«Секретная должность агента Рейли»

Александр Быков Секретная должность агента Рейли

Предисловие

В последние зимние дни 1918 года в Петрограде случился невиданный дипломатический казус. Посольства стран Антанты, прежде имевшие единую позицию по всем вопросам в отношении России, разделились на две неравные группы.

Большинство дипломатов во главе с представителями Великобритании и Франции поспешили уехать из Советской России, опасаясь захвата немцами столицы и возможного плена. По их общему мнению, что-либо делать в стране было совершенно невозможно.

Однако вернуться на родину им помешала Гражданская война в Финляндии. Только англичане смогли перебраться в нейтральную Швецию и оттуда попасть в пределы Соединенного королевства. Остальные посольства, потеряв около месяца, вынуждены были вернуться в Россию.

Другая группа дипломатов во главе со старшиной дипкопуса американским послом Дэвидом Френсисом решила остаться по месту первоначальной аккредитации, но избрала местом пребывания город Вологду.

Это событие первоначально вызвало недоумение и иронию у Советского правительства, которое, перебравшись в марте 1918 года в Москву, ставшую новой столицей Советского государства, полагало, что дипломаты последуют за ним. Однако в Москве продолжили работу только консульские учреждения, торговые и военные миссии, несколько общественных организаций типа Американского Красного Креста.

Посольства американское, бразильское, китайское, японское и сиамское начали работу в Вологде. В апреле 1918 года к ним присоединились французы, итальянцы, сербы, бельгийцы, возвратившиеся из Финляндии. Летом в Вологду прибыла и английская миссия во главе с поверенным в делах Великобритании Френсисом Линдлеем.

Дипломаты стран Антанты снова оказались вместе. Разногласия были преодолены, и в ходе дискуссий дипломаты определились с позицией по России. Они поддержат оппозицию, которая выступит против правительства Ленина, вплоть до военного вмешательства на стороне противников большевизма, ктобы они ни были.

Пребывание дипломатического корпуса в Вологде, которую посол Френсис с гордостью называл «дипломатической столицей России» к началу лета 1918 года превратилось в огромную проблему для Советского государства. Политические события вокруг Вологды сплелись в огромный запутанный узел, который надо было разрубить.

В Вологде в это время с разными целями побывали известные политические фигуры, такие как Борис Савинков и Карл Радек. Здесь томились в ссылке бывшие великие князья Романовы, действовала Советская ревизия под руководством большевика Михаила Кедрова.

Вологду избрал местом своего пребывания и знаменитый британский агент Сидней Рейли, который выполнял секретные задания под крышей британского вице-консульства, где под именем Джона Гиллеспи значился в должности секретаря. Это обеспечивало ему дипломатическую неприкосновенность и возможность свободного передвижения по стране.

Рейли не сразу входит в когорту главных персонажей романа. Его роль усиливается с каждым новым сюжетным поворотом, и к концу произведения становится ясно, что деятельность агента британской разведки в событиях тех месяцев трудно переоценить.

Книга наполнена не только политическими сюжетами. Дипломаты — тоже живые люди. Автор постарался описать максимально реалистично быт того времени, использовав многие доступные источники.

Читатель побывает на дипломатических чаепитиях, узнает истории из вологодской общественной жизни весны-лета 1918 года, будет следить за судьбой тех русских людей, кто оказался так или иначе связан с посольствами в Вологде. Это многогранная и весьма интересная тема, и она не заканчивается в финале этого романа. Автор предполагает посвятить ей еще несколько литературных сюжетов. Поэтому, как говорили в начале прошлого века, продолжение будет…

Город Вологда просыпался рано. Первыми нарушали тишину утра дворники. Они убирали грязь и нарочито громко переговаривались друг с другом, словно выражая презрение к остальным еще спящим гражданам. Затем по улицам начинали грохотать извозчики, успевая по утренним заказам. После семи часов пешеходная часть наполнялась прохожими в основном из числа работников наемных специальностей.

Торговля в рядах и на рынке начиналась еще затемно. Приезжали крестьяне из окологородья. Они обеспечивали продуктовое изобилие города. Сделав выручку, часто отдав весь товар оптом, они тут же тратили деньги на мануфактуру, всякие городские штучки и довольные, с гостинцами, спешили домой.

Были в городе и другие торговцы. Они, наоборот, сначала везли в деревню разнообразный городской товар и меняли его на продукты, и потом эти продукты в городе выкладывали на продажу. У таких цены выше раза в два против обычных, но зато всегда можно заказать нужный товар. Торговля — их работа.

Власть называла их спекулянтами и время от времени преследовала. Народ прозвал торговцев «мешочниками». Они брали штурмом поезда, ехали во все концы страны. Казалось, что «мешочник» всегда в пути, и в его мешке-«сидоре» есть что-то на обмен или продажу.

При всей внешней неблаговидности этих торгашей, они вполне успешно решали вопрос со снабжением и города, и деревни товарами повседневного спроса. Мешочники были мастера мелочной торговли: предлагают, заманивают купить — не откажешься, торгуются так, что поневоле уступишь.

Интеллигентная публика, хозяева торговых площадей и прочее начальство появлялись на улицах города в последнюю очередь. В девять открывались конторы и учреждения.

Продавцы газет, получив в типографиях тираж утренних изданий, спешили доставить его по адресам подписчиков и продать всем желающим на улице.

— Срочное сообщение, только в «Вольном голосе Севера», — кричал бойкий мальчишка разносчик, — тревожные новости о чехословаках! Японская интервенция во Владивостоке! Бельгийский посол покинул Вологду!

— Интервью американского посла Френсиса, — перебивал его другой продавец газет, — Америка протягивает России руку помощи! Еврейская община собирает средства на помощь евреям-беженцам! Поражение красных финнов! Генерал Маннергейм захватил всю территорию южной Финляндии!

— Мальчик, сколько стоит газета с новостями про Финляндию? — скромно одетая девушка лет семнадцати посмотрела на продавца газет.

— Рубль, пожалуйста.

— Спасибо, но мне дорого.

— Ну как знаете, осталось всего десять номеров. Горячие новости! Финская красная гвардия отошла в советскую Карелию! Эскадра союзников обороняет Мурманское побережье от немцев! Спешите купить, свежие новости! Только в нашей газете!

Девушка шла на базар. Вчера вечером она закончила плести ажурную кружевную окантовку для батистового платка и сегодня мечтала продать изделие, чтобы купить хлеба и картошки. Кружева еще в детстве ее научила плести няня, которая была родом из Вологды. Когда-то девушке кружевоплетение казалось забавой, и изящный воротник или манжеты для гимназического платья собственного изготовления были милым аксессуаром в девичьем гардеробе.

Ее отец служил в армии, имел чин генерала. Семья кочевала по городам, жила в казенных квартирах. Потом отец вышел на пенсию и поселился в столице.

В феврале 1917 года случилась революция, и дочь генерала, не закончив курс в Смольном институте, как и другие, вынуждена была оставить учебу. Потом был ужасный Октябрьский переворот, когда власть захватили большевики, и ее отца лишили пенсии. Жить стало не на что.

Семья генерала, согласно декрету новой власти, должна была убирать снег с улиц. Им грозили уплотнением, подселением в квартиру других жильцов. Говорили и о выселении из казенного жилья, которое теперь стало общенародной коммунальной собственностью.

Неожиданно им повезло. Нашелся квартирант, молодой офицер-фронтовик, который внес в жизнь девушки не только надежду на лучшее, но и неведомое ей ранее чувство, которое называется любовь. Она не сразу поняла, как дорог ей этот подпоручик, сначала воспринимала его как любезного собеседника, потом как друга и, только когда он уехал по делам в Финляндию и не вернулся, поняла, что значил для нее этот молодой человек.

Она не знала, что с ним могло случиться. В Финляндии шла война. До Петрограда доходили слухи о больших человеческих жертвах с обеих сторон. Он обещал вернуться через неделю. Прошло больше месяца, но никаких известий.

Жизнь в Петрограде стала просто невыносимой, на грани голодной смерти. Однажды мать девушки получила письмо от бывшей няни, которая звала их пересидеть тяжелые времена в Вологде. Няня сообщала, что для них есть жилье, в городе относительно спокойно и неплохо с продуктами.

Родители девушки подумали и решили, что надо принять заманчивое предложение. Тем более, что выселение из квартиры стало близкой реальностью. Какой-то бывший сослуживец генерала тоже уехал с семьей в Вологду и, по слухам, устроился неплохо. Он поступил на работу в статистический комитет, снял квартиру и как ценный специалист получил право на дополнительный паек.

Дочь не смела сказать отцу о своих чувствах. Он никогда бы не понял ее. По мнению генерала партия для единственной дочери могла быть только из высшего общества, как минимум с дворянским титулом. А тут наполовину штатский, офицерик-разночинец после краткосрочных курсов. Хорошо хоть обстрелян в боях и имеет награду, это безусловный плюс, но все равно, на роль генеральского зятя не подходит.

Мать девушки обо всем догадывалась, видела как страдает дочь, как не хочет она уезжать. Но что можно сделать, если от человека долгое время никаких известий, и оставаться на прежнем месте больше нет возможности.

Когда в конце концов им вручили бумагу из домового комитета с требованием уплотниться, оставив на троих одну комнату, семья генерала стала собирать вещи, чтобы покинуть Петроград.

Сборы были недолгими. Взяли то, что было возможно унести в руках. Потом был вокзал, поездка в заплеванном вагоне, в котором не прибирались со времен февральской революции, и через два дня генерал с женой и дочерью оказалась в Вологде.

Няня предоставила бывшим хозяевам две комнаты на первом этаже небольшого деревянного дома. Про такие строения в Вологде говорят: «на три окошка». Но семья генерала была рада и этому. Дочь быстро вспомнила, как надо плести кружева. Няня «благословила» ей пяльца[1] для плетения, дала сколки[2].

Кружева в городе даже самой тонкой и изящной работы стоили дешево. Предложение существенно превышало спрос. Плести умела большая половина женского населения Вологды, а покупали кружевные вещи только приезжие. Каждый день, в первой половине, дочь генерала выходила на базар со своим рукоделием и пыталась что-то продать. Иногда ей везло, изделие находило покупателя, и она с новой силой начинала плести очередную красивую вещицу, все-таки заработок.

Звали дочь генерала Елизавета Мизенер.

Газета с новостями из Финляндии никак не выходила у нее из головы. А вдруг там что-то найдется и о ее любимом подпоручике Иване Петровиче Смыслове?

Не может же так оказаться, что человек пропал безо всякого известия! Наверняка он воюет, и может быть о нем будет какое-то сообщение в газетах? Она очень хотела побыстрее продать этот платок с кружевной каймой, купить газету и обязательно прочесть новости из Финляндии. Вдруг там будет что-то важное.

Лиза встала в кружевном ряду. Здесь товар предлагали «с рук», прилавков не было. Кружева держали на согнутой в локте руке, перекинув через неё несколько изделий. У кого была всего одна вещь, демонстрировали ее на пальцах рук. Главное в этом деле — убедить покупателя приобрести абсолютно бесполезную красивую безделушку. Охотников до кружев было немного, и продать что-нибудь считалось огромной удачей.

Слуга американского посла Филип Джордан пребывал в благостном настроении уже второй месяц. Еще бы, после стольких мытарств с переездом и походным бытом в вагоне, он наконец-то стал полноправным управляющим. В Вологде в его распоряжении большой даже по петроградским меркам дом в два этажа, пятнадцать комнат с мебелью и всем необходимым для жизни. Под его началом повар из местных и женщина, которая убирает помещения.

За всем хозяйством надо следить и указывать, что и когда делать. По мнению чернокожего слуги кроме него, Филипа, никто толком сообразить по хозяйству не мог.

Продуктами Джордан тоже занимался сам, не доверяя это важное дело никому. Не довольствуясь употреблением американских консервов, он лично ходил на рынок и покупал для посольства разносолы. После Петрограда Вологда радовала Филипа не только ассортиментом продукции, но и ценами.

Базарный быт здесь выглядел куда более спокойным, чем в бывшей столице: ни реквизиций тебе нет, ни облав. Большевики — в основном солдаты, на рынке ведут себя как покупатели, а не как бандиты.

Филип ходил по рядам почти ежедневно. Он уже заприметил, что в Вологде много необычного товара. Особенно поразили Джордана местные кружева. Кажется, как же трудно сплести такое тонкое и ажурное изделие, но здесь плетут все, от маленьких девочек до старушек, и стоит это совершенно ничтожные по сравнению с работой деньги.

«Местные женщины — не коммерсанты, — думал Филип, — в Америке одно такое изделие прокормило бы в течение месяца целую семью, а здесь его продают по стоимости поденной работы, они совершенно не знают цену своего труда. Ах если бы не война, — думал предприимчивый негр, — я обязательно бы закупил партию этого кружева и с большой выгодой продал бы потом в Америке».

В кружевных рядах он заметил юную девушку, явно не простолюдинку. Она держала в руках носовой платок с кружевной окантовкой удивительно изящной работы.

— Сколько стоит? — спросил Филип по-русски.

— Семь рублей, пожалуйста, — ответила девушка.

— Do you speak Enlish? — перешел на английский Филип.

— Je ne parle pas anglais[3], — ответила ему собеседница на хорошем французском языке.

— Est-il possible?[4] — так же по-французски спросил Филип. Поскольку на этом все его познания в языке Наполеона заканчивались, он снова перешел на ломаный русский, которому обучился на улицах Петрограда.

— Чья будешь?

— Мизенер, Елизавета, — ответила собеседница, — дочь отставного генерала.

— Зачем торгуешь? Это дело не генеральское! — строго спросил Филип.

— Голодаем, батюшку пенсии лишили, продаем рукоделие, на хлеб собираем.

Филип помрачнел, ему было непонятно, как это можно, заслуженного генерала, проливавшего кровь за отечество, под старость оставить без пенсии?

— Где живешь?

— На квартире в частном доме, за дрова тоже надо платить.

— Вы беженцы?

— Да, из Петрограда, спасаемся от большевиков. Сюда много дворян приехало из столиц, в Вологде спокойно, не грабят, не стреляют.

— Но тут тоже большевики?

— Эти не злые. Я даже говорила с одним, — ответила девушка, и он сказал, что у него в деревне невеста тоже плетет кружева.

— Я куплю у тебя этот платок, — деловито сказал Джордан.

Он полез к кошелек, достал оттуда красную десятирублевку еще царского образца, они по-прежнему были в обращении, протянул девушке.

— Вот держи, сдачи не надо.

— Спасибо, — генеральская дочка зарделась от нахлынувших чувств, — кого мне благодарить?

— Благодарить надо посла Соединенных Штатов, я его мажордом, приобрел этот платок для подарка.

— Спасибо огромное, — девушка искренне благодарила необычного покупателя, — Вы очень, очень помогли.

— Приходи к нам в посольство на Дворянскую улицу в здание бывшего клуба, — сказал Филип, — может быть найдется для тебя какая-нибудь работа.

— Буду очень благодарна, обязательно приду, у нас очень стесненные обстоятельства, мы квартируем по соседству, буквально в трех домах дальше по той же улице.

— Договорились!

Филип весело подмигнул девушке и пошел дальше. У него впереди было еще великое множество неотложных дел.

Получив деньги от щедрого покупателя Лиза бросилась искать газетчика, чтобы купить номер со статьей про Финляндию. Увы, деньги оказались потрачены напрасно, в газете ничего не было ни об Иване Смыслове, ни о русских в Финляндии вообще.

После обеда слуга показал послу купленный платок. Френсис причмокнул от удовольствия:

— Какая прекрасная работа, наверное, ты за неё заплатил кучу денег? Когда в 1904 году я был директором Всемирной Луизианской выставки, там были павильоны с кружевами из Бельгии и Франции, и я могу сказать компетентно, что это очень качественное изделие, и оно должно стоить приличных денег.

— Ну что, Вы, губернатор, я сторговал это платок по дешёвке, за него просили тридцать рублей или три доллара. А я купил всего лишь за доллар, русскими деньгами, конечно. — Джордан врал, не краснея, но ведь это же во благо, вот он какой ловкий коммерсант!

— Ты бизнесмен, Филип, — довольно сказал Френсис, — надеюсь, ты не обидел своей ценой мастерицу.

— Что Вы, губернатор, — она осталась очень довольна. Более того, я пригласил её в посольство на работу, нам может потребоваться женская прислуга, а она очень нуждается.

— Скоро ты будешь от моего имени подписывать депеши, — полушутя проворчал Френсис.

— Я свое место знаю, — не растерялся Филип, — домашнее хозяйство на моем попечении, и нанимать работников тоже мое дело, я лучше понимаю, кто нам нужен. Но если Вы хотите это делать сами, то — пожалуйста, — Джордан сложил руки на груди, изобразив большую обиду.

— Ладно тебе, — миролюбиво сказал посол, — я и так работаю по шестнадцать часов. А секретари еще дольше, и чужих забот нам не надо.

— Вот и я о том же, — Филип опустил руки, — я вам докладываю, что к обеду, который Вы назначили на пятницу, продукты закуплены. Осталось приготовить закуски. Для этого собственно я и позвал эту девушку, пусть подработает и поест досыта, она и её семья голодают.

— Добрый ты, негр, Филип, добрый и преданный, потому я и не сержусь на тебя за самоуправство, — заметил посол.

— Я плохого не сделаю, губернатор, можете не сомневаться.

На следующий день дочь генерала Мизенера пришла в посольство. Она несмело стояла в передней и ждала, когда появится её наниматель.

Мимо проходил третий секретарь и переводчик посольства Норман Армор.

— Здравствуйте, барышня! Чем могу быть полезен?

— Я жду одного господина, он такой смуглый, ходит в шубе и котелке.

— А, это Филип, чем же он прельстил Вас, этот дикий мавр?

— Он обещал мне работу. Мы очень нуждаемся.

— Это он может, — сказал Армор, — Работа у него всегда есть. Желаю успеха в вашем начинании.

В эту минуту в дом вошел Джордан. Увидел девушку, разговаривающую с секретарем посольства, слуга напустил на себя важность.

— Вы пришли, Елизавета?

— Да, господин мажордом.

— Мажордом? — Армор чуть не согнулся от смеха, — Что-то я не припомню приказа о новом назначении, видимо он прошел мимо меня, но это форменное безобразие.

Он весело посмотрел на слугу, ожидая, что тот скажет в ответ.

Филип сделал ему «страшные глаза», секретарь решил исправить положение.

— Должно быть, документ был оформлен через личного секретаря Джонсона, он всегда забывает поставить в известность о внутренних перестановках. Ну что, не буду Вам мешать, господин мажордом, — ехидно сказал Армор.

Филип повел дочь генерала на кухню, там у печи готовил обед русский повар.

— Василий, ты просил помощь, вот тебе девушка. Завтра у нас званый обед, надо, чтобы все было «хай класс».

— Непременно, господин Джордан, всё сделаем, как надо. Как тебя зовут, красавица? Снимай пальто, будешь помогать.

— Лиза, — ответила дочь генерала.

— Что ж ты, Лиза на кухню вырядилась в хорошем платье?

— Я не знала, господин Джордан мне не сказал, что надо делать.

Василий подал девушке холщовый лоскут.

— На, подвяжись, и начинай чистить овощи. Умеешь чистить? Что-то я на тебя глядючи думаю, что ты раньше нигде не служила и ничего делать не разумеешь.

— Не служила, это правда, — согласилась дочь генерала, — но я справлюсь, я умею. Она повязала лоскут вместо передника, взяла нож и принялась за работу.

— Ты сама-то откуда, — не унимался повар, — на твои руки посмотреть, так сразу видно, ими не рабатывала, наверняка из дамочек будешь, из дворян.

— Теперь все титулы отменены, и это не имеет значения.

— Ну, знаешь ли, если бы я был дворянином, — Василий мечтательно закатил глаза, — для меня бы это всегда имело значение.

— Мы с вами разные люди.

Разговор прервался, едва начавшись. Повар занялся обедом, а Лиза продолжила упражняться в чистке кожуры.

Норман Армор на лестнице встретил Филипа Джордана. Шутка про мажордома так ему понравилась, что он решил снова посмеяться над слугой.

— Скажите, господин мажордом, — в голосе секретаря было столько елея, что Джордан сразу нахохлился, — где это вы нашли столь очаровательную служанку?

— На рынке, она продавала вещи. Голодают они, вот я и пожалел. Между прочим, — Филип сделал многозначительную паузу, — она — дочь генерала.

— Что!? — Армор чуть не скатился с крутой лестницы, — Что ты несешь?

— Я говорю правду, большевики лишили её отца пенсии, и они остались без средств, вот я и взял её на кухню, пусть подработает и хорошенько поест.

— Ты взял дочь русского генерала в прислуги? Ты понимаешь, что делаешь, башка пустая! Это дочь ге-не-ра-ла! — произнес он по слогам, — генерала, а не повара. Немедленно веди меня к ней.

— Да тут она, на кухне.

Армор скатился вниз по лестнице, открыл дверь на кухню, с высоты ступеней увидел, что внизу девушка из общества, как простая кухарка шинкует овощи.

— Медемуазель, — с пафосом сказал он по французски, — произошло недоразумение, — наш слуга все неправильно понял, Вы не должны работать на кухне, немедленно снимите с себя все эти лохмотья, и я прошу Вас подняться в бельэтаж, я буду Вас ждать.

— Что это он, о чем? — спросил Василий, — ты понимаешь?

— Понимаю, — ответила Лиза, — он просит меня переодеться и немедленно подняться кверху.

— Ха-ха, ловок, — повеселел повар, — быстро присмотрел девчонку. А я-то думаю, откуда такая служанка взялась, ручки белые и языки иностранные понимает. Не иначе, благородная. Крепко вас, дворян, революция прижала, раз соглашаетесь на кухне работать, как простые.

— Позвольте, я пойду, ждут, неудобно, — сказала Лиза.

Она поднялась по лестнице на второй этаж дома. Армор ожидал на диване в рекреации.

— Еще раз, ради Бога, простите нашего слугу, он не понимает, что делает, негры, они как дети.

— Ну что Вы, он очень мне помог. Сначала купил платочек, потом пригласил на работу.

— Но Вы не должны быть на кухне. Ваше место в парадном зале. Вы, как я понял, дочь русского генерала и по статусу можете присутствовать на приемах в посольстве. Завтра мы даем обед в честь вологодского градоначальника, будут важные персоны, я приглашаю вас украсить собою наше скромное преимущественно мужское общество.

— Спасибо, господин дипломат.

— Называйте меня Норман. Норман Армор. Я третий секретарь посольства и уполномочен пригласить Вас с родителями на завтрашний обед.

— Папа болеют, — с ударением на последнем слоге — па сказала Лиза, — мама без него не пойдет.

— Значит, Вы придете одна, и я буду на этом вечере вашим галантным кавалером.

— Merci beaucoup[5], но меня могут не отпустить.

— Никаких «но», вот Вам официальное приглашение.

Армор взял карточку и вписал имя гостьи: «Медемуазель Мизенер».

— Откуда Вы узнали мою фамилию?

— Филип сказал, этот проказник на самом деле большой пройдоха, он вызнал про Вас всё, что нужно.

— Но это я сама ему рассказала.

— Вот и прекрасно. Считайте, что в этот миг сам Господь Вас услышал и послал на помощь своего доброго чумазого ангела, — Армор расхохотался. — Мы Вас ждем завтра в 5 часов пополудни, после фуршета будут танцы, оденьтесь по этому случаю.

— Но у меня нет ничего нового.

— Это не беда, Вы же сегодня работали и можете смело требовать расчет. Вот, — Армор протянул Лизе четвертную купюру, сумму, равную оплате за неделю работы. — Получите, пожалуйста, и прошу Вас, потратьте деньги на всякие женские пустячки: духи, помаду или что там еще? Я хочу, чтобы завтра Вы произвели на всех неизгладимое впечатление, не забывайте, что на завтрашний вечер — вы моя дама!

— Спасибо, я постараюсь.

Дочь отставного генерала ушла. Армор долго не мог прийти в себя от возбуждения.

«Какие же среди этих русских бывают красавицы, в Штатах за такой девушкой, будь она хоть дочь генерала конфедератов, увивались бы лучшие кавалеры. На счастье, завтра на весь вечер она — моя подопечная».

На следующий день в Вологде только и говорили, что о грядущем обеде в американском посольстве. Подобного напряжения не было в местном обществе со времен приездов в Вологду в XIX веке царствующих особ.

К назначенному времени к зданию бывшего клуба одна за другой подъезжали пролетки. Гости, волнуясь по причине важности момента, заходили в дом. У входа их встречал Филип Джордан, одетый по случаю события во фрак. Он широко улыбался и говорил всем по-русски: «Здрассте».

Посол Френсис так же в парадном сюртуке встречал гостей и приглашал в залы на первом этаже. Там уже были накрыты столы.

Кроме американских дипломатов на обеде присутствовали представители других посольств. Бразилец Вианна Кельш как и прежде в Петрограде, взял на себя роль всеобщего любимца. Серб Мирослав Сполайкович, наоборот, надел маску скорби, отождествляя себя с бедами, которые обрушились на сербский народ после 1914 года. Итальянец маркиз де ла Торетта оживленно беседовал с советником посольства Франции Жаном Дульсе. Самого посла Нуланса не было. Его преследовал «дипломатический кашель».[6] Попросту говоря, он не мог видеть этот триумф американской политики и предпочел сказаться больным.

Обед открыл своей речью Полномочный посол Соединенных Штатов. Он говорил о политическом моменте, о том, что президент Вильсон всегда считал и продолжает считать Россию союзницей, и сделает всё, чтобы помочь русским людям в этот тяжелый для них момент. Потом он перешел к любезностям в отношении вологодских властей и заявил, что очень польщен той учтивостью, которую демонстрируют в отношении посольства муниципальные власти. Приглашенные переглянулись, каждый из них принял похвалу на свой счет: городской голова Александров демонстративно поклонился, председатель губисполкома Элиава гордо оглядел присутствующих.

Здесь нет той жестокости, как в столицах, бывшей и нынешней, — продолжал Френсис, — город удивительно спокоен, и я получаю большое удовольствие от пребывания в Вологде. Здание клуба, любезно предоставленное нам, как нельзя лучше подходит для нужд посольства, и я могу с уверенностью сказать, что мэр Нью-Йорка не смог бы сделать для нас большего.

Все встали и начали дружно аплодировать оратору. Филип Джордан, услышав, как посол ловко использовал его каламбур насчет мэра Нью-Йорка, адресованный в письме миссис Френсис, широко улыбнулся.

Потом с ответными речами выступали по очереди все вологодские начальники. Впечатление было такое, что между РСФСР и Северо-Американскими Соединенными Штатами уже давно заключен договор о дружбе и сотрудничестве.

Спустя годы за эти минуты взаимных любезностей местных большевиков будут обвинять в оппортунизме, а Френсиса — в налаживании контактов с врагом.

— Говорят, что Вологда очень старый город, — спросил посол городского голову Александрова, — сколько же ему лет на самом деле?

— Вологда впервые упоминается в 1147 году ей более семисот пятидесяти лет.

— Подождите, — нахмурился Френсис, — Вы хотите сказать, что люди здесь жили более чем за триста пятьдесят лет до открытия Колумбом Америки?

— Именно так, господин посол, это же Старый свет, Европа.

Френсис замолчал, ему — выходцу со среднего Запада с детства внушали, что все, что было до 1492 года, когда Колумб впервые увидел берега американского континента — это доисторический период, а здесь оказывается уже существовали города.

— Какая древняя область! — воскликнул он, — Почему же сейчас здесь глухая провинция? Что случилось?

— Петр Первый открыл новый путь в Европу, и все города севера лишились преимуществ торгового пути.

— О, я это понимаю, я живу в Сент-Луисе, который также в центре речного пути и поэтому является крупным торговым городом.

Френсис был потрясен этим историческим экскурсом и потом много и с удовольствием писал о нем в письмах, и даже посвятил этому целый абзац в мемуарах.

После официальной части обеда гости перешли в другой зал, где за бокалом «Кентукки Бурбона» и покером продолжили проводить вечер.

Лиза Мизенер долго колебалась, прежде чем принять предложение секретаря американского посольства Нормана Армора. Она считала, что с ее стороны будет верхом легкомыслия присутствовать одной без родителей на столь серьезном мероприятии. Мать едва уговорила ее идти на званый прием. Последним аргументом «за» было то, что часть дипломатов недавно вернулась из Финляндии.

«Может быть, кто-то из них встречал Ивана Петровича?» — с надеждой подумала девушка, — «Об этом надо обязательно спросить.»

Ночь перед визитом прошла в бесконечных примерках платья, в котором мадемуазель должна была покорить публику. На деньги, подаренные Армором была закуплена целая коробка аксессуаров. Не обошлось и без кружевных мотивов. Бывшая няня и мать Лизы постарались на славу. Платье девушки и вправду получилось нарядным, хотя и слегка старомодным. Но кто на это сейчас, в 1918 году будет обращать внимание?

Лиза появилась в здании посольства за полчаса до начала.

— Опаздывать на такие мероприятия — дурной тон, — сказала няня, — лучше прийти заранее.

Армор ждал девушку на лестнице. Увидев Лизу, он приветственно помахал платком и сбежал вниз. Американец выглядел весьма галантным кавалером, такого общения у дочери генерала не было с того времени, как закрылся Смольный институт. На какие-то минуты она почувствовала себя счастливой.

После официальной части начались танцы. Старшее поколение поднялось на второй этаж, чтобы составить партию в любимый послом Френсисом покер. Вологодские официальные лица один за другим откланялись.

Большевику Элиаве было неудобно оставаться в обществе империалистов и недобитых буржуев. Александров, напротив, чувствовал себя в своей тарелке, и только какое-то срочное дело, заставило его покинуть гостеприимный дом на Дворянской.

После танцев под фортепиано Армор спросил, не музицирует ли мадемуазель? Лиза отвечала, что играет на фортепиано и поет.

Публика захлопала в ладоши.

— Просим, просим!

Она села за инструмент и спела русский романс «Не уходи, побудь со мной». Он очень подходил к ее настроению. Зал взорвался аплодисментами.

— У Вас великолепный голос, скажите, какое это сопрано? — спросил кто-то из слушателей.

— Лирическое, — отвечала Лиза, — мой учитель музыки господин Зубов еще в 1914 году в Екатеринославе настаивал, что надо серьезно заниматься музыкой и обязательно поступать в консерваторию. Но как можно учиться в такой обстановке?

— Действительно, — пробормотал Армор, он был явно огорчен.

— Скажите, Вы упомянули фамилию Зубов, — спросил Лизу среднего возраста человек с усами, — насколько я понимаю, речь идет о Михаиле Юльевиче Зубове.

— Да, какое-то время он преподавал мне фортепиано.

— Тогда разрешите представиться, — собеседник щелкнул каблуками, — Петр Юльевич Зубов, присяжным поверенный, родной брат вашего учителя музыки.

— Как тесен мир, — от неожиданности всплеснула руками девушка, — кстати, Вы с ним похожи, только у Михаила Юльевича усы не такие.

— Что поделать, у каждого свои особенности, — улыбнулся Петр Зубов, — а знаете ли Вы, кто написал замечательный романс, который Вы только что исполняли? Я имею ввиду: «Не уходи».

— Не знаю, — ответила Лиза, — у нас была пластинка, там значилось, что это цыганский романс, а пела его знаменитая певица Анастасия Вяльцева, мне до нее далеко.

— Ну что вы, отнюдь, Ваше исполнение тоже очень мило. Но я хотел Вам сказать не об этом. Композитор — автор этого романса Николай Зубов — мой дядя.

— Неужели? — удивилась мадемуазель Мизенер, — значит, на пластинке написана неправда?

— Жулики-с, — поморщился Петр Зубов, — это сделано, чтобы не платить гонорар автору.

— Какая низость, — согласилась Лиза. — А исполнителю тоже надо платить автору?

— Ну что вы, не беспокойтесь, дяди давно нет в живых, и мы даже не знаем, что с ним случилось.

— На самом деле? — спросил кто-то из гостей.

— Увы, — Петр Юльевич пафосно развел руками, — нет никаких следов. После того, как Анастасия Дмитриевна Вяльцева фактически отвергла его, связав свою жизнь с полковником Бискупским, жизнь для композитора потеряла всякий смысл. Он больше не мог сочинять музыку, вероятно, не видел смысла и в телесном существовании.

У нас в семье есть легенда, будто ранним апрельским утром 1908 года Николай Владимирович Зубов вышел из дома, увидел, что на Неве начался ледоход, запрыгнул на большую льдину и отправился на ней в море. Больше его никто не видел.

— Это же грех великий, самоубийство! — воскликнула Лиза.

— Отнюдь, — философски заметил Петр Зубов, — он просто ушел от людей, отдав себя во власть стихии.

— Страхи какие, — снова всплеснула руками дочь генерала. Ей подумалось, что там, в Финляндии, ее возлюбленный Иван Смыслов в отчаянии мог совершить нечто подобное.

В это время в зал с бокалом вошел посол Френсис.

— Какой чудесный голос, кто эта прекрасная певица? — спросил он Армора, — Мы с коллегами наслаждались ее пением и восхищены силой и красотой голоса.

Лиза встала со стула, сделала книксен.

— Это госпожа Мизенер, дочь русского генерала, — отрекомендовал девушку Армор, — она здесь по моему приглашению.

— Как ты нашел этот цветок?

— Это все Филип, я лишь переставил цветок в роскошную вазу.

— Вы будете приходить к нам еще, дитя?

— Если позволите, — Лиза снова сделала книксен.

— Разумеется, — расплылся в улыбке посол.

— Госпожа Мизенер не только великолепно поет, она отлично знает французский и русский языки и могла бы помогать нам, — предложил Армор.

— Французский? Превосходно, я как раз планировал подтянуть свой французский, — весело сказал посол, — а то мой коллега господин Нуланс постоянно меня упрекает в незнании языка дипломатии. Он наивно полагает, что дипломатия все еще говорит на языке галлов, в то время как сейчас в моду входит совсем другой.

Френсис сделал тонкий намек на современные тенденции в мировой политике, все увеличивающееся влияние Соединенных Штатов и довольный обвел всех присутствующих взглядом.

Публика молчала. Присутствующие были еще не готовы признать за Северной Америкой нового мирового лидера.

— Впрочем, это не мешает нам для будущей мирной жизни получить несколько уроков французского, — примирительно закончил реплику американский посол, — Решено, я приглашаю Вас, мадемуазель, стать моим репетитором по французскому языку.

Секретари Армор и Джонсон загадочно переглянулись. Филип посмотрел на девушку, расплылся в улыбке и весело подмигнул.

Посол тем временем развернулся и пошел прочь. По нему было видно, что он очень доволен и намеревается всерьез заняться изучением французского языка.

— Вот видите, как хорошо получилось. Теперь Вы сможете бывать в посольстве регулярно, и мы будем иметь возможность с Вами поговорить, — сказал девушке Норман Армор.

— Спасибо большое, — ответила Лиза, — у меня к Вам есть еще одна просьба, если конечно это возможно.

— Разумеется, мисс, говорите, — третий секретарь чуть не покраснел от волнения.

— Я бы хотела спросить кое о чем людей, которые только что приехали из Финляндии.

— Это устроить проще простого, — улыбнулся Армор, кого вы предпочитаете, сербского посланника или, например, секретаря французского посольства, моего коллегу?

— Лучше секретаря посольства, — ответила Лиза, — у меня личный вопрос и к посланнику обращаться неудобно.

Армор отошел и через минуту вернулся в компании графа де Робиена.

— Мадемуазель Мизенер, разрешите представить, мой коллега граф Луи де Робиен.

Француз чуть наклонил голову в любезном приветствии.

— У вас прекрасный голос, мадемуазель!

— Спасибо, вы очень добры, — ответила дочь генерала и, выдержав паузу, продолжила, — Скажите, граф, если это удобно, в начале марта в Финляндию выехал мой хороший друг Иван Петрович Смыслов, больше мы о нем ничего не знаем. Может быть, вы слышали такую фамилию или даже знакомы с ним?

— Увы, мадемуазель, ничем Вас порадовать не могу. Такой человек мне не известен, по крайней мере, под этой фамилией. Если бы Вы имели его визит-портрет, то, возможно, я смог бы вам помочь, а так, к сожалению, нет.

Ах, если бы у нее оказалась фотографическая карточка Смыслова, граф в тот же момент узнал бы в ней «французского коммерсанта», с которым они делили трудные времена в городках Южной Финляндии. Этот «коммерсант», как и многие штатские остался там в надежде перебраться в Швецию после окончания финской войны.

Но фотокарточки Смыслова Лиза не имела, так же как и он не имел ее фотографии. Их отношения зимой 1918 года только начинались, они определились в чувствах уже во время разлуки и просто не успели до отъезда обменяться фотопортретами.

— Очень жаль, граф, — тихо сказала дочь генерала.

— Это ваш жених? — спросил де Робиен.

— Да, — почти прошептала Лиза.

— Ну тогда я обещаю, что если о нем будет известно, я вам сообщу.

— Спасибо, — благодарно наклонила голову дочь генерала.

Граф откланялся.

— Я должна идти домой, родители беспокоятся, — сказала Лиза, обернувшись к Армору, — Я хочу их обрадовать насчет уроков французского.

Вскоре бывшее здание клуба приказчиков в Вологде стало именоваться не иначе как американское посольство. Сюда ежедневно человеческим ручейком потянулись разного рода просители. Их принимали и многим оказывали помощь.

Слава об американских дипломатах, которые помогают обычным людям разнеслась по городу с быстротой телеграфного сообщения. Никогда еще Френсис не чувствовал себя в России так уверенно, никогда у него не было такой великолепной прессы, такого уважения и почета, как в Вологде.

Между тем в городе сменилось руководство. Председателем Губисполкома вместо грузина Элиавы, который стал губернским комиссаром по продовольствию, был назначен депутат Учредительного Собрания от партии большевиков, участник его единственного заседания Михаил Кузьмич Ветошкин.

В глазах населения он был законно-избранным представителем власти, опиравшимся на волю народа. Когда надо, большевики умело использовали депутатов Учредительного собрания в качестве легитимных политиков.

Ветошкин не внес особенных изменений во внутреннюю политику губернии. Продолжилось сотрудничество со старой исполнительной властью, по-прежнему выходили в свет небольшевистские газеты. К посольствам, обосновавшимся в Вологде, так же как и раньше, власти проявляли максимум уважения. По этому поводу от Наркомата иностранных дел имелось распоряжение.

Для соблюдения правил гостеприимства местным властям приходилось идти на жертвы.

19 апреля по решению президиума Вологодского исполкома для нужд французского посольства было передано здание учительского института, располагавшееся в доме известного коммерсанта Раскина на Дворянской улице, через дом от американского посольства.

Формулировка о причинах закрытия педагогического заведения была проста и по-революционному категорична: «В связи с тем, что среди студентов учительского института нет ни одного представителя рабочего класса и крестьянства, такого рода учителя Советской власти не нужны».

Французский посол Нуланс, коротавший вместе со штатом дни на вологодском вокзале, торжествовал: он наконец-то получит долгожданное помещение и может открыть в нем посольский офис.

Однако переезд все затягивался, и в новое здание французское посольство смогло перебраться только в середине мая.

Одиссея жизни в вагонах, на которую обрек себя и своих сотрудников Жозеф Нуланс, растянулась на два с половиной месяца. Ничего, кроме репутационных потерь для посольства, она не принесла.

Но зато внимательный граф де Робиен подробно описал город и особенно вологодский вокзал, отправив с оказией свой очерк в одну из французских газет. Редакция не смогла пройти мимо такого материала и опубликовала его без подписи автора, чтобы не компрометировать французского аристократа, оказавшегося в сложной служебной ситуации:

«Посол Франции, министры посольств Италии, Сербии, Бельгии, собиравшиеся присоединиться к американцам, после приключения в Финляндии за неимением возможности разместиться в городе, остались в поезде на вокзале.

Их пребывание оказалось не слишком комфортным: ночью недоставало тишины — во время сна начинался концерт локомотивов, которых в Вологде целый парк.

По русской традиции при маневрировании машины свистели. Каждое движение сопровождалось разной по силе сиреной, на которую откликались близко или издалека сирены других паровозов.

В течение всей ночи то и дело слышались трагические крики убиваемых животных, отчаянные мольбы и крики радости, глупые песенки, которые звучали нелепо и настойчиво, как наваждение.

На заре вороны начинали драться на крыше вагона и отбивать такт клювом и лапами так, что разгоняли последний сон.

Когда наступал день, на вокзале начиналось движение. Странный вокзал! Вокруг сотни поездов с эмигрантами. Австрийские и немецкие военнопленные скучились вокруг поезда с дипломатами, чтобы послушать, как старая шарманка накручивает монотонный припев.

Чаще всего здесь находятся русские крестьяне, рабочие и солдаты. Они с удовольствием путешествуют в «теплушках».

Союзным миссиям доставляло удовольствие отчитываться о работе этих забавных поездов. Пассажиры прибывали с раннего утра, нагруженные сумками и котомками, из которых торчали вперемешку одежда, одеяла, еда, и каждый благоговейно нес незаменимый аксессуар русского путешественника — кипятильник, с которым на вокзале можно сделать «kipiatok», кипящую воду для приготовления чая.

Люди забирались с грехом пополам в теплушку и, когда она оказывалась полной, желающие путешествовать, стоящие на платформе вели с уже разместившимися товарищами длинные переговоры в плаксивом тоне на русском языке, по окончании которых им удавалось протолкнуть кого-нибудь в дверь и влезть самим.

Чтобы нанести визит главам миссий, нужно было пролезть под составом, взобраться на тележку вагона, шлепая по глубокой грязи русской весны. И посреди этого шумного и грязного вокзала, окруженные смрадной толпой, расположившись в вагоне-ресторане, целые канцелярии и секретари печатали, шифровали и дешифровывали депеши.

В этих передвижных канцеляриях более, чем в Москве и Петрограде, может быть, и решится судьба России.»

Европа из этой и ряда других статей, появившихся в прессе, узнала о существовании Вологды, которую американский посол сделал «дипломатической столицей России». Европейцы ужасались условиям, в которых работали их дипломаты, не понимая, что в каждой публикации была изрядная доля преувеличения.

Статьи в прессе между тем формировали у западного человека образ России, как места, где нет и быть не может цивилизации. Публика быстро забыла, что еще совсем недавно восхищалась блестящим Петербургом, храбрыми русскими солдатами и говорила о русских, как о полноправных союзниках по Антанте. Теперь все было в прошлом, той России более не существовало.

3 апреля 1918 года дежурный по железнодорожному вокзалу, едва не отправивший месяц назад дипломатический поезд в Сибирь, был снова на смене. За последнее время он повидал на вокзале всякого и уже ничему не удивлялся. На его дежурстве прибыли в Вологду дипломаты стран Антанты, при нем американский полковник телеграфировал самому Ленину и получил от него быстрый ответ.

Привычно ударив в колокол три раза, дежурный отправил на восток очередной состав, битком набитый разномастной публикой. Состав прибыл из Петрограда и направлялся на Урал.

После отхода поезда первоначально многолюдный перрон быстро опустел. Посреди него дежурный заметил группу лиц: шестерых мужчин и даму с двумя малолетними детьми. Они стояли в явной нерешительности. Никто не встретил приезжих и, судя по всему, они не знали, куда следовать дальше.

Дежурный подошел поближе, вгляделся и замер: среди приезжих он увидел Великого князя Николая Михайловича Романова.

Не узнать этого великана было невозможно. Его портреты до революции печатали в журналах, о нем ходили самые разные слухи: шептались, что он при царе возглавлял великокняжескую оппозицию и даже помогал деньгами борцам с самодержавием. Великий князь имел репутацию скрытого республиканца, карбонария, говорили о его связях с масонами.

Сейчас этот человек в шинели без погон в растерянности стоял на перроне вологодского вокзала. Если бы он приехал сюда раньше, ну хоть бы до февральской революции, на перроне бы вытянулось во фрунт все губернское начальство, оркестр играл марши, и здание вокзала было бы украшено национальными флагами. Теперь он никому не нужен, этот осколок самодержавия, бывший Великий князь.

Дежурный по вокзалу не мог отказать себе в удовольствии показать власть. Он к подошел к стоящим на перроне, приложил руку к козырьку и осведомился:

— Николай Михайлович, гражданин Романов, если не ошибаюсь? Какими судьбами в нашем городе?

