Поэтому с Ненилой Пётр пытается говорить сначала благоволительно, но, встретив сопротивление, переходит на официальный тон и, воспользовавшись её же терминологией, грозно говорит: «Кому — Питер, а тебе — царь всея Руси». Он может быть запросто со своим человеком — Акакием, иностранными шкиперами, но перед Ненилой выдвигает незыблемый для неё авторитет царской власти. Дав почувствовать Нениле непререкаемость своей воли, он говорит: «Пережить-то ты меня переживёшь, а вот переспорить — не переспоришь».

Однако в четвёртом акте одними приказаниями Пётр не ограничивается. «И когда Ненила пытается бить Петра его же оружием, ссылаясь на закон, на нерушимость царской воли и долга царя: «Ты дал слово. Ты обязан защищать боярское имущество, — это в твоём же законе написано!», а за нею стоят глухо ропщущие бояре, Пётр требует от Акакия чётких формулировок законности своих действий. Сцена издания нового закона очень важна для обрисовки образа Петра и характеристики его правления. Она прежде всего показывает, что многие законы Петра диктовались самой жизнью, насущными интересами государства (в данном случае частным происшествием). В ней надо подчеркнуть быстроту и дальновидность, с которыми Пётр по частному случаю проводит далеко идущие, государственно-важные решения, смело сметая с пути все препятствия, мешающие его замыслам. Таков Пётр с противниками. С преданными ему людьми он попрежнему прост и непосредственен. «Выходит, это я напугал,— шутливо говорит он.— Ну, я напутал, я и распутаю».

Порывистость, благоволение, шутка, грозная интонация — всё это проявления смены чувств Петра, и за всем этим кипучая деятельность и неустанная забота о благе и процветании отечества—вот основные черты великого преобразователя. Те же черты Пётр любил и высоко ценил в других. Актёру необходимо подчеркнуть эту смену чувств, слить эти черты в единое, органическое целое, и тогда образ Петра станет живым в близким зрителю. Ещё раз подчёркиваю: Петра надо играть проще и живей, тогда само собой придёт и величие.

АКАКИЙ. Его роль—одна из самых сложных и трудных в пьесе. Легче, всего автору было бы дать мудрого наставника, государственного мужа. Но это было бы скучно и главное — фальшиво. Пётр умея ми риться с недостатками нужных ему людей. Он очень ценил долголетнюю дружбу, верность и преданность Поэтому положительное отношение Петра к Акакию ни в коем случае не должно умалять образ Петра. Наоборот, оно должно подчеркнуть его проницательность в подборе людей. Но для этого артисту, играющему роль Акакия, необходимо отрешиться от обычного амплуа комика в примитивном истолковании этого слова.

Портрет Акакия у меня обобщённый, собирательный. Я соединяю в лице Акакия и черты Никиты Зотова, и князь-кесаря Ромодановского, и тонкого дипломата того времени — Толстого.

Акакий любит выпить, непрочь завести интригу с пышной хозяйкой трактира, любит пошуметь и пошутить, но он горячо предан Петру, и всё его действия в конечном счёте должны дать положительный результат. В первом акте Акакий требует от всех строгого соблюдения введённых Петром ассамблейных правил, во вторам он, рискуя поссориться с возлюбленной, торгуется за каждую государственную копейку. Он явно против Свиньина и за Ивана, и в том, что молодые дворяне положительно относятся к Ивану, есть и его заслуга. В третьем акте Акакий проявляет государственный ум, когда, по праву старого учителя, кричит. на Петра. «Ты школько человек учитьшя пошылал? Двадцать два. Я школько тебе капитанов привеж? Двадцать (два. А тот ли, другой ли — государству твоему на сие «плевать, дашь бы дельный был.» И Пётр прекрасно понимает, что Акакий прав. Поэтому, не засушивая образ Акакия, актёр всё же должен создать положительный облик жизнерадостного, легкомысленного в забавах, но мудрого в делах русского человека того времени, который, по признанию взыскательного Петра, «не подкачал, соблюл, молодцами капитанов привёз».