Великий князь вздрогнул, Он не ожидал, что будет узнан.

— Вот, прибыл с визитом, — неловко пошутил он, — Не соблаговолите ли сказать, где в этом городе находится лучшая гостиница?

— Боюсь, что там нет мест, — ответил дежурный, — для вас нет мест и не будет, — добавил он с издевкой, — Попрошу покинуть перрон и не создавать толпу.

Группа взяла чемоданы и побрела к выходу. Взрослые шли понуро, только дети бойко бегали вокруг матери, затеяв игру в пятнашки, им было весело в этой необычной обстановке.

— Ваше Высочество, Николай Михайлович, успел, слава богу, — из-за саней выскочил пожилой мужчина, — прошу Вас сюда, сейчас поедем устраиваться.

— Здравствуйте, Григорьев! — бывший Великий князь вежливо наклонил голову. Было видно, что он искренне рад встрече. — Вот, позвольте представить, мой кузен Великий князь Дмитрий Константинович, его племянница Татьяна Константиновна, княгиня Багратион-Мухранская с детьми, генерал Брюмер, слуги.

— Мое почтение, Ваши императорские Высочества, Ваше Высокопревосходительство, здравствуйте, господа хорошие.

Вологжанин Григорьев не ожидал увидеть одновременно столько высочайших особ. С Великим князем Николаем Михайловичем он был знаком, участвовал как-то раз в высочайшей утиной охоте, чем очень гордился. О Великом князе Дмитрии только слышал, больше знал о его брате Константине Константиновиче, чьи стихи, подписанные скромными инициалами «К.Р.» читала вся Россия. А вот про Татьяну Константиновну Багратион-Мухранскую, дочь «К.Р.», неоднократно читал в газетах и журналах.

Её муж, бравый грузинский князь, геройски погиб в бою в 1915 году. Татьяна Константиновна, как и многие из дворянской среды, всю войну помогала ухаживать за ранеными.

Потом случилась революция, и вся большая семья Романовых без исключения оказалась вне закона. Конечно, это относилось только к лицам, имевшим право наследовать трон. Татьяна Константиновна это право променяла на брак с храбрым грузинским князем, род которого не был царствующим, следовательно, брак считался неравным и великая княгиня утратила титул и, пусть и призрачное, но право на трон.

В связи с этим большевикам до нее не было никакого дела. Они прекрасно понимали, кто из Романовых опасен в плане престолонаследия, а кто нет.

В Вологду Татьяна Константиновна добровольно приехала вместе с дядей Дмитрием и детьми Теймуразом и Наташей. Она искренне считала, что Дмитрий Константинович, имевший плохое зрение, без нее пропадет, и поэтому окружила его трогательной заботой и каждодневным вниманием.

Оба Великих князя оказались в Вологде в ссылке, согласно постановлению Совета комиссаров Петроградской трудовой коммуны, в котором предписывалось всем бывшим Великим князьям, князьям императорской крови отправиться в ссылку в одну из трех северных губерний. Так Николай Михайлович и Дмитрий Константинович оказались в Вологде.

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество, с жильем мы что-нибудь придумаем, всех разместим, в тесноте, но не в обиде, — сказал Григорьев Николаю Михайловичу.

Великого князя он поселил в одном из двух домов, принадлежавших его супруге. Дом стоял на набережной в глубине квартала, окруженный деревьями. Для знатного гостя и «свиты» были выделены две комнаты с отдельным входом на втором этаже здания. В квартире имелся даже балкон с видом на реку Вологду.

Конечно с Петербургскими дворцами это ни в какое сравнение не шло, но Николай Михайлович был все равно доволен квартирой.

Дмитрий Константинович с племянницей и детьми нашли приют в самом центре города у своих знакомых.

Вологжане, несмотря на революцию, с удовольствием приютили у себя членов еще недавно царствовавшего дома. Вряд ли они имели какую-то корысть, скорее всего, хотели искренне помочь попавшим в беду Романовым.

Через два дня тогдашний председатель Вологодского Совета Элиава, принял бывших Великих князей, пришедших на регистрацию в канцелярию новой власти. Взглянув на Романовых и выполнив необходимую процедуру, он остался совершенно безучастен к самому факту нахождения в городе ближайших родственников свергнутого царя. Еще бы, сейчас в Вологде творились дела поважнее, в городе насчитывалось в общей сложности одиннадцать иностранных посольств и миссий, причем не каких-нибудь, бывших, а настоящих, действующих дипломатических учреждений.

Ежедневно он должен был докладывать о них в Москву в правительство. В кабинетах близких к власти ходили слухи, что сюда в Вологду для ведения переговоров с представителями Антанты могут прибыть сами руководители Советского государства.

«Не дай бог!» — думал Элиава.

К середине апреля высочайшие ссыльные понемногу определились с бытом. Продукты они закупали на различных пригородных рынках по свободным, то есть спекулянтским ценам. Карточного довольствия им в силу происхождения не полагалось. Всё свободное время Николай Михайлович проводил за чтением книг и газет. Он не мог быть вне политической ситуации и живо интересовался происходящим.

— Ваше Высочество, к Вам гости, — слуга ссыльного Великого князя загадочно улыбался.

На пороге стоял высокий выбритый наголо господин с роскошными усами.

— Георгий, брат, как и ты тоже здесь?!

Удивлению Николая Михайловича не было предела. Они обнялись.

— Я полагал, что ты уже в Швейцарии, ты же давно уехал из России, как же получилось, что я вижу тебя в Вологде?

— Мне катастрофически не везет, — отвечал Георгий Михайлович, — В самый последний момент какая-нибудь нелепость губит все планы.

Бывший Великий князь сел на стул.

— Представляешь, я выехал в Финляндию летом 1917 года, сначала жил загородом на даче, потом, с наступлением холодов, перебрался в столицу, где снял номер в гостинице. В январе «красные» финны захватили Гельсингфорс. Я хотел уехать морем, на корабле в Швецию, но Аландские острова оккупировали немцы, и путь к нейтралам оказался отрезан. Потом началась эта ужасная финская гражданская война, и я оказался в «красной» части страны.

В начале марта приехали представители посольств Антанты, и я хотел вместе с ними прорваться через линию фронта к «белым». Договорился с английским генералом Пулем, и он обещал мне место в группе дипломатов. Но опять случилось нечто непредвиденное. Их поверенный, невозможный человек по фамилии Линдлей, и слушать не захотел обо мне. Какой негодяй!

Вся моя семья в Англии, моя жена, мои дочери, английский король так добр к ним, но этот Линдлей, — Георгий Михайлович покрылся испариной, — этот чванливый тип отказал мне в получении британского паспорта. Генерал Пуль вынужден был извиниться, и я снова остался при своих бедах.

Большевики отступали, начались облавы, аресты. Я имел два паспорта: официальный, по которому меня приняли бы в любой стране, где нет большевистского правительства, и подложный на имя Иванова. Этот паспорт я обычно предъявлял при обысках. Меня много раз проверяли, и никогда паспорт не вызывал сомнений. Я продолжал жить в гостинице в Гельсингфорсе и, поскольку «красные» со дня на день должны были оставить столицу, ждал, когда в город войдут войска генерала Маннергейма.

Третьего апреля очередной большевистский патруль поднял меня за полночь.

— Третьего? — оживился Николай Михайлович, — В это день мы прибыли в Вологду.

— Не перебивай, дай рассказать, это важно, — нахмурился младший брат. — Револьвер уперся мне в голову, а штык в грудь. Я, признаюсь, испытал шок. Они искали оружие, не нашли, стали проверять документы. Я спросонья протянул не тот паспорт, достал, который был ближе, поскольку думал, что генерал Маннергейм в ближайшие дни возьмет столицу Финляндии, и подложный паспорт больше не потребуется. Проверял русский, большевик из бывших студентов, он, видимо, рассмотрел фамилию, все понял и арестовал меня. Я возмущался: это произвол, я ничего не совершал, у меня есть разрешение на выезд, но ничего не помогло.

Они погрузили меня в вагон и отправили в Петроград. Представляешь, какие неприятности! А ведь именно в тот день я как раз думал переезжать из гостиницы, уже нашли комнату у одной доброй женщины, но простую, без удобств. Я поехал в гостиницу переночевать последний раз, принял ванну, поужинал в ресторане, думал, всё, с утра на новую квартиру, и, надо же, такая беда, был арестован.

— По моему, это череда глупостей, — сказал брату Николай Михайлович, — С лета была тысяча возможностей уехать в Англию, если бы ты, конечно, хотел.

— Так ничего же не угрожало до последних дней, — возразил ему младший брат, — В той же гостинице этажом выше жил Великий князь Кирилл Владимирович, его тоже проверяли много раз, и ничего.

— Я слышал на вокзале, что 14 апреля большевики оставили Гельсингфорс, — вступил в разговор генерал Брюмер.

— Я не дождался меньшее двух недель, — с грустью вздохнул Георгий Михайлович, — Все-таки позвольте мне продолжить?

— Извините Ваше Императорское Высочество, — учтиво сказал Брюмер.

— В Петрограде я был отпущен из-под стражи, так как вины никакой за мной не было, и жил на квартире у своего секретаря, пока не был вызван к председателю Петроградской ЧК Моисею Урицкому.

— Чем угрожал тебе этот сын Израиля? — спросил старший брат.

— Напрасно ты так, — обиделся Георгий Михайлович, — он хотя и продержал меня в приемной не менее получаса, но извинился и говорил учтиво.

— Я был у него трижды, — возмущенно заметил Николай Михайлович, но никакой учтивости не видел.

— Он попросил меня быть свидетелем на уголовном процессе.

— Что? — оба присутствующих, Великий князь и генерал, застыли от удивления.

— За время отсутствия мой дворец оказался разграблен, подозревали слуг, и Урицкий просил меня, как бывшего владельца национализированного имущества, опознать вещи.

— Это возмутительно, — в один голос заявили собеседники, — Надеемся, что он получил отказ?

— Суда еще не было, — ответил Георгий Михайлович, — Урицкий обещал меня вызвать. Он сказал, что вынужден отправить всех Романовых из Петрограда, так как опасается, что город захватят немцы.

— С немцами у них подписан мир, Петроград и так фактически в их власти. Германцы не берут город только по одной причине, чтобы не кормить кучу голодных, — заявил генерал Брюмер.

— Согласен с Вами, — кивнул Николай Михайлович.

— Так вот, Урицкий предъявил мне декрет, согласно которому я должен покинуть Петроград и переселиться в Вологодскую губернию. В списках я нашел тебя и Митю, и Его императорское Высочество Павла Александровича. Обрадовался, что буду не один. В Вологде у меня бывшие сослуживцы, они помогли с жильем, дали твой адрес.

— Ты устроился?

— Да. Сначала я квартировал пару дней у одного доброго человека, и буквально неделю назад снял комнату в доме купца Попова на Дворянской улице.

— О, на Дворянской. — протянул Брюмер.

— Там сейчас живет весьма знаменитая публика, располагается посольство Соединенных Штатов, говорят, что готовится к переезду посольство Франции, ждут окончания учебного года, — дополнил Николай Михайлович, — Я видел в городе секретаря посольства графа де Робиена, — он мне рассказал новости, и я даже пригласил французов посетить моё скромное жилище.

— А британское посольство здесь есть? — напрягся Георгий Михайлович.

Ему очень не хотелось снова встречаться с поверенным в делах Линдлеем. Он толком не знал, удалось ли англичанам перебраться на сторону белых.

— Да, какие-то англичане есть, но не те, что были в Финляндии. Робиен рассказывал мне, как Линдлей бросил союзные миссии в Таммерфорсе на произвол судьбы и перебежал к белым.

— Это вполне в его характере, — усмехнулся Георгий Михайлович, — Я бы хотел вызвать Линдлея на дуэль. Жаль, что он в Лондоне, а не в Вологде, я бы не промахнулся.

— Как знать, брат, может быть тебе еще предстоит с ним встреча по приезду в туманный Альбион к семье.

— Я очень на это надеюсь, — вздохнул Георгий Михайлович, — но из Вологды до Англии на тысячу с лишним верст дальше, чем из Гельсингфорса. Кстати, а где остановился Великий князь Павел?

— Насколько я знаю, — ответил за патрона генерал Брюмер, — его нет в Вологде.

— Эта его новая жена, графиня Гогенфельзен выхлопотала ему больничный режим, и он остался в Петрограде, — раздраженно заметил Николай Михайлович.

— Во-первых, брат, Великий князь Павел за свой брак, совершенный вопреки высочайшей воле, прощен государем, его вторая жена признана при дворе и получила титул княгини Палей. Твои эскапады относительно нее напрасны. Она — любящая жена и мать его детей. Вполне логично, что она будет заботиться о своем муже, тем более, что его здоровье и на самом деле расшатано. Я слышал, что у него в желудке находили раковые язвы. Это серьезный повод, чтобы остаться в Питере.

— Все равно я считаю ее выскочкой и разведенкой, — не согласился Николай Михайлович, — такие, как она разрушают единство правящего дома.

— Теперь уж это все равно, — с тоской заметил Георгий Михайлович.

— Теперь — да, но не тогда. Великому князю надо быть разборчивее с женщинами, в семью не должны входить кто попало. Кровь царской семьи священна, и всякие примеси просто недопустимы.

— Старый холостяк, ты опять сел на любимого конька, — засмеялся Георгий Михайлович, — оставим это, в конце концов Великий князь Павел был вдовец, и его сердце оказалось свободно для любви.

Михайлович старший только махнул рукой.

Вернувшись к себе, бывший Великий князь Георгий принял ванну и, уединившись в своей комнате, стал писать письмо дочери в Лондон:

«Здравствуй, прелесть моя собственная, Ксения!»

Любящий отец задумался: какая она теперь, его дочь. Последний раз он видел ее в июле 1914 года незадолго до начала Великой войны, ей тогда было почти одиннадцать лет, маленькая девочка с кудряшками.

В то лето Ксении оказался противопоказан жаркий климат Крыма, и она с матерью и старшей сестрой отправилась на курорт в Англию. Потом началась война, и семья Великого князя осталась за границей. Георгий Михайлович регулярно получал от супруги письма. Были там и трогательные фотографии всех трех его женщин: жены и дочерей. Иногда писали и сами дочери.

Он видел, как девочки растут, становятся настоящими красавицами, особенно младшая, Ксения. В августе 1918 года ей исполнится пятнадцать лет. Как жаль, что он не сможет сделать ей подарок, но обязательно поздравит в письме, ведь она — его главная любовь в это ужасное время.

Ксения была очень похожа на отца. С каждой новой присланной с оказией фотокарточкой он все больше понимал: в этом мире у него кроме дочерей ничего больше не осталось.

С началом войны отдалившись от семьи, Георгий Михайлович всего себя отдал служению Родине. Он в качестве генерал-инспектора болтался по фронтам, писал царю честные доклады о скверном состоянии дел, предупреждал о необходимости формирования нового правительства, облеченного доверием народа. Письма эти ложились под сукно. Николай Второй с недоверием относился к «Михайловичам», особенно к «ужасному дяде» Николаю, которого считал опасным либералом.

В 1917 году, находясь в Финляндии, он мог легко уехать в нейтральную Швецию. Мечтал ли Великий князь Георгий воссоединиться с семьей? Конечно! Но почему же тогда не сделал этого? Кто теперь знает?!

Возможно, его отношения с женой Марией Георгиевной были далеки от трогательной взаимности, которую супруги демонстрировали на людях и во время съемки парадных портретов. Злые языки говорили, что в Лондоне Великая княгиня имела непозволительно тесные контакты с одним из офицеров свиты. Слухи, слухи. Может быть, он верил им и старался оттянуть момент встречи и неминуемого объяснения. В итоге, время было потеряно, роковая случайность вызвала арест и ссылку в Вологду.

«Я переехал на новую квартиру, и теперь у меня чудная комната, электрическое освещение, прекрасная ванна и WC», — сообщал великий князь дочери. — Просто возмутительно, что со всеми нами проделывают: нас обратили в каких-то ссыльных, которых безо всяких причин перегоняют с одного места на другое. Меня сослали в Вологду безо всякой вины, только за то, что я Романов и не революционер. Я присягал перед крестом и Св. Евангелием и умру, верный моей присяге. Они всех нас мучают за то, что мы любим Россию.»

Он был наивен в своих упреках, находился в плену иллюзий и не понимал, что ссылка в Вологду означала для него и остальных ссыльных Романовых начало пути на эшафот.

Посол Франции был весьма удивлен, когда третий секретарь посольства граф де Робиен доложил ему, что видел в городе бывшего Великого князя Николая Михайловича. Жозеф Нуланс был убежденным республиканцем, но игнорировать общество Николая Михайловича не мог.

Великий князь был действительным членом Французского Института, одной из самых уважаемых научных организаций Третьей республики, личным другом многих влиятельных людей во Франции, большим поклонником и исследователем жизни Наполеона Бонапарта. Его трудами восхищались ученые мужи в Париже, его французский мог быть признан безукоризненным.

Дамы в салонах французской столицы при упоминании имени Великого князя томно закатывали глаза и шептали «charmant»[7] Даже половые и лакеи узнавали этого русского по его огромному росту, внушительному телосложению и великосветским привычкам.

Один из слуг, глядя на великолепного Николая Михайловича, выпившего как-то на вечеринке целый ящик шампанского и при этом не захмелевшего, сказал своему господину, что теперь понимает, почему князя Николая называют Великим, ну как Наполеона или Александра Македонского. Эта история широко разошлась по салонам Парижа, превратившись в светский анекдот.

Конечно, не посетить такого человека Нуланс не мог, и в один из дней на последней декаде апреля они с графом де Робиеном отправились по известному адресу.

На реке был ледоход, и французы не смогли перебраться на противоположный берег, хотя отлично видели дом в глубине двора, где квартировал Великий князь. Нуланс сделал на память фото этого места и разочарованный пошел назад.

Через несколько дней, когда лед прошел и вода начала спадать, они снова предприняли попытку посетить Великого князя, на сей раз отдав предпочтение обходному пути через Новый мост, находившийся в квартале ниже по течению реки.

Николай Михайлович принял господ дипломатов в домашнем халате. Он сидел в кресле за столом, накрытым простенькой скатертью в маленькой комнатке в окружении книг и газет. Они поздоровались, как старые добрые знакомые. Разговор, конечно же, шел по-французски и граф де Робиен еще раз отдал должное образованности Великого князя.

— Большевики всем надоели, это видно даже из газет, — проявил политическую осведомленность Николай Михайлович, — и уже сейчас надо думать о том, кто займет трон.

— Какие Ваши прогнозы? — спросил Нуланс, — За кем пойдут русские люди, кого следует поддержать нам и нашим правительствам?

Николай Михайлович крякнул и неожиданно для гостей категорично заявил:

— Из всех нынешних возможных претендентов на престол, находящихся в России, я решительно никого достойного не вижу.

— А Великий князь Михаил Александрович?

— Он отрекся от престола в 1917 году и потерял все шансы на царский титул.

— Великий князь Кирилл Владимирович относится к ближайшим претендентам в очереди на престол.

— Ха-ха-ха, он же весной прошлого года ходил на демонстрации с красной лентой и присягнул Временному правительству. Ни один уважающий себя человек не пойдет за Кириллом.

— Может быть, Великий князь Павел? — вступил в разговор де Робиен. — Я был у него в Царском Селе до отъезда в Вологду, он высказывает вполне здравые суждения о будущем России.

— Павел не знает России, он много лет здесь не жил и смотрит на мир глазами своей морганатической жены, как там её теперь? Княгиня Палей. Вот уж баба, так баба!

Николай Михайлович, который, как было известно всем, не любил супругу Великого князя Павла Александровича, разошелся не на шутку.

— Она себе вообразила, что ровня нам, и даже сейчас, когда на Романовых свалились все возможные неприятности, она умудряется извлекать из этого политические плюсы. Она гордится, что её сына Владимира Палей наравне с прочими Романовыми сослали на Урал!

— Я знаю этого молодого человека, он очень приличный юноша, талантливый поэт, между прочим, — заступился за семью Великого князя Павла граф де Робиен, — Я разговаривал с ним в Царском селе в тот самый приезд к Великому князю.

— И что теперь? Владимир Павлович Палей будет наследником российского престола? Это возмутительно и не требует дальнейшего обсуждения. Если так, то почему бы не пригласить на престол например Сандро Лейхтенбергского[8]. В нем тоже течет толика царской крови. К тому же он волочился за дочкой британского посла Бьюкенена. Ай, браво, такой царь понравился бы англичанам! Я говорю вам со всей ответственностью: нет среди Романовых никого, кто бы смог сейчас возглавить борьбу против большевиков, увы, Романовы как династия кончились.

Французы подавленно молчали, пораженные откровенностью бывшего Великого князя. Особенно расстроился монархист де Робиен. Он понимал, что такая огромная крестьянская малообразованная страна, как Россия, нуждается в царе, и он все равно будет, но какой? «Красный царь» Ленин или «белый царь» из старой династии?

Еще недавно Антанта подержала бы любую кандидатуру, лишь бы претендент заявил об отмене Брестского мира и продолжении войны с Германией. Теперь ситуация изменилась.

Троцкий создает Красную Армию. Французская военная миссия ему помогает и ждет, когда красные начнут военные действия против Германии. Поэтому для поддержки кого-либо против большевиков одного желания продолжить войну мало. Необходимо нечто большее, например, идея возрождения великорусской государственности, но пока на этот счет одни разговоры.

Робиен любил это русское словечко и много раз повторял его в своем дневнике. За разговорами проходили недели, а дело, ради которого они вернулись в Россию, не двигалось.

Дипломаты раскланялись с Великим князем и поспешили домой на вокзал.

— Скажите, граф, — спросил Нуланс третьего секретаря посольства, — какое у вас сложилось впечатление от этой встречи?

— Странное впечатление, я очень уважаю Великого князя Николая, но не могу принять его политических воззрений. Сегодня всем монархистам надо сплотиться вокруг единого кандидата на престола, вместо этого, они ниспровергают друг друга. Всё это напоминает мне времена Великой французской революции: недалек тот день, когда заработает красная гильотина, и посыплются тысячи голов казненных, и это будут лучшие из лучших. Потом казнят самих палачей, потом придет русский Наполеон, и Европа ужаснется от мысли, что она сама это допустила.

— Бросьте свои монархические переживания, граф. Из всего услышанного мы должны сделать вывод, что искать оппозицию большевикам следует не в среде монархистов. Они разобщены, лишены идеи и не способны к сопротивлению. Надо обратиться к кадетам, социалистам-революционерам правого толка. Всем тем, кто был избран в Учредительное собрание, разогнанное большевиками. Эти люди еще не были у власти, у них нет политического опыта, но нет и негативного к себе отношения. Крестьянство, насколько я знаю, активно поддерживает социалистов-революционеров, в городах много сторонников у кадетов. Вот здесь и надо искать людей, способных переломить хребет большевистской гидре.

— Осмелюсь спросить, господин посол, зачем же тогда наша военная миссия так усердно помогает становлению Красной армии, которая, несомненно, будет защищать власть Советов?

Нуланс молчал, он не знал ответа на этот вопрос. Французские офицеры, увлеченные военным строительством Красной армии безусловно многое сделали для повышения её боеспособности. Сейчас получается, что они добровольно помогают вероятному противнику. Если Красная армия выступит против немцев, то их работа будет ненапрасной. Если этого не произойдет, и новая армия станет надежной опорой большевистского режима, справиться с ней будет значительно труднее.

По возвращении домой на вокзале французские дипломаты стали свидетелями забастовки. Железнодорожники задержали состав с зерном, следующий в Финляндию в расположение немецких войск в счет репараций по Брестскому договору. Они не желали отдавать хлеб немцам. Власть проявила настойчивость и разогнала толпу оружейными выстрелами. Поезд удалось отправить по назначению. Но рабочие железной дороги остались недовольны.

— Вот она, движущая сила контрреволюции, — сказал Нуланс де Робиену. Мы будем поддерживать всех, кто недоволен властью большевиков.

— Какие будут указания насчет военной миссии? Граф де Люберсак, один из наших офицеров на службе большевиков, будучи проездом в Вологде, сообщил, что Красная армия уже кое-где ведет бои против немцев. Сопротивление им будет нарастать. Он вместе с капитаном Садулем уверен в правильности этой политики. Впрочем, — де Робиен сделал паузу, — граф хитер и имеет репутацию известного лжеца. Я бы ему не доверял. Вспоминаю, как в ноябре прошлого года он докладывал о том, что на фронте благополучно, а в это время там всё уже рушилось, — заметил секретарь посольства.

— Да, да, припоминаю этот случай, и опять в центре событий капитан Жак Садуль, — недовольно сказал Нуланс, — я же просил как-то нейтрализовать его влияние.

— Как? Мы здесь, а он в Москве со всеми связями и знакомствами. Пока большевики будут обещать войну с немцами, позиции Садуля и ему подобных неуязвимы.

— Порой мне кажется, что мы рубим сук, на котором сами же сидим, — недовольно пробурчал посол Нуланс.

Его политическая идея, и, самое главное, — закулисная борьба с набирающей влияние Америкой только начинали реализовываться. Он должен был сосредоточится на главном. В конце концов, что могут сделать несколько французских офицеров с этой толпой бывших военных, которые уже никогда не станут полноценной дисциплинированной армией. Разложение не имеет обратного хода. В этом он ежедневно убеждался, наблюдая русских солдат здесь, на Вологодском вокзале.

Апрель 1918 года в новой столице Российской Советской республики Москве выдался на редкость насыщенным на события. Завершился переезд из Петрограда Советского правительства, была ликвидирована боевая анархистская организация «Черная Гвардия». В страну прибыл посол Германии граф Мирбах.

Это означало начало признания власти большевиков в государствах союзных и зависимых от немцев. Произошло и еще множество разных, менее видных со стороны, но также важных для страны событий.

В суматохе первых недель после переезда, большевистское руководство как-то не сразу осознало отсутствие в столице дипломатического корпуса стран Антанты. Рядом были только консульские работники и лояльные большевизму иностранцы, с которыми, как тогда казалось большевикам, и нужно выстраивать отношения.

Британец Локкарт, американец Роббинс, француз Садуль всем видом показывали, что дело именно так и обстоит, что вопрос о замене официальных представителей в принципе решен.

Французский посол Нуланс не смог выехать из России, теперь он сломлен и вынужден идти в фарватере политики американцев.

Американец Френсис добровольно обрек себя на политическую изоляцию в Вологде, официальных английских дипломатов в стране нет. Остальные представители европейских стран в масштабах мировой политики — не в счет. Остаются только они, пока неофициальные лица, но это вопрос времени.

Нарком иностранных дел Чичерин как-то сказал Роббинсу:

Было бы желательно, чтобы полковник имел какой-то дипломатический чин, консула, например, тогда контакты между нами имели бы официальный характер.

С этого момента Роббинс только об этом и думал. Конечно, он уже давно мечтал заменить на дипломатическом посту посла Френсиса и размышлял о его скорой отставке, для чего информировал Вашингтон о недальновидной политике посольства, необходимости скорейшего фактического признания Правительства Ленина и установления с ним коммерческих отношений.

— Затем, — настаивал Роббинс, — придет время и официальному вручению верительных грамот.

Нечто подобное говорил и писал в Лондон Локкарт. Он уже видел себя первым официальным послом Соединенного королевства в Советской России.

Садуль больше увлекался строительством вооруженных сил Советского государства и на дипломатические лавры не претендовал. Но среди этой тройки, только он по-настоящему разделял идеалы коммунизма.

Локкарт, ратовавший в донесениях за признание правительства Ленина, руководствовался только прагматическими целями — стать первым Британским послом в Советской России. Большевики для него были удобными помощниками в достижении заветной мечты. Локарт, как и Роббинс, был всего лишь карьеристом, желавшим использовать подходящий момент.

Эти трое теперь уже в Москве снова собирались вместе и вели долгие разговоры о России. Основная мысль, которую отстаивал Садуль — укрепление Красной армии, возобновление военных действий с Германией и после первых побед требование признания Советского правительства.

Самым неприятным обстоятельством в этом проекте была неуступчивая позиция американского посла Френсиса. Садуль в отсутствие своего прямого начальника посла Нуланса еще в марте ездил к нему в Вологду и пытался уговорить миссурийца пересмотреть свое отношение к большевикам в случае возобновления ими военных действий против немцев. Его визит успеха не имел. Роббинс посещал Вологду с завидной регулярностью без каких-либо признаков изменения в официальной позиции Вашингтона. Френсис попросту начал отмахиваться от предложений главы Американского Красного Креста.

— Раймонд, — как-то сказал ему Садуль, — великий француз Вольтер сказал: если бы бога не было, его следовало бы выдумать.

— Это Вы о чем? — не понял Роббинс.

— Почему бы Вам де факто не стать официальным представителем Соединенных штатов, по крайней мере, в глазах большевиков?

— Ну не знаю, — ответил Садуль, — вариантов может быть много, — например, как бы невзначай назначить себя на должность. Консул полковник Роббинс. Звучит! Или генеральный консул, а в идеале, конечно, посол Соединенных Штатов Роббинс. Это вообще звучит превосходно, — захохотал Садуль.

— Времена сейчас тревожные, с кем-то из официальных лиц может что-то случиться, и должность станет вакантна. Кому предложат завидный пост? Тому, кто рядом, а это Вы, Роббинс. Подумайте над этим, — усмехнувшись предложил Локкарт.

— Это дурно пахнет, — возразил полковник.

— Отнюдь, — сказал Локкарт, — это запах победы, но он всегда замешан на крови.

— Я подумаю, — ответил Роббинс.

18 апреля Глава Американского Красного креста по пути из Москвы заглянул на денек в Вологду и оставил для дипломатов ящик американских мясных консервов. Для посла у него был особенный пакет — бутылка любимого Френсисом «Кентукки Бурбона». Затем Роббинс отправился в Мурманск, оттуда прибыл в Петроград.

25 апреля в редакции газеты «Новая жизнь», вытянув ноги на стуле и закурив великолепную кубинскую сигару, бывший золотоискатель рассказал корреспонденту, что он, консул Соединенных Штатов полковник Раймонд Роббинс, недавно посетил в Москве наркомат иностранных дел, имел беседу с наркомом товарищем Чичериным. Он заверил, что Америка в связи с японской интервенцией на Дальнем Востоке никаких агрессивных действий против России предпринимать не намерена и, более того, решительно осуждает японцев за вторжение.

Это была сущая правда, вот только консульского чина у полковника не было и давать такого рода интервью его никто не уполномачивал.

О реакции правительства Соединенных Штатов по поводу японской интервенции он случайно узнал в Вологде в посольстве. Визит к Чичерину полковник, разумеется, придумал, хотя кто Роббинса упрекнет, он бывал в наркомате иностранных дел много раз, в том числе и в кабинете Чичерина. Кто знает, о чем они говорили с главой наркомата!

В следующем номере петроградская газета продолжила интриговать читателей, достоверными сведениями о ближайшей отставке послов Френсиса и Нуланса, замене их представителями трудящихся и скором приезде в Россию американской рабочей миссии.

Роббинс к тому времени уже вернулся в Москву.

В Вологде в руководстве Дипломатического корпуса уже давно заметили, что несколько соотечественников фрондируют против интересов стран союзниц и, конечно, были недовольны происходящим.

Сложность ситуации заключалась в том, что формально Роббинс не подчинялся послу Соединенных Штатов, являясь руководителем общественной организации. Локкарт тоже формально руководил коммерческой миссией, а французские офицеры, помогавшие в строительстве Красной армии, выполняли приказ, отданный еще во время февральского наступления немцев. Тогда это могло хоть как-то задержать противника.

После возвращения в Россию посол Франции Нуланс потратил немало времени и сил на восстановление былого авторитета среди сотрудников военной миссии, оставшихся в России, и только благодаря ее начальнику Лаверню, получившему недавно генеральский чин, восстановил свое право отдавать приказы.

Сообщение между Москвой, где находились основные силы французской военной миссии, и Вологдой, где на вокзале проживало руководство посольства, стало регулярным. Один из офицеров военной миссии написал в те дни, что генерал Лавернь ездил к послу в Вологду решать судьбу России.

Одновременно с восстановлением политического влияния Нуланс нашел в себе одну удивительную черту. Оказывается, ему хватило каких-то девяти месяцев пребывания в России, чтобы возненавидеть все русское. Он не верил, когда ему рассказывали о героизме русских солдат на Западном фронте, сражавшихся против немцев во Франции. Нуланса раздражало все, что так или иначе именовалось русским.

Однажды он зло отчитал французского офицера, заночевавшего в пустующем купе дипломатического вагона в компании русского солдата, сопровождавшего его по делам службы. Офицеру пришлось глупо оправдываться.

Во всех неудачах посол Франции винил большевизм и страстно желал уничтожения этого зла до последнего большевика. Никто не верил, что прежде толерантный и вежливый дипломат, имеющий большой международный опыт, превратился в озлобленного зверя, которого с трудом сдерживали ближайшее окружение и мадам Нуланс.

Чего не хватало этому человеку? Самую малость: потоков крови, в которой он страстно желал утопить свое чувство унижения от пребывания в Финляндии. То, что виной неуспеха этого предприятия были финские красные, Нуланса не смущало: все они из одного теста. Задолго до того, как представители стран Антанты выработают консолидированную позицию относительно Советской власти, он уже решил для себя: Нуланс объявляет этой власти войну, ни о чем с ней не договаривается и ведет себя так, будто такой власти не существует вообще.

Большевики, разумеется, знали о недружественной позиции посла Франции и даже объявили его персоной нон-грата. Однако Нуланс это проигнорировал, а депортировать насильно посла Франции большевики не решились.

Американец Френсис так же раздражал Нуланса, и он хотел скорейшей его замены. В этом случае он становился дуайеном дипкорпуса и формально мог говорить от имени всех союзных стран и даже некоторых нейтральных, чьи интересы были близки к французским.

Но Френсис, обосновавшийся в Вологде в уютном особняке на Дворянской улице, совсем не помышлял о быстрой отставке. Оставалось надеяться на случай, и однажды он чуть было не представился.

19 апреля 1918 года посол Френсис вовремя не вышел к утреннему чаю. Чаепития в посольстве были коллективными. Сотрудники, проживавшие по разным адресам, сходились на службу в посольский офис на Дворянскую и начинали свой день с дружеского чая. Это укрепляло взаимоотношения в небольшом коллективе и благоприятно сказывалось на рабочей обстановке.

В посольстве работали допоздна, поэтому ланч и ужин так же были общие, разумеется, за исключением званых обедов, куда приглашались посторонние лица.

Френсис, аккуратист и педант, в одном из писем госсекретарю Лансингу сообщил, что сотрудники посольства и он лично постоянно нарушают закон о восьмичасовом рабочем дне, более того, работают без дополнительной оплаты своего труда. Лансинг шутку оценил, чем еще больше увеличил рвение персонала к работе.

В тот день служащие как обычно сидели за столом в большой комнате на первом этаже с видом во двор. Ждали посла, вели непринужденный разговор. Как всегда солировал поверенный в делах Соединенных Штатов Бразилии Вианна Кельш. К завтраку у него была припасена очередная история из своего дипломатического опыта.

— Я вам говорю, — обращался он к собравшимся, — основной закон дипломатической службы — никогда не проявляйте инициативу, инициатива наказуема. Вот я, — Вианна делал паузу, — на заре своей службы в Лондоне по собственной инициативе составил блестящий доклад о торговле бразильским кофе с Англией. И что? Никто не оценил работу. Скажу более, меня перевели с понижением на Балканы в забытую богом Болгарию. Кто-нибудь из вас бывал там до Балканских войн?[9] Нет. Вот поэтому вы и не знаете, какая страшная дыра, эти балканские страны.

— Хорошо, что это не слышит господин Сполайкович, посланник Сербии, он бы Вас проучил за такие слова, — сказал глава военной миссии полковник Рагглз.

— Я могу повторить все сказанное и при нём, — не унимался бразилец, — он вообще не имеет права мне о чем-то говорить, из-за него мы все оказались здесь. Из-за него произошла вся эта русская революция.

— Поясните? — в один голос изумились собравшиеся.

— Охотно. Напомните мне, что случилось в 1914 году в Боснии?

— Вы имеете ввиду убийство австрийского наследника Франца Фердинанда в Сараево?

— Вот именно! Убил наследника сербский боевик, типичное криминальное преступление, но сербы возвели это в ранг национального события.

— У каждой страны свои герои, в Бразилии тоже, наверное, какие-то есть.

— При чем здесь Бразилия, когда я говорю о Балканах, я там служил и лучше вас знаю, что и как. Так вот, что делает господин Сполайкович после австрийского ультиматума? Он бежит в русское министерство иностранных дел к министру Сазонову, падает перед ним на колени и вопит: «Спасите младу Сербию!». Сазонов его успокаивает и обещает поддержку, сербы отклоняют австрийский ультиматум, начинается война, затем революция и вот мы здесь, кстати, вместе со Сполайковичем. Сербии больше нет, Российской империи тоже, я думаю, что это не последние изменения на карте мира, война еще не окончена.

— Вы, конечно, очень упрощаете ситуацию, Вианна, — ответил бразильцу полковник Рагглз, глава американской военной миссии, сопровождавшей посольство, — но какое-то здравое зерно в Ваших рассуждениях, конечно, имеется. Великие страны оказались заложниками очередного балканского конфликта.

— Здравствуйте, господа, я пришла на урок, — в комнате появилась Лиза, дочь отставного русского генерала Мизенера, — у нас сегодня занятия по французскому с господином послом, он просил меня быть с утра.

— Доброе утро, мадемуазель, — обрадовалась гостье мужская половина общества, — Присаживайтесь, позавтракайте с нами.

— Спасибо, я сыта.

— Никаких спасибо, — Армор принял у девушки пальто, усадил её за стол и принялся потчевать. Он хорошо помнил их первую встречу, знал, что семья девушки голодает, и решил, что будет угощать ее при каждом удобном случае.

— Спасибо, господин Армор. Я правда уже кушала, но если Вы так просите, то я выпью чаю.

Русская горничная, недавно нанятая Филипом, принесла девушке завтрак и чай. По виду прислуги было понятно, что она считает генеральскую дочку дармоедкой и прихлебателем. Та поёжилась под недружественным взглядом служанки. Подумать только, ведь она вполне могла оказаться на ее месте и, если бы не господин Армор, так бы и случилось.

— Где же господин посол? Однако уже время, — встревожился Рагглз, — В одиннадцать у нас назначена встреча, а он еще не завтракал. Где Филип, почему его тоже нет?

В это время в комнате появилась голова Джордана. Слуга выглядел перепуганным и был очень взволнован.

— Господин губернатор заболел, какое несчастье, ему так плохо.

Завтрак мгновенно закончился, все устремились к лестнице на второй этаж дома, чтобы узнать, что случилось с послом.

— Нельзя. Сюда нельзя. Джордан перекрыл собою ступеньки, ведущие в бельэтаж, губернатор еще не одет.

— В чем дело, Филип?

— Он болен, ему плохо: температура, озноб, его тошнит, он только что сходил кровью. Я не знаю, что происходит, это похоже на отравление, но мы едим только проверенную еду. Вчера были консервы из новой партии из запасов Красного Креста, тех, что прислал полковник Роббинс.

— Может быть что-то с рынка?

— Исключено, все только отварное и только после моей пробы. Господи, ему плохо, надо же что-то делать.

Секретари Армор и Джонсон переглянулись.

— Я буду телефонировать мэру города, — сказал Армор, — должен же здесь быть доктор. Вы, Джонсон, идите в канцелярию и сообщите сотрудникам, что повода для паники нет. Филип пусть останется у постели, послу нужен постоянный уход.

Городской голова Алексей Авксентьевич Александров оказался на месте. Он, выслушав секретаря посольства, недолго думая, заявил Армору:

— Не надо паники. В Вологде есть прекрасные доктора и среди них несомненно лучший — старший врач губернской земской больницы Сергей Федорович Горталов. Я немедленно свяжусь с больницей, и, полагаю, доктор скоро приедет.

— Вы снова нам очень помогли, — искренне сказал Армор.

— Пустяки, — ответил Александров, — главное сейчас — помочь господину послу.

Через полчаса после звонка в больницу, доктор Горталов был уже в посольстве. Френсис лежал полуоткрыв глаза и всем видом показывал, что дела у него, как никогда, плохи. Доктор измерил пульс, провел первичный осмотр.

— Что скажете? — оба секретаря и слуга-негр замерли в ожидании.

— Скажу, что дело очень серьезно. Налицо инфекция, которая поразила желудок больного. Сейчас он пытается сопротивляться болезни, отсюда рвота, понос и прочие прелести заболевания. Было бы хуже, если бы организм не мог бороться с инфекцией. Я много лет работаю в больнице и видел немало пациентов преклонного возраста, но чтобы человек после шестидесяти лет имел такое здоровье — это просто удивительно. Наверное, посол еще интересуется дамами?

Это был запретный вопрос. В посольстве все, разумеется, знали, что после отъезда из России супруги посла мисисс Джейн Френсис, к нему стала часто заходить одна петербургская дама по имени Матильда де Крамм. Они познакомились на корабле в 1916 году, когда Френсис только отправлялся в Петроград для принятия высокой дипломатической должности.

Мадам подолгу засиживалась в гостиной посла и, хотя Френсис официально объявил, что между ними только деловые отношения, и она дает ему уроки французского, этому мало кто верил. Матильда просилась уехать с посольством в Вологду, но получила отказ. Об этой связи знал даже госсекретарь Соединенных Штатов Лансинг, но по каким-то причинам смотрел на знакомство посла сквозь пальцы.

Здесь в Вологде Френсис завел себе новое увлечение. Красивая девушка Лиза, конечно, повторяла с Френсисом основы французской грамматики, но причина её появления в посольстве была разумеется иной. Посол скучал без общения с женским обществом. Именно поэтому, услышав, что Френсис приглашает новую учительницу французского, его ближайшие сотрудники многозначительно переглянулись.

Впрочем, вся мужская половина дипломатического учреждения питала к мадемуазель Мизенер самые теплые чувства, и её никто ни в чем не упрекал. Упрекать было не в чем, пара уроков, во время которых Френсис любезничал с девушкой, как студент с гимназисткой. Ничего более. Посол всегда гордился, что он семьянин и воспитал шестерых сыновей. Он регулярно писал письма каждому из них и отдельно некоторым невесткам.

«Our big father»[10], — говорил про посла Филип, имея ввиду, конечно, что для всей большой семьи Френсисов, их чад, домочадцев и прислуги Дэвид Роуленд Френсис всегда был отцом семейства. В этом сердце хватало места для общения и с посторонними дамами. Впрочем, за эти маленькие слабости посла никто не осуждал.

Доктору Горталову на вопрос не ответили, да он и не настаивал. Врач продиктовал перечень необходимых медикаментов, и слуга Филип незамедлительно отправился за ними в аптеку.

— Скажите, доктор, — Армор на правах русскоговорящего сотрудника пытался вызвать Горталова на откровенность, — у нас есть шансы на положительный результат?

— Только в том случае, если все здесь будут неукоснительно выполнять мои рекомендации. Первое — это голодание. Второе — гигиена, и третье — режим. Сейчас господину послу плохо, и это состояние может продолжаться несколько дней, но организм сохранил внутренние силы и способен бороться. Наша задача помочь ему в этом деле. Поэтому из питания я разрешаю ему только яйца всмятку, две штуки в день, утром и вечером, и много, много воды, это поможет преодолеть интоксикацию организма.

Френсис застонал и начал ерзать, всем видом показывая необходимость опорожнится. Клозет в доме находился довольно далеко от спальни, и туда приходилось бежать в одних подштанниках через весь бельэтаж.

— Пусть слуга всегда будет рядом с послом, — напутствовал доктор, прощаясь с секретарями, — мне нужно телефонировать каждые три часа, как обстоят дела. Ежедневно после обеда я буду проведывать больного. Всего наилучшего, поправляйтесь, господин посол!

Френсис в ответ слабо улыбнулся и сделал попытку привстать на кровати.

— Нет, нет, никаких лишний движений, Вам надо беречь силы, — Горталов сделал запрещающий знак рукой.