Было бы грубой ошибкой делать из Акакия только бражника: Акакий — тонкий, умный чиновник и царский советник. Он — невозмутимый эпикуреец. Своё: «Стой! Молчать! Правило!» он не кричит, а важно провозглашает. Ему не чуждо чувство нового. В первом акте он появляется в довольно несуразном парике. Во втором акте Акакий — галантный мужчина: парик ка нем европейский, платье сидит безупречно, он даже щеголеват, но в меру. Актёр должен смешить, не будучи сам смешным. Акакий очень умён, находчив, ловок, настойчив. Пётр это знает я ценит. Однако, поскольку Акакий — бражник, за «им нужен глаз да глаз. В сцене четвёртого акта, после зубодрания (при котором с Акакия падает парик, обнажая голый череп), дьяк совершенно свирепеет, обращается с Петром, как с бывшим учеником, даже кричит на него, убеждённый в своей правоте. Величие Петра в том, что он это понимает. Поэтому он я говорит Акакию добродушно-примирительным и даже смущённым тоном: «Ну… ну… расплевался.»

Солидность, важность невозмутимость Акакия ещё больше оттеняют комизм тех положений, в которых эти черты в силу обстоятельств покидают его (драка с Мутоном, сцена зубодрания и др.). Но Акакий быстро находит себя. Намяв бока Мутону, он, уходя, не забивает любезно раскланяться и сказать Ниниш: «Всегда к вашим услугам», а сплоховав с дипломом Антона, обратить внимание царя на то, что интересы государства от этого не пострадали. Положительное отношение Акакия к Ивану и презрительное — к Антону, его находчивость только подчёркивают его незаурядный ум и проницательность, которые он неоднократно обнаруживает в затруднительные для себя и даже Петра минуты.

АНТОН — недоросль. Это смазливый, необычайно самонадеянный и очень глупый юнец, совершенно уверенный в том, что он, Антон, венед творению, что все должны служить ему, восхищаться им, влюбляться в «его. Его «пунктик» — дворянская честь, знатность и родовитое происхождение. Поэтому в сцене второго акта, узнав, что Иван за него откликается на вызовы «в академии, он действительно чувствует себя оскорблённым. Но достаточно Ганнибалу нажать нужную пружинку, заявив, что Иван будет называться Антоном по его, Антона, повелению, как Антон вполне удовлетворён. Достаточно Ивану «объяснить», что он, Иван, добивался любви Жермены от имени Антона, по его воле и для него,— и тот в восторге. Заносчивость Антона — результат его крайней ограниченности и невежества.

Актёру, играющему Антона, особенно важно усвоить, что смена чувств его героя совершается без всякой последовательности, без перехода, внезапно. В первом акте, только что прошипев в страхе Ивану: «Молчи, тварь подлая, меня назовёшь— запорю», он, заметив, что Иван в милости у царя, тотчас же кричит: «Мой!» После реплики Петра и его вопроса: «Имя?» Антон пугается и робко называет себя. Но как только Пётр (в память о заслугах отца) целует Антона, последние принимает это как должное и тотчас становится развязным. Во всех ответах Антона Петру и даже в ответе: «Ещё других наук не превзошёл» должно сквозить тупое самодовольство. Нюансы в поведении Антона на сцене не нужны, контрасты должны быть резкими. Непосредственность, с которой он в первой картине четвёртого акта кричит о Любе: «Позвольте, маман, это не та!», детский страх перед необходимостью опуститься на колени по требованию матери, наконец, его напыщенно-торжественное: «Вуаля — привёл!» в последней картине — всё это должно быть до предела наивным. Только тогда Антон будет по-настоящему смешон, и контраст его с благородным и умным Иваном достигнет необходимой разительности.