Доктор ушел. Филип принес все то, что можно было достать в местных аптеках, и окружил посла заботой и вниманием. Сотрудники как-то сразу поняли, как много замыкалось на этом неторопливом с виду джентльмене. Некому стало диктовать письма и донесения, посылать с поручениями. Никто не мог принять решение по поступающей отовсюду корреспонденции. Дни, которые раньше пролетали незаметно, теперь тянулись и казались такими долгими.

Френсис менялся на глазах. Еще вчера это был среднего роста плотный мужчина. При росте в пять с половиной футов[11], он весил более двухсот двадцати фунтов[12].

За время болезни живот посла сначала уменьшился вдвое, потом еще, и наконец, на восьмой день почти совершенно исчез. Щеки у больного опали, и он неожиданно для всех стал похож на моложавого пожилого джентльмена.

Ежедневно Френсис ел прописанные доктором яйца всмятку. Филип разыскал для этого в гардеробе посла серебряную подставку в виде вазона, на тулове которого была гравирована надпись «D. R. Francis», подарок от какого-то банка. Яйцо удобно помещалось в подставке, скорлупу в верхней части удаляли, и можно было не спеша серебряной ложечкой лакомиться содержимым.

— Этот доктор морит меня голодом, — заворчал Френсис, чуть только почувствовал себя лучше.

— Может быть Вам сделать гоголь-моголь или сварить маисовую кашу? У нас в запасе есть настоящая американская кукуруза, — спросил Армор.

— Да, да, — слабым голосом поддакивал Френсис, — каша это хорошо, и еще бы сухарик с молоком.

— Ни за что, — ответил неотступно следивший за больным принципиальный слуга, — Это совершенно невозможно, поскольку нарушает предписания доктора и мои собственные установки.

Ему никто не возразил. Френсис только вздохнул.

Доктор Горталов ежедневно бывал у постели больного: проверял пульс, смотрел язык, слушал работу сердца и с удивлением замечал, что пациент поправляется даже быстрее, чем более молодые мужчины в подобной ситуации.

— Скажите, доктор, — Френсис приподнялся с постели, — могу ли я теперь так же как и раньше бегать, прыгать и делать все остальное… ну Вы понимаете?

Армор, как мог, перевел. Доктор, казалось, не понял, о чем это спрашивает человек, еще пять дней назад стоявший одной ногой в могиле. Армор, которому был ясен эротический подтекст вопроса, спросил то же самое по-русски, напрямую. Горталов расхохотался:

— Нет, ну что Вы, о старости говорить пока преждевременно, Вы можете бегать и прыгать как и раньше, только, — доктор сделал паузу, — не так часто.

Армор перевел, Френсис остался доволен. Ему уже не терпелось возобновить занятия французским с мадемуазель Мизенер, но для этого он должен был чувствовать себя как до болезни.

— Господин посол, пришел фотограф, сотрудники просят Вас выйти на улицу для того, чтобы сделать на память фото о нашем посольстве в Вологде. Все уже готовы, ждут только Вас.

— Филип, подай мои брюки.

— Но, губернатор, Вы еще не вполне здоровы, и свежий воздух может Вам навредить.

— Не выдумывай, — это будет фото для истории, кстати, и ты тоже можешь встать вместе со всеми, как полноправный дипломат.

— Правда? Ну тогда я согласен, только найду шляпу и повяжу галстук.

— Смотрите, господа, — сказал Френсис секретарям, указав на брюки, которые оказались теперь ему безнадежно велики, — Здесь, джентльмены, — посол показал указательным пальцем на место, где раньше у него был живот, — должен быть еще один Френсис, — он сделал паузу, чтобы почувствовать настроение окружающих, потом продолжил, — но он испарился!

Все дружно посмеялись над отличной шуткой.

Прибежал Филип, разодетый в костюм-тройку и новые штиблеты. Дипломаты вышли перед зданием посольства, встали у палисада на мостках, развернули звездно-полосатый флаг, и фотограф по фамилии Гончарук, один из самых известных вологодских мастеров, сделал исторический кадр.

По какой-то причине никто из американцев так и не сохранил эту фотографию, которая, тем не менее, существует и надежно хранится вместе с негативом в Вологде в архиве спецслужбы, куда попала вместе с делом Гончарука. В свое время мы расскажем и эту историю.

К началу мая Френсис окончательно поправился. Он начал гулять и вскоре заявил, что чувствует себя так же бодро, как и раньше.

Доктор Горталов был доволен. Он по-прежнему ежедневно приходил в посольство, но теперь они с Френсисом подолгу о чем-то говорили. Армор был свидетелем и переводчиком этих диалогов, жаль, что он не оставил потомкам своих воспоминаний.

— Мои милый доктор! — в голосе Френсиса звучали нотки благодарности, — Я чувствую себя совершенно здоровым. Разрешите произвести оплату за лечение, назовите сумму.

— Я право слово смущен, — отвечал Горталов, — для меня было делом чести оказать помощь союзной России державе, вылечив её полномочного представителя. Я полагаю, что это нечто большее, чем обычная медицинская практика.

— Соединенные Штаты будут Вам благодарны вдвойне, — пошутил Френсис. — И все же, любая работа должна быть оплачена, в нашей стране это краеугольный камень деловых отношений.

— Как Вам будет угодно, — поклонился доктор, — я ни на чем не настаиваю. С моей стороны это дружественный шаг, поверьте, практики в нынешних условиях у меня предостаточно.

На следующий день Френсис отправил личного секретаря Джонсона в больницу, и тот передал доктору через приемный покой конверт, в котором находилось пятьсот рублей одной купюрой с изображением императора Петра Первого — сумма, равная месячному окладу председателя губисполкома, и благодарственное письмо с заверениями в сердечной дружбе.

— Какой все-таки упрямый человек, — улыбнулся Горталов, — Я же сказал ему, что оплаты никакой не нужно. Ну ладно, сохраню эту купюру как сувенир.

1 мая 1918 года[13] случился двойной праздник: русская Пасха и одновременно День международной солидарности трудящихся. Отмечали все — кто что хотел.

Френсис с утренней почтой получил пакет от доктора Горталова. Там был парадный портрет Сергея Федоровича в мундире, при орденах. Широкое русское лицо, открытый взгляд, кудрявая голова, борода лопатой. На обороте надпись: «Господину послу Северо-Американских Соединенных Штатов» и автограф. В пакете также лежала книжка, юбилейный сборник в честь 25-летия врачебной деятельности С. Ф. Горталова.

На следующий день Френсис ответил благодарственным письмом в адрес доктора, обещал хранить его фотопортрет, как высокоценный сувенир, и в ответ подарить свое фото, как только появится солнечный свет, необходимый для того, чтобы заснять посла за работой в своем кабинете.

Оба они сдержали слово. Френсис сохранил фото Горталова в своем архиве в Сент-Луисе, доктор оставил на память пятьсот рублевый кредитный билет, который, впрочем, из-за инфляции очень быстро обесценился, и благодарственное письмо. Он не мог предположить, что эти сувениры в последствии станут вещественными доказательствами в его уголовном деле.

— Послушайте, Джонсон, — Норман Армор давно хотел начать это разговор, — все-таки, как Вы думаете, отчего приключилась вся эта болезнь?

— Я могу только предполагать, — отвечал личный секретарь, — Губернатор — чистюля, и заболеть от отсутствия гигиены он не мог.

— Может быть, это был тиф?

— Не знаю, доктор все время говорил о желудочной болезни и интоксикации организма.

— Вы полагаете, что возможно отравление?

— Полагаю? Да я уверен в этом, но никаких доказательств нет.

— Позвольте, но откуда тогда эта уверенность?

— Накануне болезни мы получили посылку от Красного Креста с консервами и другими продуктами.

— Так ели все!

— Да, но среди прочего полковник прислал любимый напиток господина посла, бутылку «Кентукки Бурбона». Он всегда говорил, что бурбон для него, как лекарство, и никого не угощал, видимо, из соображений мудрой экономии.

— Значит, он употребил эту бутылку один?

— Да, вечером, маленькими стопками за чтением бумаг, так сказать, для релаксации.

— Теперь мне всё ясно, — нахмурился Армор.

— Но у нас нет никаких доказательств этому, вот если бы еще кто-то заболел после употребления спиртного.

— Что гадать, полковник давно переступил грань дозволенного. Мы обязаны как-то уведомить посла, что возможно болезнь была спровоцирована.

— Я подумаю, как это можно сделать, — сказал Армор, — В любом случае, этот разговор большая государственная тайна.

— А разве мы о чем-то говорили, кроме того, что на березах проклюнулись первые листья?

— Разумеется, и погода сейчас в Вологде стоит просто превосходная.

Джентльмены дружно расхохотались и поздравили друг друга с удачным исходом болезни. Ни тот ни другой не видели на должности посла выскочку-полковника из службы Красного креста. Оба секретаря не сомневались, что он как-то причастен к болезни посла Френсиса.

В конце апреля 1918 года окружение американского посла, страдавшего тяжелой болезнью, тщательно берегло его от негативной информации. Но как только ему стало лучше, Френсис потребовал докладывать обо всем происходящем.

О скандальном интервью Главы Американского Красного Креста, где тот именовал себя консулом Соединенных Штатов, он узнал из письма Мэддина Саммерса, генерального консула в Москве, чьи должностные обязанности были бесцеремонно попраны Роббинсом:

«Я постоянно сталкиваюсь с вопросом: Вы или полковник Робинс являетесь официальным представителем нашей страны. Я ни на минуту не могу согласиться, чтобы совершенно неофициальное лицо приняло на себя функции, которые Правительство считает принадлежащими моему учреждению».

— Каков фрукт! — сокрушался посол, — Конечно, Чичерину выгодно считать Роббинса официальным представителем Соединенных Штатов и постараться во всех делах игнорировать посольство, как будто его нет в России. Но это недальновидный ход.

Френсис хоть и сидел в провинции, но отлично контролировал ситуацию. В Вологду в особняк на улице Дворянской разными способами стекались потоки всевозможной информации. Наиболее важные сообщения привозили курьеры и специальные агенты. Для них в посольстве на втором этаже была выделена комната. Там курьер отдыхал, потом через черный ход выходил в сад, тропами пробирался на Желвунцовскую улицу и прямой дорогой направлялся к вокзалу, чтобы ближайшим поездом отбыть в направлении Москвы или Петрограда.

Сотрудники посольства трудились над шифровкой и дешифровкой почти сутками, информация день ото дня становилась все более важной. По всему было видно, в стране начинается гражданское противостояние. Масла в огонь подливал и Чехословацкий корпус, соединения которого, растянутые по пути в Сибирь, стали проявлять свои политические симпатии к антибольшевистским элементам и поддерживать их.

Френсис искренне не понимал, зачем Роббинс лезет не в свое дело, ведь это наверняка кончится для него плохо. Зачем называть себя консулом? В Москве есть генеральный консул, и это его прерогатива, — давать подобные комментарии прессе.

Полковнику сообщили, что в посольстве им недовольны и тогда он решил расставить все точки над «i».

30 апреля Френсису пришло письмо, отправленное три дня назад из Москвы. Роббинс, как ни в чем не бывало справлялся, есть ли необходимость для посольства в его услугах в Москве в связи с тем, что он планирует уезжать в Америку. Разумеется, он никуда не собирался, просто полковнику хотелось узнать реакцию первых лиц на его последние демарши.

Ответ посла не заставил себя ждать. «В Ваших услугах в Москве надобности нет» — писал Френсис.

Роббинс понял, что блеф не удался.

— Они хотят разбираться с большевиками без меня, не выйдет! — кричал он Локкарту, — Я напишу ему обо всём.

Полковник присел за стол, и вскоре на листе бумаги появились неприятные для Френсиса строчки: «Британцы с каждым днем все теснее сотрудничают с большевистским правительством, и благодаря этому становятся на первое место в их благосклонности».

— Я пошлю это телеграммой, — интригующе сказал Роббинс Локкарту, — пусть думают, что инициатива ускользает у них из рук.

— Мне лестно, что Вы так высоко оцениваете мои скромные усилия, — улыбнулся англичанин, — Кстати, полковник, по-моему, Вы должны извиниться перед господином Саммерсом по поводу того, что выполнили за него важную часть работы. Я слышал, что он очень обижен.

— Разумеется, — мрачно ответил Роббинс и в знак примирения я пошлю ему бутылочку великолепного «Кентукки Бурбона».

— Смотрите, полковник, напиток должен быть превосходного качества. Вот господин Френсис по нашим данным съел что-то не то и до того захворал, что чуть не отдал богу душу. — подмигнул Роббинсу Локкарт.

— Я лично прослежу, чтобы продукт был самой лучшей пробы, — ухмыльнулся Роббинс.

В этот момент Локкарт в отражении лампы увидел горбатый «индейский нос» полковника, и ему показалось, что «великий вождь» готовит для врагов отравленные ядом кураре стрелы.

— Кстати, как там наш дристун в Вологде, говорят, он почти поправился?

— Я должен послать ему телеграмму с сообщением, что мой отъезд из Москвы по ряду соображений откладывается, и я смогу навестить его в Вологде — подмигнул Локкарту Роббинс.

Друзья пожали руки и отправились по своим делам.

В канун русской Пасхи Генеральный консул Соединенных Штатов в Москве Мэддин Саммерс получил от полковника Роббинса в знак примирения бутылку превосходного американского виски. Подарок был передан с посыльным, и отказаться от него консулу не представилось возможным.

В тот же вечер после употребления виски Саммерсу стало плохо. Он промучился около суток и умер.

Врачи констатировали апоплексический удар. Молодой, ему не было еще пятидесяти лет, американский консул в одночасье ушел из жизни. Его организм отказался бороться с болезнью, как будто оцепенел.

Френсису принесли телеграмму о неожиданной кончине генерального консула уже 5, мая и он, несмотря на праздник и выходные дни, немедленно выехал в Москву.

Похороны были пышными, пришло множество народа. Оказалось, что скромный в общении консул, женатый на русской аристократке, был любим и уважаем в московском обществе.

Френсис на похоронах выступил с речью, где отметил большой вклад покойного в развитие русско-американских отношений и высоко отозвался о его личных качествах.

Роббинса на похоронах не было. В этот день он уехал в Вологду и был крайне удивлен тем, что не застал посла на месте.

— Как, разве Вы не знаете о безвременной кончине Саммерса? — спросил полковника Норман Армор.

— Впервые слышу, — соврал Роббинс, — жаль. Очень жаль, мне было приятно с ним работать. Такая быстрая и нелепая смерть. Доктора определили причину?

— По сведениям из медицинских кругов у него был инсульт, но причина его неизвестна.

— Все это нервные болезни, переутомление, нельзя было так много работать и принимать близко к сердцу события последнего времени.

Роббинс раскланялся с секретарем посольства и, приказав прицепить вагон к ближайшему составу на Москву, вскоре отбыл назад.

В тот же день после похорон посол Френсис собрал совещание из числа иностранных граждан, представителей стран Антанты. Пришли все. От французов присутствовали генерал Лавернь и капитан Садуль, от итальянцев генерал Ромеи, от англичан прибыл Локкарт. Он впервые увидел дуайена дипломатического корпуса, которого представлял только по рассказам Роббинса.

— В этот тяжелый час, господа, — сказал Френсис, — мы должны ответить себе на вопрос, существует ли в России сила, способная противостоять большевизму.

— В Вологде такой силы точно нет, — съязвил итальянский генерал, он открыто критиковал Френсиса за отъезд из столицы.

— Я говорю о больших городах, — невозмутимо продолжил американский посол.

— Недовольных новой властью много, — осторожно заметил Локкарт, — но какой толк? Эти люди не пользуются доверием в обществе, за ними никто не стоит.

— Откуда Вы знаете? — возразил Френсис, — По моим данным в городе действует несколько законспирированных организаций: «Союз защиты Родины и свободы», «Союз Возрождения России» и другие.

— Это монархисты и эсеры. О первых не стоит и говорить, это кучка людей, сохранивших вопреки реальности верность ушедшему самодержавию. Вторые, несмотря на массовость организации, разделены. Левые эсеры — союзники большевиков, правые — противники, но у них сейчас нет должной поддержки даже в деревне. Большевики перехватили инициативу по аграрному вопросу, — снова заметил Локкарт, — Сегодня важнее не поиски недовольных, а налаживание контакта с правительством большевиков.

— Я тоже так считаю, — поддержал коллегу Садуль.

Генералы дипломатично промолчали.

— Мне ясна ваша позиция, господа, — подвел итог совещанию Френсис. Я обдумаю ваше предложение.

— Какого черта! — возмущенно сказал он личному секретарю Джонсону, когда гости ушли, — Неужели в этом городе не осталось настоящих русских патриотов.

— Они есть, губернатор, — тихо сказал Джонсон, — но они не хотят приходить в консульство из соображений безопасности и просят Вас встретиться с ними где-то в другом месте.

— Пожалуй, в этом есть свой резон, — заметил Френсис, — я готов к этим встречам.

Весь следующий день американский посол провел на частной квартире княгини Горчаковой, где принимал множество гостей. Все они клялись в верности идеалам Антанты и были готовы бороться с Советами.

Чем больше Френсис разговаривал с представителями оппозиции, тем больше осознавал, что между этими людьми, дружно ненавидевшими большевизм, кроме общей ненависти ничего общего больше нет.

Одни из гостей были монархистами, другие отстаивали идеалы Февральской революции, были приверженцами Керенского, мечтавшими о его триумфальном возвращении, а третьи мечтали вернуть власть Учредительному собранию. Найти общий язык друг с другом эти люди не могли ни при каких обстоятельствах.

— Как вы думаете, Джонсон, — это и есть реальная политическая сила против большевиков?

— Думаю, нет, губернатор, — настоящие оппозиционеры сейчас на Дону, в Крыму и на Украине. Из тех господ, что мы сегодня видели, наиболее боеспособны представители «Союза возрождения России». Но они по существу — социалисты.

— А Локкарт? Как Вам показался этот молодой англичанин?

— По-моему это заносчивый выскочка, — сказал Джонсон.

— Бьюсь об заклад, он о нас остался не лучшего мнения. Сейчас мы взяли курс на борьбу с большевиками, — поправляя пенсне, рассуждал Френсис, — Для этого однозначно нужна союзная интервенция, с помощью которой лояльные Антанте русские сбросят ярмо большевизма. Я уже телеграфировал Лансингу об этом.

— О да, господин посол, Ваша фраза из этой шифровки, гласящая, что «время для союзной интервенции пришло» наверняка войдет в анналы истории.

— Мы все войдем в анналы, ибо то, что сегодня творится в России потом назовут не иначе как «великим повреждением умов». Остаться в здравом уме при этом сборище сумасшедших очень непросто. Вот Роббинс, он приехал в Россию вполне адекватным человеком и теперь спустя полгода превратился в жупел большевизма. Он одержим своей идеей, и самое лучшее — это немедленно отправить его в Америку, там здоровый воздух отрезвит его и вернет обществу как гражданина.

— Господин посол, мне сказали, что смерть Саммерса могла быть спровоцирована неким посторонним веществом.

— Что вы имеете ввиду?

— Яд, — господин посол, — возможно Саммерс был отравлен.

— Для этого нужны доказательства.

— Доказательств нет, но есть предположения, мы с Армором обсуждали визиты полковника в Вологду, Вашу внезапную болезнь, неожиданный инсульт Саммерса. Все это могут быть звенья одной цепи.

— По моему, Вы, Джонсон, идете «по холодному следу», я не верю в злодейство Роббинса. Он эгоист, циник и наглец, но вряд ли убийца.

— Да, у нас нет на этот счет никаких доказательств.

Каждый день после кончины Саммерса Роббинс отправлял в Вашингтон каблограммы[14], где настаивал на изменении политики относительно Советской власти. В посланиях настойчиво проходила идея о том, что лучше его никто с этой задачей не справится, но для этого ему, Роббинсу, нужны соответствующие полномочия и главное, официальный статус.

9 мая 1918 года Роббинс получил телеграмму от госсекретаря Лансинга:

«При всех обстоятельствах я считаю необходимым, чтобы Вы вернулись для консультаций».

Он не знал, радоваться или нет. Вдруг это сигнал об утрате доверия и завуалированный отзыв? А может наоборот, его вызывают, чтобы подготовить триумфальное возвращение в Советскую Россию в качестве полномочного посла?

Роббинс рассказал о своих сомнениях Чичерину. Тот передал разговор Ленину, и председатель Совнаркома решил сыграть на опережение.

14 мая полковник отправился в дорогу. На следующий день он появился в Вологде и встретился на вокзале с послом Френсисом.

Они какое время стояли друг напротив друга, близкие соратники по работе и лютые враги по отношению к политической ситуации.

Роббинс старался выглядеть беззаботным: он говорил, что счастлив наконец-то отбыть на родину. Френсис хвалил его за службу в интересах Соединенных Штатов.

Оба так и не сказали главного. Роббинс не спросил посла о причинах вызова «на консультации». Френсис не сказал полковнику, что он уже давно и настойчиво добивался его отзыва из России.

Вагон Красного Креста подцепили к составу, следующему в восточном направлении.

— Будьте осторожны, полковник, — напутствовал Роббинса Френсис, в Сибири восстание чехословацкого корпуса, эти части подчиняются французским офицерам и лояльны Антанте. Не стоит щеголять перед ними бумагами с подписями Ленина и Троцкого.

— Не беспокойтесь за меня, господин посол, — отвечал уже бывший глава Красного Креста, — я справлюсь, — Вы уже имели честь убедиться, что для Роббинса нет неприступных высот.

— Желаю Вам всего хорошего.

Поезд удалялся от станции. Роббинс стоял у окна и прощался с Вологдой, с упрямым стариком послом, которого не берут ни болезни, ни политические интриги.

В портфеле у него находились очень важные бумаги — план экономического сотрудничества между Советским правительством и Соединенными Штатами, подписанный Лениным.

Роббинс думал, что этот документ произведет огромное впечатление на президента Вильсона и подтвердит его политическую дальновидность. Он верил, что снова вернется в Россию в ранге полномочного посла или специального представителя с самими широкими полномочиями.

Спустя время Роббинс благополучно прибыл в Америку, где мечтал получить аудиенцию у президента, но у того не нашлось времени поговорить с бывшим главой Красного Креста. Его принял Госсекретарь Лансинг, выслушал, взял для изучения ленинский план сотрудничества и обещал связаться с полковником по этому вопросу.

Роббинс ждал и надеялся, но напрасно. Он желал снова говорить с Лансингом, но люди из федеральной службы объяснили полковнику, что этого делать не надо, лучше сидеть тихо и молчать о своих делах в Советской России. Иначе могут быть неприятности.

Вскоре огромным сто тысячным тиражом вышли в свет документы Сиссона, опубликованные по личной инициативе президента Вильсона. Америка больше не сомневалась, что Ленин и его правительство — ставленники Германии, следовательно, не могут проводить суверенную политику, а значит, иметь с ними дело нельзя.

Роббинс все понял и замолчал.

Спустя два года, когда ситуация вокруг России перестала быть такой острой, он начал диктовать свои воспоминания журналисту Уильяму Харту, и тот на основе этих сведений написал книжку: «Собственная история Раймонда Роббинса».

Полковник помнил о предупреждении парней из федеральной службы и поэтому ничего такого, что бы взорвало американское общество бумаге не доверил. Нет в книге ничего и о конфликте с послом Френсисом, стоившем полковнику карьеры. Зато там много общих фраз и заклинаний против интервенции, проповедь за развитие коммерческих отношений с большевистской Россией.

«Бороться с большевизмом надо путями сотрудничества, это необходимо, чтобы мир остался свободным. Выбирайте сотрудничество с Россией!» Так закончил свою книгу полковник Роббинс.

История XX века показала в чем был прав, а в чем нет, этот заокеанский авантюрист. Его оппоненты тоже могли сказать многое, но промолчали, отделавшись несколькими дежурными фразами насчет одиозности фигуры полковника. В любом случае, его собственная история, несмотря на то, что Роббинс прожил еще долгие годы, так и закончилась весной 1918 года на вокзале Вологды, в тот момент, когда он перестал быть исторической личностью, от решений которой зависела судьба миллионов людей.

Оправившись после первого шока, связанного с публикацией документов о сотрудничестве большевиков с Германией, заинтересованные лица стали задавать вопросы. В документах, исходящих от германского Генерального Штаба и адресованных в Швецию и Швейцарию, были проставлены даты по Юлианскому календарю, принятому в России. В Германии уже несколько столетий жили по Григорианскому календарю и разница в 13 дней очень бросалась в глаза скептикам.

Правительство, уловив угрозу, поручило нескольким специалистам сделать экспертизу документов. Некоторые эксперты сразу отказались, другие согласились, и в конце концов правительство получило документ, утверждающий, что большинство документов из этого комплекса — подлинные. Те, что были поставлены под сомнение, по мнению экспертов большого значения не имели. Впоследствии один из специалистов, подписавших экспертизу, намекал, что сделал это под сильным давлением политиков.

В итоге подлинники документов Сиссона оказались в секретном сейфе президента Вильсона, где пролежали до 1952 года.

Но на этом их история не закончилась. Знаменитый американский историк Джордж Кеннан, авторитет которого до сих пор давлеет над историками, изучив весь комплекс материалов, пришел к выводу, что это фальшивки.

Признать хотя бы часть документов подлинными в кругу американистов считается дурным тоном. Межу тем, Кеннан не проводил анализ на подлинность документов посредством элементарной криминалистической экспертизы. Бумаги Сиссона, не достаточно исследовались и как исторический источник.

Историки конца XX в. завершили эту работу, считая весь комплекс бумаг Сиссона подделкой работы талантливого журналиста Фердинанда Антония Оссендовского. Он изготовил более полутора сотен различных документов на эту тему.

Вопрос был практически закрыт, но неожиданно выяснились неприятные для критиков бумаг Сиссона детали. Подписи известных большевиков на документах оказались подлинными. Пометка «НГ» на важном документе о сотрудничестве большевиков с немцами это не просто литеры — инициалы секретаря Ленина Николая Горбунова, которому был расписан документ для работы. И, наконец, лейтенант Бауэр из «Нахрихтен бюро», с именем которого связаны некоторые самые скандальные документы комплекса, действительно существовал, прекрасно знал русский, так как до войны жил в Петербурге и даже участвовал в переговорах в Брест-Литовске.

Так, может быть, американские специалисты из первой комиссии были правы, и среди бумаг Сиссона есть подлинники?

Этот вопрос пока не имеет ответа.

Документы выполнили свое предназначение. Немецкая финансовая помощь большевикам, как теперь многократно установлено, действительно имела место, и вне зависимости от политической конъюнктуры следует признать, что с апреля по ноябрь 1917 года партия большевиков и ее лидер фактически выполняли работу по развалу страны, приближая победу Германии, т. е. по существу являлись агентами влияния.

Бывший Великий князь Георгий Михайлович вскоре после Пасхи отправился в гости к брату Николаю в Заречье. Он хотел узнать, зачем к тому приходил посол Франции, и есть ли какие-то новости о грядущем освобождении их из ссылки.

Он был убежден, что поскольку вины перед новой властью за ними нет, то вскоре Романовым будет разрешено уехать заграницу. Дипломаты нейтральных держав уже хлопотали об этом. Во всяком случае, бывший Великий князь в это верил.

Ему казалось, что нейтральная Швейцария будет тем местом, где он постепенно отойдет душой от кошмара русской революции и вернется к нормальной жизни.

Георгий Михайлович подошел к перевозу напротив Софийского собора.

— Ваше Императорское Высочество, — услышал он громкий крик лодочника, — пожалуйте сюда!

Романов подошел к причалу и запрыгнул в небольшую лодку. Горожан, не желающих следовать в обход по Новому мосту перевозили в Заречье на весельной тяге.

Перевозчик наддал на весла, и лодка поспешила к противоположному берегу. Путь был нелегкий, течение сносило судно вниз, и грести приходилось под углом вверх по течению. Но капитан лодки был человек с опытом и очень скоро вышел на заданный курс. Левый берег реки стал неуклонно приближаться.

— Ваше Императорское Высочество, а когда же у нас будет хозяин? — спросил лодочник.

— Ты о чем? — не понял бывший Великий князь.

— Я о царе, хозяине земли русской.

— Не знаю, — пожал плечами Романов, — наверное когда-то будет.

— А скоро ли большевиков свергнут?

— Спроси чего полегче.

— Скорее бы, народ с ними изнемог вконец!

Лодка уткнулась в берег, Георгий Михайлович выбрался наружу, протянул лодочнику рубль.

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество.

«Бред какой-то, — подумал Романов, — в стране диктатура пролетариата, а они думают о возвращении царя-батюшки. Чего же тогда старого не берегли?»

Георгий Михайлович вспомнил, как лютовали в Петрограде народные массы в февральские дни прошлого года, с восторгом принимая весть о свержении самодержавия. С того времени он полностью переменил свое мнение о русском народе.

Вот и дом, где квартирует брат, надо подняться по лестнице на второй этаж.

Николай Михайлович увидел гостя с балкона, где пил чай и помахал рукой. Младший брат поднялся в квартиру, поздоровался с адьютантом — генералом Брюмером и прошел на балкон к брату.

— Садись, будешь пить чай, мне привезли недавно пару фунтов из Питера, первоклассный чай, из британской Индии.

— Не откажусь, — благодарно ответил Георгий Михайлович.

— Хочу спросить, как тебе живется в Вологде, по слухам квартирка у тебя будет получше моего скромного жилища.

— Ну это как посмотреть. Конечно, мне повезло с хозяином, купцом Поповым, но во всем остальном я бы сказал, совсем нет, — ответил младший Михайлович.

— Что же еще?

— Жена его купчиха Попова — дама ужасно беспокойная, она все время шумит и кричит на своего сынишку, которому лет семь не больше. Домой она возвращается поздно ночью и так гремит, что будит меня. А сегодня ночью часа в четыре кто-то из ее знакомых стал звонить в телефон и меня разбудил, телефон как раз за моей стенкой. Я очень рассердился.

— Брат, ты просто не в духе, — улыбнулся Николай Михайлович, — расстраиваться из-за телефона — право слово, не надо.

— Если бы! Она весь день звонит по телефону и кричит так, что слышно по всему дому. Она вообще все время суетится, уходит, возвращается, а через пять минут опять исчезает.

— Это же ее дом, — невозмутимо ответил Николай Михайлович, — как хочет, так и живет.

— Да я понимаю, но возмущение переполняет меня. Вчера вечером, возвращаясь от Мити[15], я ее встретил расфуфыренной, и она так душится, что вся улица пахнет, когда проходит мимо. Пирамидальная дура, одно слово.

— Мастер ты прозвища придумывать, — засмеялся Николай Михайлович, — хорошо, что нас никто не слышит, а то подумали бы черт те что!

— Кто бы подумал?

— Какие еще люди? Я теперь жителей России называю зулусами, потому что они совсем одичали и действуют, как дикари. Народ совершенно обалдел и сам не знает, что ему делать.

— Да, народные массы опустились настолько, что для того, чтобы прийти в себя, им потребуются месяцы и годы, — согласился Николай Михайлович.

— У русских теперь нет ничего в мозгах кроме водки, которую они впитывали поколениями и таким образом атрофировались. Если когда-нибудь американцы придут сюда, я не удивлюсь, если они будут продавать жителей, как прежде продавали негров, — с досадой бросил Георгий Михайлович.

— Прекрати хулить, — осадил его старший брат, — Россия большая, люди в ней живут разные и далеко не все зулусы и пьяницы. Скоро поднимется знамя народной войны за освобождение от большевизма, и ты увидишь, сколько верных сынов еще осталось у России-матушки.

— Не верю я ни во что это, единственно что хочу — уехать поскорее заграницу и обнять своих милых девочек.

— Без свержения большевиков это вряд ли удастся, — скептически заметил Николай Михайлович, — так что вариантов у нас немного. Надо поддерживать любого, кто против Ленина и компании.

— Ты прав, я погорячился, люди разные. Я, когда гуляю по улицам и сижу на бульваре, вижу, что тут вообще простой народ очень красивый, все они большого роста, дети такие славные, и смотрят они так хорошо, прямо в глаза. Чисто русские люди.

— Ну вот, а ты говоришь! Нельзя так огульно про весь народ. Я по себе знаю, в людях можно ошибиться, но в народе — нельзя.

Там силища! Смотри, — он обвел вокруг себя рукой, — Вот общество, где мы вращаемся — это мелкие собственники, бывшие предводители дворянства губернии и уездов, коннозаводчики, отставные чиновники министерств, гимназические преподаватели, хранители музея и т. п.

Все правые, робкие и апатичные, истинные представители русского ничево. Они даже не отдают себе точного отчета в огромности бедствий своей Родины, надеясь на поворот, разумеется, чудодейственный… Скрытно все они принадлежат к тайным комитетам и ассоциациям, так называемым контрреволюционным, и ожидают благоприятного момента, когда можно будет действовать. Но у них нет ни оружия, ни денег. Каково?

А другие: врачи, фармацевты, учителя, часовщики и т. п. рассыпаны по максималистским советам, строят из себя санкюлотов, не будучи таковыми, и думают только о том, чтобы округлить свое состояние… Таков состав вологодской публики… У меня превосходные отношения со всеми, поскольку они вежливы и гостеприимны, и те и другие.

Николай Михайлович перевел дух.

— Но это далеко не вся Россия, всего лишь одно из многих провинциальных болот, местные ничего сделать не в состоянии без активных лидеров. И как только лидер появится, мы не узнаем это общество, можешь мне поверить.

— Я не надеюсь на русских, — покачал головой Георгий Михайлович, — помочь нам могут только иностранцы, например нейтралы, вот почему я так страстно хочу перебраться в нейтральную Швейцарию.

— Думаешь, немцы предоставят тебе специальный вагон для проезда, как Ленину?

— Твои шутки плоски и неуместны, — рассердился младший брат.

— Ну, а если бы вдруг завтра тебе предложили что-то подобное, неужели бы ты, русский генерал, согласился на помощь врага?

Георгий Михайлович молчал. Честь для него была превыше всего и даже превыше желания увидеть своих любимых девочек Нину и Ксению. Так и не узнав, зачем к его брату приходил посол Франции, он обиженно раскланялся и тем же путем на лодке отбыл назад.

Вместо лодочника за веслами была его жена.

— Как прикажите Вас называть, — спросила она бывшего Великого князя.

— Называйте меня просто Георгий Михайлович, — ответил он.

Вечером, когда чувства и эмоции снова стали переполнять его душу, бывший Великий князь принялся сочинять дочери очередное письмо:

«Душка, прелесть моя собственная Ксения. Храни Тебя Господь, прелестная дочурка моя. Очень нежно и от всей души обнимаю тебя, мою родную, милую, собственную птичку, и очень люблю.

Вчера мы с Митей были в церкви женской гимназии. В ней тепло и совсем свободно, воспитанниц нет, они почему-то распущены. Только несколько маленьких девочек довольно хорошо пели. Под конец обедни две девочки принесли мне и Мите пару маленьких просвирок. Это было очень трогательно, и я немедленно всю просвирку съел. Как же мне напомнили эти девочки вас, мои милые дочери! Я мечтаю вернуться к вам, мне помогают, и уже скоро тот час, когда я смогу обнять вас, мои дорогие».

Закончив письмо, Георгий Михайлович перечитал его, поставил подпись «Твой папа». Потом подумал и добавил: «который и сам с усам».

На следующий день он пошел в дом бывшего предводителя уездного дворянства Николая Михайловича Дружинина, находившийся от его жилья буквально в пяти минутах ходьбы и вежливо постучал в двери. В доме квартировало британское вице-консульство, и бывший Великий князь через англичан отправлял письма семье в Лондон.

Двери открыла горничная, румяная черноволосая деваха по имени Калисфера. Несмотря на революцию, она продолжала служить у Дружинина и ни о какой смене работы не помышляла.

— Здравствуйте, — приветствовал ее Георгий Михайлович, — господин вице-консул Бо принимает? Доложите, что к нему Георгий Михайлович Романов.

— Горничная, махнув подолом, убежала, оставив бывшего Великого князя скучать в передней. Вскоре она вернулась и доложила.

— Господин вице-консул Вас ждет в гостиной.

Девушка с любопытством взглянула на посетителя. Вице-консул только что сказал ей, что это не простой гость, а дядя самого императора Николая Второго.

Георгий Михайлович прошел в гостиную, поздоровался за руку с невысоким блондином с голубыми, почти бесцветными глазами.

— Я бы хотел передать в Лондон письмо для моей семьи.

— Конечно, — вице-консул расплылся в улыбке, — отправим с первым же курьером, а у нас для вас тоже хорошая новость.

— Какая же? — застыл в нетерпении Романов.

— Калиса, — крикнул англичанин горничной, — принеси со стола из моего кабинета коричневую папку.

Служанка поспешила наверх и вскоре спустилась с папкой, в которой лежала пачка перетянутых жгутом писем, адресованных Великому князю.

— В Лондоне Вас помнят и любят, — сказал вице-консул, всем видом показывая, что не смеет задерживать счастливого получателя такого количества важной корреспонденции.

Георгий Михайлович поспешил домой, закрылся в комнате и, не обращая внимания на телефонные звонки купчихе Поповой, принялся разбирать полученную почту.

На следующий день он с увлечением рассказывал Дмитрию Константиновичу, Мите, о полученных письмах:

— Один господин привез из Петрограда двадцать два письма от Мама, одиннадцать от Нины и двенадцать от Ксении. Вот радость! Я не знал, как Господа Бога благодарить… Я их читал три часа подряд весь вечер… Милые письма Ксении такие сердечные: они как всегда согрели мою наболевшую душеньку… После прочтения писем я так сладко спал всю ночь, как будто я уже приехал в Англию…

Холостяк Дмитрий Константинович не был так сентиментален, он вообще недолюбливал женщин и в свое время предпочел женитьбу службе в кавалерийском полку. Он по-братски любил кузена Георгия и очень сочувствовал его желаниям поскорее увидеть дочерей.

Когда младшего из Михайловичей не было рядом, ссыльные Романовы весьма настороженно отмечали, что желание побыстрее воссоединиться с семьей превратилось у великого князя Георгия в навязчивую идею.

Старший Михайлович сетовал по этому поводу: «Бедный мальчик в жалком состоянии нервов, и я всеми силами удерживаю его от безрассудства». Младший брат — «мальчик» в возрасте пятидесяти четырех лет, действительно временами вел себя, как ребенок.

Он зачем-то написал дочери о своей поношенной одежде, опустившись в письме до площадной лексики. Что хотел показать этим Георгий Михайлович? Наверное, чтобы его просто пожалели:

«Мои платья все больше изнашиваются, и, когда я приеду к вам, то буду уже в рваных штанах и пиджаках; а новых заказывать здесь не хочу, т. к. простой пиджак со штанами стоит от восьмисот до тысячи рублей для меня слишком дорого.

В сером костюме в штанах на заду пришлось вставить большую заплатку из другой материи, хе, хе, хе, но это ничего — они в Вологде думают, что это новая мода — ходить с заплатой на жопе (pardon). Рубашки у меня тоже все рваные, но зато все чистые и хорошо выглажены. Чулки все заштопанные, и иногда большой палец гуляет голым. Но это все ничего, в отставной Россеюшке я могу и рваным погулять. Ведь мои же земляки меня обобрали!»

В далеком от Вологды Лондоне адресаты писем великого князя Георгия не верили своим глазам. Их муж и отец изменился до неузнаваемости. Супруга подозревала, что муж заболел психическим расстройством. Они молились о его здоровье и не понимали, что главная причина недуга — смертельная тоска, сжимавшая сердце Великого князя. Он предчувствовал, что уже никогда не увидит своих девочек и в каждом письме исповедовался перед ними.

В начале мая 1918 года подпоручик Смыслов, о котором так тосковала дочь генерала Мизенера, после возвращения из Финляндии, где он под видом «французского коммерсанта» наблюдал, как иностранные посольства пытаются покинуть бывшую российскую провинцию, ожидал стоящего дела. Он уже отчаялся найти свою возлюбленную. В Петрограде ее не было, куда уехала семья отставного генерала, можно было только гадать.

Что оставалось подпоручику? Посвятить себя борьбе, покрыть славою или погибнуть во имя величия России.

В один из дней он был приглашен на конспиративную квартиру к руководителю антибольшевистской организации доктору Ковалевскому.

— Здравствуйте, Иван Петрович. Мне кто-то говорил, что вы хотели познакомиться и пожать руку капитану второго ранга Георгию Ермолаевичу Чаплину.

— Да, капитан Кроми много рассказывал об этом человеке, наверное, он сообщил о моем желании, ведь я сказал это в порыве чувств, узнав о том, что господин Чаплин являет собой образец для каждого русского патриота.

— Возможно, вы правы, — улыбнулся Ковалевский, — сегодня ваш день, подпоручик, у нас в гостях сам Георгий Ермолаевич Чаплин, и я рад немедленно Вас ему представить.

Ковалевский подвел Смыслова к коренастому мужчине с широким лицом и маленькими глазами.

— Знакомьтесь, кавторанг Чаплин. Подпоручик Смыслов, георгиевский кавалер, участник покушения на Ленина в январе этого года.

— Плохо стреляете, подпоручик, — вместо приветствия сказал Чаплин, — я бы на Вашем месте не промахнулся.

— Не сомневаюсь, — парировал Иван Петрович, — как только Вы окажитесь на моем месте, колесо истории сделает поворот и сбросит большевистскую свору с русской телеги.

— Да Вы грубиян, — весело заметил Чаплин, — я сам такой, палец в рот не клади, откушу. Кстати, капитан Кроми мне кое-что рассказывал о вас.

— Надеюсь, только хорошее?

— Безусловно, и именно поэтому вы сегодня в этом зале.

— Мне хотят сделать предложение? — осведомился Смыслов.

— Да, вас хотят отправить в командировку.

— На Дон, в действующую армию? — спросил Смыслов.

— Почти, — улыбнулся Чаплин, — в Вологду.

— Куда? — от неожиданности Смыслов чуть не поперхнулся.

— В Вологде сейчас весьма интересно. Вы, надеюсь, в курсе, что там расположились посольства стран Антанты и активно портят кровь комиссарам.

— Да, я знаю об этом, — сказал Смыслов.

Он подумал: «Кто больше него осведомлен о железнодорожных приключениях дипломатов? Ну, разве что Кроми, к которому стекаются донесения из разных уголков страны».

— Так вот, — продолжил Чаплин, — в Вологду высланы три Великих князя Романовых и мы, я имею ввиду монархическое подполье, должны спасти их из рук большевиков. В Питере это сделать сложно, а в Вологде легко. У меня есть план, и я предлагаю Вам, Смыслов, принять участие в этом благородном деле.

— Я польщен, господин кавтроранг, — почти пролепетал Иван Петрович, — можете располагать мною на ваше усмотрение.

— Вот и прекрасно, завтра же Вы выезжаете в Вологду, инструкции получите на вокзале перед отходом поезда.

Через два дня молодой человек в штатском сошел с поезда на вологодском вокзале. Смыслов не был в Вологде почти шесть лет.

Он не узнал город. Первое, что бросалось в глаза — страшная суета на вокзале. Все куда-то ехали, брали штурмом поезда. Служащие вокзала валились с ног, пытаясь навести порядок. Отряды красногвардейцев тоже старались следить за порядком. Но огромная масса народа, которая перемещалась во всех направлениях, не желала подчиняться революционному правопорядку. Поэтому суматоха не прекращалась ни на один день.

На вокзале Смыслов увидел старых знакомых — французских дипломатов. Сначала ему попалась на глаза племянница посла мадемуазель Фесса, которая знала Смыслова под вымышленным именем французского коммерсанта, составлявшего компанию большой группе граждан Третьей республики, желавших выехать из Финляндии в нейтральную Швецию. Потом он увидел секретаря посольства графа де Робиена и поспешил отвернуться, чтобы тот не узнал его. Объяснить свое местонахождение в Вологде французскому коммерсанту было бы сложно.

Посольские служащие куда-то торопились, грузили вещи на подводы.

— Уезжают господа? — спросил Смыслов железнодорожного служащего.

— Какое там, переезжают в город. Было у нас одно посольство — американское, теперь станет два. Да всяких других представителей с разных стран, почитай, около десятка.

— Они что, решили здесь задержаться? — деланно удивился подпоручик.

— А кто их знает, могут и задержаться, у нас приказ — дипломатам препятствий не чинить.

— В Питере говорят, что к вам в Вологду сослали кое-кого из Романовых? — прикинувшись простаком спросил Смыслов.

— Правду говорят, я своими глазами их видел, — подтвердил дежурный. Много сейчас в Вологде всякой контры. А вы с какой целью интересуетесь, товарищ? — дежурный вдруг прищурил глаза.

— Да вот думаю, зря они тут, надобно их всех в Сибири заточить, отправить на прииски, и пусть золотишко моют на благо трудового народа.

— Правильно понимаешь, братишка!

Дежурный похлопал Смыслова по плечу и поспешил отправлять очередной состав.

«Ну здравствуй, город юности моей, — подумал Иван Петрович, — Я вернулся сюда не ради старых воспоминаний, а во имя благородного дела. Надеюсь, все случится, как и задумано кавторангом Чаплиным».

В мае 1918 года британский представитель Роберт Брюс Локкарт, недавно переехавший в Москву, оказался в самом водовороте событий. Он участвовал в первомайской демонстрации, наблюдал за триумфом революции, когда на улицы Москвы вышли десятки тысяч граждан России с красными флагами.

Вожди большевиков, выступая с трибун, звали к новым завоеваниям социализма. Троцкий вдохновленно сообщал собравшимся на площадях:

«У революции есть начало, но нет конца, она перманентна, происходит постоянно, захватывая страну за страной. Победив в России, революция перекинется на страны старой Европы, потом на штаты передовой Америки, потом придет на помощь отсталым народам Востока и, в конце концов, во всем мире установится единый пролетарский порядок, исчезнут причины для империалистических войн, и наступит вечный мир».

Толпы людей, чья жизнь последние годы прошла на войне или была связана с ней, дружно аплодировали оратору. Действительно, что может быть лучше царства свободы и вечного мира! По окончании митингов собравшиеся дружно, в тысячи голосов пели «Интернационал»: «В царство свободы дорогу грудью проложим себе».

С точки зрения православного человека, все это действо выглядело кощунством. Кощунство первомайской ситуации было в том, что новый праздник пришелся на середину страстной недели, когда все православные христиане изнуряли себя последними днями поста и готовились встретить праздник Воскресения Христова. Устраивать митинги в такие дни — верх богохульства.

Локкарт слушал ораторов на площадях и не верил своим ушам.

«Они хотят распространить революцию на весь мир, но то, что хорошо в качестве социального эксперимента в России — совсем неприемлемо в Англии. Неужели он ошибся относительно большевиков, полагая, что их активность закончится по мере укрепления диктатуры пролетариата в России и никогда не выйдет за границы бывшей империи?»

Локкарт активно помогал в деле укрепления обороноспособности Советской власти. Троцкий при помощи союзных офицеров за считанные недели добился неплохих результатов в деле создания новой армии. Сейчас он просит помощи военных миссий стран Антанты для спасения Черноморского флота. Он еще в марте одобрил союзников в Мурманске, куда пришла эскадра военных кораблей Антанты, призванная защищать Северный морской путь от немецких подводных лодок и десантов. Он согласился на размещение союзных военных складов в Архангельске и использование их в интересах стран Согласия. Это красноречиво говорило в пользу того, что контакты с лидерами большевиков возможны и очень желательны. Локкарт полагал, что эти факты ставят точку во всех сомнениях насчет принадлежности Троцкого к когорте немецких агентов.

В то же время он все яснее понимал, что никакого Восточного фронта против Германии большевики открывать не намерены. Им нужна военная передышка для укрепления своей власти, и они будут рады использовать каждый день вожделенного мира для воплощения своей программы. Всё это означало, что его работа последних месяцев, ради которой он пошел на осложнение отношений со многими влиятельными людьми, была напрасна. После возвращения в Британию Линдлея Локкарт почувствовал, что к его донесениям уже не относятся так же восторженно, как раньше. Он понял, политику в отношении большевиков надо менять.

Группировка сторонников признания Советского правительства в мае практически развалилась. Роббинс уехал в Америку, Садуль не разделял сомнений Локкарта и был полностью под влиянием теории Троцкого о перманентной революции. У него оставался только один выход: примкнуть к той группе дипломатов, которая находилась в Вологде.

Для Локкарта это означало личное поражение, и смириться с его неизбежностью он не мог. Он опоздал. Сначала Нуланс, а потом и Френсис сменили курс в отношении большевиков с нейтрально-выжидательного, на конфронтационный, и оба ратовали за начало интервенции.

Он, Локкарт, тоже мечтал стать движущей силой интервенции, но уже не в защиту от немцев, как он предлагал раньше, имея в виду наличие в Мурманске военных кораблей, а против большевиков.

Он встречался с Френсисом после похорон генерального консула Саммерса, но разговор не получился. Американец всем видом показывал, что не доверяет молодым выскочкам и относится к их предложениям с известной долей скепсиса.

Радовала Роберта Брюса Локкарта одна только Мура Бенкендорф. Воистину само провидение послало ему эту женщину. С тех пор, как она приехала к нему в Москву, они все свободное время проводили вместе. Мария Игнатьевна привлекала его не только как женщина. Локкарту льстило, что рядом с ним находится высокообразованная особа, с которой можно на равных обсуждать самые трудные вопросы. При этом она никогда не перечила англичанину и всегда, видимо помня его помощь в трудные дни февраля 1918 года, выполняла все, даже самые щекотливые поручения.

Он спросил её, есть ли необходимость в контакте с посольствами в Вологде. Она ответила, что не видит в этом особого смысла, ибо в Вологде сидит дипломатический рудимент, а ему, Локкарту, надо двигаться вперед к своей цели.

Он сказал ей, что без этих старцев вопрос об организации интервенции не решить. «Значит, надо сделать так, — предложила Мура, — чтобы Френсис и Нуланс согласились с его, Локкарта доводами. Надо подготовиться и ехать в Вологду с конкретным планом действий».

Локкарту не хотелось совершать вояж в дипломатическую столицу, так теперь называли в определенных кругах эту большую северную деревню. Поездка будет похожа на прошение, а просить Локкарт никого ни о чем не желал.

Кроме этих неприятных мыслей на его голову свалилась еще одна проблема. Вчера ему позвонили из Кремля, сообщили, что какой-то англичанин просит аудиенцию у председателя Совнаркома товарища Ленина. Фамилия его Рейли. Из приёмной интересовались, известно ли что-то Локкарту об этом господине.

— Ровным счетом ничего, — отвечал он.

— Господин Рейли остановился в гостинице «Метрополь». Вы можете связаться с ним и позвонить нам о целесообразности этой встречи.

— Разумеется, — ответил Локкарт.

Он был чрезвычайно раздражен этим звонком: какой то Рейли из ниоткуда вот так запросто хочет прийти на прием к Ленину и, минуя его, Брюса Локкарта, о чем-то говорить с вождем большевиков! По собственной инициативе это сделать невозможно. Рейли явно имеет какое-то секретное поручение, и Локкарт должен узнать о нём первым. Это значит, что он должен сам проявить инициативу и разыскать незнакомца, благо это несложно, зная номер в гостинице, где остановился англичанин.

Через несколько часов они встретились и, расположившись на веранде в гостинице, составили разговор.

— Вы, наверное, знаете, — начал Локкарт, — сейчас в Москве и в России все контакты с большевистским правительством должны проходить только через меня, как представителя Великобритании.

— Неофициального представителя, — поправил Локкарта собеседник, среднего роста брюнет лет сорока пяти с глубоко посаженными глазами, зализанной прической с идеальным пробором, безусый, с нагловатым взглядом темных глаз и решительным выражением лица, — я вполне осведомлен о Ваших полномочиях.

— Что привело Вас в Россию?

— Я выполняю особое поручение одной влиятельной службы.

— Я собираю информацию по заданным направлениям.

— И я тоже собираю информацию, — удивленно сказал Локкарт, — Вы хотите это делать помимо меня?

— Отнюдь, — заявил Рейли, — я имею полномочия на контакт с Вами. Прежде всего меня интересует ситуация с союзными дипломатами, которые затерялись где-то на просторах России.

— Они все вместе собрались в Вологде, это примерно 350 миль к северу от Москвы.

— Мне интересны их планы.

— Представьте себе, и мне тоже! — удивился Локкарт.

— Я имею полномочия присоединиться к Дипломатическому корпусу в Вологде и работать там под прикрытием.

— Каким образом? — искренне воскликнул неофициальный представитель.

— Прикрытие должны мне обеспечить Вы, Локкарт. Нам известно, что в еще в марте в Вологду была направлена консульская группа. Я должен быть в её составе.

— Вы хорошо осведомлены, — Локкарт покачал головой, — в Вологде действительно есть английский джентльмен, который занимается отправкой наших граждан по Мурманской железной дороге под защиту британского флага. Это совсем еще молодой дипломат в скромной должности вице-консула. Я не думаю, что он будет Вам чем-то полезен, лично мне от него никакой важной информации не поступает, хотя поручение такое ему дано.

— Возможно, у него просто нет необходимого опыта. Но такой опыт есть у меня. Я жду, господин Локкарт, от Вас оформления необходимых дипломатических документов, Вы же у нас представитель Великобритании. После получения документов я готов немедленно выехать в Вологду. Да, и предупредите своего вице-консула, что наши отношения будут в высшей степени формальными, у меня свои задачи и планы, раскрывать которые я ни перед кем не намерен.

— Кстати, господин Рейли, — Локкарт перешел на русский, — а как Вы собираетесь общаться в Вологде?

— Не волнуйтесь, — по-русски, очень чисто, легким южным акцентом ответил Рейли, — я смогу найти общий язык с любым жителем в этой стране.

— Вы русский?

— Это не важно, важно, чтобы Вы поскорее подготовили мне дипломатический паспорт. Имя и должность значения не имеют.

Локкарт отправил срочную телеграмму в Лондон с вопросом о Рейли. Через день ему пришел уклончивый ответ, что в Россию направлен сотрудник SIS подразделения MI-2 под кодовым номером ST-1, которому надлежит оказывать всяческое содействие.

Из бланков дипломатических паспортов, доставшихся Локкарту в наследство от Линдлея, для Рейли был изготовлен паспорт на имя Джона Гиллеспи, секретаря британского вице-консульства в Вологде.

— В чувстве юмора Вам не откажешь, — сказал Рейли, посмотрев на документ, — с какого-то времени они говорили с Локкартом по-русски.

— В чем собственно дело?

— Да фамилия говорящая.

— В смысле?

Рейли написал печатными буквами на листочке бумаги: «Gillespy».

— И что такого?

— Вторая часть слова spy по-английски означает шпион.

— Точно, — Локкарт покраснел. — Я как-то и не задумался. Но в России этого никто не поймет, здесь вообще английского языка не знают.

— Надо быть внимательнее к деталям, — пожурил Рейли коллегу, — когда нибудь пренебрежение ими может стоить вам карьеры и даже жизни.

— Вы преувеличиваете.

— Отнюдь, и поэтому, полагаю, фамилию мы немного изменим.

Рейли взял лист бумаги и написал «Gillespie».

— Вот так, думаю, будет лучше, фонетически — тоже самое, но на бумаге смотрится как-то благороднее.

— Как скажете, господин Рейли, паспорт мы переделаем.

Через несколько дней в Вологду прибыл новый секретарь британского вице-консульства. На вокзале он жестом подозвал извозчика и приказал ему вести в английское посольство. Ванька с готовностью домчал иностранного господина к дому бывшего предводителя уездного дворянства Николая Михайловича Дружинина.

— Вот тут оно располагается, и флаг есть. Юньен Джек называется, — проявил осведомленность извозчик и, получив плату, погнал обратно на вокзал за новым клиентом.

Рейли-Гиллеспи зашел в дом.

— Здравствуйте, Вы к кому?

В прихожей гостя встретила румяная черноволосая служанка с длинными ниспадающими на грудь косами. Девушка была одета по-деревенски: в сарафан, красивую вышитую рубашку с широкими рукавами и передник с кружевными прошвами. Настоящая русская красавица!

— К господину вице-консулу.

— Они ушли в город, дома только хозяин.

— Доложи ему, что господин Гиллеспи из Лондона просит принять.

Через минуту бывший предводитель уездного дворянства высокий худощавый старик с клиновидной бородкой вышел в переднюю.

— I’m glad to see you, mr. Gillespie! How are you?[16]

— Говорите по-русски, — ответил гость, — я понимаю.

— Мистер Генри Бо, консул Великобритании, отбыли по делам в город, чем я могу быть полезен?

— Только тем, что составите мне компанию до приезда господина Бо и напоите кофе.

— Боюсь, что кофе нет, морковный чай изволите?

— Согласен!

— Калисфена, неси чай в гостиную, будем потчевать гостя, — скомандовал Дружинин служанке.

Пока они пили чай и говорили о всяких пустяках, в дом вернулся мистер Бо. Рядом со жгучим брюнетом Рейли он выглядел совершенным замухрышкой, к тому же ростом был ниже гостя.

— Господин вице-консул, разрешите представиться, Джон Гиллеспи.

— Здравствуйте, господин Гиллеспи. Я уже получил телеграмму о Вашем приезде, располагайтесь, мы будем рады разделить с Вами наше скромное жилище.

— Так Вы тоже будете здесь квартировать? — спросил Дружинин, — рад, очень рад новому союзному гостю.

— Благодарю Вас, господа, Вы очень любезны, — расшаркался новоиспеченный секретарь вице-консульства, покажите мою комнату, я должен привести в порядок свои дела и мысли.

Калисфена отвела нового квартиранта в комнату, показала удобства и пожелала всего доброго.

— Хорошо тебе у барина служить? — спросил её Рейли.

— Да, господин Гиллеспи, — ответила девушка, — это лучше чем в деревне.

«Черт возьми, — подумал Рейли — надо как-то привыкать к этому шпионскому имени».

— На, — он протянул девушке бумажный рубль — чаевые, — и когда та приблизилась и с благодарностью взяла банкноту, ловко шлепнул ее по мягкому месту.

— Не озорничайте, иначе барину скажу, — хитро сверкнув глазами, бросила служанка, — он у нас человек строгий, глупостей всяких не любит.

— Да ладно тебе, — Рейли улыбнулся, от такой улыбки не устояли бы многие дамы из общества, — я же шутя, поняла?

— Да, господин Гиллеспи, только больше так не шутите.

Недели через две тихий двор дома по Пятницкой улице с британским флагом на углу изменился. Сюда стали заходить известные в городе граждане и о чём-то долго беседовать с англичанами. Один за другим появлялись молодые люди в штатском платье, с ярко выраженной военной выправкой. Они общались с консулом Бо, получали какие-то инструкции у секретаря вице-консульства Гиллеспи. В заключении вечера гости открывали паспорта и протягивали их консулу. Тот доставал печать и ставил её на чистой странице, предварительно что-то написав по-английски. Печать была бронзовая, круглая с гербом Соединенного Королевства в центральной части и надписью по кругу: «British vice-consulate. VOLOGDA». После проставления штампов в паспорта Бо клал печать в футляр и бережно прятал в карман.

Иногда, погожими майскими вечерами англичане с гостями любили выпить чаю на полукруглом балкончике первого этажа дома, выходившем в палисадник, за которым начиналась улица.

Подавала горничная Калисфена. В её присутствии господа изредка переходили на английский, но часто, не замечая прислугу, продолжали разговор по-русски. От услышанного у бедной девушки кружилась голова. Она многого не понимала, но чувствовала, что здесь на балконе чаевничают самые настоящие заговорщики.

Она сообщила о своей догадке дворнику и тот, приставив указательный палец к губам, приказал ей молчать.

— Чудные дела творятся, Фиса, — произнес он, — Давеча утром мету улицу, раным-ранешенько, а навстречу мне идет высокий такой мужчина, по виду точно генерал. Я ему кланяюсь по-прежнему, мол, здравствуйте, Ваше высокоблагородие, он мне в ответ кивает, дружески так и улыбается. А сам-то идет мимо Пятницкой церкви к берегу.

— Это такой с усами? Генерал, а сам брит наголо?

— Он самый.

— Э, — протянула Калисфера, — ошибся ты, паря, может он и генерал, но я точно знаю, что это не главное.

— А что же тогда? — не понял дворник.

— Усатый мужчина — это дядя самого царя, Великий князь Георгий Михайлович, они у Поповых квартируют.

— Почем знаешь? — не поверил дворник.

— Он к нам уже два раза заходил, письма передавал и получал себе от господина Бо, целую пачку корреспонденции.

— Так выходит промашка вышла, надобно его величать Ваше императорское высочество! — почесал голову дворник.

— Выходит, что так. Сейчас каждый день новости, я уже не понимаю, кто здесь кто.

— А что так?

— Не понимаю, — Калисфена подбоченилась, — как-то раз слышу, разговаривают англичане. Слов-то не разобрать, но когда господин Гиллеспи консулу Бо что-то говорит, то краснеет и всегда отвечает: «Yes, Sir».

— А что это?

— Ну, это как — слушаюсь, мой господин.

— Да ну? Он же тут главный.

— Вот и я думаю, главный, а такое говорит, видать господин-то Гиллеспи поглавнее его будет. Но, видимо, он тут инкогнито.

Это слово она не раз слышала от Дружинина.

— Как это?

— Ну тайно, для всех он секретарь, а для нашего консула-босс.

— Вот ты словечек-то нахваталась, — удивился дворник.

— Это еще что, я еще полгодика послужу здесь, так по-аглицки понимать начну, я толковая, мы когда с барином в Крыму жили, я по-татарски научилась понимать, что на базаре говорят.

— Врешь, а ну как, скажи что-нибудь?

— Вот еще, много тебе чести будет.

Калисфена с гордым видом пошла прочь. Среди дворовых служащих и прислуги она была на особом положении: во-первых, красавица; во-вторых, близко к господам бывает, того гляди, не угодишь, шепнет и прощай, хорошая служба. Вот так-то!

Калисфена цену себе тоже знала, и, если бы позвали замуж, за кого попало бы не пошла, разве что за хозяина мастерской какой или извозчика со своим экипажем, а еще лучше, за купца. Купцы при любой власти нужны, с таким не пропадешь.

В мае 1918 года в Вологде еще процветала частная торговля, выходили эсеровские и небольшевистские кооперативные газеты, даже кадетская «Северное Эхо». Большевики сидели тихо в своем Совете, и в городе их никто не боялся. Жители Вологды не догадывались, что это благоденствие продлится от силы еще месяц-другой.

Однажды в последних числах мая к Николаю Михайловичу Дружинину, отдыхавшему во дворе на скамеечке, подошли двое: вице-консул Генри Бо и неизвестный господин в штатском с георгиевской ленточкой в петлице. Внутрь под одежду была убрана и сама награда — офицерский георгиевский крест — знак Военного ордена. Такие награды давали не всем, исключительно за боевые заслуги.

— Вы русский офицер? — спросил Дружинин незнакомца.

— Мистер Томсон, — отрекомендовался тот на чистейшем русском языке, не оставляющем сомнения в его происхождении, — не удивляйтесь, я служил на подводном флоте на Балтике под русским командованием, занимался минным делом и за него имею боевую награду, — предвосхищая вопросы бывшего предводителя дворянства, сказал офицер.

— Вы к нам надолго? — поинтересовался Дружинин.

— На несколько дней, есть в Вологде кое-какие дела.

Каждый вечер в ресторане гостиницы «Золотой Якорь», где остановился Смыслов, он должен был ждать встречи со своим непосредственным шефом. Чаплин не сообщил ему, когда приедет и сколько времени пробудет в Вологде. Подпоручик должен был не просто ждать. Его попросили вникнуть в политическую жизнь города, попытаться понять, насколько крепка здесь Советская власть, и есть ли какая-то внутренняя оппозиция большевикам.

Иван Петрович с интересом принялся читать местные газеты. Он быстро просматривал «Известия Вологодского совета рабочих и крестьянских депутатов», в этом официозе новой власти кроме всеобщего одобрения политики большевиков мало что можно было узнать интересного.

Правая кадетская газета «Северное Эхо», наоборот, критиковала новую власть, находя во всём признаки скорого краха русской государственности. Она тоже мало привлекала подпоручика ввиду чрезмерного пессимизма.

Гораздо важнее были две другие газеты: «Вологодский листок» и «Вольный голос Севера», где в каждом номере можно было найти немало интересных материалов о городской жизни.

Жизнь эта, судя по заголовкам и рекламе, била ключом. Совсем не чувствовалось, что где-то произошла социалистическая революция, и у власти вот уже более полугода правительство большевиков.

Большое внимание газеты уделяли деятельности иностранных представительств в Вологде. Рубрика «В посольствах» стала традиционной для прессы. В ней сообщались о новостях на Западном фронте, тех или иных передвижениях дипломатов, публиковались интервью с главами посольств и миссий и даже скандальная хроника.

Смыслов вдоволь посмеялся, когда прочитал в одном из номеров гневную реплику сербского посольства, адресованную местным жителям. «В Вологде массы цыган просят у жителей города подаяний, называя себя беженцами-сербами. Сербским именем пользуются также и военнопленные австрийцы. Цыгане пользуются великодушием русских и благожелательным отношением к сербам, поэтому имеют успех, прося подаяние».

Сербские дипломаты очень просили не верить цыганам и никаких подаяний не давать. Особенно отмечалось, «что сербы никогда не опустятся до того, чтобы просить милостыню и, не смотря на то, что их страна оккупирована, сражаются на других фронтах мировой войны.»

За этими объявлениями стоял непосредственно сам министр посольства Сербии Милослав Сполайкович, который очень переживал за национальную гордость своего маленького народа.

Разумеется, этого Смыслов знать не мог. Он пару раз сталкивался с сербскими военными и был о них высокого мнения. Сербы не хотели сдаваться и продолжали войну в составе других армий стран Антанты, в том числе и русской, а когда Восточный фронт пал, стали проситься отправить их во Францию. Смыслов слышал, что отряды сербов отправляют в Мурманск, чтобы потом переправить в Западную Европу, он даже видел группу военных в сербских мундирах в городе. Об этом, говорили, имелось соглашение с властью. Сербов никто особенно не проверял, и под видом солдат и офицеров с Балканского полуострова в Мурманск мог проехать кто угодно.

Неожиданно много внимания в газете «Известия» уделялось полякам. Время от времени там публиковались сообщения о созыве совета при комиссариате по польским делам, собрании беженцев и организации губернского комиссариата по делам поляков. Поляки все еще воспринимались как граждане России, судьбой которых власти были вынуждены заниматься.

Попадались в прессе и объявления от латышской диаспоры. В городе существовало Латышское общество, имевшее даже штаб-квартиру по соседству с американским и французским посольствами. Общество приглашало латышей на ежегодное собрание.

В газете Смыслов обратил внимание на частное объявление: «Ищу латышку одной прислугой». Какой-то рачительный вологжанин решил, пользуясь случаем, получить квалифицированный и, главное, по-европейски воспитанный персонал для домашней работы.

Латыши веками находились под иноземным игом: немцев, поляков, шведов. И только когда их маленькая страна стала частью большой Российской империи, почувствовали ослабление гнета. Во время Великой войны латышские полки очень хвалили на фронте за стойкость и боевые качества.

После революции они перешли на службу к большевикам и составили стальную гвардию революции. Впрочем, таких латышей Вологда еще не видела, они появятся здесь позже.

Самое большое внимание в газетах уделялось евреям. Редко в каком номере не публиковались их объявления. В зале Страхового общества — самом большом в городе, в помещении Талмуд-Торы — еврейской школы, Сионистского клуба, в зале еврейского училища проходили разнообразные мероприятия.

Один лектор читал лекции о мотивах еврейской литературы, другой, бывший политзаключенный — о тюрьме и ее обитателях. Работали курсы еврейского языка и истории. Кроме всего прочего регулярно проводились концерты-митинги — мероприятия, где музыка как бы дополнялась политикой, партийные собрания и праздники, съезды и вечера.

Смыслов для памяти записал в блокнот названия еврейских партий и организаций в городе: «Бунд», «Цеирей Цион», «Поалей Цион», «Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия». Помимо них организаторами культурных мероприятий выступали: общество «Тарбут», «Еврейский рабочий клуб имени Бронислава Гроссера», «Общество посвящения евреев», сокращенно — «ОПЕ», «клуб имени Переца» и «Вологодская сионистская организация».

«Однако, — подумал Смыслов, — откуда их столько в Вологде? Наверное, тоже бежали от войны с Западных губерний».

Евреи — народ чрезвычайной активности. Поэтому их много среди революционеров. Они живут так, как будто завтра наступит последний день, и радуются каждому гешефту, любой встрече с собратьями по вере, ибо видят в ней возможность продолжения еврейского рода. Они очень сплоченный народ и благодаря этому качеству вкупе с природным умом и предприимчивостью в случае конфронтации с властью представляли опасность для любого государства, где они проживали. В старой Европе это хорошо понимали и всегда старались изолировать евреев от политики. Исключение составляла лишь Великобритания, англичане считали себя умнее и конкуренции с евреями на почве близости к власти не замечали.

На весну 1918 года пришелся пик еврейской активности в Вологде.

Никогда больше на протяжении всего XX века представителям национальных меньшинств в городе так вольготно не жилось.

Несмотря на обилие объявлений в газетах, касающихся инородцев, Смыслов понимал, что количество этих людей в городе ничтожно мало против основной массы русского населения. Но это население было политически пассивно. Тихая тыловая Вологда, стоявшая на болотах, гасила любую политическую активность. Неспроста сюда до революции ссылали для исправления разного рода бунтарей и смутьянов.

От русского народа зависело главное: будет поддержано выступление против большевиков или нет. Это была еще одна цель командировки Смыслова, и пока что, гуляя по городу, он никаких признаком кипения народных масс не увидел.

В книжном магазине Иван Петрович купил открытку с видом Народного дома, погоревшего в Первую русскую революцию 1905–1906 годов. Теперь ее продавали как достопримечательность.

— В Вологде завсегда тихо, — поделился с подпоручиком продавец в писчебумажном магазине, — окромя этого погрома ничего не бывало, и тот, если честно, произошел случайно, не по что было питейные заведения в базарный день закрывать, вот люди и сорвали злобу.

— А как вы думаете, новой властью сейчас довольны? — напрямую спросил Смылов продавца.

— Да кто ж его знает, — пожал тот плечами, — у нас народ таков, пока гром не грянет — правду не узнаешь. Каждый за себя стоит и своей думкой богатеет.

— Спасибо, — Смыслов купил вышедшую перед войной книгу знаменитого историка архитектуры Георгия Лукомского о Вологде и довольный отправился в гостиницу.

Тем же вечером в ресторане он наконец-то увидел Чаплина.

Кавторанг сидел в зале и с интересом разглядывал публику. Подпоручик подсел к столу:

— Могу ли я Вам составить компанию?

— А сколько под килем? — спросил Чаплин.

— Семь футов, — не задумываясь ответил Смыслов.

Это был пароль, что все благополучно. Глава подпольной организации, куда входил Смыслов, доктор Ковалевский еще до отъезда предупреждал его, что в Вологде за ним может следить ЧК.

Никакой слежки подпоручик ни разу не заметил, чуть позже он узнал, что ЧК в городе в мае 1918 года еще не было.

— Ну что, господин подпоручик, освоились в Вологде?

— В общих чертах, город мне не чужой, хотя кое-что за последние лет пять поменялось.

— Разумеется, — Чаплин выглядел очень серьезно, — Доложите обстановку.

— Многого сказать не могу, город тихий, спокойный, активность проявляют только инородческие диаспоры.

— Ну, этим мы рты закроем быстро, если что. Рабочие большевиков поддерживают?

— Скорее нет, недавно они перекрыли пути и не хотели пропустить состав с хлебом в Германию. Большевикам пришлось применить силу.

— Молодцы какие! — повеселел Чаплин, — значит, по существу опереться большевикам в городе не на кого.

— Совершенно верно. Здесь сейчас свобода мнений, выходят в свет разные издания, даже кадетская газета.

— Вы порадовали меня, подпоручик. Кстати, вам привет от капитана Кроми.

— Я польщен, — ответил Смыслов, — думал, что он меня уже подзабыл.

— Зря, такие офицеры, как Френсис Кроми — гордость флота его величества короля Георга Пятого, и они ничего не забывают и всегда с благодарностью говорят о людях чести.

Смыслову стало не по себе. Ведь он поначалу во всех своих бедах по части личной жизни винил именно Кроми. Но для таких людей, как он, долг и служба превыше личного.

— Иван Петрович, — Чаплин понизил голос, — у меня к вам особое задание. Здесь в Вологде находятся в ссылке три Великих князя. Мы должны вырвать их из лап большевиков и переправить к союзникам на Мурман. Коридор есть. Надо их согласие на перемещение. Время не терпит. Мы сможем переправить их под видом сербских офицеров. Большевики разрешили переброску сербов на западный фронт, и затеряться среди людей в шинелях будет несложно. Вы должны найти кого-то из Великих князей и уговорить его следовать нашему плану. Если кто-то из троих откажется, Бог ему судья, наша задача спасти хотя бы одного. Ведь с его именем в дальнейшем будет связана идея возрождения в России монархии.

— Я вас понял, но кого из Романовых выбрать для переговоров, я никогда не общался с Высочайшими особами и, если честно, робею. Кроме того все они в генеральском звании, а я всего лишь подпоручик.

— Вы действующий офицер, а они на положении пленных, бояться их не надо, такие же русские люди. Проще всего будет подойти к Георгию Михайловичу. Он каждое утро гуляет по Пятницкой улице в сторону британского вице-консульства. Кстати, вы не знакомы с ними? Я берусь это устроить. Англичане нам будут полезны и в дальнейшем, очень полезны.

На следующее утро Смыслов в своей штатской одежде рано утром подошел к Великому князю Георгию, медленно шагавшему по Пятницкой улице.

— Ваше императорское высочество, разрешите представиться, подпоручик Смыслов, имею к Вам серьезное предложение.

— Вот как? — удивился Великий князь, — но что я могу для Вас сделать?

— Ничего, — ответил подпоручик, — это я должен спасти Вас для России.

— Что? О чем Вы говорите? В этой стране мы никому не нужны, нас превратили в посмешище, меня узнают на улице и показывают пальцем, как на слона. Это совершенно возмутительно!

— Вы ошибаетесь, — Смыслов снова обратился к Романову по титулу, — в России есть здоровые силы и они хотят видеть страну процветающей державой во главе с мудрым императором.

— Нет, увольте, не хочу, ни за что. Даже мой брат Николай, имевший прозвище Эгалите[17] и то не согласится на такое предложение. Потому что Россия, которую мы знали и нежно любили, умерла. Вместо ее теперь царство хама.

— Подумайте, Ваше императорское высочество.

— Как Вы это себе представляете?

— Мы, организация офицеров-монархистов, хотим переправить Вас на Мурман под видом сербских офицеров. Там стоит британская эскадра, и Вы будете в полной безопасности.

— Хорошо, я не даю вам никаких обещаний, но завтра утром можете ждать меня на бульваре, я Вам сообщу наше коллективное решение.

В тот же день Георгий Михайлович рассказал о заманчивом предложении брату Николаю и Дмитрию Константиновичу.

— Это совершенно невозможно, — замотал головой князь Дмитрий. Бежать из России в мундире чужой страны? Я не давал присягу сербскому королю, чтобы носить мундир этого государства. Я не поеду. Кроме того, а куда я дену Татьяну Константиновну с детьми? Оставлю их на растерзание большевиков?

— Дело даже не в ней, к Багратион-Мухранским большевики претензий не имеют, дело в том, что своим побегом мы ухудшим положение остальных, тех князей, кто отправлен в Алапаевск и особенно положение Государя с семьей.

Это сказал Николай Михайлович, либерал и демократ, главный фрондёр при дворе, человек, которого император терпеть не мог и подозревал во всех возможных грехах.

В минуту, когда была возможность спастись лично, он думал о тех Романовых, у кого такой возможности не было.

— Я согласен с братом, — добавил Георгий Михайлович, — мы ничего не сделали против новой власти, но если совершим побег, нарушив слово, которое давали в Петрограде, то станем в их глазах преступниками. Если поймают, что не исключено, то сразу же расстреляют. А так, остается шанс на то, что за нас похлопочут и будет легальная возможность уехать заграницу.

— Я в это не верю, — отреагировал старший Михайлович, но бежать считаю ниже своего достоинства.

На том и порешили.

На следующее утро Смыслов с волнением ждал Великого князя. Тот появился в условленное время и после приветствий вежливо сказал, что они посоветовались, благодарят за заботу, но по ряду причин принять предложение не могут.

— Почему? — воскликнул Смыслов, — Вам же угрожает опасность?

— Все в руце Божией, — ответил Георгий Михайлович, — будем молиться, и Господь нас услышит.

Он повернулся, высокий и стройный, несмотря на свои годы, и пошел прочь, оставив Смыслова в недоумении на скамейке Пятницкого бульвара.

В полдень в ресторане гостиницы подпоручик снова встретил Чаплина.

— Я уже знаю, что они отказались, — сказал тот, — но Вашей вины нет, Вы сделали то, что были должны.

— Я не понимаю, почему? — спросил Смыслов.

— Это внуки русского царя, у них свое понимание чести, и мы не в праве их судить, хотя, положа руку на сердце, я тоже недоумеваю, — ответил Чаплин.

— Очень жаль, — сказал Смыслов, — колесо рулетки могло в очередной раз повернуться в пользу Романовых, но они сами отказалась крутануть этот барабан.

— Да вы философ, Смыслов, — усмехнулся Чаплин.

— Так точно, с четырьмя курсами университета.

— Сейчас не до учебы, решается судьба Родины, — пафосно сказал кавторанг. — Я должен уехать из Вологды, надеюсь ненадолго. Вы, Смыслов, останетесь тут. Я Вас познакомлю с английскими джентльменами, будете помогать им в делах, я знаю, что Вам не впервой иметь дело с англичанами.

Доктор Ковалевский обещал прислать сюда много настоящих патриотов, готовых к борьбе с большевизмом, и Вы будете с ними работать. Британские дипломаты обеспечат надежное прикрытие этому мероприятию и, как знать, может быть Вам выпадет шанс снова встретить Великих князей и сказать им: Вы свободны, Ваши императорские высочества!

Вечером служанка Калисфена слышала, как мистер Томсон с господином Гиллеспи что-то горячо обсуждали. Разговор почему-то шел на русском.

— Я говорю Вам, этот отказ — чистое безумие с их стороны, — горячился Гиллеспи, — коридор работает, как часы. В Мурманске их были бы рады видеть. Генерал Пуль лично передавал Георгию Михайловичу привет и пожелание скорейшей встречи.

— Они говорят, что дали слово никуда не уезжать отсюда и будут его держать, Вы понимаете, это слово Великих князей! — возбужденно отвечал Томсон.

— Георгий Ермолаевич, — назвал англичанина русским именем Гиллеспи, как Вы не понимаете, благородство осталось в прошлом октябре, теперь каждый за себя и должен спасать свою жизнь.

— Они говорят, что побег ухудшит положение Государя и его семьи, осложнит пребывание на Урале их ближайших родственников. Они себя ни в чем виноватыми не считают и говорят, что бояться им нечего.

— Какое поразительное простодушие! — Гиллеспи встал и начал кругами ходить по комнате. — Впрочем, как знают, я не могу отвечать за взрослых людей, если они ведут себя, как маленькие дети.

— Что мы можем поделать? — удрученно сказал Томпсон, — Мы только ищем возможности для спасения их Высочеств, но не можем за них самих решать, воспользоваться этими возможностями или нет.

Калисфена сообразила, что речь идет о бывших Великих князьях Романовых, о которых ей рассказывали на кухне, и одного из которых она видела в консульстве.

— Какие у Вас планы на дальнейшее? — спросил Томсона Гиллеспи.

— Я еду в Архангельск и Мурманск, надо помочь нашим, скоро им предстоят великие дела.

— Господин Гиллеспи, — в комнату вошел вице-консул.

— Да, сэр, — деланно спросил его Рейли, ему иногда даже нравилось изображать 45-летнего секретаря при 22-летнем вице-консуле.

— Я получил телеграмму, завтра в Вологду прибывает представитель Великобритании в России господин Брюс Локкарт.

— Мы будем готовиться к приему высокого гостя, — пошутил Гиллеспи, — надо сказать Калисфене, чтобы подала к ужину что-нибудь особенное.

Убедившись в невозможности уговорить Великих князей бежать по подложным паспортам в Мурманск под защиту британского флота, Чаплин-Томсон уехал из Вологды в Архангельск. Там английский паспорт ему будет нужен еще какое-то время, как прикрытие для осуществления задуманных планов. Но для своих в городе будет действовать уже другой человек — герой войны, боевой офицер подводник Георгий Ермолаевич Чаплин.

Он, убежденный монархист, направлялся в Архангельск еще и потому, там было много сторонников императорской партии, а Чаплин мечтал о возвращении монархии. Подходящая кандидатура, — брат царя Николая II Михаил Александрович находился в Перми. Как раз тогда поползли слухи, что он исчез из поля зрения властей, перешел на нелегальное положение и направляется в Архангельск. Великий князь Михаил представлялся Чаплину лучшей кандидатурой на престол, и он поспешил навстречу будущему русскому государю.

Перед самым отъездом Чаплин привел Смыслова в Британское вице-консульство и представил господину Бо. Маленький англичанин, до Вологды служивший в Московском консульстве рядовым клерком, дружелюбно протянул офицеру руку.

— Будем знакомы Генри Чарльзович, так меня здесь зовут.

— Подпоручик Смыслов, — отрапортовал гость, подумал и добавил, — здесь меня зовут Иван Петрович.

Англичанин оценил шутку и засмеялся.

— Прекрасно, когда вернется из поездки в Петроград наш сотрудник Гиллеспи, я представлю вас ему. По правде говоря, он тоже любит разного рода розыгрыши.

Смыслов уже второй раз за последние полгода оказался в компании англичан. Но сейчас его миссия была предельно ясна. Надо было встречать на вокзале добровольцев, прибывающих из Петрограда от доктора Ковалевского, сопровождать их до английского офиса и затем отправить поездом на Мурманск. Смыслов толком не знал, куда направятся дальше добровольцы, но предполагал, что на Западный фронт помогать союзникам в борьбе с немцами.

Неофициальный представитель Великобритании в России Роберт Брюс Локкарт любил бывать в ресторанах. Еще при царе в бытность свою на консульской службе в Москве он слыл завсегдатаем лучших злачных заведений Первопрестольной. В некоторых ресторанах для него держали в резерве кабинет или столик. Теперь, после возвращения в столицу уже в новом статусе, он возобновил посещения своих излюбленных мест.

Старый татарин-лакей из «Стрельны» узнал Локкарта, заулыбался скуластой физиономией.

— Добро пожаловать. Господин Лохарь, изволите кабинет?

— Нет, мы будем ужинать в общем зале.

Локкарт пришел в «Стрельну» вместе с Мурой, сотрудником своей миссии и его любовницей. Праздновали день рождения дамы. Удивительно, но хозяева заведения как-то исхитрялись доставать продукты в полуголодной Москве. Конечно, цены были сверх всякой меры, но посетителей это не останавливало. Зачем экономить, если деньги с каждым месяцем все больше теряют свою ценность, а большевики говорят, что скоро их вообще отменят, и дело действительно идет к тому. Уже сейчас цены на всё выросли в десять и более раз по сравнению не то что с довоенным, а периодом полугодовой давности.

Основные продукты распределяются по карточкам, все остальное продается по коммерческим ценам. Деньги что — бумага, напечатают еще.

Настоящие ценности у большинства обеспеченного населения хранились в золоте и драгоценностях, были надежно припрятаны в ожидании лучших времен. Наступят ли эти времена — среди завсегдатаев ресторанов этого не знал никто. Посему, большинство из них не желало ждать завтра, предпочитая прожигать жизнь в заведениях и наслаждаться сиюминутным блаженством.

В тот день в «Стрельне» пела знаменитая цыганка Мария Николаевна. Локкарт заказывал романсы и щедро платил за каждую песню. Хор, подпевая солистке, разносил по всем уголкам ресторана бесшабашные цыганские припевы со здравицей барину «Лохарю». Лакеи в белых перчатках кланялись и услужливо взмахивали салфетками на руке. Он гулял с размахом, как будто в последний раз.

Завтра Локкарт должен был ехать в Вологду на совещание глав миссий. Тема саммита — перспектива союзной интервенции, все будут ждать от него публичных покаяний и признания ошибок последних месяцев, вины за сотрудничество с большевиками. Посещать Вологду Локкарту очень не хотелось.

— Может быть, мы поедем вместе? — спросила его Мура, — Я никогда не была в этом городе, говорят, там красиво, настоящая русская глубинка, много старинных зданий.

— Мой приятель, — ответил Локкарт, — английский журналист писал про эту Вологду с большим сарказмом. Он даже сочинил каламбур, что город основан более 700 лет назад и такое впечатление, что с тех пор там ничего совершенно не изменилось.

— Что он имел в виду?

— Как что? Русскую грязь, любование прошлым и совершенное пренебрежение современными реалиями. Мы живем в XX веке в эпоху прогресса, с электричеством и паровыми двигателями. Русская провинция существует своим прошлым. Когда-то Вологду посетил царь Иван Грозный и даже построил там какой-то собор, так жители вот уже более трехсот лет считают это главным событием местной истории.

— Ну теперь наверное уже не считают, там теперь дипломатический центр России, на улице запросто можно встретить американского и французского послов и раскланяться с ними. Жаль, что нельзя встретить там посла Великобритании.

— Почему жаль, я считаю, что нахождение дипкорпуса в этой деревне большой политической ошибкой, со мной согласны многие: итальянский генерал Ромеи, консулы стран Антанты в Москве, полковник Роббинс наконец.

— Роббинс уехал, а все остальные — это лица второго плана, они должны понимать: благодаря тому, что главные фигуры в Вологде, с их мнением здесь в Москве считаются. Кстати, а где наш друг Жак Садуль, мы разве его не приглашали на сегодняшний ужин?

— Он не пришел, сослался на неотложные обстоятельства, на самом деле, конечно, не захотел. Он странный человек, как только я стал говорить о возможности союзной интервенции, он замкнулся и почти не общается со мной.

— Наверное, он предан большевистской идее, и Вы в его глазах выглядите предателем.

— Я не предатель. Я всегда был предан только интересам Великобритании и теперь, когда стало ясно, что большевики войну не возобновят, когда я увидел в Москве этого чванливого боша немецкого посла графа Мирбаха, понял, что интересы моей страны изменились.

— Да, да, я знаю эту доктрину, у Англии нет постоянных друзей, есть только постоянные интересы. Сейчас, дорогой Брюс, я думаю, что настало время помириться с дипломатическим корпусом, а, значит, надо ехать в Вологду с высоко поднятой головой и программой действий.

— Хорошо, я закажу купе, мы поедем туда и докажем всем, что я еще не сказал своего решающего слова в этой игре.

27 мая Локкарт с Мурой прибыли в Вологду. На этот день была назначена конференция союзных представителей, и присутствие неофициального главы Английской миссии выглядело крайне желательным, ну не мальчишку же вице-консула приглашать для решения серьезных дел.

По протоколу заседание было назначено на утро. Локкарт отправился в американское посольство, Мура — на прогулку по городу. В пять вечера к традиционному чаепитию она должны была вернуться в здание на улице Дворянской 31.

На совещании Френсис информировал собравшихся о содержании своего письма в Вашингтон с предложением организовать на Севере России союзную интервенцию, для чего использовать коалиционные силы, находящиеся в Мурманске.

— Вы полагаете, — спросил его Локкарт, — что лояльные Антанте русские, которые настроены против большевиков поддержат союзную интервенцию?

— Я в этом не сомневаюсь.

— А я сомневаюсь, — настаивал англичанин, — русские устали от войны, они крайне плохо отнесутся к любым иностранным войскам на своей территории.

— В этом есть здравый смысл, — поддержал Локкарта Нуланс, — чехословацкий корпус, который, как мы считали, покончит с большевизмом на всей территории от Урала до Владивостока, со своей задачей не справляется.

Японская интервенция только обострила борьбу в регионе. Русские не забыли Порт-Артур и горы трупов на сопках Маньчжурии. Они видят в японцах врагов, и это укрепляет большевизм на Дальнем Востоке.

— Мы были против японской интервенции, — поддержал разговор Френсис, — мы писали ноты.