МОЛОДЫЕ ДВОРЯНЕ — опора и будущие соратники Петра, преемники и продолжатели его славных дел. Это тот цемент, с помощью которого Пётр надеется скрепить новую Русь. Необходимо показать, что Пётр не ошибся в своих расчётах, и подчеркнуть, что на одного бездельника Антона Свиньина приходятся сотни честных русских людей, на которых Пётр опирается. Во главе молодых дворян стоит Корсаков. Глупейшие рассуждения Свиньина о «чести дворянской» Корсаков обрывает слонами: «Честь чести рознь, сударь Актон Яковлевич! Нынче наша честь — обучиться да царю и родине служить». Молодёжь добросовестно готовится к тому, чтобы со славой справиться с такой задачей. Молодые дворяне полны глубокой любви и преданности родине и Петру. Лаже за пирушкой они клянутся стать капиталами «в назначенный им срок», а Корсаков отказывается пить «за милую» и за «Францию нарядную» и поднимает бокал «за родину любимую, за нашего Петра». Положительное отношение к Ивану и презрительное к Антону рисует молодых дворян как передовых людей своего времени. Стрешнев с восхищением говорит об Иване: «Голову об заклад—далеко пойдёт!» Слова Акакия: «Моя бы воля, я бы его и навсегда с Антошкой местами переменил» выражают мнение всей передовой дворянской молодёжи.

Постановщик должен зорко следить, чтобы будущие капитаны не изображались «по-опереточному», весёлыми, бесшабашными кутилами. Их поведение выправка, положительное отношение к Ивану н презрительное к Антону должны быть как бы продолжением линии; Петра… Эти качества и дадут основание Петру с гордостью представить Корсакова иностранным гостям как «собственного нашего российского шкипера».

ГАННИБАЛ, в биографии которого много сходного с биографией Ивана, даёт Ивану возможность продолжать образование и берётся устроить его судьбу. Необходимо, чтобы зритель полюбил благородного предка нашего Пушкина.

СМУРОВ — отнюдь не купец-самодур. Ои рад высокой чести, — у него ассамблея! Однако он не кичится этим. Он горячо любит дочь и готов пойти на всё, чтобы сделать её счастливой. Смуров сметлив, деятелен, честен и полон чувства собственного до сгоинства, но не выставляет этого напоказ. Только в разговоре с Ненилой (четвёртый акт) он доказывает что знает себе цену.

В первом акте два Смурова: один — до опьянения, другой — после. Этот второй находится в блаженно-радушном состоянии. Он всем хочет угодить, но не угодлив, и всех слушает. Когда Акакий велит ему быть с Петром запросто, Смуров «простодушно хлопает Петра по плечу, приговаривая: «Валяй, садись Питер», но тут же на минуту трезвеет, спохватывается, истово крестится и шепчет: «Господи, это я царю-то?», а затем опять впадает в состояние умилённого блаженства.

На фоне хмельной радости Смурова по поводу сговора дочки, должна ещё разче проступить душевная драма Любы. Обморок дочери приводит Смурова в себя, и в последней фразе его: «Доченька, что с тобой, очнись» должна звучать горячая любовь и тревога.

Ни в коем случае не следует переигрывать ни сцены опьянения, ни страха при появлении Петра. Смуров должен быть представлен, как честный поставщик, прекрасно понимающий, что его интересы совпадают с государственными замыслами Петра. Он непрочь породниться с боярами, но в душе посмеивается над их ограниченностью, спесью и никчёмностью. В противовес пройдохе Жулёву Смуров должен оставлять у зрителя самое положительное впечатление.

НЕНИЛА частично уже охарактеризована в указаниях к образу Петра. Ей 40—45 лет. Это женщина властной, сухой, холодной красоты, умная, цепкая, по-своему практичная. Держится она с большим достоинством, граничащим с высокомерием. Ни в коем случае её нельзя трактовать как «комическую старуху», но вместе с тем это никак не Салтычиха и не Кабаниха. Её протест против Петра — это протест установившегося уклада против смелого преобразования. В пьесе она (а не спившиеся, деморализованные бояре) представляет ту старую Русь, которую ненавидит, с которой борется и с которой ещё считается Пётр. Ненила говорит спокойно, повелительно, медленно, с достоинством. Лишь один раз, в конце первого акта, когда речь идёт об отправке сына за границу, она изменяет себе, в голосе её прорываются живые нотки, выдающие её тревогу: «Господи, как умолить-то его, не знаю… Господин Питер!» — взволнованно говорит она. Её борьба с Петром в четвёртом акте — поистине отчаянная. Чувствуя, что почва ускользает из-под её ног, она не складывает оружия и борется до последней возможности. Тем разительнее должно предстать перед зрителем её поражение, тем ярче должно выступить торжество Петра. Её борьба с Петром весьма символична. Борясь за сына, она борется за свой привычный уклад жизни. Убедившись в никчёмности сына и в превосходстве над ним Ивана, Ненила с горечью говорит Антону: «Благодари царя… позор мой!» Из гордости она не уходит, присутствует при, возвышении «Ивашки» и бросает ядовитую реплику по адресу Ивана: «Холоп он! Какая Русь ему родина?» Этим она старается ещё раз унизить дело Петра и подорвать к нему доверие. Ответ Ивана и Петра наносит Нениле и в лице её всей старой Руси жестокий удар.