— Позвольте, — не согласился с американцем поверенный в делах Японии Наотоси Марумо, — не Вы ли, господин посол, когда я Вас спрашивал о наших намерениях, махнули рукой и сказали: делайте, что хотите.

— Я? — поразился Френсис, — если Вы имели ввиду свою фразу, сказанную во время игры в покер, когда у меня не шла карта, то я действительно рекомендовал Вам не приставать с глупыми вопросами, когда я занят серьезным делом.

— Вы именно так и сказали, делайте, что хотите. Я расценил это как согласие на интервенцию, а ваши ноты, увы, опоздали, теперь интервенция в Приморье — свершившийся факт и, кстати, большевиков там нет.

— Вы, Марумо, слышите только то: что хотят услышать в Токио, ничего более. Русские никогда не простят Японии поражения в войне, утраты Курильских островов и половины Сахалина. Согласитесь, у них есть на это право.

— Они проиграли войну и вынуждены были заплатить за это территориями, вот если бы мы проиграли, платили бы мы, это закон войны, и нечего обсуждать.

— А каких русских, господин Френсис, Вы собираетесь поддерживать против большевиков? — спросил американца Локкарт.

— Любых, кто поднимет это знамя.

— Но между русскими оппозиционерами существуют непреодолимые противоречия. Монархисты, эсеры, кадеты, наконец. Как примирить их между собой?

— Вы знаете, Локкарт, — ответил Френсис, — меня не удивил Ваш вопрос, недавно я получил письмо из Петрограда от одной очень известной в обществе дамы.

Все напряглись, потому что подумали, что речь может пойти о сердечной подруге посла Матильде де Крамм. Это грозило скандалом.

— Господин посол имеет в виду баронессу Икскуль? — осторожно переспросил Армор.

— Да, Норман. Именно для неё я Вам диктовал письмо.

— Я помню.

Обстановка в зале снова приняла рабочий характер.

— Так вот, Варвара Ивановна Икскуль, будучи русской патриоткой, чья репутация не вызывает сомнений, написала мне письмо с вопросом: что нам, бедным русским, делать? Я ей ответил, что Вы, русские интеллигенты, впятером представляете четыре политические партии и ненавидите друг друга. До тех пор, пока вы не объединитесь и не забудете ваши внутренние разногласия — большевики будут делать с вами все, что захотят!

— Мудрые слова, — согласился итальянский посланник маркиз де ла Торетта, ему больше других дипломатов досталось от большевиков, и он пылал к ним пламенной ненавистью.

— Значит, на интеллигентную публику мы не делаем ставку, тогда на кого же? Военные в массе своей монархисты, крестьяне сочувствуют эсэрам. — сказал Локкарт, — нам нужно определиться.

— В создавшейся ситуации это не имеет значения. — ответил Френсис.

— Вы хотите сказать, что не видите разницы между политической программой социал-революционеров и кадетов?

— Позвольте, мистер Локкарт, но левые социалисты-революционеры — союзники большевиков участвуют в правительстве, имеют сильные позиции в советах, — сказал итальянец Торетта.

— Левые социалисты-революционеры? — удивился Френсис, — разве у них есть программа, разве они не пляшут под большевистскую дудку?

«Господин Френсис не отличает левого социалиста-революционера от картошки», — подумал англичанин. Эта фраза ему так понравилась, что он записал её в блокнот для памяти.

— Так вот, — продолжал Френсис, — не надо решать за русский народ, кого он поддержит против большевиков, народ уже сделал свой выбор на голосовании в Учредительное собрание.

— О нём давно забыли, — не унимался Локкарт.

— Депутаты Учредительного Собрания — законно избранная власть в России, и мы будем поддерживать её против большевиков. Обратите внимание, новый председатель Вологодской губернии товарищ Ветошкин, — Френсис сделал ударение на первом слоге, — тоже депутат Учредительного собрания от фракции большевиков. Они прекрасно понимают, что такое легитимная власть и пользуются этим, когда им выгодно.

— Внутри Собрания не было согласия, не будет его и в любом коалиционном правительстве, — резюмировал Локкарт.

— Откуда Вы всё знаете в свои тридцать лет? — поставил на место англичанина Френсис. — Я в Ваши годы учился слушать старших. Итак, господа, я полагаю, что согласие по принципиальным вопросам достигнуто.

— Франция еще не сказала своего слова, — неожиданно подал голос Нуланс, — мы делаем ставку на военное решение вопроса и для этого готовы временно поступиться демократическими идеалами, если этого потребует обстановка.

— Вы допускаете диктатуру? Вы хотите генерала Корнилова?

— Мы хотим навести в России порядок и для достижения этой цели должны быть использованы все доступные средства.

Совещание закончилось меморандумом о принципах союзной интервенции в России.

— Как только демократия в этой стране победит, мы немедленно уйдем отсюда, оставив о себе благодарную память, — закончил совещание Френсис.

На пять вечера был назначен традиционный fve-o-clock tea. В парадных залах первого этажа на стол поставили большое блюдо, украшенное листьями салата и наполненное крошечными бутербродами — канапе. Рядом расположились в маленьких блюдах другие закуски для фуршета. Посольская кухня под руководством Филипа Джордана очень старалась угодить привередливым гостям.

Нуланс пришел на фуршет с супругой, граф де Робиен привел под ручку племянницу французского посла. Общество, впрочем, было больше мужское, и когда Локкарт проследовал в зал вместе с Марией Игнатьевной Бенкендорф, многие застыли в удивлении при виде настоящей петербургской дамы.

— Позвольте представить, — Локкарт был явно польщен внимание публики, — секретарь английской коммерческой миссии госпожа Бенкендорф.

— Очень рад, — первым подскочил к Муре бразильский поверенный, — Вианна Кельш, к вашим услугам. Разрешите спросить, Вы когда-нибудь видели немцев?

— Да. Мой покойный муж служил секретарем в посольстве России в Берлине до войны, — неожиданно для бразильца ответила Мура.

— Отлично, — подхватил Вианна, — тогда Вы меня поддержите. Я еще в 1912-м предупреждал правительство, что дело пахнет войной. Я составил и послал им доклад о техническом образовании в Германии. Они преуспели в подготовке инженерных кадров, сейчас это здорово пригодилось немцам на войне. Так вот, на основании этого доклада меня понизили в окладе жалования.

— Что еще они могли сделать? — вмешался в разговор Нуланс, — понизить Вас в чине было уже нельзя, послать дальше Балкан — сложно. Вы разрешите мне спросить даму господина Локкарта кое о каких приватных вещах?

— Пожалуйста, — обиделся Вианна и отошел прочь.

— Скажите, мадам, — начал издалека Нуланс, — давно ли Вы служите у господина Локкарта?

— С февраля, по рекомендации капитана Кроми и поверенного Линдлея, — соврала она.

— О, это достойные джентльмены, — протянул Нуланс, — особенно господин Линдлей, именно благодаря его любезности мы сейчас наслаждаемся здесь Вашим обществом.

Филип принес пунш. Гости оживились и стали обсуждать достоинства напитка. Нуланс все никак не мог успокоится, бродил меж гостей и вдруг неожиданно спросил итальянского посланника.

— Вы не находите, что может быть отвратительней, чем еда приготовленная негром.

Сказано было негромко, но все кому надо, слышали. Многим стало жутко неприятно, тем более, что балагур и симпатяга Филип был всем хорошо известен.

Френсис не растерялся. Он подошел к французскому послу и громким шепотом, но так чтобы все слышали, спросил на своем дурном галльском наречии: Говорят, месье, что Вы уже не бьете свою жену?

Нуланс от удивления выпучил глаза, сказать «нет» значит подтвердить догадку американца, сказать «да» значит признаться, что бил её раньше. Мадам Нуланс в соседнем зале, хорошо, что она не слышит.

Нуланс повернулся к Френсису, похлопал его по плечу и миролюбиво сказал, что оценил юмор. Вскоре он раскланялся и покинул мероприятие. Вся свита последовала за ним.

Завели граммофон, недавно с большими трудностями доставленный из Петрограда, начались танцы. Мура не пропускала ни одного тура, еще бы кругом столько галантных кавалеров.

Посол Френсис, японский атташе Марумо, итальянский посланник Торетта и Локкарт сели играть в покер. Англичанину не везло, и скоро он проиграл американцу крупную сумму в рублях.

Видя, что оппонент больше не хочет испытывать удачу, Френсис жестом пригласил Локкарта подняться наверх к себе в кабинет.

В кабинете он хотел выкурить сигару, но вспомнил, что доктор был категорически против курения. Френсис и после выздоровления продолжал худеть, доктор находил, что это плохой признак. Посол предложил сигару Локкарту. Тот вежливо отказался.

— Скажите, уважаемый, — Френсис старался быть учтивым, — Вы давно знакомы с этой дамой?

— С февраля, а что?

— Вы её хорошо знаете?

— Да, вполне, я доволен её работой.

— А чем она занималась до Вас, знаете?

— Она пострадала от революции, потеряла мужа-дипломата.

— Понимаете, уважаемый, — Френсис сделал вид что задумался, — по-моему эта дама не совсем та, за кого себя выдает.

— В смысле?

— Прошлой зимой она приходила ко мне, предлагала услуги переводчика и намекала на нечто больше.

— Что в этом такого? Она переводит с шести европейских языков.

— Знаю, но она намекала на готовность к другого рода услугам.

— Вы что-то путаете, она приличная женщина.

— Я ничего не путаю, — Френсис открыл лежавшую на столе коробку, достал оттуда какую-то бумажку и положил перед Локкартом на стол, — вот, пожалуйста, дама готовая к услугам, телефон, адрес. Вам не достаточно? К тому же она слишком рьяно ругает большевиков, это подозрительно. Вам не приходит в голову, что её используют, сначала против меня, теперь против Вас?

— Как Вы смеете?! — Локкарт конечно узнал на бумаге Мурин почерк, — немедленно отдайте это.

Он схватил визитную карточку, Френсис, не отдавая, прижал её пальцем к столу. Локкарт с силой рванул. У американца в руках остался только клочок бумаги в форме подушечки указательного перста.

Локкарт скомкал бумажку, сунул в карман.

— В чем дело? — услышав шум, в кабинет вбежали Армор и Джонсон.

— Он взял со стола важный документ и спрятал в карман, — с обидой в голосе сказал Френсис.

Оба секретаря были в хорошей спортивной форме, без труда скрутили Локкарта и изъяли из кармана пиджака мятую бумажку.

— Давайте сюда, — Френсис взял листок, разгладил его ладонью, положил в коробку, — и проводите господина Локкарта.

Английский представитель с секретарями спустились на первый этаж к гостям как ни в чем не бывало. Там, уставшая от танцев публика слушала концерт мадемуазель Мизенер, исполнявшей своим великолепным сопрано русские романсы. Она тоже была приглашена на fve-o-clock tea, но по какой-то причине задержалась и опоздала к танцам.

Локкарт подошел к Муре и мрачно сказал:

— Пойдем, все дела сделаны.

Она, ни слова не говоря, встала и пошла к выходу.

— Вы нас покидаете, — заволновался Вианна Кельш.

— Дела, знаете ли, — ответил ему Локкарт.

Они вышли из посольства.

— У тебя был неприятный разговор?

— Не надо было вообще ехать. Этот старый дурак, не способный разобраться в русской политике, имеет наглость меня поучать. Это невозможно выносить. Завтра же мы уезжаем назад в Москву.

— Я все понимаю.

— Ты ранее была с ним знакома, говори честно, ничего не тая?

— Да, зимой. Когда я искала работу, я приходила в посольство.

— О чем вы говорили?

— Ни о чем таком, о работе… ты что, в чем-то меня подозреваешь?

— Нет, но этот Френсис… он говорит черт знает что!

— Ты веришь ему?

— С какой стати?

— Вот и отлично, не будем больше об этом. Куда мы пойдем ночевать?

— Можно в наше консульство, но я не хочу.

— Может быть, в гостиницу? Я видела недалеко отсюда великолепный четырехэтажный отель с красивым названием «Золотой Якорь». Только, наверное, там нет мест.

— Это не беда, — сказал Локкарт, — места найдутся.

Они пошли в гостиницу, он показал мандат за подписью Троцкого, в котором всем советским организациям предписывалось оказывать всяческое содействие членам Английской миссии. Первым номером в списке шел Локкарт.

В гостинице сразу же нашелся свободный номер. Они поднялись на этаж, заперлись и долго признавались друг другу в любви. Уснули только под утро.

Дежурный разбудил важного постояльца вовремя. Они успели к московскому поезду. Мандат Троцкого обеспечил комфортабельное купе, и Локкарт с Мурой с чувством облегчения покинули Вологду.

Вице-консула Генри Бо неофициальный представитель Великобритании так и не увидел. Рейли был в Петрограде, и в его отсутствие тратить время на общение с малозначительными персонами Локарту не хотелось. В Вологду ни он, ни Мура больше никогда не вернутся.

Спустя время в своих мемуарах Локкарт, пылая праведным гневом против американского посла, постарался представить того в самом неказистом виде. В ход пошли придуманные истории о невежестве американца. Особое мнение автор мемуаров уделил пассажу про картошку, извлеченному из записной книжки 1918 г.

Потом этот малопочтительный каламбур будет активно использоваться поколениями историков, в качестве характеристики Френсиса, как весьма недалекого и малограмотного господина.

Американский посол на выпады британского нахала к тому времени ответить уже не мог. Тем не менее, в анналах, связанных с личностью посла Френсиса остался предмет большой исторической важности как напоминание о провальном для Локкарта визите в Вологду. Это та самая визитная карточка Муры с оторванным в ходе ссоры клочком бумаги, по контуру повторявшим ногтевую фалангу указательного пальца.

Френсис увез её в Америку и поместил в личном фонде. Архивисты из Сент-Луиса не поняли, для чего нужен этот странный артефакт, но сохранили его для будущих исследователей.

1 июня Локкарт написал министру иностранных дел Великобритании лорду Бальфуру: «Я чувствую, что моя работа здесь заканчивается. Многое еще должно быть сделано, чтобы усыпить подозрения большевиков. С Вашего согласия я предполагаю, — то ли спрашивал, то ли ставил в известность начальника Локкарт, — досмотреть спектакль до конца. Уверен, что союзники начнут действовать с минимальной отсрочкой по времени».

Друзья в Лондоне конфиденциально написали ему, что принято решение о новом уже официальном представителе Великобритании в России. Этот пост был снова предложен Линдлею. Он уже дал согласие и выехал по назначению.

«Даже не сообщили», — удрученно подумал Локкарт. Ему стало ясно, что в Лондоне произошла очередная «смена вех» и теперь отставка уже грозит ему самому.

Лето пришло Вологду неожиданно быстро. Кажется, еще вчера на деревьях была едва заметная зеленая кисея, а сегодня уже — полный лист. На улицах города клубится пыль, в палисадниках у домов зудят комары.

Лето 1918 года было особенным. Никогда еще Вологда не принимала столько иностранцев, никогда в провинциальном захолустье не было столько знатных особ.

Великие князья Романовы продолжали отбывать здесь ссылку, давая местным жителем поводы для бесчисленных пересудов про «царева дядю». Великий князь Георгий Михайлович сетовал в письмах дочери на плохой вологодский климат:

«Почти каждый день идет дождь, а если дождя нет, то дует очень сильный ветер, и я в отчаянии жить в таком ужасном климате». «Сегодня, наконец, тепло и на солнце почти жарко; слава Богу, хоть немножко можно погреться, а то было все время холодно, и здесь вообще очень ветрено».

Сюда к знакомым приехали из Москвы и Петрограда представители известных аристократических фамилий, намереваясь пересидеть здесь голодные и трудные времена.

Княгиня Львова, близкая родственница бывшего премьер-министра Временного правительства, поселилась в городе с тремя взрослыми дочерьми. Её немедленно представили в посольствах, и все четыре дамы стали пользоваться благосклонностью дипломатов стран Антанты.

Лиза Мизенер в лице девиц Львовых получила новых подруг. Они гуляли по вологодским бульварам, и однажды в створе Пятницкой улицы около церкви ей показалось, что она увидела Ивана Петровича Смыслова. Он в какой-то гимнастерке и гражданском пиджаке спешил в сторону вокзала.

«Наверное, померещилось, — подумала дочь генерала, — что ему делать в Вологде?»

Она тяжело вздохнула и вытерла глаза платочком.

— Что вы печалитесь, душечка? — спросила ее младшая княжна Львова.

— Показалось, что видела одного человека, — ответила мадемуазель Мизенер.

— И кто он вам?

— Никто, просто знакомый, — засмущалась дочь генерала, — подпоручик, он квартировал у нас в Петрограде, потом мы срочно уехали, когда он был в командировке, и теперь ни он, ни я не знаем, где друг друга найти.

— Значит у Вас к нему чувства? — догадалась Львова.

— Мне кажется, что я его люблю, — сказала Лиза и вдруг заплакала.

— Успокойтесь, душечка, все образуется, — принялись утешать ее княжны Львовы.

— Нет, мне кажется, что я его больше никогда не увижу.

— Ну не надо так печально. Папа сказал, что большевикам недолго осталось. Все вернется на круги своя, найдется и ваш подпоручик, — сообщила по секрету Львова старшая.

— Хорошо бы, — вздохнула дочь генерала и вытерла слезы.

Утром 5 июня 1918 года Смыслов как обычно отправился на вокзал. Два раза в неделю он встречал военных, изъявивших желание продолжать борьбу с немцами. Это была официальная версия. Мировая война продолжалась, и каждый решал сам, воевать ли ему за интересы Антанты или закончить войну позорным Брестским миром, как это сделали большевики.

Военные приезжали на поездах из Петрограда и Москвы. Составы прибывали ночью и рано утром. Не знавшие город молодые люди, вчерашние офицеры и нижние чины императорской армии, ожидали на вокзале связного. Смыслов, который и был этим человеком, должен чем-то привлечь внимание новобранцев. Газета, трость, шляпа-канотье — все это не давало должного результата. Тогда Иван Петрович придумал новую метку. На гимнастерку, в которой он ходил по случаю летнего времени, он пришил ярко-желтую пуговицу с парадного мундира. Это бросалась в глаза, но не вызывало вопросов у посторонних: мало ли, не та пуговица, ведь и форма не военная, так, обноски.

Прибывавшие были извещены заранее об этом знаке, поэтому с легкостью находили связного. Смыслову оставалось только проводить их к говорливой толпе извозчиков, стоявшей перед зданием вокзала. Те с охотой брали клиентов до Пятницкой улицы. Там на углу Благовещенской в доме, стоящем к перекрестку фасадом, их ждали.

Гостей принимали радушно. Горничная Калисфена, краснея от мужского внимания, после сытного завтрака разливала присутствующим чай. Потом, разомлевшие от теплого приема гости, уединялись с вице-консулом Бо в гостиной. Там следовал краткий инструктаж, после которого визитеры доставали паспорта, и Генри Чарльзович ставил туда печать консульства. Это была виза и пропуск на территорию, где с марта месяца находилась британская эскадра: крайний северо-запад бывшей Российской империи город Николаев на Мурмане или попросту Мурманск.

Канал переброски начал действовать без сучка и задоринки. За первые две недели через него прошло около двух десятков военных.

О том, что эти люди в дальнейшем составят костяк Славяно-Британского легиона, формирующегося из добровольцев на севере страны, знали только посвященные. Смыслов был совершенно не в курсе. Он полагал, что версия о продолжении борьбы с врагом на Западном фронте и есть единственно правильная.

5 июня привычный распорядок на вокзале был нарушен. Из Москвы прибыл очередной состав. Поезд не был пассажирским. В вагонах находились бойцы Советской ревизии, органа, созданного для наведения порядка в северных губерниях. В штабном вагоне, окруженный охраной и пулеметами находился председатель Советской ревизии комиссар Михаил Кедров. В его задачи входило разобраться с контрреволюцией на Севере и максимально возможно укрепить здесь Советскую власть.

Состав ревизии в значительной степени состоял из инородцев, в основном, латышей и евреев. Кедров по ряду причин не доверял русским. Свою русскую фамилию Моисей Цедербаум просто перевел с идиша еще задолго до революции, когда был активным участником социал-демократического движения. Так было удобнее работать с массами рабочих, которые с недоверием относились к любым нерусским именам.

Кедров был идейным революционером. Он просто не мыслил себя без революции. Не каждый смог бы передать сто тысяч золотых рублей, наследство от отца-нотариуса, на дело партии. Кедров смог. Ради своей идеи он не считался ни с чем.

Кедров был хорошо знаком с Лениным еще со времен эмиграции в Швейцарии, где в свободное от революционных дел время слушал лекции по медицине. Это пригодилось для партийной работы, когда во время Великой войны он попал на фронт в качестве полевого медика. Михаил Сергеевич прекрасно играл на фортепиано. Говорили, что будущий вождь мирового пролетариата заслушивался в его исполнении знаменитой «Аппассионатой» Бетховена.

С первых дней революции Кедров оказался в центре событий. С Кавказа, где он служил медиком, перебрался в Петроград, вошел в военную организацию партии большевиков и занялся изданием нескольких газет. Потом была служба в Наркомате по военным делам, где бывший доктор занимался делами демобилизованных. В мае 1918 года Постановлением Совета народных комиссаров была образована Советская ревизия, во главе которой встал Кедров.

Он должен был возглавить борьбу с противниками Советской власти на Севере, для осуществления которой имел самые широкие полномочия.

Взвод латышских стрелков построился на привокзальной площади. Честные прибалтийские парни, всем сердцем восприняли идеалы революции и были готовы сражаться за них до конца.

Из штабного вагона вышел молодой человек, секретарь Кедрова Артур Фраучи.

— Первая команда следует в редакции газет с целью проверки. Вторая команда берет под караул банки до особого распоряжения. Третья команда во главе со мной направляется в Городскую думу.

Стрелки разбились по десять бойцов и во главе со старшими отрядов отправились выполнять задание. Приказы отдавались открыто. Советская ревизия никого не боялась.

Смыслов озадаченно смотрел на происходящее. Для Вологды с ее тихим укладом появление латышского отряда и штаба Ревизии было событием чрезвычайным.

Его окликнули.

— Не подскажете, как пройти в Веденеевские бани?

Это был пароль.

Трое молодых людей, ожидали Смыслова на перроне и тоже видели, как разворачиваются вооруженные силы Советской ревизии.

— Извозчик довезет, — ответил условленную фразу Смыслов и, махнув рукой, повел новобранцев к выходу.

В течение недели беззаботная жизнь в Вологде ушла в прошлое. Кедров распорядился закрыть все вологодские отделения частных банков, распустить Вологодскую городскую думу, предать аресту «за агитацию» присяжного поверенного Трапезникова.

Из перечисленного удалось справиться только с банками и то не со всеми. В Вологде продолжало работу отделение американского «City Bank». Думские служащие были в недоумении, они осуществляли важную повседневную работу, следили за решением коммунальных вопросов. Зачем их увольнять? Они не понимали, что вопрос о власти всегда политический, и поэтому соискатель любой должности должен быть как минимум лоялен существующей власти.

Владимир Николаевич Трапезников был в Вологде фигурой известной: адвокат, журналист, краевед и активный член социал-демократической группы «Единство», редактор газеты «Северное Эхо».

10 июля 1918 года вышел в свет, как оказалось, последний номер газеты партии Народной свободы, а уже 11 июля в большевистских «Известиях» местного совета был опубликован приказ Кедрова: «Предписываю арестовать и предать суду Революционного Трибунала бывшего поверенного присяжного Трапезникова за контрреволюционную деятельность и призыв к неповиновению Советской власти и к ее свержению».

Трапезникова искали по всему городу, но, видимо, кто-то успел его предупредить о грозящей опасности. Адвокат бесследно исчез. Потом выяснилось, что он просто взял билет в железнодорожных кассах и уехал на поезде в Москву, ускользнув из под носа кедровских латышей.

В столице его никто не искал. Трапезников с 1918 по 1921 год проработал юристом и начальником секции музеев Управления обслуживания Народного комиссариата Просвещения в Москве. Потом жил в Архангельске, Перми и Свердловске, занимался научной работой, писал в газеты. В декабре 1937 года Трапезникова по политической статье арестовали сотрудники НКВД, вскоре он был расстрелян.

Через неделю Кедров с Ревизией отбыл дальше на север. Его ждали в Архангельске, где большевистская власть испытывала огромные трудности в управлении краем.

Вологжане облегченно вздохнули, всё вернулось в привычную колею, но, как оказалось, ненадолго…

С оккупированных немцами территорий Западных русских губерний и Прибалтики на север бежали не только поляки, евреи и латыши. Сюда возвращались те вологжане, кто по службе или учебе оказался в зоне боевых действий. Одним из таких был студент Юрьевского университета Петр Иванович Варакин.

В ноябре 1917 года после эвакуации учебного заведения в связи угрозой с оккупации немцами Юрьева-Дерпта, он перебрался в отчий дом в Вологде и теперь вёл здесь светскую жизнь.

Фамилия Варакиных была в городе знаменита. Им принадлежал один из лучших каменных домов в заречной части города. Пристани на реке Вологде именовались Варакинскими. В роду были не только купцы и промышленники, старший брат Петра Иван Иванович выбрал карьеру архитектора и художника-графика.

У Петра было много свободного времени и, стараясь провести его с пользой, он корреспондировал в вологодские газеты, дирижировал танцами на званых вечерах, где объявлял названия номеров, напоминал очередность фигур, проводил викторины и конкурсы, знакомил барышень с кавалерами.

В июне в вологодских гимназиях и училищах с успехом прошли выпускные балы. Особый колорит некоторым вечерам придавало присутствие в числе приглашенных гостей дипломатов стран Антанты. На балах играли сводные оркестры духовых и струнных инструментов.

В Первой вологодской женской гимназии дирижером-распорядителем танцев и был Петр Варакин.

— Разрешите представить, — Варакин слегка театрально склонился перед очередной, ждущей приглашения на танец красавицей, — третий секретарь посольства Франции граф Луи де Робиен.

— Мадемуазель Степанова Августа, — девушка сделала перед кавалером глубокий присест с поклоном.

— S’il vous plait, mademoiselle![18] — Робиен взял девушку и повел на танец.

— Мазурка, — возбужденно объявил Петр Варакин. — Четыре фигуры, господа и дамы: променад, балансе, град ронд де куп, тур сюр пляс!

Зазвучала игривая музыка, пары начали движение в танце.

Варакин был доволен жизнью, еще бы, теперь у него нет отбоя от приглашений в самые лучшие дома года. Но, что особенно важно, он регулярно посещает иностранные посольства.

В первый раз он пришел туда по совету репортера одной из газет, сообщившего, что для раздела городской хроники в посольствах всегда можно получить интересную информацию.

Во французском посольстве Варакина любезно принял граф де Робиен. Узнав, что Петр студент, вынужденный из-за войны прервать учебу, граф проникся к молодому человеку симпатией:

— Вы как лицо, пострадавшее от немецкой агрессии, должны понимать и поддерживать усилия, которые прилагают дипломаты стран Антанты по борьбе с врагом. Да, мы понимаем, что Россия не может сейчас воевать, но и помогать немцам против союзников она также не должна!

— Я с вами совершенно согласен, можете располагать мною в любое время, я сейчас совершенно свободен, — наклонил голову в полупоклоне Варакин.

После французов предприимчивый студент отправился к американцам, благо это было рядом, всего через дом. В посольстве Соединенных Штатов он встретил помощника начальника военной миссии капитана Принса, который неплохо говорил по-русски и быстро завязал с ним знакомство.

Уже через несколько дней вологодские газеты стали еще чаще публиковать новости из посольств.

Варакин бывал в дипломатических особняках постоянно и, что называется, примелькался. С де Робиеном у него первоначально сложились весьма доверительные отношения. Молодые люди говорили обо всем и прекрасно понимали друг друга.

Но однажды разговор зашел о дамах.

— А что, господин третий секретарь, — спросил Варакин, — понравилось Вам на выпускном в гимназии?

— О, да, — ответил де Робиен, — разве может пчеле не нравится летать в цветущем саду и лакомиться нектаром.

— Кого-нибудь приглядели из барышень?

Робиен замялся.

— А Густя Степанова? Я Вас с ней знакомил, и видел как Вы танцевали вместе.

— Августа? Божественное имя, она мне очень понравилась.

— Так за чем же дело встало? Девушка в самой поре, из хорошей семьи, дочь почетного гражданина города Вологды Дмитрия Степанова.

— Вы понимаете, Петр, у нас во Франции, если мужчина танцует с дамой, особенно в общественном месте, это никого ни к чему не обязывает. К тому же я женат.

— Где ваша жена, в Париже? Бросьте Вы, граф, никто и не узнает. Вот у меня в Юрьеве каких только не было: и немки, и чухонки, и русские. Я среди них, конечно, отдавал предпочтение дамам из общества. Как устоять от соблазна молодому и холостому мужчине!

— У нас с Вами несколько разное положение и понятие о дамах, — холодно поклонился граф, — разрешите откланяться, у меня очень много дел.

— Ну вот, обиделся, — пожал плечами Петр Варакин, — тоже мне француз! Вот в Юрьеве были французы!

Петя мечтательно закатил глаза при воспоминании в вечеринках, которые они закатывали в кабачках, находящихся в старом городе рядом с храмом науки, а потом, набравшись хмельного, кубарем катились под горку к реке и хохотали. Беспечное и веселое было время!

Вскоре бойкий студент, шныряющий по посольствам заинтересовал и другую группу людей.

Однажды в Детском парке, где Петр прогуливался в ожидании знакомого, к нему подошел человек в штатском. «Офицер, — глянув на незнакомца, подумал Петр, — конспирация, а военную стать никуда не денешь.»

— Петр Иванович, если не ошибаюсь? — вежливо спросил он.

— Чем могу быть полезен? — ответил Варакин.

— Многим, Петр Иванович, очень многим. Пойдемте по аллее, прогуляемся.

Я представляю организацию, целью которой является восстановление нашей великой Родины, если хотите, её возрождение. Нас в городе поддерживают тысячи жителей. Вы имеете связи в посольствах, и мы предлагаем Вам оказать помощь благородному делу борьбы с большевиками.

— Я всегда готов, — неожиданно для себя ответил Петр, — в чем собственно будет заключаться помощь?

— Вы познакомите нас с представителями американского посольства. Нам известно, что они ищут контакт с оппозицией, но в силу ряда причин не могут доверять незнакомым людям. Вас они хорошо знают, и Вы сможете представить нас.

— Откуда я могу знать серьезность Ваших намерений? — надувшись от важности, спросил Варакин.

— Понимаю, — ответил офицер, — завтра в шесть вечера я буду ждать Вас в деревне Осаново в роще у помещичьего дома, там Вы сможете развеять Ваши сомнения…

Варакина распирало от гордости: к нему, вчерашнему студенту обращаются взрослые серьезные люди и ищут помощи и поддержки.

На следующий день Петр Иванович проехал на пролетке в Осановскую рощу. Там он увидел несколько человек в штатском и военных кителях без знаков отличия.

Среди группы он узнал мужчину, который подходил к Петру в Детском парке.

— Здравствуйте!

— Пришли, Петр Иванович? Отлично.

— Простите, с кем имею честь?

— Это не важно, я всего лишь проводник. Пойдемте. Я Вас представлю.

Они подошли к военным, стоявшим в тени дерева. Среди них был и Смыслов, который не только помогал в отправке добровольцев к англичанам, но и принимал тех, кто оставался в Вологде для подготовки будущего выступления против Советов.

— Полковник Куроченков, — офицер представил старшего, мужчину лет сорока гвардейской наружности.

— Здравствуйте, господин полковник, мое почтение, господа офицеры, — бойко отрапортовал Варакин.

— Это наши друзья, — показав рукой на присутствующих, сказал полковник Куроченков, — по понятным причинам я не могу назвать их имена. Они представляют организацию офицеров и рады приветствовать Вас как настоящего патриота.

— Благодарю за доверие, — поклонился Варакин.

— Если Вы разделяете идеи возрождения былой России под монархическим стягом, то можете считать себя членом нашей организации, — продолжил полковник, — Мы дадим вам документ, храните его в тайном месте, предъявите, когда возникнет необходимость.

— Я согласен, — не раздумывая, произнес Варакин, — членом тайного общества ему быть еще не приходилось. Это сулило новые приключения.

— Ваша задача на первое время проста, — продолжил полковник, — Вы должны рассказать о нас в посольстве Северо-Американских Соединенных Штатов. В городе около тысячи бывших офицеров, все они поддерживают идею борьбы за свободу против большевизма. Около трехсот человек имеют оружие и готовы по приказу выступить и свергнуть Советскую власть в городе.

— Даже так? — удивился Петр Иванович, которому с детства внушали, что в Вологде никогда ничего не происходит, народ здесь запуган еще во времена Ивана Грозного и против власти никогда не пойдет, — Вы можете на меня рассчитывать!

Варакин согласился, не отдавая себе отчета, что организация не просто тайная, а политическая, и в случае провала участников ждет трибунал и неминуемый расстрел.

«Как же, такие солидные люди, разве можно сомневаться». В эту минуту он как-то не подумал о возможных неприятности. Для него заговор был чем-то романтическим.

— А как Вы узнаёте своих? — спросил он полковника.

— Знаем лично, хотя, разумеется, не всех, приказы передаются по цепочке.

— Я предлагаю вам, т. е. нам, — осекся Петр, — сделать какой-нибудь опознавательный знак на одежде, ну чтобы свои своих видели, а другие бы не догадывались.

— А что, верная мысль, — поддержал Варакина офицер, который подходил к Петру в парке.

— То же мне идея, — вступил в разговор Смыслов, — я давно пользуюсь подобным символом. Смотрите, у меня на гимнастерке одна пуговица блестящая, остальные обычные. Кому надо, это знают и сразу находят меня, для остальных это всего лишь небрежность в одежде, даже смотрится по-революционному.

— Вот это и должен быть символ, золотая пуговица, — с мальчишеским задором сказал Варакин. Господа заговорщики нравились ему все больше.

«Заговор золотой пуговицы», — подумал он, какой хлесткий заголовок, будто бы для газеты.

— Тише, господа, не увлекайтесь внешними эффектами, — сказал полковник Куроченков, — Впереди у нас серьезная работа. Мы рассчитываем на ваши связи в посольствах, господин Варакин.

— Я не подведу, — блеснув глазами, сказал Петр Иванович, — мне надо в город, извините, господа.

Варакин вернулся к извозчику, ожидавшему на дороге, и приказал везти домой. Он был очень доволен собой.

— Как думаете, господин подпоручик, — спросил Куроченков Смыслова, — толковый парень, сможет нам помочь с американцами?

— Не думаю, — ответил тот, — в голове ветер, и всякие глупости. Я ему специально идею с пуговицей подкинул, и посмотрите, как он ухватился, аж глаза заблестели. Это признак плохой, значит, человек любит все театральное, я бы на него не рассчитывал.

— Не надо так строго судить, подпоручик, вы тоже еще недавно были студентом.

— Потом я был на фронте и ходил в штыковую, это делает человека гораздо серьезнее.

— И все-таки я бы попробовал, — ответил Куроченков, — англичане имеют свои цели в этой ситуации, а американцы свои. Было бы неплохо использовать ресурсы той и другой стороны.

— Посмотрим, — ответил Смыслов. Варакин ему сразу не понравился.

Зайдя в очередной раз в американское посольство, Петр Варакин спросил сотрудника Принса о новостях для газеты.

— Господин Варакин, — ответил американец, — конечно, я готов поделиться с Вами интересной информацией, более того, я могу организовать интервью с самим послом Дэвидом Френсисом, он недавно вернулся из поездки в Петроград и, что называется, полон впечатлений.

— Это очень интересует наших читателей, я с нетерпением жду, мистер Принс, когда Вы сможете организовать эту встречу.

— Так хоть третьего дня, после обеда!

В назначенное время Варакин пришел в посольство с блокнотом и химическим карандашом. Его представили послу. Петр Иванович по-французски поблагодарил Френсиса за любезное согласие дать интервью и принялся записывать.

Френсис, дабы избежать перевода, так же говорил по-французски, медленно и с ошибками, но на эти мелочи никто внимания не обращал.

— Я несколько дней назад вернулся из Петрограда, где снова занимал здание американского посольства. По этому поводу там был поднят наш национальный флаг, и теперь он останется поднятым, даже когда я буду в Вологде.

Я никогда не хотел уезжать из России и всегда желал проводить политику в интересах дружбы американского и русского народов.

Сначала мы были в меньшинстве, но теперь к нам в Вологде присоединились посольства и миссии многих стран.

Правительство Соединенных Штатов не признает мира с Германией и по-прежнему считает Россию своей союзницей.

— Заметили ли Вы какие-то перемены в Петрограде? — спросил Варакин.

— Да, — ответил Френсис, — и эти перемены весьма плачевны. На улицах мало людей, вид города унылый, царит чувство всеобщего угнетения. Много народа умирает от голода, продовольствие можно достать только за огромные деньги, но такие цены люди среднего достатка платить не могут. При всем этом, мы знаем: Россия — страна богатств, и это положение выглядит тем более парадоксально.

— Что явилось причиной разрухи? — задал провокационный вопрос корреспондент. Он полагал, что Френсис обязательно скажет что-то плохое о большевистской власти, и был немало удивлен ответом американца.

— Главной причиной всего является сепаратный мир с Центральными державами. Он привел к оккупации западной части государства, отделении Украины и Финляндии. Как следствие, случилась общая деморализация, парализовавшая всякое дело, и в результате — сегодняшнее положение. Если бы Россия несла своей крест в этой войне, война закончилась бы уже в этом году полной победой стран Антанты.

— Что-нибудь можно сделать, чтобы исправить создавшееся положение?

— Восстановление России в руках самого русского народа! — неожиданно закончил интервью Френсис.

Петр Варакин поблагодарил Принса за помощь и хотел было уходить. В редакции с нетерпением ждали материал.

— Подождите, — остановил его помощник начальника военной миссии, — как говорится, услуга за услугу.

— Чем могу помочь? — спросил Петр Варакин.

— Сущий пустяк. Вы бываете в городе и на вокзале, меня интересует, откуда и куда направляются грузовые составы, что везут, особенно интересует северное направление.

Петр Варакин побледнел, только что ему предложили стать осведомителем. В русском обществе само упоминание об этом было всегда позорным, а тут даже не намек, а просьба, почти требование.

— Я не знаю, у меня нет таких сведений, — заикаясь начал говорить Варакин.

— Мы понимаем, это важная работа, и она будет оплачена, — невозмутимо сказал Принс.

Петр Иванович что-то пробурчал в ответ и побежал в редакцию.

Через день в «Вологодском листке» появилось интервью с американским послом, наделавшее много шума. Материал был не подписан, но все в городе знали, что это дело рук Петра Варакина. Журналисты, завидуя удаче новичка, делали вид, что ничего особенного в интервью нет.

Через какое-то время стало известно, что материал прочитан не только в Москве, но даже в Берлине, где были возмущены дерзостью Френсиса и телеграфировали в Москву немецкому послу Мирбаху требование укоротить язык этому американцу.

После выхода интервью Петр Иванович получил в городе новую степень известности. С ним здоровались на улицах незнакомые люди, а барышни на скамейках в парке и на бульварах с интересом разглядывали подающего надежды холостого журналиста из состоятельной семьи.

Как-то раз вечером Петр Варакин встретил в парке бывшую гимназистку Густю Степанову, которую на выпускном знакомил с графом де Робиеном.

— Здравствуйте, Августа Дмитриевна, как поживаете?

— Спасибо, Петр Иванович, я не очень хорошо, а Вы как?

— Почему не хорошо?

— Я хотела после гимназии идти в Учительский институт поступать, а его из-за ваших друзей французов закрыли, получается, что учиться мне теперь негде.

— Учительский институт, — сказал ей Варакин, — закрыли по постановлению новой власти, потому как среди студентов там не было ни рабочих, ни крестьян. Власть решила, что такие учителя пролетариату не нужны.

— Ну, — протянула Августа, — пустяки какие, я с детства всех учу читать и писать, у папеньки даже дворовых служащих приучила книжки читать. Каждый праздник им подарочек, пожалуйста, книжечку. У нас все были образованные, даже кухарка.

— Теперь твоя кухарка полезет управлять губернией, раз она такая ученая.

— Не полезет, ей это не надо, ей бы почитать чего, все больше про любовь и господскую жизнь, революция ей без надобности, и не ей одной. А Вы что же? Чем занимаетесь? Я слышала, статьи печатаете?

— Да, я корреспондирую в газеты, часто бываю в посольствах, и там меня ценят.

— Как интересно!

— Скажите, Густя, а Вам понравился секретарь французского посольства на вечере?

— Конечно, как же можно забыть эти минутки, — девушка мечтательно посмотрела на небо, — мне тогда казалось, что я куда-то лечу…

— Граф не прочь с Вами встретиться еще раз.

— Ну что Вы, как можно, меня дома накажут, да и рано мне еще об этом думать. Я теперь в Архангельск еду к тетке, буду там учиться на учительницу.

— А я, — Варакина распирало от гордости, — я, только поклянитесь, что никому не скажете…

— Клянусь, честное благородное.

— Я вступил в тайное общество спасения России.

— Неужели? Так Вы герой!

— Да, и скоро мне предстоит важное задание, может быть, придется стрелять. Может быть, меня ранят или убьют.

— Ой, как Вы интересно рассказываете!

— Ни слова больше, — прервал диалог Варакин, — и никому, даже дома.

— Клянусь, — Августа Степанова перекрестилась.

Зачем Варакин рассказал девушке о тайном обществе, он и сам не знал. Просто хотел похвастаться. Августа была ему симпатична, и он поначалу несколько ревновал ее к графу де Робиену. Когда граф решительно отшил его с пошлыми намеками на легкую связь, Петр Иванович успокоился: девушкой можно было интересоваться самому.

Когда Густя сообщила ему о том, что уезжает в Архангельск на учебу, он сначала не придал этому значения, а потом, когда в конце июня решил снова встретиться с ней, оказалось, что Степанова уже покинула Вологду.

«Эх, не везет, — махнул рукой Варакин, — а могла бы случиться любовь, девушка по всем статьям подходит. Ну да ничего, может, вернется назад, времена трудные, дома-то оно вернее».

Он зашел в гости к отцу Августы, раскланялся, просил передать ей поклон и обязательно сообщить, когда она снова будет в Вологде.

Дмитрий Степанов воспринял слова Варакина с полной серьезностью. Отец понимал, что для его дочери это могла быть хорошая партия. Он даже пожалел, что поторопился отправить Густю в Архангельск. Ну да нечего не поделаешь.

Лиза Мизенер продолжала ходить в американское посольство давать уроки французского для посла Френсиса. Назвать это уроками было очень сложно. Она медленно, тщательно произнося слова, читала ему тексты на французском, чаще литературные, Оноре де Бальзака и Эмиля Золя, реже — сообщения из газет. Последние часто приводили Френсиса в ярость, особенно когда описывались неудачи союзников по Антанте. Казалось, что ему жалко каждого погибшего американского солдата. Тогда он забывал про французский и начинал объяснять мадемуазель учительнице, что только благодаря стойкости американских солдат Западный фронт еще держится и, несмотря на колоссальные трудности и большие потери, он верит в победу над Германией и ее союзниками.

Иногда он заводил речь о личном.

— У меня шесть сыновей, — говорил он девушке, — шесть невесток, и только одна из них, младшая, Ленор, близка мне. Я купил для нее кружевной платок и хочу подарить, когда вернусь назад в Америку.

— Можно взглянуть на платок, — с любопытством спросила Лиза.

— Конечно, он тут, рядом.

Френсис полез в секретер и достал платок, который купил для него еще весной слуга Филип Джордан.

— Вот, посмотрите, какая чудесная работа, я в бытность свою директором Всемирной Луизианской выставки видел множество подобных вещей и могу сказать, что сделано великолепно.

— Спасибо, — смущенно ответила Лиза, — мне очень приятно, но это мой платок.

— В смысле Ваш? — не понял посол.

— Моей работы, я его выплела и продала вашему мажордому Филипу.

— Не может быть! Так это вы и есть та мастерица, которой восхищался мой слуга!

— Да, раз платок моей работы, то и мастерица получается, я.

— Если бы вы тоже были моей невесткой, — Френсис ласково погладил девушку по руке, — я был бы, наверное, счастлив.