ИВАН. Основные его черты — спокойствие, выдержка и быстрая реакция.

Судьба научила Ивана сдерживать свои страсти, кипучесть своей натуры. Она одарила его умом, юмором, сметливостью, тактом и находчивостью. Впервые его встинная натура обнаруживается в разговоре с Любой (до дуэта). Затем с новой силой она проявляется в ответе Смурову на вопрос, пошёл бы он, Иван, служить ему: «Всей душой, всем сердцем служил бы, Карпий Семёнович!» После этого Иван попрежнему спокоен, ловок, одержан вплоть до финала первого акта, где он вне себя от горя и страсти. Это горе Пётр принимает за горе верного слуги, не желающего расстаться с господином.

Иван второго акта — интеллигент своего времени. Гордость его ещё более страдает от унизительного рабства, и жажда воли ещё острее. Его стремление к знаниям так велико, что он готов стерпеть любые издевательства Антона, лишь бы доучиться.

В сцене с маркизой Иван сразу понимает, что благодаря его ошибке (реплика: «Здесь») дворяне хотят позабавиться на его счёт, а также на счёт маркизы, и пользуется этим, чтобы выпрямиться во весь свой рост. В реплику: «Распустим паруса!» он вкладывает всю свою волю, и смысл подтекста всего его дальнейшего поведения таков: «Ну, хорошо! Покажу я вам, что такое настоящая галантность и европейский лоск».

С Жерменой он говорит без тени смущения, по-французски, то есть остроумно, стремительно, легко, как истый галантный кавалер XVIII века. Он до конца входит в свою роль и с этого момента до конца второго акта безраздельно властвует на сцене. Любезные дерзости, которые он говорит Жермене, должны быть в то же время проникнуты чувством восхищения перед ней, особенно фразе: «Есть взоры, в которых так приятно потонуть…» За ней следует «поединок глазами», от которого у маркизы, великолепно знающей силу своей красоты и очарования, кружится голова. Она опускает глаза и, отдавая должное Ивану, говорят: «Довольно, капитан. Признаю себя побеждённой…»

Третий акт очень сложен для актёра, играющего роль Ивана. Основное, что должно быть усвоено: у Ивана действительно закружилась голова от всей этой сказочной ночи, от красоты маркизы, от её признаний. Но решающим моментом является фраза маркизы, из которой от узнаёт, что она верит в его силы и будет его любить без поместий, без знатности, таким, каков он есть на самом деле. На Руси ему как будто бы и терять нечего. Он — раб. В измене Любы он убеждён. Во Франции его ждёт любовь красавицы, любимое дело — навигация. Всё это вместе с ароматом ночи, обаянием Жермены, жаждой свободы и вырывает у Ивана обещание остаться. Но следующий разговор с Жерменой должен показать зрителю лучшие, благородные черты характера Ивана. Ненависть к рабству заставляет его бежать от рабства объятий, гордость человека возмущена, даже испугана потоком покровительства, который Жермена считает вполне естественным.

Именно в этот момент (ещё до появления Ганнибала и Дианы) Иван стряхивает с себя очарование волшебной силы и принимает решение вернуться. Верность Ганнибала — не русского человека — Петру лишь укрепляет Ивана в уже принятом решении.

С момента, когда он «разоблачён», не успев саморазоблачиться, когда он в Жермене чувствует и видит своего извечного врага — владелицу, хозяйку, с него слетает последнее очарование Жерменой. Не страсть, а презрение испытывает он к легкомысленной маркизе. Никакой душевной драмы от её отступничества он не переживает. Его цель — спасти положение с наибольшей для себя честью, не уронив при этом достоинства молодых дворян. Всё это выражено в арии «Я — только мужик», где ирония должна быть крайне замаскирована для действующих лиц, но совершенно понятна зрителю. Только в одном месте арии Иван внезапно на мгновение выпрямляется: «Вы мне и ни к чему и не по вкусу!» Это оскорбление Иван дерзко бросает в лицо Жермене, а затем он снова покорный слуга Антона. И только в финале картины, когда Жермена швыряет ему золотой, Иван в отчаянии хватается за голову и падает на ступеньки опустевшей террасы. На этом должен итти занавес.

Роль Ивана в четвёртом акте ясна и не представляет больших трудностей для исполнителя. Здесь важно правильное истолкование и подача трёх ключевых фраз, первая из них: «Теперь — всё. государь» (когда Люба опустила голову к нему на плечо). Она должна быть произнесена спокойно, как деловой отчёт.

Вторая фраза: «Уволь, государь! Что я с таким делать буду?» — выражает испуг перед тем, что ему првдется возиться с оболтусом Антоном как матросом своего экипажа.. Кроме того, Иван понимает, что ему, бывшему крепостному, дворяне не простят такого унижения человека их среды. Поэтому, под предлогом непригодности Антона, Иван отклоняет неудобную ему ситуацию. Следовательно, испуг этот нарочито комический.

Третья фраза: «Какая Русь мне родина?!» — самая важная и значительная во всей роли Ивана, поэтому она должна быть самой горячей и искренней. В ней и в её продолжении — весь Иван.

ЛЮБА. Это умная русская девушка, воспитанная на воле, а не взаперти, в терему. Она своевольна и свободно распоряжается своим сердцем. Она любит того, кто ей по душе, кого она сама избрала, несмотря на то, что отлично понимает неравенство с ней возлюбленного. У неё сильный характер. Она цмеет быть преданно любящей, но не покорной,

ГЛИКЕРИЯ — во всём полная противоположность Любе. Особенно необходимо актрисе подчеркнуть, что из-под внешней «ультраевропейской» оболочки выпирает вульгарное, безграмотное нутро тупой купеческой дочки, гонящейся исключительно за внешним лоском. Её ограниченность сродни Антону Свиньину. В четвёртом акте она уводит Антона, как бычка на верёвочке, как свою полную собственность.

ЖЕРМЕНА ни в коем случае не кокотка. Это придворная фаворитка, в стиле Помпадур, достаточно известная и родовитая для того, чтобы иметь право выбирать возлюбленных и бросать их. Иван — первый мужчина, не упавший к её ногам. Возможно, что она полюбила бы его по-настоящему, навеки. Но обман, сделавший её посмешищем русских дворян, всколыхнул её гордость. В лице Ивана она чувствует сильного, умного, непримиримого и в то же время благородного противника, бороться с которым ей нелегко. От этого ещё сильнее страдают её самолюбие и гордость. Её последний удар, нанесённый Ивану, вызван не сознанием её превосходства над ним, а, наоборот, сознанием своего бессилия. Тем более из Жермены не надо делать своенравной «барыни». Её фраза: «То, что меня целовал мужик, я бы «как-нибудь перенесла, ио что от меня отказался мужик — это нестерпимо» и является ключом к её (поведению в финале акта. Её легкомыслие должно быть очаровательным, проникнутым «культом любви XVIII века», о котором нам повествуют бытописатели этой эпохи.

Таковы мои пожелания в отношении трактовки образов.

Николай Адуев

Наилучшем решением этой песни автор считает изображение шкиперами каждого куплета, то есть сопровождение песни пантомимными, крайне условными жестами.

Этот хор может быть и финальным, при отплытии фрегата вместо «Голландской моряцкой».

В афишах и программах. необходимо печатать «Питер», чтобы не срывать эффекта неожиданного появления Петра на сцене.