— Это же невозможно, — ответила Лиза, стараясь убрать руку подальше от посла, — я не знаю ваших сыновей, они меня, к тому же у меня уже есть жених!

— Кто он, большевик?! — вскричал Френсис.

— Нет, он офицер, подпоручик, мне кажется, что он против большевиков.

— И где же он, на фронте? Как его зовут?

— Иван Петрович Смыслов, я потеряла с ним связь, когда мы бежали из Петрограда.

— Да, да, — покачал головой Френсис, — я знаю, что такое бежать из Петрограда.

Он вдруг осекся, — Ну в том смысле, что быстро уезжать, можно потерять связи и даже людей. Когда мы ехали в Вологду, мы едва не потеряли половину нашего штата, который проспал остановку и доехал почти до Урала.

Лиза весело засмеялась.

— Вот как бывает, утром проснулись, а вместо Вологды какая-нибудь Пермь. — Она игриво развела руками.

— Так и было, — ответил посол, — кое-кого мы вернули, остальных отпустили домой.

— Вернули господина Армора?

— Нет, что вы, Норман всегда со мной, даже сейчас, когда мы тут, он на посту, он охраняет наши вагоны на станции со своей собакой.

— То-то я смотрю, что он по вечерам куда то-уходит.

В ту же минуту раздался стук в дверь. Норман Армор спешил сообщить послу, что пришла почта, и дело требует его решения.

Лиза встала и пошла к выходу.

— Госпожа Мизенер, я жду вас завтра к обеду, мы еще не дочитали эту важную статью о Западном фронте.

— Завтра у нас запланирована встреча, — вежливо предупредил посла Армор.

— Как жаль, ну тогда послезавтра.

— Послезавтра возможно.

Секретарь выразительно посмотрел на Лизу, та попрощалась и по лестнице поспешила вниз к выходу. В дверях она столкнулась с Петькой Варакиным.

Они не были представлены друг другу, но о молодом журналисте она слышала от подруг, княжон Львовых, в доме которых Петр Иванович однажды бывал с визитом.

— Извините, мадемуазель, мою неловкость, — приподнял шляпу Варакин. — Я очень спешу.

— Ничего, — ответила дочь генерала, — наверное, у вас действительно срочное дело.

Варакин свернул налево по коридору, там в кабинете военной миссии его ждал сотрудник посольства Принс.

— Ну что, узнали, куда идут составы и что в вагонах? — без предисловий спросил американец.

— Кто говорит в Пензу, кто думает, что грузы идут в Москву, — отвечал Варакин — точно ничего не известно.

— Плохо, — сказал Принс, — эта информация ничего не стоит.

— Зато у меня имеется для Вас кое-что важное, — загадочно улыбнулся Петр Иванович, — В Вологде есть подпольная организация офицеров, которая готовит переворот. Они очень хотят встретиться с американским представителем.

— Вот как? Интересно, — ответил Принс, — а какие у нас гарантии, что это не агенты большевиков? Мы не можем скомпрометировать доброе имя американского посольства.

— Как какие? А мое честное имя и желание помочь делу борьбы за освобождение России?

— Это похвально, — сказал Принс, — но недостаточно. В Вологде есть следственная комиссия при Ревтрибунале, не сегодня-завтра будет сформирована городская чрезвычайная комиссия. Везде, где есть власть большевиков, уже работает этот свирепый орган — советская инквизиция. Сюда постоянно приезжают большевистские эмиссары из Москвы, только что была Советская ревизия Кедрова. Мы должны быть осторожны.

— Вы мне не доверяете, и зря, — отвечал Петр, — я докажу Вам.

— Сделайте милость, — улыбнулся Принс.

— Они готовы встретиться и обсудить все дела.

— Замечательно, если все именно так, то я жду одного из Ваших заговорщиков завтра у нас в резиденции по адресу Галкинская 10. Знаете дом Раскина? Мы арендовали его под нужды военном миссии, там тихо и спокойно, лишних ушей нет, и можно все спокойно обсудить.

— Я вас понял.

Тем же вечером он передал связному офицеру, явку которого ему сказали, что американский представитель желает переговорить с участником общества Спасения России. Полковник Куроченков уже отбыл назад в Петроград, и для переговоров решили послать Смыслова, имевшего наибольший опыт общения с иностранцами и понимавшего по-английски.

Иван Петрович несколько раз прошел мимо резиденции американской военной миссии, оглянулся, нет ли слежки. Все было тихо. Тогда он повернул назад, это такой прием, если все-таки есть слежка, то филер, вынужден будет как-то отреагировать, тоже повернуть назад, неожиданно остановиться, споткнуться, выдать себя, но все было тихо. Сонная улица, редкие прохожие и полнейшее равнодушие к окружающему миру.

Он приподнял щеколду на калитке, дернув вниз веревку. Дорога в американскую военную миссию была открыта. В гостиной его ждал сам глава миссии полковник Рагглз и его помощник капитан Принс.

— Я от Петра Варакина, — сказал Смыслов, — мне было назначено.

— Вы имеете ввиду того журналиста, что пишет газетную хронику? — спросил Принс.

— Разумеется, кого же еще?

— Вы не удивляйтесь, — ответил Принс, — сейчас много, кто хочет быть полезен Соединенным Штатам и предлагает свои услуги. Мы внимательно рассматриваем все просьбы и предложения, но идем навстречу далеко не всем.

— Это разумно, — ответил Смыслов, — но в нашем случае речь не идет о том, чтобы приносить пользу иностранной державе.

— Вот как? — спросил Рагглз.

— Наша организация ставит своей целью свержение большевиков, и мы полагаем, что союзные миссии могли бы оказать помощь в этом благородном деле.

— О да, — вздохнул Рагглз, — благородство дорогого стоит. Так о чем вы просите?

— Нам нужна помощь в первую очередь деньгами, чтобы купить оружие. С его помощью мы поднимем восстание и свергнем власть большевиков в Вологде. Взяв город, мы отрежем остальной север от железнодорожного снабжения и обеспечим легкий захват власти в городах Архангельской губернии силами отрядов, разделяющих наши идеи.

— Ваши идеи? — удивился Принс, — поясните скорее, нам крайне важно знать их суть.

— Мы стоим за возвращение монархии, единую и неделимую Россию в границах 1914 года.

— Но это невозможно! — всплеснул руками Принс, — Финляндия и Польша никогда больше не будут русскими провинциями!

— Это спорный вопрос, если мы возьмем власть в свои руки, декреты Совнаркома будут немедленно аннулированы.

— И кого вы видите на престоле?

— Этот вопрос сейчас решается.

— Здесь в Вологде его решить несложно, тут сразу три прямых потомка императора, и каждый имеет все права на престол, — с ехидством заметил Принс.

— Ваш сарказм неуместен, вопрос о престолонаследии будет решен после захвата власти, пока он преждевременен.

— Вы знаете, какой государственный строй в Америке? — спросил Рагглз.

— Республика.

— Вот именно, а вы предлагаете нам, демократической стране помочь вернуть в Россию царя-батюшку, который снова будет править, как и его предки, совершая те же ошибки.

— Не думаю, мы извлекли из революции необходимые уроки.

— Не говорите за всех, Россия огромная крестьянская страна, таких как вы, господин офицер, ничтожно мало. Крестьяне не пойдут за монархистами, они не желают возвращать землю, которую дала им революция и, следовательно, у вас не будет поддержки народа.

— Мы поставим народ перед свершившимся фактом, — ответил Смыслов, — в конце концов, большевики сделали точно так же во время Октябрьского переворота.

— Вы хотите взять на вооружение тактику врага?

— Отчего бы и нет, если она пойдет на пользу дела.

— Вы неразборчивы в средствах.

— Возможно, — Смыслов пожал плечами, — во имя великой цели можно поступиться многим.

— Хорошо, — нам ясна ваша позиция, — ответил Раглз, — разрешите узнать Ваше имя, если это, конечно, не тайна.

— Нет, мое имя всегда со мной, и мне за него не стыдно, — ответил Иван Петрович, — моя фамилия Смыслов, подпоручик русской императорской армии.

— А как по батюшке? — улыбаясь, спросил Принс.

— Иван Петрович.

— Хорошо, господин Смыслов, мы вас поняли, нам надо посовещаться и принять решение. О нем вас известят через известного вам журналиста Петра Варакина.

— Всего доброго.

Смыслов вышел на улицу, осмотрелся. Все так же тихо, воробьи купаются в сухой грязи высохшей лужи. Ему было понятно, что разговор не получился. Американцы ждали от него как минимум кадетской программы, монархисты для представителей самой демократичной страны в мире были слишком одиозной организацией. Вопрос о помощи на какое-то время повис в воздухе.

22 июня вице-консул Великобритании Генри Бо получил из Лондона телеграмму. В ней говорилось, что два дня назад в Мурманск благополучно прибыл Френсис Освальд Линдлей, поверенный в делах Великобритании в России. Вскоре он планирует переезд в Архангельск и оттуда через Вологду в Москву для ведения переговоров с большевистским правительством. Вместе с ним следует и торгово-экономическая миссия.

Молодой консул присел за стол и опустил руки.

«Как же так? Все, чем они занимались в последний месяц, а именно подготовка к вооруженной интервенции и свержению большевистского правительства на Севере России, последующий за ней поход на Москву оказались под вопросом. В Лондоне опять изменили условия игры, поставив действовавших в России агентов в весьма двусмысленное положение. Зачем нужны переговоры с противником, против которого решено воевать. Непонятно!»

Он хотел было посоветоваться с Рейли, но тот был где-то в столицах. Он вообще редко приезжал в Вологду. Это заметил даже хозяин дома бывший предводитель дворянства Дружинин и как-то спросил вице консула.

— Почему его секретарь все время в разъездах, и начальник вынужден сам писать бумаги?

— Такая необходимость, — ответил Бо, — есть дела в других городах, требующие личного присутствия.

Генри Бо, еще не привыкший к метаморфозам британской внешней политики, был весьма взволнован возможностью скорого появления высокого начальства и вероятным последствиям, которые могут наступить для его карьеры. Он человек Локкарта, а Линдлей с Локкартом не поладили еще прошлой зимой. Об этом в британских дипломатических кругах знали все.

Поверенный в делах Великобритании в России Линдлей, счастливо преодолев линию фронта в Западной Финляндии в начала марта 1918 года вернулся на родину уже через три недели.

На вокзале его встречала семья, жена и четверо дочерей, которых он не видел с 1914 года Девочки заметно подросли, а старшая дочь превратилась в стройную барышню. Они приветствовали отца скромно и с достоинством, как было положено по этикету.

Этельдреда Линдлей объяснила дочерям, что любовь к родителям не измеряется расстоянием и годами разлуки, она должна занимать в их сердцах место следом за любовью к богу и королю. Девочки понятливо кивнули головами.

Тем не менее, Линдлей сразу почувствовал, что для дочерей он стал совершенно чужим дядей. Впрочем, он особенно не расстроился. Англичане всё время в разъездах, они управляют огромной империей. Их семьи должны понимать это и любить близких вне времени и расстояний.

Семья Линдлея всегда поддерживала дипломата, как и положено поступать настоящим английским аристократам во всех жизненных ситуациях.

Первоначально поверенный в делах чувствовал себя героем, спасшим из большевистского ада не только сотрудников посольства, но и членов британской колонии. Разумеется, он думал о наградах и повышении.

В Стокгольме на обратном пути казначей посольства выгодно поменял русские рубли по высокому международному курсу и получил такую прибыть, что смог оплатить проживание и обратную дорогу всей колонии.

Линдлей как руководитель ожидал по крайней мере похвалы за это выгодное для казны финансовое предприятие, но тщетно, в министерствах Военного кабинета Соединенного королевства было не до него.

В Британии всё дышало войной. Лучшие люди гибли в окопах во Франции и на Салоникском фронте в Северной Греции, умирали от ран и болезней в госпиталях. Немецкие цеппелины бомбили английские города, шли жестокие битвы на море.

Тем не менее, в итоге Линдлей был удостоен аудиенции на самом высоком уровне. Король Георг V принял дипломата и уделил ему час своего драгоценного времени. Позже Линлей запишет в дневник, что «был очарован чистосердечностью приема и осведомленностью монарха в русских делах». Король интересовался положением своего кузена, бывшего императора России Николая II и его семьи, проявив при этом удивительные знания деталей их послереволюционного быта. Его вопросы о России были глубоки и проницательны. Линдлей дал на каждый из них обстоятельный ответ.

После встречи с монархом его пригласили для беседы к заместителю министра иностранных дел сэру Роберту Сессилю.

— Скажите, господин Линдлей, — приветствовал дипломата сэр Роберт, — Вы считаете правильным, что британское посольство покинуло Россию в этот судьбоносный момент?

— Я имел консультации с «Форрин Офис» и сделал всё согласно инструкциям и своему личному видению ситуации. Благодаря этому шагу мы смогли вывезти из-под удара многих нужных для дела людей, которые волею судьбы оказались в России.

— Тем не менее, ситуация показала, что американцы поступили более мудро, оставшись в России, и теперь ведут в Вологде весьма успешную дипломатическую работу.

— В конце февраля в условиях, когда ни о какой дипломатической работе не могло быть и речи, необходимо было спасать наших людей, что и было сделано, кстати, с успехом.

— Ну, это относительный успех, Ваше возвращение напоминало бегство с поля боя. Причем, как утверждают наши французские друзья, Вы бросили на произвол судьбы большую группу союзников, хотя были ответственны за коллективный переход границы.

— Вы заблуждаетесь, французы сами виноваты в своем провале, они всегда рады перевалить собственные промахи с больной головы на здоровую. Вы, если хотите, можете провести расследование обстоятельств нашего перехода линии фронта и убедиться в полной моей невиновности по поводу французов и всех остальных.

— В свое время, может быть, так и будет, — отвечал Сессиль, — сегодня я Вас пригласил для того, чтобы задать главный вопрос — что Вы думаете по поводу политической программы Ленина и его соратников?

— Я думаю, что коммунистическое движение одно из самых опасных политических течений современности. Оно подрывает основы мирового порядка, отрицает частную собственность и инициативу, отдает власть в руки людей, не имеющих должной подготовки в управлении страной. В результате этой диктатуры пролетариата в России хаос, а мы имеем усиление врага на всех участках фронта.

— Мне кажется, и я как юрист настаиваю на своем мнении, — сказал лорд Сессиль, — я сужу по делам и считаю, что Ленин является никем иным, как германским агентом.

Линдлей остолбенел.

— Вы это серьезно?

— Разумеется, дела большевиков и известные нам документы убеждают меня именно в этом.

— Знаете, господин заместитель министра, — сказал Линдлей, — ни один здравомыслящий человек в России так не думает, это какое-то ребяческое мнение, извините. Он уже более полугода руководит Россией, которая, хотя и заключила мир с немцами, но не допустила на свою территорию войска противника. Это говорит о том, что вы ошибаетесь.

— Вы самоуверенны, господин Линдлей, — нервно заметил заместитель министра, — Я полагаю, что дальнейший наш разговор смысла не имеет. Можете откланяться.

Линдлей кивнул головой, развернулся и покинул кабинет лорда Сессиля. Он был полон раздражения. Неужели здесь в Лондоне могут верить этим бумажкам о сотрудничестве большевиков с немцами, которые предлагал купить журналист Семенов? Это возмутительно! Британия отвергла эту сделку, а то, что бумагами заинтересовались американцы, англичан не касается. У них свое видение ситуации. Сэр Роберт, который никогда не видел Линдлея в такой ярости, посмотрел ему вслед и пожал плечами.

Дальнейшая карьера несдержанного в оценках дипломата оказалась под угрозой.

Через некоторое время Линдлею стали предлагать новые назначения — одно другого унизительнее. Все должности были не выше ранга советника посольства.

«Человек, который хоть недолгое время побывал на руководящей дипломатической работе никогда не должен соглашаться на понижение, лучше уж отставка», — думал Линдлей.

По настоянию французского правительства, утверждавшего, что англичане в Финляндии при переходе линии фронта бросили в беде союзных дипломатов, он вынужден был составить подробный отчет об этих событиях. Отчет был отправлен в Париж и, видимо, удовлетворил французских коллег. Тем не менее, неприятный осадок в виде досужих домыслов продолжал преследовать дипломата.

К счастью, в министерстве нашлись люди, которые протянули ему руку и заявили, что всё было сделано правильно в соответствии с интересами Великобритании. Конфликт, стоивший Линдлею стольких волнений, постепенно угас.

В один из дней во второй половине апреля посланник, который официально числился в отпуске и проводил время на рыбалке в Шотландии, получил телеграмму из «Форрин Оффис».

Линдлею предлагалось немедленно прибыть в Лондон и обсудить вопрос о новом назначении в Россию.

— Почему ты? — огорченно спросила его жена, — неужели на свете нет других мест для службы?

— Пойми, дорогая, второстепенная должность в тихой Швейцарии, в Каире или даже в Париже не для меня. Идет война, страшная война, и я должен быть на переднем крае борьбы.

— Ты уедешь, и мы опять останемся в одиночестве, девочки только начали к тебе привыкать.

— Я должен это сделать и сделаю, хотя, разумеется, Россия — это последнее место в мире, куда бы я хотел вернуться.

Линдлей лукавил. Он очень желал снова попасть в Россию и оказаться в самом центре политических событий. Осознавая, что предприятие это крайне рискованное, он вступил в торги с Казначейством его Величества об условиях поездки. Главным желанием дипломата в создавшейся обстановке было обеспечить семью. Три тысячи фунтов стерлингов в год за такую опасную командировку казались ему совсем нечрезмерной суммой. В Казначействе, немного поломавшись, согласились.

В конце апреля Линдей был вызван к Государственному секретарю Соединенного Королевства лорду Бальфуру. Он еще не бывал в столь высоком государственном кабинете.

— Обстановка в России за последние месяцы сильно изменилась, — заявил ему Бальфур, — мы считаем, что миссии Локкарта уже недостаточно, и следует ему в помощь направить кадрового дипломата, хорошо знающего обстановку. Выбор пал на Вас.

— В помощь Локкарту? — удивился Линлей, — я наверное Вас не так понял?

— Фигурально, разумеется, — исправился Бальфур, — мы должны укрепить наше представительство в России серьезной миссией с большими полномочиями. Вы возглавите её.

— Что будет входить в эти полномочия?

— Задача не из легких. Вы должны координировать действия наших военных в русских северных портах. Имеются сведения, что немцы планируют диверсии в районе Мурманска и могут предпринять попытку завладеть складами военных грузов. Как минимум, они намерены уничтожить военное имущество на миллионы фунтов стерлингов. Вы должны взять этот вопрос под свой контроль.

— Я должен буду находиться на севере России?

— Совсем нет. К вашей дипломатической миссии будет присоединена экономическая миссия, которая попытается заключить с большевиками торговый договор.

— Это невозможно, это безумие! Со страной, где нет ничего, кроме политических лозунгов, нельзя заключить никакой коммерческий договор. Его заключать не с кем!

— Тем не менее, Вы должны будете это сделать, по крайней, мере, пытаться. Как Вы догадываетесь, идея исходит с самого верху. Сэр Дэвид Ллойд-Джордж лично заинтересован в её реализации.

— Я понимаю, — сказал Линдлей и добавил, — я поеду и буду делать все, что Вы сказали, но при одном условии.

— Говорите, — улыбнулся Государственный секретарь, полагая, что речь пойдет о деньгах.

— Я поеду при условии, — Линдлей выдержал паузу, — при условии того, что Вы понимаете: никакой пользы от моей поездки не будет.

Государственный секретарь снова улыбнулся, он решил, что Линдлей кокетничает.

— И еще одно маленькое условие.

— Слушаю Вас.

— Если меня в России убьют, моя вдова должна будет иметь пенсию.

Госсекретарь молчал, он не предполагал, что этот Линдлей, жизнерадостный румяный жизнелюб, может думать о таких вещах.

— Я говорю серьезно, без этого условия я не смогу принять должность.

Пустяковый пункт в договоре вызвал снова яростные споры с Казначейством. Им было проще назначить высокий оклад дипломату, чем связывать себя с грошовыми выплатами в случае его гибели. После обсуждений этот пункт всё-таки был внесен в новый контракт, и Линдлей стал готовиться к возвращению в Россию.

Как ни странно, но это потребовало от него поездки во Францию на фронт. Линдлей посетил войска и договорился, чтобы для пополнения воинского контингента на севере России были выделены определенные силы. «Это никак не скажется на боеспособности наших войск. Мне не нужны солдаты, способные сражаться, достаточно тех, кто может охранять военное имущество».

Спустя полгода батальоны, собранные по заявке Линдлея, оказались на Севере, правда решать им пришлось уже совсем иные задачи.

10 июня миссия Линдлея отправилась в путь через Северное море. Это было опасное плавание. Немецкие подводные лодки продолжали охоту за кораблями союзников. Многие пассажиры судна опасались минной атаки и всю дорогу провели в спасательных жилетах.

20 июня корабль благополучно вошел в незамерзающий русский порт Мурманск. Линдлей снова оказался в России.

В Мурманске было полно союзников. Военно-морские силы возглавлял контр-адмирал Кемп, суровый моряк, которого злопыхатели обвиняли в том, что он приказал за провинность протащить под килем корабля какого-то матроса. Это наказание было строжайше запрещено в империи, и Кемп был последним, кто осуществил это варварское деяние.

Адмирал Кемп на всё имел собственную точку зрения, но шла война и на это самоуправство никто не обращал внимания.

В один из первых дней по приезду Линдлей спросил Кемпа:

— Не холодно ли вам, господин адмирал, стоять на мостике в куртке на тонком обезьяньем меху?

Кепм смерил дипломата тяжелым взглядом и отрубил.

— Не Ваше, черт возьми, дело, штатские имеют моду совать свой нос, куда не положено и иметь мнение, о чём не нужно.

— Но я хотел только предупредить Вас о том, что здесь холодный ветер, и можно простудиться.

— Предупредите свою женушку, чтобы носила панталоны с начёсом, иначе кое-что застудит, — снова громыхнул Кемп.

Линдлей осекся, он, конечно, знал, что моряки за словом в карман не полезут, но к такому откровенному хамству оказался не готов. Он представил себе матросов, которые служили под командой этого человека, когда тот отдавал приказ о килевании провинившегося, и ему стало не по себе.

Впрочем, Линдлей понимал, что именно на таких людях, как адмирал Кемп, держится дисциплина и, в конечном счете, военное могущество Британской морской империи.

Сухопутными войсками в Мурманске командовал старый знакомый Линдлея генерал Фредерик Пуль, человек с которым они вместе выбирались из Финляндии. Линдлей встретил Пуля по-дружески. Они долго обсуждали диспозицию, но в конце дискуссии от былых теплых отношений не осталось и следа. Генерал справедливо полагал, что Линдлей не должен вникать в чисто военные вопросы. Дипломат, чувствовавший ответственность за все происходящее, не соглашался и пытался держать руку на пульсе.

Войск на Кольском полуострове было катастрофически мало. Небольшие отряды союзников прикрывали подступы к Печеньге, Кеми и Кандалакше. Ни о каком серьезном сопротивлении, а тем более атакующем маневре с такими силами не могло быть и речи.

— Я полагаю, — сказал Линдлей Пулю, — мы должны просить подкрепления, иначе не сможем выполнить задачу по защите Севера.

— Занимайтесь своей работой, — ответил Пуль, — здесь командую я, и сам решу, что и как надлежит делать. Вы здесь никем, кроме своих сотрудников, не распоряжаетесь. Если я слушаю Ваши советы, то вовсе не для того, чтобы безропотно их выполнять. Ваше время кончилось, господин дипломат, пришло время военных людей.

— Что Вы такое говорите, я — поверенный в делах Соединенного Королевства в России, и все военные миссии у меня в подчинении, я имею полномочия координировать ситуацию.

— Здесь не военная миссия, а экспедиционный корпус армии Его Величества под моим командованием, и только я буду решать, что делать.

— Почему Вы так ставите вопрос?

— Вы не слушали моих советов в Финляндии при переходе линии фронта, но там Вы отвечали за всё, а здесь отвечаю я. И также не намерен следовать ничьим советам, кроме своих собственных. Кстати, я получил приказ организовать отъезд Вашей группы, как только будет возможно, в Архангельск. Насколько мне известно, ваша окончательная цель Москва.

— Белое море еще во льдах, и судоходство по нему пока невозможно, поэтому я буду ждать благоприятной погоды в Мурманске. — отозвался Линдлей.

Он думал о том, почему генерал Пуль, с которым они всегда ладили, так переменил свое мнение о Линдлее. Вот что с человеком делает власть. Пока Пуль служил военным советником, это был один человек, стал командиром — появился другой, совсем не похожий на первого.

Политическая ситуация в районе Мурманска с начала весны оставалась неопределенной. В первый день марта 1918 года Мурманский совет запросил мнение правительства о возможной помощи союзников по защите Мурманска от немцев. Троцкий телеграфировал: «Незамедлительно принять всякое содействие союзных миссий». Так британский флот появился в Мурманском порту.

Адмирал Кемп почувствовал себя здесь хозяином положения. Вскоре на помощь английским морякам подоспела морская пехота. Потом подтянулись французы. Прибывший в Мурманск в апреле 1918 года британский генерал Пуль, возглавил сухопутные силы. После принятия решений о возможной союзной интервенции на севере России иностранный контингент был усилен.

Именно в этот момент в Мурманск прибыл Линдлей со своей миссией. Он знал о готовящейся интервенции, но имел указания ехать в Москву и пытаться заключить торговый договор.

Одно исключало другое. Фактически правительство отправляло миссию Линдлея на верную гибель.

Троцкий уже предупредил союзников, что «расширение Мурманского предприятия привет к войне с Советской Россией». Мурманский совет и его председатель Юрьев оказались заложниками ситуации. Они пытались заключить с союзными силами договор, но, как справедливо заметил потом в своих мемуарах Линдлей: «союзники должны были «насколько возможно» предоставлять Совету материалы и другую помощь, и было не похоже, что эти спасительные слова будут приняты русскими, которые оказались отрезанными от всей страны».

Действительно, Мурманский совет де факто перестал представлять Советскую власть и оказался полностью подчинен союзному командованию.

1 июля 1918 года глава Совета Алексей Михайлович Юрьев постановлением Совнаркома был объявлен врагом народа.

На полуострове свирепствовала цинга, среди союзных солдат начал распространятся грипп испанка, спасения от которого не было.

Линдлей сомневался, стоит ли ему ехать дальше. Решение об интервенции было принято, и он мог спокойно дождаться начала боевых действий.

— Если мы не поедем, миссия будет сорвана, и Ллойд Джордж, идеи которого мы должны реализовать, будет крайне недоволен, — говорил Линдлею глава экономической миссии Уильям Кларк, — мы по крайне мере должны что-то попытаться предпринять.

— Мы рискуем как минимум оказаться у большевиков в заложниках, — отвечал ему Линдлей, — как максимум — сложить головы за родину. Причем в этом случае, я Вас уверяю, никто о нас добрым словом не вспомнит.

Они решили ждать открытия навигации на Белом море, и только, когда «горло» очистится ото льда, принять окончательное решение о дальнейших действиях.

В один из июньских дней ближе к концу месяца бывший предводитель уездного дворянства Николай Михайлович Дружинин отправился на утиную охоту в нижнее течение реки Вологды, где были большие заводи, старицы, и гнездилось множество пернатых. Постреляв уток, он возвращался на лодке в город и неожиданно увидел на встречном суденышке секретаря британского вице-консульства господина Джона Гиллеспи и какого-то незнакомого мужчину. До отъезда Дружинина на охоту тот отсутствовал в консульстве по причине поездки в Москву. Теперь, видимо, вернулся. Но что он делает здесь?

— Здравствуйте, мистер Гиллеспи!

— Мое почтение! Как охота?

— Спасибо, помаленьку. А Вы-то тут что делаете?

— Вот с товарищем путешествуем, смотрим на российские просторы.

— А почему одеты так? — Гиллеспи был в рубахе косоворотке, видимо несколько дней не брился и потому оказался покрыт густой щетиной.

— Живу в России, хочу быть похожим на настоящего русского человека.

Лодки продолжили путь, каждая в своем направлении.

— Кто это? — спросил у Рейли-Гиллеспи попутчик, бритый наголо мужчина с усами.

— Наш хозяин, Дружинин, признаться, редкостный дурак, — ответил Рейли, — интересуется исключительно охотой и лошадьми.

— Ну, так он же дворянин, представитель отжившего своё класса. Мы социалисты-революционеры таких, как он, в старые годы не жаловали, а теперь вот оказалось, что и дворяне в борьбе с большевиками стали социально близкими элементами.

— И не говорите, Борис!

Они поменялись местами, бритый сел на весла, Рейли на корму, достал карту, стал внимательно её разглядывать.

— Скоро Устье Вологодское. Оттуда прямой путь по воде до Котласа и далее до Архангельска.

— Река судоходна на всем протяжении?

— На карте обозначены перекаты, особенно в нижнем течении реки, но на небольших судах, думаю, пройти можно. На крайний случай, всегда можно перетащить лодки через мели, предварительно разгрузив, или вообще волоком, как в старину. К сожалению, время упущено, весной, когда стояла большая вода от Архангельска до Вологды есть прямой путь, а сейчас снизу только до Котласа и Устюга. Далее — перекаты.

— Куда поплывем дальше?

— По реке Сухоне вверх, до железнодорожного моста на Архангельск, это ключевая точка, её нужно взять под контроль в первую очередь.

— Вы так лично и будете объезжать все окрестности?

— Придется, я не доверяю никому. Местные ненадёжны, мало того, что требуют денег на расходы, так еще и болтливы, как бабы.

Когда мы вернемся в Вологду, весь город уже будет знать про нашу поездку. Хорошо, что Дружинин далек от политики, иначе он бы давно понял, чем занимается в его доме английское вице-консульство. Он уже спрашивал консула Бо, почему в доме бывает так много молодых мужчин. Видимо, слышал их разговоры. Консул ему ответил, что все эти люди хотят воевать с немцами, но у него нет указаний о зачислении их в ряды Британской армии.

— И что, он поверил?

— Конечно. А Вы, Борис Викторович, куда направитесь после нашей экскурсии?

— Называйте меня на всякий случай Павел Иванович, нам фамильярность ни к чему. Куда направлюсь? Туда, где буйство жизни, где есть возможность окунуться в водоворот событий, отхлебнуть из чаши горького вина разочарований, насладиться минутным успехом и почувствовать бренность земного бытия.

— Да Вы поэт, Павел Иванович.

— Скорее прозаик, хотя поэтом может считать себя каждый пишущий человек, ибо художественное изложение мысли суть тоже поэтический дар.

Через три дня они вернулись в Вологду, и каждый отправился по своим делам. Борис Викторович Савинков, известный на всю Россию еще с царских времен литератор и террорист — к соратникам по борьбе. Рейли, превратившись в дипломата Джона Гиллеспи, — в британское вице-консульство.

«Союз защиты Родины и Свободы», возглавляемый Савинковым, имел сторонников в Вологде. Вскоре он уехал в Ярославль, потом в Москву готовить серьезные политические события.

Рейли-Гиллеспи также недолго оставался в Вологде, вскоре он выехал в Петроград. Там было настоящее дело, его ждал капитан Френсис Кроми.

Они общались в пустынном здании британского посольства, охраной которого заведовал бывший капитан-подводник.

Кроми встретил Рейли на лестнице.

— Рад видеть Вас, господин дипломат.

— Здравствуйте, капитан. Дипломат я в Вологде, здесь — коммерсант Массино, турецко-подданный, к вашим услугам.

— Я пошутил, Сидней, пройдемте в кабинет.

В рабочем кабинете, где еще полгода назад властвовал посол Джордж Бьюкенен, а после него недолго улизнувший из России в начале весны поверенный в делах Линдлей, они разрабатывали планы на будущее.

— Работа по уничтожению британского имущества и вооружений на Балтике давно закончена. Всё, что может быть хоть как то использовано, взорвано или подверглось деструкции. Немцы и большевики не получат ничего.

— Как дела по кадровому вопросу?

— Все не просто. Недовольных Советской властью огромное число, но желающих взять в руки оружие и сражаться за свободу во много раз меньше. Всему виной апатия, усталость от войны. Готовы к делу либо те, кто уже обижен большевиками, либо идейные.

— Кто они, монархисты, кадеты, эсеры?

— Все, понемногу от всех. — Кроми повторил эту фразу дважды, по-английски это звучало особенно убедительно — a little of everything.

— Таким образом, политическая платформа, на основе которой объединяются эти люди, антибольшевизм?

— Да, только это. Но проблема в том, что после захвата власти эти господа снова станут непримиримыми врагами. Начнется новый виток противостояния. Не будем забывать, что большевики совсем не те, что были полгода назад. За зимний семестр они получили хороший урок управления страной и собираются постигать университеты власти дальше.

— Союзная интервенция может выступить для оппозиции стабилизирующим фактором?

— В какой-то степени да, если союзники грамотно расставят приоритеты, в чем я собственно не уверен. Недавно я разговаривал с одним русским, он моряк, подводник. Мы вместе топили немецкие корабли на Балтике. Он монархист, боевой офицер, каких мало, идейный офицер. Так вот, он заявил мне, что как только он узнает местонахождение Керенского, прикажет его арестовать и расстрелять.

— Похоже я знаю о ком Вы, это господин Томсон-Чаплин не так ли?

Кроми удивленно замолчал.

— Такая большая маленькая страна!

— Ну что Вы, капитан. Просто какое-то время назад капитан Чаплин был гостем британского вице-консульства в Вологде и говорил нечто подобное. Хотя, я полагаю, так думают многие.

— Но это разрушит коалицию антибольшевистских сил! Эсеры никогда не будут заседать с монархистами в одном правительстве.

— Постараемся решить и эту проблему. Я поеду в Москву к Локкарту и оттуда обратно в Вологду, дипломатическая служба в консульстве без меня встанет, — Рейли улыбнулся.

— Как происходит переброска сил на Мурман?

— Группы офицеров с соответствующими документами и печатями британской консульской службы выдвигаются из Петрограда до станции Званка и оттуда едут в Мурманск.

— Такие же группы из разных мест через вологодский канал направляются на Север, по нашим данным в Архангельске сосредоточено большое количество офицеров, они ждут приказа и командования.

— Для таких предприятий человека лучше Чаплина не найти, — сказал задумчиво Кроми.

— Где он сейчас?

— Думаю, где-то на пути в Архангельск. К сожалению, в Вологде он не смог осуществить свою главную задачу. Великие князья отказались получать сербские паспорта и ехать в Мурманск. Гордыня знаете ли, — посетовал Рейли.

— Это может для них плохо кончится.

Секретарь вице-консульства развел руками, показывая, что было сделано все от него зависящее.

Джентльмены еще долго говорили о делах, потом поехали ужинать в заведение, которое принимало только узкий круг доверенных людей, и остались там почти до утра. На следующий день Рейли отправился в Москву, там его ждал Локкарт.

Ситуация для неофициального представителя Великобритании в первопрестольной в июне кардинально изменилась. Из друга большевиков он превратился в лицо, лишенное былого доверия. Локкарт внутренне чувствовал: большевики не идиоты, все понимают и подозревают его в предательстве. В кабинетах правительства, в Наркомате иностранных дел, куда он ежедневно заходил по различным вопросам, он старался вести себя, как будто ничего не случилось. Но британца не покидало опасение, что в Кремле читают его телеграммы.

Нарком иностранных дел Чичерин волновался по поводу чехословацкого восстания в Сибири и, поскольку корпус бывших славянских военнопленных официально считался частью французской армии, требовал от союзников объяснений.

Троцкий уехал из Москвы и не желал иметь с Локкартом никаких контактов. С бывшим главнокомандующим армией прапорщиком Крыленко, ставшим теперь главой революционного трибунала, отношения также не складывались.

Коммунистическая Москва стала казаться ему враждебной. Локкарт замкнулся, он не знал, что делать. Главной надеждой для его стал Сидней Рейли. У этого господина никогда не было и намека на уныние, Рейли всегда полон энергии и планов.

— Привет, дружище! — появившись в Москве, он сразу же пришел к Локкарту и фамильярно осведомился, — как дела?

— Пока не понятно, — отвечал Локкарт, — не понятно, будет союзная интервенция или нет, и, если будет, то когда?

— Будет, не будет, что гадать, — сказал Рейли, — надо приближать тот момент, когда сами русские осознают, что такое большевизм, и покончат с ним.

— Вы думаете, это скоро случиться? У большевиков поддержка рабочего класса, в деревне за них не только беднейшие слои, но и многие средние крестьяне, они дали им землю.

— Подождите, Брюс, как бы они не отобрали с этой земли урожай, осень еще не наступила.

— Сегодня в России нет той силы, которая сможет противостоять большевикам.

— Вы уверены? — Рейли завертелся на стуле, — а по-моему такая сила есть.

— И кто же это по-вашему?

— Социалисты-революционеры всех направлений. Даже те, левые эсеры, которые являются союзниками большевиков, в любой момент могут изменить свое политическое кредо. Это тем более важно, что на вооружении эсеров есть опробованная и очень эффективная тактика борьбы.

— Что Вы имеете ввиду?

— Разумеется, террор. Недавно я совершил одну милую прогулку с известным в России террористом. Он полон мыслей о борьбе и скорой победе, достаточно нанести несколько точных ударов по заранее выбранным мишеням.

— Опять бомбы и смерть случайных людей.

— Лес рубят, — щепки летят, как говорят русские. А сколько смертей случайных людей уже было с ноября прошлого года? Кто за это возьмет ответственность? Большевики искренни в своем заблуждении, что все эти жертвы во благо революции.

— У Вас есть какие-либо точные данные?

— О чем? О недовольстве большевиками? Так пойдите на улицу и послушайте.

— О подготовке акций по устранению.

— Устранению и устрашению. Большевиков устрашить нельзя, не та публика. Их надо устранять. А для этого тактика индивидуального террора подходит как нельзя лучше. На днях я уезжаю в Вологду, в город, где ничего никогда не случается, где дипломаты стран Антанты мирно разгуливают по улицам, а большевистская власть мила и обходительна с представителями мирового империализма. И, тем не менее, даже в этом городе есть потенциал для вооруженного восстания.

— Я в Вологду больше не ходок, — замотал головой Локкарт.

— Понимаю, Вы с вашим темпераментом слишком велики для этого сонного городишки. Вам надо работать в столице. Даже я не могу более недели находиться в этом городе, тянет куда-нибудь уехать, но потом приходится возвращаться, потому что Вологда — это ключ к северному региону, его ворота. Смею Вас заверить, в самое ближайшее время Вы сможете убедиться в правильности моих прогнозов.

Рейли уехал из Москвы так же незаметно, как и появился. Локкарт стал ждать. Он все время думал о скором конце своей миссии. У него были сведения, что Линдлей прибыл в Мурманск и оттуда собирается через Архангельск и Вологду проследовать в Москву. Здесь его примут в качестве официального представителя, и миссия Локкарта в тот же день подойдет к концу. Из всего этого выходило, что допускать появления Линдлея в столице нельзя. Но как этому помешать?

Сообщение об убийстве большевика Моисея Володарского заставило Локкарта вздрогнуть. Вот он, террор. Началось!

Не весть какая фигура этот Володарский, комиссар по печати, а какие пышные похороны, какие статьи в газетах, как будто убили кого-то из вождей, а не чиновника среднего ранга. Кто убил, не понятно, говорили, что какой-то рабочий по решению партии социалистов-революционеров. Но эсеры ответственность на себя за смерть Володарского не взяли.

В ответ большевики провели массовые аресты. Опять пострадали случайные люди, в основном из-за происхождения и убеждений.

Апофеозом июньского террора стал процесс над адмиралом Алексеем Щасным, героем «Ледового похода»[19], человеком фактически спасшим корабли Балтийского флота, находившиеся в Финляндии. Адмирал был обвинен во всех немыслимых должностных преступлениях и расстрелян.

Расстрел как карательная мера был восстановлен за неделю до суда над Щасным, и он стал первой жертвой нового закона.

Локкарт вспоминал, как ему неоднократно говорили его знакомцы по большевистской партии, что им некогда расследовать каждое преступление, достаточно установить происхождение, и сразу видно, виновен человек или нет. Это была какая-то ужасная теория, оправдывающая самые жестокие формы насилия, ведь по логике большевиков любой разночинец, не говоря уже о дворянах, офицерах и купцах, был потенциальный враг и, следовательно, подлежал расстрелу. До него доходили слухи, что именно так пытался действовать в далеком Архангельске комиссар Кедров со своей Советской ревизией.

— Я должен попросить об отставке и уехать, — говорил он Муре, — но я не могу и, если честно, не хочу уезжать.

— Вы хандрите, Брюс, бывают разные периоды, сейчас у Вас действительно черная полоса, но Вы же приняли в Вологде решение и теперь действуете вместе со всеми дипломатами Антанты, а, значит, всё наладится.

— Милая, Мура, — если бы всё было так, как ты говоришь! Но обстоятельства сегодня против меня.

— Смотри, правительство не поставило меня в известность о возвращении Линдлея, все кому надо об этом знают, а я нет, это означает полное недоверие. Роббинсу перестали доверять и отозвали из страны, Садулю запретили отправлять телеграммы минуя цензуру посольства.

Настала моя очередь, и я выбрал свой путь, я должен работать в интересах своей страны. Как результат — сижу между двух стульев. Для большевиков я теперь воплощение вероломства и буржуазного эгоизма, скоро они будут считать меня контрреволюционером. Для остальных я по-прежнему сторонник большевиков, каковым фактически не являюсь. Я теперь чужой для всех и должен просить об отставке.

— В Англии Вас ждет жена. Вы можете к ней вернуться, и я уверена, она простит Ваши невинные шалости.

— О чем Вы, мы с ней давно чужие люди, я не хочу уезжать из-за Вас. Когда прошлой зимой Вы появились в посольстве, я подумал, что помогаю Вам из соображений целесообразности, и требовал в ответ разные услуги. Я не понимал, что Вы рискуете. Простите меня, ради бога.

— Прощаю, — Мура прислонилась к нему щекой, — не нужно впадать в панику. Все образуется. Линдлей в Москву ещё не приехал, говорят, что навигация на севере начнется не раньше июля, и, следовательно, у Вас есть время обдумать ситуацию. Я случайно слышала, что говорит наш друг Рейли. Над этим стоит подумать.

— Вы имеете ввиду террор?

— Я имею ввиду решительные шаги по ликвидации большевистских лидеров. Их не так много, все они на виду.

— Вы решительны, а если большевики ответят красным террором? Мы все в одночасье можем стать его жертвами, как стал адмирал Щасный.

— Мы и так можем ими стать в любой момент, погибнуть за дело — это одно, за бездействие — совсем другое. Я предпочитаю первое.

— Значит, и Вы за террор? Но это означает союз с эсерами, с Савинковым. Кстати, Рейли уже контактирует с ним по некоторым вопросам.

— Если у них есть реальная сила и боевые организации, то почему нет?

— Вы женщина, и не видите дальше иглы и наперстка. Монархисты никогда не пойдут на союз с эсерами, они скорее перейдут на сторону большевиков, для которых Ленин — тоже царь. Посмотрите, сколько офицеров уже служит в Красной Армии. Троцкий, конечно, гений политики, но без них и помощи со стороны союзных военных миссий он ничего не смог бы сделать. По существу, мы помогли создать армию, с которой сами же и собираемся бороться. Парадокс.

— Давайте, Брюс, не будем больше о грустном. Я хочу, чтобы Вы рассказали мне о любви.

— Охотно! — ответил Локкарт.

В тот вечер они снова были счастливы, а на следующий день британец отправил в Мурманск телеграмму Линдлею, в которой призывал его к осторожности во время поездки в Москву.

Путь в столицу был действительно полон опасностей, о которых Линдлей даже не догадывался. Локкарт имел в голове новый план, и это подняло ему настроение. Он думал, что в случае удачи получит лавры не только блестящего дипломата, но и спасителя целого народа.

В американском посольстве в Вологде с каждым новым летним днем становилось все более многолюдно. С тех пор, как было принято решение о подготовке союзной интервенции, в здание на Дворянской зачастили разные люди. Активизировалась курьерская служба, ежедневно приезжал кто-нибудь из Москвы и Петрограда, привозил новости. Работа курьера была сопряжена с риском, но до определенного времени паспорт гражданина Северо-Американский Соединенных Штатов спасал от всех неприятностей при проверке документов.

Впрочем, деятельность посольства формально не выходила за общепринятые дипломатические рамки. В любой стране действуют тайные курьеры с дипломатическими паспортами, которые снабжают посольства информацией. Это одна из главных задач любого посольства. Но в июле 1918 года в Вологде Френсис явно превысил свои полномочия, решив организовать антибольшевистский мятеж.

Он знал, что по всей стране стихийное недовольство большевиками принимает организованный характер. На окраинах повсеместно поднималось знамя антибольшевистской борьбы, начиналась гражданская война.

Американский посол, юношей переживший войну между Севером и Югом в Соединенных Штатах, хорошо знал, что это такое. Он понимал, что гражданская война пагубна для существования любого государства, но в стремлении уничтожить большевизм не видел другого выхода, кроме всеобъемлющей, включая военную, поддержки оппозиционных сил.

Именно с этой целью он рекомендовал правительству в телеграмме от 2 мая 1918 года принять самое активное участие в свержении Советской власти. «Время для союзной интервенции пришло», — писал тогда Френсис, рискуя оказаться непонятым, ведь в Государственный департамент в то время кроме его донесений потоком шли депеши от полковника Роббинса.

Теперь, когда глава Красного креста находился где-то по пути в Америку, помешать Френсису в осуществлении плана никто уже не мог.

Тем не менее, ответа на предложение об интервенции долго не было. Президент Вильсон всё ещё сомневался в целесообразности военного вмешательства. Френсис чувствовал, что дело Роббинса, проповедовавшего идеи о сотрудничестве с большевиками, продолжает жить и в Вашингтоне. В окружении президента есть люди, которые настраивают Вильсона против.

У Роббинса неожиданно нашелся последователь. И кто бы мог подумать, Феликс Коул, земляк посла из Сент-Луиса, молодой еще дипломат, просидевший пять лет консулом в Архангельске, прислал меморандум, в котором категорически выступил против союзной интервенции. По протоколу меморандум должен быть просмотрен послом и только потом отправлен по назначению в Вашингтон.

Френсис внимательно прочитал документ и отложил его в ящик стола.

— Господин посол, что с меморандумом Коула? — спросил Армор, — Будем отправлять?

— Я не знаю, Армор, я не принял ещё решения. Коул, несомненно, умный и серьезный дипломат, к доводам которого нужно прислушиваться, к тому же он — мой земляк, но можем ли мы, даже приняв во внимание его доводы по Архангельску, распространить их на всю страну? Смотрите, что он пишет!

Френсис достал документ Коула и прочел несколько выдержек:

«Русские интересуются продовольствием большее, чем судьбой России, сахаром больше, чем независимостью, хлебом больше, чем национальной гордостью».

— Коул, — продолжил Френсис, — отрицает русский патриотизм как таковой и считает, что достаточно будет направить в Архангельск корабли с продовольствием, и влияние в регионе обеспечено. Как Вы относитесь ко всему этому?

— По моему, Феликс Коул просто утонул в местных проблемах, — сказал Армор, — Архангельск — это ещё не вся Россия! Мы имеем совершенно другую информацию и располагаем сведениями о массовом антибольшевистском движении, которое необходимо поддержать.

Когда я сморю на русских, ну хотя бы на тех, кто приходит в посольство, меня переполняет чувство жалости к этим людям.

Они потеряли всё, что имели. Посмотрите, губернатор, например, на княгиню Львову, которая была недавно с дочерьми у нас на fve-o-clock tea. Культурнейшие, образованные люди, цвет русской аристократии. Сейчас в Вологде они влачат жалкое существование. А наша Лиза, чем она провинилась перед новой властью? В этой стране при большевиках у неё нет будущего, хотя в любом свободном государстве она могла бы сделать блестящую музыкальную карьеру.

— Лиза, — Френсис улыбнулся, — милая девочка, её семья столько пережила. Хорошо, что мы можем оказать ей небольшую помощь. Кстати, мой французский по заверению господина Нуланса в ходе нашей последней встречи, стал гораздо лучше…

Но вернемся к Коулу, вот что он пишет: «Мы выиграем больше, используя зерно, сахар и машины, чем применив двести тысяч солдат». Он предлагает покупать у России лес, лён, продукты лесохимии. Покупать всё, что они предложат, даже если Америке это не очень нужно. Покупать, чтобы не досталось немцам.

— Это сомнительный аргумент, — сказал Армор, — не вижу смысла покупать то, в чем нет необходимости.

— Дело даже не в этом, — продолжил Френсис, — он подвергает сомнению боеспособность американской армии, считая, что при вторжении в Россию она разделит участь армии Наполеона.

— Представляю себе реакцию на этот пассаж господина Нуланса! — воскликнул Армор.

— А что Вы скажете по поводу насилия над местным населением, которое, как пишет Коул, будет неизбежно сопровождать интервенцию? Он приводит в пример анти-немецкое движение на Украине.

— Всё зависит от установки командования! Если будет приказ о лояльном отношении к местным жителям, никаких проблем не возникнет.

— А если местное население будет настроено враждебно к союзникам?

— Не думаю, господин посол. Коул сам пишет, что их ничего кроме продовольствия, не интересует. А хлеб и сахар мы русским дадим.

— Таким образом, Армор, Вы признаете аргументы нашего архангельского консула сугубо местными, не соответствующими российской действительности?

— Да, господин посол. Я в этом убежден.

— В таком случае, я полагаю: меморандум Коула пусть полежит у меня в столе, а мы составим пока новое письмо для господина Государственного секретаря и поторопим его с принятием решения.

Вечером 22 июня 1918 года из американского посольства была отправлена шифрованная телеграмма Лансингу, где, в частности говорилось: «Россия просыпается от сна последних месяцев, осознает ложь большевизма и провал «эксперимента в управлении» Ленина. Рабочие и крестьяне повернулись против Советского правительства, поскольку видят паралич промышленности и сталкиваются с голодом.

Слабость правительства продемонстрировал успех корпуса чехо-словаков. Они преодолели оказанное им сопротивление и приветствуются населением в каждом городе. Везде происходит свержение непопулярных Советов и установление желаемого гражданами страны правительства. При всем том, чехо-словаки не вмешиваются во внутренние дела России, предоставляя русским самим решать свою судьбу. Русские люди уверенно ожидают союзную интервенцию».

Вечером 1 июля третий секретарь посольства Франции граф де Робиен вынужден был нарушить покой отдыхавшего после рабочего дня Нуланса.

— Господин посол, срочная и очень неприятная новость! Сегодня большевики арестовали Великого князя Николая, его брата Георгия и кузена Дмитрия, они отправлены в тюрьму.

— В чем причина?

— Говорят, что из Петрограда пришла телеграмма за подписью Урицкого с требованием немедленного ареста Всех великих князей Романовых. Видимо, это связано с раскрытием монархических заговоров. Большевики боятся, что любой из Романовых, имеющий право на русский престол, станет знаменем этой борьбы.

— Великий князь Николай — член Французского Института. Они не имеют право так с ним обращаться! Надо немедленно отправить нашу телеграмму наркому Чичерину, выразить свой протест и потребовать гарантий безопасности для Великого князя.

— Будет исполнено, я незамедлительно составлю телеграмму в Наркомат иностранных дел.

— Что-нибудь еще?

— Да, новостей много, и одна хуже другой. Несколько дней назад в Вологду из Архангельска вернулась Советская ревизия комиссара Кедрова. В Архангельске он провел многочисленные аресты среди недовольных. Говорят, много людей было расстреляно. Теперь настала очередь Вологды.

— Ну, здесь он не посмеет своевольничать. Слишком много вокруг иностранных свидетелей. Мы будем решительно протестовать. Он побоится международной огласки.

— В Архангельске тоже есть консульские службы. Однако он ничего не испугался. Большевики — нигилисты, им плевать на мнение международного сообщества, тем более, что оно представлено империалистическими странами.

— Итак, что мы имеем в активе против Кедрова?

— В городе недовольство, ограничена свобода слова, ходят упорные слухи о закрытии всех без исключения небольшевистских газет. Городская Дума распущена. Господа Александров и его помощник Петр Зубов остались без работы. Кстати, последний уже приходил в посольство и намекал, что хочет быть полезным союзникам и после своей отставки. Это, безусловно, лояльный Антанте русский и ему можно доверять. Он мне рассказывал, что его великие предки служили русским царям со времен Екатерины Великой, один из них граф Зубов был фаворитом императрицы.

— Да, я знаю этот факт, но не уверен в их родстве, вологодский Зубов титула не имеет, впрочем, Вам, граф, это лучше знать.

— Я интересовался. Вероятно, Петр Зубов какой-то очень дальний родственник фаворита императрицы. Это мелкопоместные дворяне из Кадниковского уезда, культурная и образованная семья. Мне о них рассказал Николай Дружинин, бывший предводитель уездного дворянства, в доме которого расположились наши друзья англичане во главе с консулом Генри Бо. Он сообщил, что родственник Зубовых — известный композитор. Вы наверняка слышали в Петрограде его романс: «Не уходи. Побудь со мною». Чудесная цыганская мелодия. Кстати, на вечере в Американском посольстве я слышал его в исполнении очаровательной русской девушки, дочери отставного генерала.

Нуланс что-то пробурчал в ответ и, подумав, добавил:

— Сейчас не до романсов. Чем этот Зубов может быть нам полезен?

— Он ненавидит большевиков и готов к любым услугам. Наша военная миссия разрабатывает планы на случай захвата Вологды, и нам крайне нужна информация о путях подхода.

— Вот и поручите это Зубову.

На следующий день бывший товарищ Вологодского городского головы Петр Юльевич Зубов был приглашен во французское посольство, где с ним состоялась дружеская беседа. Стороны расстались весьма довольные друг другом. Зубов времени даром терять не стал и в тот же день пригласил к себе двух знакомых, страстных охотников.

— Господа, — начал разговор Петр Юльевич, — меня заставило обратиться к вам крайне неотложное дело, от которого, может быть, зависит судьба нашей несчастной Родины.

— Мы вас внимательно слушаем, — сказали охотники.

— Моим друзьям патриотам необходима карта подъездных путей к Вологде в северном и северо-восточном направлениях. Нужны нанесенные на карту все проселочные дороги, включая тропы и просеки.

— Вы собрались штурмовать город отрядами добровольцев? — язвительно заметил один из охотников.

— Это неуместная шутка, — отрезал Зубов, — все очень серьезно. Вы можете отказаться, но имейте ввиду, когда мы возьмем власть в городе, за саботаж придется ответить.

— Боже мой, Петр Юльевич, о чём Вы? Разумеется, мы поможем. Я тридцать лет хожу по лесам и знаю всё, о чем Вы говорите, могу составить карту незамедлительно, правда, для точности необходимо будет кое-что проверить.

— Обязательно проверьте, необходимо, чтобы информация была безупречной. Я понимаю, что для организации работы потребуются расходы, мои друзья готовы финансировать.

Зубов достал из секретера пачку десятирублевых банкнот, протянул охотникам. Здесь пятьсот рублей. Столько за месяц получал председатель городской управы. Деньги немалые, за каждый рубль я должен получить максимальное удовлетворение.

— Не извольте сомневаться, Петр Юльевич, — всё сделаем как надо.

Охотники вышли от Зубова, разделили пополам пачку денег.

— Царские деньги потребуются, когда большевиков прогонят, надо их припрятать пока.

— Я так истрачу. Новое ружье приглядел и патронташ английский, неизвестно, что дальше будет, а ружьишко всегда денег стоит и прокормит, и при случае защитит.

Луи де Робиен по службе часто бывал на Вологодском телеграфе, знал по именам всех служащих и даже пил чай с ними в служебной комнате. Сотрудники телеграфной конторы очень гордились знакомством с французским графом и ближайшим помощником посла и всячески выказывали ему свое расположение. Как-то раз де Робиен спросил телеграфиста, не может ли он помочь посольствам? Молодой парень покраснел и сказал, что для него это большая честь. Робиен был учтив, он поблагодарил служащего и попросил его информировать обо всем, что будет проходить через контору и что касается посольств.

— Нам очень важно знать, что замышляют большевики, — сказал он польщенному высоким доверием парню.

— Не извольте беспокоиться, мы все поняли.

— Работа, разумеется, будет оплачена.

— Ну что Вы, зачем? Если что-то будет важное, связанное с опасностью для союзников, мы сообщим Вам всенепременно.

Робиен был доволен. Не все ещё русские сотрудничают только за деньги. Многие готовы помогать искренне и даже обижаются, когда им предлагают оплату за услуги.

Граф догадывался, что в русском обществе такого рода заработки считаются унизительным делом. Впрочем, он никого за получение денег не осуждал. Революция поставила многих людей на грань выживания и в этих условиях любая, даже возмездная помощь союзникам, воспринималась в посольствах с благодарностью и пониманием.

Личный секретарь Нуланса по прозвищу Пети был взволнован.

— Господин посол, к Вам русский, с телеграфа, говорит, по срочному делу.

— Просите. И позовите графа де Робиена.

В кабинет посла Франции зашел молодой человек в форменной тужурке, фуражке и велосипедных очках на лбу.

— Я Михайлов Николай, телеграфист. Господин граф просил информировать его, если случится что-то важное. Думаю, это для вас будет важно. Срочное сообщение из Архангельска в Москву. Я принял, наши ребята перевели с азбуки Морзе и перепечатали экземпляры для посольств. Это секретное донесение о раскрытии в Архангельске заговора полковника Фукса. Заместитель председателя Архангельского Совета Виноградов просит санкции на арест участников.

— Это очень, очень важно, — обрадовался де Робиен, — он перевел рассказ телеграфиста послу. Нуланс подошел и пожал руку Михайлову.

— Спасибо, вы настоящий патриот, пройдите в гостиную с графом, расскажете ему все подробно.

— Я, как получил депешу по аппарату, сразу понял, что это будет вам интересно. Мы не должны были принимать сообщение, но, так получилось, приняли, начали переводить на буквы, а тут такое дело. Я говорю, надо сообщить, меня поддержали. Нас трое делало. Я принял, Комаровский перевел, машинистка Тактеева перепечатала. Я тотчас к вам на велосипеде. У нас на телеграфе постоянная слежка. Товарищи из ЧК наблюдают за служащими. Но мы их всех знаем. У них ботинки одинаковые и все новые. Я на велосипед и сюда. Они заметались, вызвали машину, пока то да сё, да и по булыжникам быстро не поедешь, не догнали.

— Вы уверены, что возвращаться небезопасно?

— А я не вернусь, я уже давно решил пробираться в Архангельск. Там будет настоящее дело, ребята меня поддерживают. Сегодня же я на пароходе еду в Тотьму, оттуда в Устюг и далее по Двине в Архангельск.

— Железной дорогой не хотите?

— Нет, облавы на каждой станции. Кедров проверяет, и при малейшем подозрении выводят за насыпь. Я еще молодой, не хочу.

— Спасибо Вам, Николай. Оставайтесь здесь до темноты и потом садами уйдете.

— На телеграфе остался Александр Комаровский, он из наших, сочувствует, теперь обращайтесь к нему.

Николай Михайлов исчез из Вологды, и больше о нем никто никогда не слышал. Неизвестно, добрался ли он до Архангельска, или был схвачен по пути красными патрулями. Ориентировка на него поступила на все станции и пристани. Тем не менее, возможность добраться до Архангельска сохранялась, и ей спешили воспользоваться многие, кто был недоволен Советской властью. Справится с таким потоком людей большевики не могли.

Советская власть, опираясь на «сознательные» слои населения, начала активно бороться с пособниками контрреволюции. В Вологодской губернской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией было заслушано сообщение о вредительстве на вологодском телеграфе и побеге пособника Антанты телеграфиста Михайлова.

Докладывал сотрудник ЧК товарищ Айзик, который сообщил, что гнался за Михайловым по улице Дворянской на автомобиле, хотел стрелять, но побоялся задеть кого-то из прохожих. Михайлов скрылся в доме Французского посольства, и больше его не видели. Товарищу Айзику было поставлено на вид недостаточное упорство в борьбе с пособниками и утрата ценного документа. Неизвестно, то ли французы предупредили через свою архангельскую агентуру, то ли еще кто, но глава заговора полковник Фукс в последний момент перешел на нелегальное положение и ускользнул из рук Архангельской ЧК.

В те дни конца июня-начала июля 1918 года в посольствах шла напряженная работа по организации антибольшевистского подполья в Вологде. Основные надежды возлагались на отделение эсеровского «Союза Возрождения России».

Монархическая организация, в которой состоял Смыслов, поначалу осталась без поддержки иностранных структур.

Осторожные американцы из военной миссии доложили послу о крайних монархических взглядах членов организации и опасности этих идей для демократического будущего России.

— Какие к черту идеи, — махнул рукой Френсис, — люди хотят бороться против большевиков, у них организованная структура, офицеры с опытом боевых действий. Мы не должны отказывать им в помощи.

Посол приказал начальнику военной миссии помочь с оружием. Рагглз про себя усмехнулся: «Легко приказывать, а где взять это оружие?»

В Архангельске на складах в Бакарице было много всяких вооружений. Склады, хоть и принадлежали формально союзникам, но находились под контролем большевиков. Выполнить такой приказ было непросто.

Но Френсис не желал знать о таких пустяках. Он даже сообщил британскому генералу Фредерику Пулю в Мурманск, что организация насчитывает около трехсот человек и ждет приказа союзников о согласованных действиях против Советской власти.

«Они готовы захватить Вологду и удерживать город вплоть до подхода основных сил союзников», — писал Френсис.

Вероятно, в те дни он мечтал, что вскоре в посольском особняке на улице Дворянской он даст торжественный прием по случаю вхождения сил союзного экспедиционного корпуса в Вологду.

Об этом почти открыто говорили на торжественном приеме в посольстве 4 июля по случаю очередной годовщины образования Соединенных Штатов. Присутствовали все знакомые лица. Бывший городской голова Алексей Александров с заместителем Петром Зубовым, лишенные теперь своих постов, бежавшие из столиц аристократы, представители вологодских торговых кругов. Некоторые из коммерсантов, узнав о планах союзников, поспешили перевести активы в Архангельск, надеясь после начала интервенции не только сохранить, но и приумножить капиталы.

На приеме в качестве почетного гостя присутствовал и спаситель посла Френсиса доктор Сергей Федорович Горталов. Он уединился с начальником военной миссии полковником Рагглсом за бутылочкой виски из запасов посла и вел с ним беседу о быстром конце большевизма, которого ожидали все приличные горожане.

На вечер пришел и седой генерал Мизенер с супругой и дочерью. Лиза играла на фортепьяно и пела своим чудесным голосом загадочные русские романсы. Пела и тот, что написал родственник Петра Зубова популярный композитор Николай Зубов: «Не уходи, побудь со мною».

Но, в отличие от предыдущих приемов, среди гостей не было представителей Советской власти. В городе орудовала Советская ревизия комиссара Кедрова. Местная власть не была согласна с методами московского комиссара и в меру своих сил пыталась сопротивляться его напору. Между ними возникли разногласия, ставшие потом, спустя годы, предметом партийного разбирательства.

Обстановка в городе становилась день ото дня все более напряженной. Власть не хотела сдавать Север и активно противодействовала деятельности представителей стран Антанты.

В один из дней в начале июля в Детском парке Петра Варакина окликнул знакомый голос с иностранным акцентом. Это был сотрудник военной миссии капитан Принс.

— Варакин! Как, Вы еще не арестованы?

Петр Иванович вздрогнул. Огляделся по сторонам.

— С чего Вы это взяли? Я на свободе и каких-либо гонений стороны Советской власти не предполагаю.

— Да? — удивился Принс, — А я слышал, что кто-то похожий на Вас по описанию арестован.

— Не извольте беспокоится, — дерзко ответил Варакин и быстро пошел прочь.

Его трясло от волнения. Может быть, и вправду его ищут? Он хотел было пойти в посольства просить совета, но передумал и отправился в редакцию. Ему вдруг вспомнилось, как недавно кто-то из журналистов в шутку заметил: «Вот ходишь ты, Петр, в посольства, заподозрят тебя в чем-нибудь и арестуют!»

Конечно, сотрудник редакции не знал о встрече Варакина с полковником Куроченковым. Не знал он и о монархическом центре. Петр Иванович сообразил, что сейчас всё это может выясниться, и вот тогда его непременно арестуют и, скорее всего, расстреляют.

— Что же делать? — в отчаянии обратился он к редактору.

— На время лучше всего уехать из Вологды, — получил он в ответ хороший совет, — даже если Вы себя чувствуете ни в чём не виноватым, лучше переждать где-нибудь эти трудные дни.

В тот же вечер Варакин на весельной лодке покинул город, укрывшись в низовьях реки в деревне у знакомых.

О своем участии в антибольшевистской организации бывший заговорщик больше не вспоминал. Петр Иванович был не готов умереть за идею и предпочел пересидеть трудное время, не подвергая себя опасности.

За это время произошло много событий. Большинство людей, кто мог бы показать против Варакина, были убиты. Он не знал и того, что идея Смыслова с золотой пуговицей, которую он в шутку расхвалил на встрече офицеров-заговорщиков шутки ради, будет востребована, и это приведет к самым серьезным последствиям.

Утром 6 июля подпоручик Смыслов должен был встретить очередную группу желающих отправиться в Мурманск, но поездов Московского направления не было. Зато со стороны Петрограда пришло несколько составов с солдатами, которые вскоре отбыли на Москву.

— Что-то случилось? — спросил Иван Петрович у дежурного.

— Откуда мне знать? — раздраженно ответил тот — только и спрашивают всё утро — что случилось? Мятеж в Ярославле, вот что случилось. Вокзал захвачен, путь на Москву перерезан.

Сердце подпоручика чуть не выскочило из груди. «Наконец-то, началось. Сейчас последует приказ выступать, и вся организация офицеров возьмет в руки оружие и сбросит власть большевиков. Жаль только, что оружия практически нет. Несколько револьверов и охотничьих ружей — не в счет. Нужны винтовки, пулеметы, много патронов. Американская военная миссия обещала помочь, но до сих пор это были только слова. Придется выступать с тем, что есть, остальное будем добывать в бою, — думал храбрый подпоручик.

У него был револьвер еще со времен службы у англичан. Но это оружие ближнего боя, для серьезного дела не годится. Впрочем, у других и этого нет.

С вокзала он побежал в британское вице консульство. Как раз в это время вице-консул Генри Бо в величайшем волнении расхаживал по залу на первом этаже. Секретарь Гиллеспи, буквально накануне прибывший из Москвы, сидел в кресле нога на ногу и невозмутимо поигрывал тростью.

— Вы полагаете, что успех ярославского дела откроет ворота для союзников?

— Я уверен, что надо уже сейчас брать власть в Архангельске и идти через Вологду на соединение с повстанцами в Ярославле.

— Джон, это более тысячи километров.

— Ну и что, в феврале этого года немцы уже наступали на Петроград с помощью мобильных групп на поездах. Очень быстро и эффективно.

— Да, но тогда в России не было армии, а теперь у большевиков она есть.

— Не без помощи союзников, я вам доложу. Особенно постарались французы — ай, молодцы!

— Была надежда, что новая армия возобновит войну с Германией, мы не могли предугадать коварство Троцкого.

— Наоборот, Лев Давыдович, с которым я имею честь быть лично знакомым, — невозмутимо ответил Гиллеспи, — всегда был последовательным в вопросах войны и мира. Старая армия, которую разложили с помощью тех же большевиков и эсеров, была распущена, а новая, с которой нам предстоит вскоре вступить в конфликт, создавалась для защиты интересов партии большевиков, и наивно было бы полагать, что она будет сражаться за интересы капиталистов стран Антанты.

— Вы говорите, Джон, как будто являетесь сами социалистом.

— Отнюдь, я и социализм — вещи несовместимые. Я прагматик, кроме того, поверьте мне, мой юный друг, я долго жил в России, имел здесь бизнес, знаю многих из бывших и нынешних лидеров и поэтому имею свое объективное мнение.

— Локкарт говорил, что вы человек больших возможностей. Мне приятно с Вами работать, сэр.

— А я в свою очередь ценю ваше тихое учреждение, где я могу отдыхать от столичной сутолоки.

— Скажите, Джон, — в Москве ведь не знают об этой Вашей должности?

— Никто, кроме Локкарта. И он тоже был поставлен в известность в последний момент, ведь то, чем я занимаюсь, курируют люди на самом верху.

— Я догадался, — ответил маленький вице-консул и от этого, кажется, стал еще меньше ростом.

Горничная Калисфена открыла Смыслову двери и широко улыбнулась.

— Проходите пожалуйста!

Руководство консульства нимало не удивилось рассказу подпоручика о том, что группа из Москвы не приехала.

— Думаю, что этот ручеек уже иссяк, — философски сказал Гиллеспи, — но свое дело он сделал. Сколько мы пропустили через себя народу?

— Думаю, что около сотни в общем количестве.

— Вот и отлично, они составят образцовую роту в будущем военном подразделении под британским флагом.

— Как под британским? — не понял Смыслов, — Мне говорили другое.

— Нам каждый день говорят одно и делают прямо противоположное, — усмехнулся Гиллеспи, — такова политика. В конце концов, какая разница, под каким флагом будут воевать люди за свободу России.

— Разница есть, господин Гиллеспи, — ответил Смыслов.

— Но вы же воевали в составе британской миссии.

— Я не воевал, я выполнял ряд заданий. Я воевал только с немцами на фронте под трехцветным российским знаменем.

— Да, да, я понимаю, нельзя трогать сокровенные струны души русского патриота, — серьезно сказал Гиллеспи, — это может разрушить любое дело.

— Сегодня ваш последний визит сюда, господин Смыслов, наша миссия подходит к концу, и, как знать, может быть, мы больше не увидимся. Спасибо за службу, и не сочтите за пошлость, примите это.

Гиллеспи открыл саквояж и протянул подпоручику толстую пачку денежных знаков.

— Я полагаю, что Вы найдете им достойное применение, господин Смыслов.

— Разумеется, наша организация очень нуждается в средствах.

— Тем более. В таком случае не исключаю, что мы еще встретимся. Не удивляйтесь ничему в моем обличии, имени и профессии. Я актер, и в зависимости от предложенной роли могу перевоплощаться. Помните, верить актеру нельзя, его роль всегда написана и поставлена кем-то другим, а он всего лишь воспроизводит заученный текст.

Смыслов с деньгами отправился на явочную квартиру. Теперь у них были средства, чтобы купить оружие.

Несмотря на военное положение в Ярославле и прифронтовое состояние Вологодского вокзала, город по-прежнему безмятежно нежился под июльским солнцем. По улицам ходили нарядно одетые горожане, особенно девушки, которые использовали летние денечки, чтобы продемонстрировать свои гардеробы.

В центре около Вологодского кремля, так в народе называли резиденцию архиепископа, сокрытую за высокими стенами средневековой крепости, на бульваре, именуемом по ближайшей церкви Пятницким, со службы по делам спешил народ. От вице-консульства до церкви три минуты ходу. Смыслов вместе с православными поспешил в сторону Гостинодворской улицы. Там, в деловом центре в одном из магазинов у организации была конспиративная явка. В огромных подвалах, уходящих по землю на два этажа, можно было спокойно спрятать оружие хоть на целый батальон. Контрабандисты брались купить вооружение, но требовали задаток. Именно его благодаря щедрости секретаря британского вице-консульства теперь и получили заговорщики.

Впереди маячила стоянка извозчиков. Смыслов увидел, как в пролетку садятся две девушки. Она из них напомнила ему Лизу, он видел у нее такой костюм. Впрочем, издали разглядеть что-то было весьма сложно.

Девушки о чем-то говорили с подругой, которая никуда не ехала. Та кивала головой, поддерживая шляпку. Возница тронулся, и увез подружек в сторону Нижнего посада. Подружка махнула им рукой.

Второй раз за день Смыслов почувствовал волнение.

Он подошел к той, что разговаривала с девушками в экипаже, и учтиво спросил её.

— Мадемуазель, я очень извиняюсь, но мне показалось, что девушка в синем костюме, с которой вы только что говорили перед отъездом, моя знакомая. Вы не могли бы назвать ее имя?

Собеседница приподняла шляпку.

— С кем имею честь?

— Иван Петрович Смыслов. К вашим услугам.

— Княжна Львова, — девушка протянула руку для поцелуя.

— Как Львова? — недоуменно воскликнул Смыслов, — Того самого председателя Временного правительства дочь?

— Его брата, если не возражаете.

— Не воз-ра-жа-ю, — по слогам произнес Смыслов, — и все-таки мне хотелось бы узнать имя вашей подруги.

Пот прошиб подпоручика на раз.

— А фамилия?

— Не знаю, мы познакомились с ней недавно, она дочь генерала.

— Генерала Мизенера?

— Кажется да.

— Как мне ее найти, — торопливо спросил Смыслов, он трепетал от волнения.

— Адреса я не знаю, — пожала плечами княжна Львова, мы встречаемся в церкви на службе и в Детском парке на прогулке. Мы живем недалеко от парка.

— А почему так далеко на службу пришли?

— Батюшку одного хвалят просто, молоденький такой, ушастый, смешной. Но служит хорошо, а уж как проповеди говорит, заслушаешься. Вы приходите в Пятницкий храм, сами увидите, его зовут Мальцев Иван Николаевич.

— Кого? — рассеянно спросил Смыслов.

— Батюшку.

— Нет же, священника.

— Аааа, — протянул Смыслов, он лихорадочно думал, как побыстрее найти дочь генерала. В тот момент он забыл и про деньги, и про заговор во имя спасения России, на уме подпоручика была только его любимая.

Смыслов поспешил в сторону Нижнего посада. Теперь он ее точно найдет и уже никогда не отпустит! И в тот же день будет просить у отца-генерала руки Лизы!

Навстречу ему продвигался красноармейский патруль с красными повязками.

— Документы, — спросил Смыслова старший.

— Пожалуйста, — Иван Петрович предъявил демобилизационное удостоверение.

— Значит, офицер?

— В прошлом.

— Чем занимаетесь?

— Ищу себя в условиях новой жизни.

— Что у вас в мешке?

— Ничего особенного, — растерялся Смыслов, — так, всякие мелочи.

— Предъявите!

Патрульные, увидев паку денег, взяли винтовки на изготовку.

— Так, значит, вот оно что? — произнес старший патруля, — Вы арестованы.

— На каком основании? Это мои деньги!

— На основании введенного с сегодняшнего дня военного положения.

— Какого еще положения? — недоумевал подпоручик.

— Ведите его в ЧК, там разберутся.

Идти было недалеко: через речку Золотуху, направо и триста шагов вперед.

Только что организованная Чрезвычайная комиссия располагалась в здании Страхового общества, где еще недавно вологодские нацменьшинства так любили справлять свои праздники. Смыслова отвели в подвал и заперли в комнате вместе с другими арестантами.

В первые месяцы своего существования Вологодский отдел Всероссийской чрезвычайной комиссии заметно отличался по методам работы от других подобных отделов. Подозреваемых здесь не били, доказательства искали путем логического умозаключения. Расстрелы как форму революционной расправы использовали редко. Здесь была сильна партийная организация, требовавшая от работников честного исполнения своих обязанностей.

В любом случае, попасть в ЧК было очень опасно. Но Смыслов не думал ни о грядущем допросе, ни о возможном суровом наказании. Все мысли его были только о Лизе, которую он нашел в Вологде.

Как она здесь очутилась? И тут подпоручик вспомнил, что Лиза как-то говорила ему о бывшей служанке, которая родом из Вологды. Наверное, она и пригрела бывших хозяев, есть ведь на свете порядочные люди в самых разных слоях общества.

Конечно, фамилию служанки он не знает. Возможно женщину, работавшую в генеральском доме, знают соседи? Надо искать, обходить дом за домом. Не такой большой город Вологда, чтобы не найти человека, тем более любимую девушку.

Прошло три дня, прежде чем Смылова вызвали на допрос. Следователь Александров, однофамилец городского головы, был вежлив и подробно записал все, что Смыслов наплел о деньгах.

Подозреваемый утверждал, что средства ему передал знакомый для пожертвования на храм.

Следователь повел бровью.

— И на какой же?

— Иоанна Предтечи, — уверенно сказал Смыслов, там надобно поновлять ценные фрески.

— Проверим, — ответил следователь, — установим, и, если выяснится, что Вы лжете, по закону военного положения вы будете расстреляны.

Смыслов пожал плечами.

— Я говорю сущую правду.

— Но Вы не говорите фамилию и адрес Вашего знакомого, если бы мы проверили, и все подтвердилось, Вы бы тот час оказались на свободе.

— Он просил сохранить имя в тайне, Господь о его подвиге духовном ведает, а больше никому не заказано.

— В любом случае, средства будет конфискованы не дело революции, ваши фрески подождут, еще не известно, насколько они ценны.

— Ими любовался царь Петр Первый, — сказал Смыслов.

— Время царей закончилось, — ответил следователь, — теперь будет любоваться простой народ.

— Так он всегда и любовался, храм же открыт.

Следователь сообразив, что сказал глупость, перевел разговор на другую тему.

— Что Вам известно о контрреволюционных организациях в Вологде, имена, адреса.

— Ровным счетом ничего.

— Что вы делали в городе?

— Искал невесту, — вдруг ответил Смыслов.

— Нашли? — удивился следователь.

— Почти, но благодаря вам наша встреча откладывается на неопределенный срок, и я вас прошу, по-человечески, отпустите поскорее, деньги пусть останутся у вас, раз они нужны на дело революции. Бог простит.

— Как звать вашу невесту?

— Мизенер Елизавета, дочь отставного генерала.

— Ишь ты, — уже в который раз удивился следователь, — Мы проверим по регистрации.

— Сделайте одолжение и обязательно мне адресок скажите.

«Наглец какой, — подумал следователь, — ему расстрел светит, а он девушками интересуется».

На этом допросы прекратились. Смыслова перевели в тюрьму на Московской улице, где на прогулке он, к своему огромному удивлению, увидел трех Великих князей Романовых.

Охрана бездельничала и подпоручик без труда приблизился к Георгию Михайловичу.

— Ваше императорское высочество, как Вы здесь оказались?

— А, это вы! — мрачно усмехнулся бывший директор Русского музея и генерал-инспектор армии, — я тут благодаря чудовищной ошибке, брат мой и кузен тоже. Но я верю, скоро во всем разберутся и нас выпустят.

— Так может было бы правильнее тогда принять предложение британцев и бежать?

— Нет и нет! Русский Великий князь дал слово, и он его будет держать. Это дело чести.

— Расскажите, как вас арестовали? — спросил тихо Смыслов.

— Все просто, буднично. В понедельник я завтракал, как обычно, с братом Николаем, после чего мы разговаривали и курили, как вдруг я увидел из окна остановившийся у дверей автомобиль с человеком в штатской одежде в сопровождении двух невооруженных солдат. Я сразу же почувствовал, что это за нами, и я был прав, потому что тремя минутами позже молодой человек двадцати лет вошел в комнату и показал нам телеграмму от Урицкого, в которой говорилось, что ему «надлежит немедленно арестовать трех вологодских Романовых». Так мы оказались в этой тюрьме. Приказ нас арестовать пришел из Петрограда, но причины никто не знает. Подумай, что за безобразие?! — жаловался Смыслову бывший Великий князь, — Я считаю, что это недоразумение, и нас через день-другой выпустят… Все хлопочут за нас, но пока безуспешно… Мы сидим за то, что нас зовут Романовыми — это наша единственная вина. Один революционер так нам и сказал.

— Местный? — удивился Смыслов, — Откуда он может знать?

— У него интересная французская фамилия — Конде. Сам, молодой, почти мальчишка, убежденный большевик. Это он приезжал нас арестовывать, — поделился Георгий Михайлович.

— Маловероятно, чтобы в Вологде был человек с такой фамилией, наверное, он себе ее придумал, — предположил Смыслов.

— Кто знает, что теперь может быть…

Георгий Михайлович удалился в свою камеру. Больше они со Смысловым не разговаривали. Через неделю Иван Петрович узнал, что всех трех Великих князей отправили в Петроград.

«Может быть, их действительно отпустят? — подумал подпоручик. — Ну какая надобность держать в тюрьме людей, давно уже отказавшихся от своего прошлого и сломленных морально?»

В тюрьме Смыслов не получал новостей. Все время он мечтал только об одном: поскорее увидеть свою возлюбленную. Подпоручик не понимал тогда, что стены казематов на Московской улице спасли ему жизнь.

2 июля ледовая ситуация в Белом море улучшилась, и поверенный в делах Великобритании Линдлей, изнемогавший в Мурманске от вынужденного безделья, на адмиральской яхте «Сальватор» наконец-то вышел в океан и два дня спустя был уже на рейде в устье Северной Двины. Его сопровождала экономическая миссия, в задачу которой входило заключение с Советами соглашения о торговле.

Накануне Линдлей получил из Москвы неожиданную телеграмму. Локкарт, оказывается, был в курсе дел относительно его возвращения и писал, что большевики готовы начать войну с Антантой. Читать это следовало однозначно: не приезжайте, я здесь и без Вас справляюсь. Линдлей понял, надо выезжать, и как можно скорее.

Поверенный в делах Великобритании приступил к основной части своей миссии — походу на Москву. Он должен был совершить его без всяких войск, имея на вооружении только свои дипломатические навыки и некие предложения от лица торговой миссии о будущих коммерческих связях.

Положение англичан было весьма неопределенно. Линдлей, справедливо опасаясь за жизни всех присутствующих, записал тогда в дневнике: «У нас не было представления о том, как нас примут в Архангельске, и в какой-то степени думалось, что наиболее вероятным приемом будет то, что французы удачно называют непрерывной стрельбой. Но большевики не стреляли, оставалось ждать, пропустят ли они миссию на свою территорию.»

Спустя некоторое время, видимо, получив одобрение из Москвы, Линдлею с коллегами было разрешено на поезде отбыть в направлении Москвы. Вероятно, большевики подумали, что миссия англичанина — последний шанс не доводить дело до войны с бывшими союзниками. Но они ошиблись.

В Вологду Линдлей прибыл уже 7 июля. С той поры, когда в мае в Лондоне затевалось это предприятие, утекло много воды. Никто в России предположить не мог даже возможность заключения какого-либо торгового договора, все готовились к войне. Но Ллойд-Джордж, по настоянию которого и был организован этот бесполезный вояж, никогда не менял своего решения, и поэтому сотрудникам предстояло ехать в Москву в полную неизвестность, рискуя оказаться заложниками большевиков.

Признаться, Линдлей думал, что это путешествие закончится сразу же по прибытию в Архангельск, где англичан если не арестуют, то по крайней мере не выпустят дальше. Местные власти вели себя достаточно вызывающе.

На рейде стоял британский пароход с продовольствием и они требовали права распределения продуктов. Линдлей познакомился с товарищем Виноградовым, имевшим смешное имя Павлин. Этот большевик удерживал в Архангельске несколько десятков британских граждан, намереваясь шантажировать этими заложниками союзников в случае начала интервенции.

Поверенный в делах сразу же проявил характер: «Нет, пароход с продуктами не будет разгружен до тех пор, пока не граждане Соединенного королевства будут насильно удерживаться в Архангельске».

Большевики возражали. Они, конечно, могли захватить пароход и без оглядки на Линдлея, но опасались, что это будет дополнительным поводом к началу интервенции. О ней и так все говорили. Интервенцию архангельские большевики очень боялись.

Когда пришла нужная бумага из Москвы, Павлин Виноградов поспешил организовать отъезд группы Линдлея из Архангельска.

Утром они прибыли на станцию Вологда, и Линдлей, как и другие дипломаты, насладился зрелищем вологодского вокзала.

Поверенному в делах казалось, что завтра он наконец-то увидит Москву. Что будет дальше — полная неизвестность. Возможно, большевики возьмут их в заложники и даже расстреляют. На сердце у главного британского дипломата в России было тяжело.

— Кажется, мы приехали, — заглянув в купе начальника, сказал глава экономической миссии Уильям Кларк.

— А в чем дело?

— Поезда на юг не идут. В Ярославле антибольшевистское восстание, город и станция в руках левых эсеров. Восстания начались и в других городах. Вероятно, дни большевиков сочтены.

— Это неожиданно, — нахмурил брови Линдлей, — но вполне предсказуемо. Узнаю Россию. Здесь даже утром нельзя предвидеть того, что случится вечером. Впрочем, в этом городе у нас также есть дела. Мы остановимся на несколько дней, посмотрим пока обстановка прояснится.

— В городе есть британское консульство?

— Разумеется, но не только. Здесь находится почти весь дипломатический корпус стран Антанты во главе с дуайеном послом Френсисом, ждали только нас, — пошутил Линдлей.

Он знал, что минута встречи с теми, кто остался в марте в Финляндии по ту сторону фронта неминуемо состоится при его возвращении в Россию и подготовился к неприятной процедуре. Многочисленные объяснения, данные им в Лондоне, давно поставили крест на этой нелепой истории. Осталось только объясниться с её непосредственными участниками. Линдлей понимал, что он как джентльмен должен первым посетить Нуланса и дать объяснения случившемуся в Таммерфорсе.

Поверенный в делах сел в пролетку, сказал извозчику везти во французское посольство. Тот не выразил удивления, но сразу же попросил пять рублей. В другое время Линдлей проучил бы его тростью, в Лондоне за такую поездку кэбмен больше трех пенсов не брал. Этот нахал требовал целый флорин, если считать по рублевому курсу, то в 10 раз больше. Пришлось соглашаться.

Не прошло и пяти минут, как «ванька» остановил пролетку напротив большого двухэтажного дома.

— Пожалуйте, французское посольство, а рядом, в доме с колоннами американское, не заблудитесь.

Линдлей расплатился и вылез на мостовую.

Нуланс, увидев британского поверенного, был безмерно удивлен. Он, конечно, знал, что Линдлей находится в России, но встретить англичанина в Вологде в его планы явно не в ходило.

— Не ожидал, что Вы вернетесь в Россию, я думал, что Вас теперь сюда не заманишь никакими силами.

— Что Вы, господин Нуланс, ради этой минуты, чтобы объясниться с Вами, я проделал путь в пять тысяч миль и отказался от теплого места советника в посольстве в Париже.

— Неужели, — удивился француз, — тонкая лесть Линдлея пришлась ему явно по вкусу.

— Прежде всего, я хочу Вам сказать, что моей вины в той ситуации с переходом линии фронта не было. Я не мог вернуться назад и оставить своих людей в неизвестности на стороне белых. Вы должны меня понять, виною всему обстоятельства и неуступчивость красных.

— Полно, господин поверенный, к чему теперь вспоминать былое? Случилось то, что случилось. В конце концов, в России все пути дипломатов сошлись в Вологде, и я рад, что Вы снова с нами.

— Мы направляемся в Москву, — сказал Линдлей, — но, видимо доехать не сможем, в Ярославле восстание.

— Знаю, — сказал Нуланс, он приложил к этому мероприятию немало усилий и теперь ждал результатов. — Полагаю, теперь Вы останетесь в Вологде вместе со всеми?

— Я должен обдумать эту ситуацию, у меня предписание ехать в Москву.

— Если Вы снова бросите нас, я этого Вам никогда не прощу. Ехать в Москву сейчас — это полное безумие. Вы, конечно, не знаете, вчера там убили посла Германии графа Мирбаха. Я был в Москве две недели тому назад, ужинал с Мирбахом в одном ресторане. Я видел обстановку в столице и ответственно Вам заявляю: уж если большевики не смогли защитить посла Германии, то защищать дипломатов Антанты они точно не будут. Зато весьма вероятно захотят взять Вашу миссию в заложники. Вы об этом подумали?

— За неисполнение указаний премьер-министра по голове не погладят.

— За смерть вверенных Вам людей тоже!

В этом была определённая логика.

— У меня есть несколько дней в Вологде, чтобы принять окончательное решение, — сказал Линдлей, — я остаюсь на какое-то время.

После встречи с Нулансом поверенный в делах отправился в вице-консульство. Консул Генри Бо, увидев начальника, покраснел и стал докладывать обстановку. Секретарь вице-консульства Гиллеспи наоборот повернулся спиной к главе дипломатической службы Соединенного королевства и вышел из дома.

— Кто это? — спросил Линдлей.

— Господин Гиллеспи. Работает под прикрытием секретаря вице-консульства.

— Он мог бы быть более учтивым.

— Он не англичанин, русский, просто британский подданный на службе Его Величества.

— Понимаю, но это его не оправдывает, скажите господину Гиллеспи, что начальство надо уважать. Полагаю, такого рода нигилизму его научил господин Локкарт?

— Они тесно общаются, Гиллеспи постоянно в разъездах и только что, буквально за день до восстания, вернулся из Москвы.

— Локкарт был здесь?

— Был в Вологде на встрече послов, но к нам даже не зашел. Мне сказали, что он был с женщиной.

— Узнаю старика Брюса, — саркастически усмехнулся Линдлей, — более того, я сейчас угадаю её имя. Мария Бенкендорф, не так ли?

— Да, я слышал это имя от господина Гиллеспи.

— Хватит об этом, как я понимаю, в консульстве всем места не хватит. Есть у Вас на примете какое-нибудь приличное жилье для меня?

— Наверное. Недалеко отсюда проживает купец Попов, у него снимал комнаты Великий князь Георгий, неделю назад его арестовали, и помещение, я полагаю, свободно. Хозяин боится уплотнения и будет рад принять Вас в качестве постояльца.

— Отлично, я сниму это помещение. А как в Вологде оказался Великий князь Георгий? Он же был в Финляндии, и я полагал, что давно уже вернулся к семье в Лондон!

— Увы, он не смог выехать из Финляндии, а незадолго до победы Маннергейма красные финны арестовали его и отправили в Петроград. Там его снова арестовали и выслали вместе с братом и кузеном сюда в Вологду.

— Так здесь находится половина претендентов на императорский престол?

— Трое. Все они первого июля были арестованы и теперь находятся в тюрьме.

Линдлей замолчал, он вспомнил, как отказал Георгию Михайловичу в британском паспорте для проезда через Финляндию, испугавшись, что Романова узнают, и вся миссия потерпит фиаско. Он чувствовал тогда свою правоту и ни в чем не сомневался. В Гельсингфорсе Великий князь жил открыто практически не скрываясь. Линдлей и подумать не мог, что его арестуют и вышлют в Вологду, поэтому ощутил себя немного виноватым в его несчастной судьбе, но что тогда он мог сделать? Нет, он поступил правильно, когда предпочел безопасность миссии одному благородному поступку.

— Мы предлагали всем Романовым паспорта с нашей консульской визой и коридор в Мурманск, но они отказались. Этой дорогой прошло уже немало людей, и все они спасли свои жизни. Тот же Керенский, например, не побрезговал сербским паспортом и мундиром и теперь в безопасности.

— Керенский, как говорят большевики, не брезговал и платьем сестры милосердия, когда бежал из Гатчины после Октябрьского переворота.

— Это клевета, — консул Бо покраснел, — это гнусные слухи, порочащие человека. Гиллеспи рассказывал мне эту историю, все было по-другому.

— Кстати, а Гиллеспи — это его настоящее имя?

— У него много имен, я слышал, что одно из них Рейли, но определенно я ничего не знаю.

Поверенный в делах промолчал. Он кое-что слышал об этом человеке, одесском еврее, оказавшемся на службе Его Величества. Ему поручали самые щекотливые дела еще со времен русско-японской войны, и Рейли всегда справлялся с задачей. О нем говорили поверенному в Форин Оффис, когда инструктировали перед поездкой в Россию весной этого года.

В тот же день Френсис Линдлей вселился в бывшие великокняжеские апартаменты с телефоном и ванной в доме купца Попова. Члены миссии расположились в консульстве. Хозяину дома Николаю Михайловичу Дружинину пришлось потесниться.

На следующий день в американском посольстве было расширенное совещание глав миссий. Слово держал Нуланс. В последний месяц его отношения с Френсисом в связи с изменением политической обстановки улучшились. Они уже не шпыняли друг друга ехидными замечаниями, основное время уходило на обсуждение политической ситуации. Отдых проводили за картами.

— Совершенно необходимо, — говорил на совещании Нуланс, — держаться всем вместе. Отъезд в Москву любого из представителей даст большевикам козыри в борьбе против союзников. Мы не можем этого допустить.

— Согласен, — кивнул Френсис, — надо держаться вместе. С тех пор, как мы все собрались здесь, в Вологде под моим руководством, приняты важнейшие решения, и скоро мы получим результаты.

Нуланс прежде вставил бы что-нибудь ехидное в адрес американца, но сейчас смолчал.

— Когда союзные войска возьмут Вологду, мы сделаем большой прием для всех старших офицеров и генералов. Мы покажем им, кто здесь готовил эту победу, — пафосно заявил бразильский поверенный Вианна Кельш.

— Вы, месье, делите шкуру еще не убитого медведя, — заметил бразильцу Нуланс, — а медведь этот силен и опасен.

— Я не сомневаюсь в доблести американских войск, — парировал Кельш.

— Особенно если Вы будете командовать передовым полком, — ядовито огрызнулся Нуланс.

— На повестке дня важный вопрос, если мы остаемся в Вологде, и начнутся военные действия, где мы сможем надежно укрыться в случае опасности?

— Я ездил недавно в один монастырь за городом, там великолепные стены и башни XVII века. Плохо только то, что он велик. Для обороны такого пространства потребуется полк, — сказал Нуланс.

— В таком случае, чем Вам не нравится резиденция архиепископа? Она в центре города, защищена высокой стеной, в случае опасности это может служить надежным укрытием. К тому же резиденция более компактна, чем монастырь, — сделал предложение итальянский посланник маркиз де ла Торетта.

— Мы должны поручить нашим военным миссиям проработать этот вопрос, — предложил Френсис, — в любом случае, стены XVII века вряд ли спасут от современных пушек, и по этому поводу надо очень хорошо подумать.

— До прихода союзников надо будет продержаться всего несколько дней, у большевиков не будет ни времени, ни сил на осаду этой крепости, — возразил Нуланс.

— Они просто взорвут нас вместе со стенами во имя торжества идеи всемирной революции, — сказал сербский посланник Сполайкович, — я категорически против осадного сидения. Мы поставим себя в положение non grata и ничего не добьемся.

— В любом случае, последнее слово за военными миссиями, не будем отбирать у них хлеб, тем более, что офицеры давно мечтают о настоящем деле.

Вологда жила тревожным ожиданием грядущих перемен. Одни надеялись на быстрый захват города союзными войсками, другие полагали, что интервенты будут разгромлены, как только появятся в устье Северной Двины. Все следили за восстанием в Ярославле. Вологда была объявлена на военном положении. Наиболее боеспособные латышские части ушли из города на подмогу красным в Ярославль. В городе остались вспомогательные, мало к какой войне пригодные отряды, коммунистические дружины и ячейки, сотрудники ЧК и Советской ревизии Кедрова. Но этого было достаточно, чтобы нагнать на вологодского обывателя страх.

9 июля все главы дипломатических учреждений получили из наркомата по иностранным делам за подписью наркома Чичерина телеграммы, в которых им предлагалось для обеспечения собственной безопасности переехать в Москву.

— Как Вы это находите? — возбужденно спросил коллег Френсис.

— По-моему, это провокация, — ответил Нуланс, — нам в Вологде ровным счетом ничего не угрожает.

— Предлагаю оставить телеграммы без ответа, — сказал итальянец Торетта.

— Отчего же, надо ответить в той форме, как большевики этого заслуживают, — предложил серб Сполайкович.

— Обращаю внимание на один факт, господа. Сюда собирается представитель наркомата иностранных дел Радек, — сообщил Линдлей, — именно он и будет выдворять нас из Вологды.

— Посмотрим, как это ему удастся!

— Вы что-нибудь знаете об этом Радеке?

— Это большой друг Локкарта и приятель английского журналиста Рэнсома.

— Рэнсом? Это который приезжал в первый день с Роббинсом? Он пробыл несколько часов и отбыл назад.

— Он самый.

— Господин Линдлей, среди англичан подозрительно много людей, заразившихся бациллой большевизма.

— Не более, чем в других союзных странах.

— Господа прекратите пикироваться, давайте обсудим нашу коллективную стратегию в переговорах с Радеком.

— Мы говорим от лица всех, решение принимаем коллегиально. В Москву не едем ни при каких условиях. Ссылаемся на убийство Мирбаха, которому не смогли обеспечить безопасность.

— Но позвольте, есть разные обстоятельства. Нам, например, необходимо отправить в Москву экономическую миссию, и мы её отправим, — начал возражать Линдлей.

— Если Вы станете проводить с большевиками сепаратные переговоры, будет только хуже, — возразил Нуланс.

— Я должен выполнять установки правительства. Там ясно сказано, что экономическая миссия Уильяма Кларка должна попытаться заключить с большевиками торговое соглашение.

— Это попахивает предательством общих интересов.

— Ничуть, это торговля, бизнес. Кроме того, попытка нечего не означает. Вполне возможно, что с Кларком никто из большевиков не захочет разговаривать.

— А если они захотят и отдадут Вам в концессию к примеру полезные ископаемые Севера.

— Мы будем обсуждать условия.

— А почему только Вы? Наши бизнесмены тоже заинтересованы в торговле с русскими! — сказал Френсис.

— Вспомните еще меморандум Коула и аннулируйте все ваши телеграммы с требованием интервенции, — заметил Френсису Нуланс.

«Откуда он узнал про меморандум? — подумал американец, — Неужели в посольстве предатель, который докладывает обо всем французам?»

— Не бойтесь, господин Френсис, — словно зная, о чем тот думает, — сказал французский посол, — Вы сами мне рассказали о содержании этого меморандума и очень возмущались, что Ваш сотрудник осмелился иметь свое мнение в вопросах мировой политики.

— Серьёзно? — спросил американец, и вдруг сменил тему разговора. — Господа, мы ушли от основного вопроса. На повестке дня наша позиция на переговорах с представителем Ленина. Все остальные вопросы будем обсуждать после решения главного.

Пока в Вологде обсуждались тактические вопросы взаимодействия с большевиками, в Москве большевики чуть было этой власти не лишились.

С 6 по 9 июля левые эсеры имели все шансы для свержения большевиков. Они убили графа Мирбаха, парализовали работу V Съезда Советов, захватили в заложники председателя ВЧК Дзержинского. В центре Москвы поднял восстание отряд эсера Попова.

Еще немного, и власть большевиков должна была рухнуть. Но этого не произошло. Время было потеряно в дискуссиях и обсуждениях текущего момента. Верные большевикам части латышских стрелков восстановили порядок в столице, и к 9 июля с восставшими в Москве было покончено. Через день был убит главнокомандующий Восточным фронтом эсер Муравьев, поднявший восстание на вверенном ему участке фронта.

Нерешенной оставалась только одна задача — ярославский мятеж. Восставшие отчаянно сопротивлялись, но 21 июля вынуждены были капитулировать. Советская власть после двух недель кровопролитных боев не только удержалась в самом центре страны, но и получила моральное преимущество. Бывшие соратники, а теперь идейные противники большевизма левые эсеры были разгромлены.

Когда ситуация с подавлением восстания эсеров в Москве стала ясна, наркомат по иностранным делам направил в Вологду полномочного представителя Карла Радека, поставив ему задачу разрубить вологодский дипломатический узел.

В идеале Радек должен был привести с собой дипломатический корпус, в самом плохом случае — добиться его отъезда из Вологды, лишив удобного расположения и возможности влиять на ситуацию в центре страны.

Британский журналист Артур Рэнсом, который сопровождал полковника Роббинса в Вологду в конце февраля и принял непосредственное участие в том, чтобы посольские вагоны не ушли дальше на восток, как и многие после отъезда Советского правительства из Петрограда, перебрался в Москву.

Кроме политических причин на это у него были и личные обстоятельства: в Москву вместе со своим шефом Львом Троцким переехала Евгения Шелепина, служившая секретарем в ведомстве всемогущего народного комиссара. Рэнсом уже давно ухаживал за девушкой и надеялся на взаимность. Через неё он познакомился со многими большевистскими начальниками, поэтому не удивился, когда Евгения позвонила ему в номер в гостиницы и сообщила, что Рэнсома хочет видеть представитель народного комиссара по иностранным делам Карл Радек.

Англичанин, разумеется, знал Радека, прежде всего как журналиста и оратора. Он отдавал должное его таланту убеждать людей. Но зачем он мог понадобиться человеку, говорящему на нескольких европейских языках и свободно владеющему искусством вести самые сложные дискуссии?

Рэнсом позвонил Локкарту, тот как всегда был в курсе.

— Радека направляют в Вологду на переговоры с Дипкорпусом по поводу переезда в Москву. Ему нужен переводчик. Видимо, на Вас пал выбор. Вы же друг полковника Роббинса и вполне лояльны Советской власти.

Рэнсом всё понял и немедленно дал согласие ехать. Для него это было не просто путешествие, представился шанс получить драгоценную информацию для британских газет, которые в последнее время более всего питались слухами и не имели доступа к достоверным материалам. И тут такое судьбоносное событие — переезд дипломатов в столицу после почти полугодового сидения в провинции!

Советская власть приглашает их, рассчитывая в новых условиях в отсутствие немецкого надсмотрщика (посол Мирбах убит) начать переговоры с союзниками о будущем России и стран Антанты.

Пропустить такое событие для любого журналиста было невозможно, а поучаствовать лично стало бы верхом мечтаний. Рэнсому эти заманчивые предложения принесли на блюдечке, только согласись! Разумеется, он не возражал.

Они встретились с Радеком у гостиницы Метрополь, поздоровались и на автомобиле отправились на вокзал. Каково же было разочарование англичанина, когда он узнал, что поезд, в котором они должны были следовать в Вологду с Николаевского вокзала, уже отправляется, и они совершенно не успевают на него со своим багажом, который находился в машине на привокзальной площади.

— Чичерин, старый осел, перепутал расписание! — Радек никогда не лез в карман за словом и мог отвесить комплимент любому самому высокому должностному лицу.

Начальник вокзала, от которого требовали задержать поезд, развел руками: ничего нельзя поделать, расписание. Радек орал на него, угрожал арестом, но никакого результата это не имело.

— Поезжайте на Курский вокзал, раз опоздали, — невозмутимо сказал железнодорожный начальник, — там через двадцать минут отправляется поезд на Петроград.

— Поехали, успеем, — скомандовал Радек.

Машина взревела и понеслась на Курский вокзал.

— Почему мы едем на Петроград? — спросил Рэнсом.

— В Ярославле бои, станция для прохождения поездов закрыта.

— Все ясно, товарищ, я мог бы и сам догадаться.

На Курский они успели за десять минут до отхода поезда.

— Задержать состав! — орал Радек. — Предоставить купе.

— Что Вы кричите, товарищ? — осадил представителя наркомата очередной железнодорожный начальник.

— Я отдам Вас под суд!

— Пожалуйста! Только объясните, на каком основании?

— Вы срываете важную командировку уполномоченного наркомата по иностранным делам.

— Я сейчас позвоню.

Начальник снял телефонную трубку и неторопливо начал говорить.

— Личность в моем кабинете угрожает арестовать меня, если я не задержу поезд на 9.20. Он говорит, что из комиссариата иностранных дел, фамилия Радом. Или как-то так.

— Ра-дек, — закричал ему в ухо уполномоченный.

— Ну Радек. Так что? Хорошо, спасибо.

Начальник положил трубку и улыбнулся.

— Идите через площадь, к председателю станционного комитета. Он будет решать этот вопрос.

— Поезд задержите! — снова заорал Радек.

— Уже задержали.

Председатель станционного комитета принял ходоков с достоинством товарища министра в императорском правительстве. Радек белый от ярости кинул на стол документы.

— Товарищи, — посмотрев бумаги, сказал председатель, — никак невозможно Вам помочь, тут ясно написано, что поезд с Николаевского вокзала, а у нас вокзал Курский.

— Дьявол, сукин сын, я тебя укатаю в ЧК за саботаж, это дело государственной важности!

— Товарищ, если Вы будете так выражаться, я прекращу разговор, — невозмутимо ответил председатель комитета. — Вы пользуетесь словами, недостойными представителя социалистического государства.

Радек не был бы известным оратором и мастером дискуссий, если бы упустил такую возможность проявить себя. Он принялся расписывать председателю все обстоятельства дела, перемежая речь множеством бульварных и просто оскорбительных эпитетов. Впечатление было такое, что говорит не представитель Наркомата иностранных дел, а уркаган с Сухаревского рынка.

Но именно эти слова и произвели на председателя комитета нужное впечатление. Он встал, взял в руки телефонную трубку и важно сказал:

— Товарищ начальник станции, при обычном ходе событий такая процедура недопустима, поскольку дезорганизует движение железнодорожного транспорта, увеличивая тем самым нагрузку на железнодорожных рабочих. Но в данном случае я убежден, что товарищ Радек выполняет работу высокой важности, поэтому приказываю задержать поезд на 9.20 и предоставить товарищам отдельное купе.

Рэнсом, который слушал эту пафосную речь, ожидал, что в завершении председатель комитета провозгласит призыв во здравие Советской власти и предложит хором исполнить интернационал, но все завершилось вполне буднично. Председатель закончил разговор, сел и погрузился в изучение бумаг, давая понять, что аудиенция окончена.

Рэнсом посмотрел на часы, было 10.15. Поезд уже почти час стоял под парами, а минутное дело всё еще не было решено.

Еще через 10 минут делегация Наркомата иностранных дел заняла свое место в купе, подавив сопротивление проводника, требовавшего билеты, и отправилась в путь.

— Отличная организация, — съязвил Рэнсом, — Советская власть по бюрократической части уже сравнялась с императорскими канцеляриями.

— Социализм — это учет и контроль, учит товарищ Ленин, — ответил Радек, — лучше проявить революционную бдительность и не пропустить врага, чем наоборот.

— Значит Вы не осуждаете этих чиновников?

— Ни к коем разе, они на своем месте.

Рэнсом, порядком уставший от всего пережитого, устроился отдыхать на полке. На другой день уже в Петрограде он выпросил у Радека час времени и, наняв извозчика, поспешил на набережную в Английское посольство. Там его ждал Френсис Кроми.

— Здравствуйте, капитан, у меня очень мало времени, почти нет, поэтому прошу Вас составить мне компанию на обратную дорогу на вокзал. По пути и поговорим.

— Хорошо, — Кроми запрыгнул в пролетку, и они потащились назад к вокзалу, — Какие новости по нашему делу?

— Еду в Вологду помогать Радеку уговаривать послов переехать в столицу.

— Локкарт считает, что это позволит усыпить бдительность большевиков и лучше подготовить союзную интервенцию на Севере.

— Мы подвергаем их опасности. Дела уже зашли слишком далеко. Я имею достоверные сведения из Мурманска и Архангельска. Всё начнется в ближайшее время.

— Тем более важно, чтобы послы не оказались на линии фронта.

— Думаете в Москве будет для них безопаснее?

— Локкарт считает, что в создавшейся ситуации переезд будет отвечать нашим интересам. Как здесь у Вас обстановка?

— У нас все по-военному. Ждем приказа. Силы и средства рассредоточены и могут быть собраны в кулак по указанию свыше. Я в посольстве практически один, не считая прислуги, но полон решимости и готов действовать.

— Я передам это Локкарту.

Пролетка дотащилась до питерского Николаевского вокзала. Радек уже сидел в персональном вагоне и ждал Рэнсома. Впереди была Вологда.

— Через двадцать четыре часа мы поедем обратно этой же дорогой вместе с послами, — рассуждал Радек.

— А если они откажутся?

— Тогда мы привезем весь этот зверинец принудительно, я имею на это полномочия.

12 июля Карл Радек и сопровождавший его Артур Рэнсом прибыли в Вологду. Телеграмма об их приезде пришла заранее, к поезду местными властями был подан роскошный автомобиль английского производства. Высокие гости отправились в гостиницу «Золотой Якорь», где разместились в одном из лучших номеров. После обеда была назначена встреча в американском посольстве.

Автомобиль затормозил напротив здания посольства, представители наркомата иностранных дел перебрались на деревянные мостки и проследовали в дом. В передней их встретил первый секретарь посольства, вежливый худощавый молодой дипломат в безупречной сорочке и галстуке. Рэнсом поздоровался с ним за руку и назвал его Норманом Армором. Радек стоял, заложив руки за спину, и едва удостоил американского дипломата кивком головы. На нем поверх куртки была портупея с пистолетом в кобуре, что являлось нарушением дипломатического этикета. Но Радеку этикет был совершенно безразличен.

Армор проводил гостей на второй этаж дома в кабинет посла. Апартаменты Френсиса состояли из двух больших комнат. В первой, где располагалась канцелярия и сидели клерки, находились какие-то люди.

Рэнсом пожал руку некоторым из них, демонстрируя полное миролюбие. Со стен комнаты глядели портреты классиков русской литературы, в шкафах англичанин увидел много книг.

Армор предложил визитерам немного подождать и удалился. Люди входили и выходили. Мимо комнаты проскочил посол Франции Нуланс и скрылся за дверью соседнего кабинета. Френсиса все не было.

Радек начал нервно ходить по комнате, выглядывать в окно, случайно дернул за ручку соседней двери и очутился в спальне посла. Пред ним стояла огромная кровать, вдалеке у окна был стол и стулья. У стены Радек увидел огромный флаг Соединенных штатов Америки. Хозяина в комнате не было. Острословие нахлынуло на уполномоченного при виде этой идиллической картины.

— Скажите, Рэнсом, как Вы полагаете, если я воспользуюсь прямо сейчас ночной вазой господина посла, это будет нарушением дипломатических и экстерриториальных принципов?

— Думаю Вам не следует это делать, — ответил Рэнсом.

— А что, не унимался Радек, — в этом был бы политический намек, если хотите.

Рэнсом промолчал. Эпатажный большевик, не найдя взаимности, тоже замолчал.

Неожиданно в приемную вошел посол Френсис. Рэнсом представил Радека. Посол сел в кресло за столом, гостям предложил разместиться на мягких стульях.

Рэнсом не был представлен Френсису лично. Он много слышал о нем от Роббинса и Локкарта, видел его несколько раз в Петрограде на протокольных мероприятиях и сопровождал по пути в Вологду, но никогда не разговаривал tête-à-têt[20].

Роббинс среди своих называл посла «накрахмаленным чучелом» и всегда был о нём самого невысокого мнения. Локкарт, имевший беседу с Френсисом всего дважды, распространил о его невежестве кучу анекдотов, самым гадким из которых были утверждения, что Френсис думает, будто Александр Пушкин поет в опере в Большом театре и «не отличает левого социалиста-революционера от картошки». Радек, большой любитель этого скабрезного жанра, конечно, также слышал что-то подобное об американском после. Это не могло не наложить отпечаток на ход переговоров.

Френсис был замкнут, говорил медленно, тщательно подбирая слова. Он словно чувствовал, что за ним стоит глыба Дипломатического корпуса и все до единой страны Антанты.

— Нам сообщили, что Вы отвергли приглашение Наркома Чичерина приехать в Москву? — начал разговор Радек, — более того, Вы предали этот документ ненужной огласке, распространив свой ответ через газеты.

— А разве это было приглашение? — усомнился Френсис. — По-моему, это письмо весьма походило на приказ с угрозами в случае его невыполнения. Это оскорбительно, и дипломатический корпус никогда не подчинится такому указанию. Именно это мы и разъяснили общественности посредством публикации в газетах.

— Это было вежливое приглашение, содержащие некоторые конфиденциальные материалы, и посему не подлежащее обнародованию, — заявил Радек.

— Мы так не считаем, — замотал головой Френсис.

— Позвольте довести до Вас официальные аргументы Советского правительства о необходимости переезда посольств в Москву.

Во-первых, это опасность со стороны социалистов-революционеров, которые сейчас выбиты из Москвы и движутся в сторону Вологды, имея планы убить кого-либо из послов с целью дестабилизации обстановки. В Вологде мы не можем гарантировать вашу безопасность. Здесь в любой момент может вспыхнуть эсеровское восстание, и тогда жизнь дипломатов будет под угрозой. Во-вторых, под Вологдой в лагерях на свободном содержании находятся более пяти тысяч немецких и австрийских военнопленных. Они хотят мстить послам Антанты за убийство посла Мирбаха. Неужели этих аргументов недостаточно для того, чтобы понять: переезд в Москву — это насущная необходимость в интересах самих же посольств?

Френсис задумался, Радеку показалось, что его красноречие произвело необходимый эффект.

— Я должен покинуть Вас, господа, — вдруг сказал дуайен дипкорпуса и вышел за дверь.

— Сейчас он передаст всё это своим, они прячутся в соседнем кабинете, я видел, — сказал Радеку Рэнсом.

— Они согласятся, аргументы слишком серьезны, обратно мы поедем с полным составом дипломатов.

Потянулись минуты ожидания, которые оба переговорщика коротали за просмотром книжных богатств.

— Неужели все эти книги, русскую классику в частности, они таскают с собой?

— Не думаю, скорее всего, это было здесь еще до американцев. Кажется, в этом доме был клуб, и при нем публичная библиотека, фонды который мы и лицезреем в данное время.

— Тогда все ясно, — ответил Радек.

Через полчаса Френсис вернулся. Переговорщики не узнали американского посла. Он уже не выглядел озабоченным и осторожным. Он был весел и задирист. Все аргументы Радека он отверг с легкостью, заявив, что в Вологде посольствам ничего не угрожает, у них отличные отношения с гражданами и местной властью, комфортное проживание, и ничего менять в своем положении послы не намерены.

Радек был в бешенстве. Он вскакивал, передвигался по комнате, хватался за револьвер, висящий у него на боку, пытался уговаривать, кричал, угрожал — всё было бесполезно. На этом и расстались.

В тот же вечер представитель наркомата отправил Чичерину телеграмму, в которой объяснил ситуацию. Досталось всем, особенно Френсису, говоря о котором Радек не пожалел своего злого язычка. Американский посол был и «половой тряпкой французской кухарки», «напыщенным ничтожеством» и «старым дураком». Нуланса он назвал «чванливым французским гусаком, разжиревшим на жёлудях».

На следующий день лояльно настроенный к союзникам телеграфист Комаровский передал текст переговоров Радека с Чичериным французам. Де Робиен, как обычно отправлял с телеграфа донесения, и телеграфист между делом сунул в бумаги секретаря посольства листок с текстом большевистских переговоров.

Робиен нашел его по возвращению в посольство, прочел, перевел и немедленно передал Нулансу. Тот в свою очередь послал текст американцу Френсису.

Оба посла негодовали!

— А! Жалкий маленький еврей! — кричал Френсис. — Если он снова явится ко мне с револьвером на портупее, я достану из ящика стола свой, положу на стол и скажу ему: Вот теперь поговорим.

— Да что с ним церемонитесь, — вступил в разговор бразилец Вианна Кельш, — типичный клерк, конторская крыса с пистолетом, наглый ушастый очкарик. Мы таких в гимназии били.

— Смею Вам заметить, эта, как Вы изволили выразиться, крыса, — заведующий отделом стран Европы в большевистском министерстве иностранных дел, по должности он выше всех нас. Давайте сдерживать себя и не опускаться до его уровня, — остудил присутствующих посланник Италии маркиз де ла Торетта.

«Постарайтесь представить Радека, — телеграфировал в Париж Нуланс, — он короткий и толстый, угрюмый вид, дерзкий взгляд бегающих глаз. Носит тужурку, перетянутую вокруг туловища портупеей, на которой прицеплен огромный револьвер. Вести переговоры с такой личностью чрезвычайно трудно. Он не слышит аргументов другой стороны и все время угрожает».

Ругательства не коснулись только Линдлея. Рэнсом шепнул британскому поверенному в делах, что с ним хотят переговорить приватно.

Эта встреча состоялась 16 июля в здании британского вице-консульства.

Радек пришел в дом в благодушном настроении. Он был уверен, что Линдлей, у которого есть предписание ехать в Москву, последует за ним. Поверенный в делах Великобритании просил устроить дела некоторых англичан, задержанных в России, говорил о гарантиях для экономической миссии Кларка, которая послана в Москву для заключения коммерческого договора. Радек обещал англичанам выгодные концессии.

— Мы ждем этих людей, они должны заменить десяток различных миссий, никого не представляющих. Мы хотим иметь дело только с полномочными представителями Великобритании.

«Это камень в огород Локкарта». — подумал Линдлей.

«Главное, сейчас их выманить из Вологды, а там посмотрим», — показывал взглядом своему визави Рэнсом.

Консул Бо несколько раз нарушал идиллическую беседу громкими звуками и демонстративным покашливанием.

— Он мог бы вести себя более почтительно, — шепнул Линдлею Рэнсом.

Под конец беседы горничная Калисфена в праздничном наряде, румяная от волнения, вынесла чай.

— Вот и отлично, — потер руки Радек, — чай никогда не помешает, но замечу, всякое расширение Мурманского предприятия неминуемо заставить нас прервать чаепитие с союзниками и взяться за оружие.

— Разумеется, мы это понимаем, — расплылся в улыбке Линдлей.

Они расстались, любезно раскланявшись и наговорив друг другу немало комплиментов.

— Надеяться не на что, — сказал Радек по дороге в гостиницу, — они вряд ли поедут.

В ресторане «Золотого Якоря» компания устроила пиршество, приказав поджарить глазунью из тридцати яиц. Потом Радек вслух читал донесения послов о переговорах, отправленные с вологодского телеграфа и перехваченные властью.

— Ах так! — негодовал он, — Они еще имеют наглость меня обсуждать! Не хотят ехать, пусть остаются, будут посмешищем перед всем миром, уж я это им обещаю. Надо сделать так, — внушал он Элиаве, который присутствовал на ужине, — чтобы всем им сделалось жарко, надо выкурить их из Вологды, как пчел из улья. Для этого я уполномочиваю Вас, товарищ Элиава, на самые решительные меры.

Это был ультиматум. 17 июля Радек и Рэнсом уехали из Вологды. По дороге представитель Наркоминдела послал дипломатам издевательские телеграммы о том, «что в скором будущем будет рад приветствовать дипломатический корпус в Москве».

Чтобы как-то подсластить пилюлю, Линдлей отправил вместе с ним сотрудников экономической миссии Кларка, в провале которой он был убежден с самого начала. Но только подвергнув уважаемых коммерсантов риску, можно было доказать упрямому премьеру Соединенного королевства, что его идея была неверна еще на стадии разработки.

Проводив Кларка, Линдлей загрустил. Судьба членов миссии теперь целиком зависела от большевиков, в логово которых он отправил их одних. Нет. Он не побоялся бы тоже ехать в Москву, но выступить второй раз против общего мнения глав посольств и миссий стран Антанты он попросту не мог. Оставалось надеяться на удачу.

Сразу же после отъезда представителя наркомата иностранных дел в посольствах стали испытывать неожиданные трудности.

Утром 18 июля секретарь Норман Армор не смог пройти в здание американского посольства на улице Дворянской. У входа стоял красноармеец и требовал какой-то пропуск от местного совета.

— Мы что, арестованы? — спросил его Армор.

— Не могу знать, приказано без пропуска никого в здание не впускать.

— Но я секретарь посольства. Здесь мое рабочее место.

— Все равно вы должны выправить пропуск в Совете.

На крыльцо вышел личный секретарь посла Джонсон.

— Вы слышали, Эрл! Мне не разрешают без пропуска пройти в здание на работу.

— А нам не разрешают выйти из здания, кстати, на том же основании. Я уже подготовил список сотрудников, которые должны иметь пропуска. Вот, — он протянул Армору бумаги, — посол просит Вас немедленно отнести это в Совет и по возможности быстро решить вопрос с пропусками.

Армор отправился по назначению, и через короткое время все сотрудники посольства получили необходимые документы. Оба секретаря Армор и Джонсон заказали себя пропуска на право передвижения по городу в тёмное время суток. В Совете американец увидел английского вице-консула Генри Бо, тот регистрировал право ношения оружия для себя и секретаря, мистера Гиллеспи.

Эти бумаги так и остались в архиве Вологодского губисполкома, сообщив историкам немало интересных сведений о бытовой стороне жизни посольств на заключительном этапе их пребывания в Вологде. Один из документов в дальнейшем поставил точку в многолетнем споре историков о том, кто же на самом деле скрывался под фамилией секретаря британского вице-консульства Гиллеспи.

— Господин Нуланс, — де Робиен только что вернулся с телеграфа, — ошеломляющее известие! 17 июля в Екатеринбурге убит русский царь Николай II. Мне только что стало известно об этом от наших друзей с телеграфа.

— Не может быть! — ответил Нуланс. — Я отказываюсь верить этим нелепым слухам! Над ним не было суда, ему даже не предъявляли официальных юридических обвинений! Он после добровольного отречения просто находился с семьей в ссылке.

— И тем не менее, это так, источник самый надежный. Это перехват телеграммы екатеринбургского Совета: «В целях пресечения всяких попыток со стороны контрреволюционных сил освободить царя, Николай Романов был казнен». Информация к распространению не рекомендована. У меня нет сомнений, произошло ужасное.

— Что пишут о семье?

— Ничего, только о казни царя.

— Еще раз повторяю, — сказал Нуланс, — казнь возможна только по приговору суда, в остальных случаях это может быть квалифицировано как убийство человека, который не в состоянии сопротивляться насилию. Мы будем требовать от мирового сообщества осудить этот акт средневекового вандализма.

Направьте, пожалуйста, срочные телеграммы нашим консулам в Сибири, генералу Жанену и другим, кому сочтете нужным с приказом прислать в адрес посольства максимально подробную информацию об этом преступлении. Мы должны будем подготовить международный процесс над убийцами царя. Не сомневаюсь, что это сделано по прямому приказу из Москвы.

— Не уверен, — де Робиен поправил воротник сорочки. — В последнее время в связи с событиями в Москве и мятежами левых эсеров, центральная власть во многом утратила контроль за своими соратниками в провинции. И вот, представьте себе, горстка босяков и проходимцев, составляющая местный Совет, принимает, приводит в исполнение важнейшее решение об убийстве царя и по телеграфу, заметьте, ставит в известность об этом Центральную власть в Москве.

Запах крови пьянит, мы на пороге большого террора: теперь каждый мужик понимает, что может безнаказанно убить царя, что говорить об остальных.

— Вам не кажется, что это всего лишь комбинация, призванная вывести из под удара Ленина. Говорят, что он еще будучи гимназистом после казни старшего брата поклялся отомстить династии.

— У него убили брата? Я не знал! — удивился де Робиен.

— Давно, при императоре Александре III. Брат его был террористом. Готовил покушение на царя. Приговор вполне в духе того времени, цареубийц нигде не миловали.

— Теперь мне становится многое ясно, — размышляя, сказал де Робиен, — прежде всего, понятно, почему арестованы в Вологде Великие князья, ведь они далеки от современной политики и в сущности, никакой угрозы не представляют.

— Разумеется, кроме Великого князя Николая. Он живет политикой, правда уже смирился с тем, что никогда не будет приглашен в президенты Российской республики.

— Вы шутите, они живут частной жизнью. Пожилые, уставшие от всего люди, мне их искренне жаль.

21 июля по приказу Урицкого арестованные бывшие Великие князья должны были быть по этапу доставлены в Петроград. Об этом стало известно в городе. В час отъезда вологжане пришли на вокзал: некоторые поглазеть, а кое-кто проститься с Романовыми.

Ни один человек не злословил. Потрясение от убийства царя ещё довлело над людьми. Что будет теперь с бывшими Великими князьями? Этого никто не знал.

На вокзале у вагона, в котором должны были ехать в Петроград узники, встретились представители американского и французского посольств граф де Робиен и Норман Армор. Робиен смог протиснутся сквозь охрану, чтобы пожать руку Николаю Михайловичу. События последних дней сильно подействовали на Великого князя. Он казался усталым и подавленным. Его брат Георгий, одетый в серую куртку и походную фуражку, внешне, наоборот, не изменился. Ему казалось, что Петроград ближе к Лондону, где живет его семья, и везут их только для того, чтобы отпустить с миром заграницу.

— Передайте Марии Георгиевне, — шепнул он Армору, — что у меня всё в порядке, и скоро я увижусь с ними.

— Сообщите нашим друзьям во Франции, — скороговоркой произнес Николай Михайлович, — что мы пока живы, но положение, без сомнения, серьезное.

Граф де Робиен кивнул.

— Посол сделает всё от него зависящее для Вашего освобождения.

За время короткого прощания только Дмитрий Константинович не проронил ни слова. Передавать приветы ему было некому, единственный близкий человек княгиня Татьяна Константиновна Багратион-Мухранская в уродливом поношенном платье и старой шляпе, обняв двух малолетних детей, стояла рядом.

Ей не разрешали ехать вместе с Великими князьями, поскольку она не была арестована. Робиен забронировал на её имя купе в том же поезде, но дочь поэта «К.Р.» хотела быть вместе со своими.

— Не положено разговаривать с арестованными! Разойдитесь! — неожиданно заорал на провожающих комиссар — безвкусно одетый пижон в пиджаке, перешитом из смокинга и огромном черном галстуке. Всем своим видом он вызывал у Робиена стойкое неприятие.

В ту минуту французу показалось, что, окажись когда-либо комиссар в его власти, разговор между ними не составил бы и четверти часа.

— Прекратите, проявите человеколюбие, — ответил он на окрик, — не видите, люди прощаются.

— Не положено! — снова заорал комиссар, но видя, что толпа его не поддерживает, осекся. — Хорошо, пусть прощаются. Большевики тоже люди, и они милостивы даже к врагам. Кстати, — он обратился к де Робиену, — у меня благородная французская фамилия — Конде.

— То же мне, принц, — не удержался Робиен и тут же добавил, — к счастью для нашей страны у Вас из французского только фамилия.

— Почему Вы так говорите? Я закончил гимназию и, знаете ли, имею представление о культуре!

— В таком случае, у вас есть шанс её продемонстрировать. Разрешите княгине Багратион из уважения к заслугам её предков поехать вместе с Великими князьями.

— Бывшими Великими князьями, — поправил Конде, — впрочем, в вагоне найдется место для женщины и детей. Я не возражаю.

Он, гордясь проявлением своего гуманизма, свысока поглядел на толпу. Княгиня Багратион-Мухранская бросилась к Великому князю Дмитрию и схватила его за рукав суконной куртки. Мы поедем вместе, нам разрешили!

В этот миг даже такой пустяк казался несчастным Романовым важным предзнаменованием, надеждой на возможное освобождение.

Армор перебирал в голове события последнего месяца и находил, что ситуация с каждым днем становилась всё напряженней. Еще недавно в Вологде обстановка казалась такой благополучной. Вокруг посольств кипела жизнь недовольного большевиками общества. Дипломаты осуществляли челночные поездки в обе столицы и каждый раз привозили новые сведения об антибольшевистском подполье. В Вологду один за другим приезжали известные в стране люди.

Однажды, еще в конце июня Армор увидел на улице знакомую личность. Кто бы мог подумать, по Вологде, несмотря присутствие Советской ревизии Кедрова, спокойно разгуливал депутат Всероссийского Учредительного собрания Николай Васильевич Чайковский. Армор видел его последний раз в американском посольстве в декабре. К лету Чайковский несколько изменил внешность, коротко подстриг волосы, подравнял бороду, но узнаваемости не потерял.

— Николай Васильевич, голубчик, Вы ли это? — приветствовал его Армор.

— Что Вы кричите, молодой человек! I am in the city incognito[21], — произнес он по-английски.

— Посол будет рад Вас видеть!

— Мы можем встретится на квартире, надеюсь за послом нет слежки?

— Не уверен, но у нас есть возможность обойти эти препоны. Назовите адрес.

Чайковский указал на дом известного в городе члена партии социалистов-революционеров Сергея Семёновича Маслова, также в свое время избранного в состав Учредительного собрания.

В тот же вечер Армор был у него в гостях.

— Одевайтесь, Николай Васильевич, пойдем в посольство.

Они зашли в дом по всем правилам конспирации с черного хода через сад с улицы Галкинской и поднялись по лестнице на второй этаж, прошли прямо в кабинет посла.

Френсис обнял старого знакомого, похлопал его по плечу. Он обменялись приветствиями. Армор как переводчик в этом разговоре был не нужен и поэтому отдыхал на диванчике.

— Как Вы оказались в Вологде, Николай Васильевич?

— Я направляюсь в Сибирь, бороться с большевиками.

— Зачем же так далеко, дел хватит всем и гораздо ближе Урала.

— Мы с товарищами уже все решили.

— Подождите, Вы, наверное, в курсе событий, которые назревают на Севере?

— Разумеется, и насколько я понимаю, хозяин дома, где я квартирую, Сергей Семёнович Маслов принимает в них непосредственное участие. Он, кстати, собирается в Архангельск.

— Поезжайте и Вы туда же!

— Зачем? Меня там никто не знает. Я уж лучше к себе на Урал, откуда избирался в Учредительное.

— Ошибаетесь, уважаемый Николай Васильевич. Ваша биография является идеалом служения народу, и сейчас как раз то время, когда такой человек, как Вы, может возглавить правительство независимой от большевиков части бывшей Империи.

— Вы предлагаете мне стать правителем?

— Вот именно, возглавить правительство независимой области, защитить его от большевиков, а там уж Вы, русские, сами решите, какую форму государственного устройства избрать.

— Только демократическая республика, социалисты-революционеры — единственная реальная сила против большевиков, — не задумываясь, ответил Чайковский.

— Не сомневаюсь, — сказал Френсис, — ваша партия в последний месяц делом доказала свою состоятельность. У вас поддержка народа. Особенно на селе. Россия — крестьянская страна, и поэтому за вашей партией будущее. Мы полагаем, Николай Васильевич, что войска Антанты только помогут свергнуть ненавистную народу клику Ленина. Далее свободная Россия сама определится со своим выбором.

— Вы полагаете, что я подхожу для этой роли?

— Разумеется, я Вас давно знаю и от лица Соединенных Штатов готов поддержать Вашу кандидатуру.

— Я должен подумать и обсудить с товарищами это предложение.

Вскоре Чайковский с липовыми документами начальника экспедиции по исследованию сельхозартелей и коммун Севера выехал на пароходе из Вологды. Он прибыл в Архангельск и в течение трех недель проживал на нелегальном положении. Он ждал событий, которые должны были вознести его к вершинам власти.

Обо всем этом Армор вспомнил, когда после отправки в Петроград Великих князей Романовых, пришел в посольство. Там был гость из Архангельска, английский капитан Маркграт. Он прибыл в Вологду, чтобы известить дипломатов: к перевороту все готово, главное препятствие для начала предприятия — нахождение посольств в Вологде.

Военные миссии, обсуждая накануне вопрос о возможности переждать время до подхода союзников за стенами Вологодского Кремля, пришли к выводу, что это чрезвычайно рискованная затея. Оставался один путь — уезжать.

Большевики, выполняя директиву Радека, всеми силами подталкивали дипломатов к отъезду. Они лишили их возможности пользоваться продовольственным пайком, перестали принимать телеграфные сообщения, арестовали тираж брошюры, подготовленной в посольствах, где были опубликованы тексты переговоров с большевиками. Советские власти в этих книжках выглядели весьма неприглядно, что и послужило причиной ареста уже готового пятидесятитысячного тиража.

Начальник Вологодской ЧК товарищ Уваров приказал сжечь весь тираж. Он не сомневался, что книга была уничтожена, и о ней никогда более никто не вспомнит. При этом представители Советской власти оставались любезными в общении и говорили, что все льготы посольствам будут немедленно восстановлены после переезда дипломатов в Москву.

Тем хуже для них, — сказал утром 23 июля на совещании руководителей миссий Френсис, — мы уезжаем из Вологды, сегодня же вечером в направлении Архангельска. Решение принято.

Собравшиеся не возражали.

Сказать выезжаем было легко, но в городе уже три недели было объявлено военное положение, и ничего без разрешения с самого верху не делалось. Тут уже не помогут ни связи, ни договоренности.

Вагоны, оплаченные на месяцы вперед, стояли на станции в тупике. Из них сгруппировали целый состав, куда кроме спальных вошли служебные и багажные вагоны.

— В России сделать что-либо неимоверно сложно, но это единственная страна, где самые невозможные вещи в конце концов случаются, — успокаивал Робиен племянницу французского посла. — Все устроится, и мы уедем отсюда.

Между тем переписка дипломатов Антанты с Наркоматом иностранных дел, которая возникла еще в начале месяца, продолжалась.

Чичерин прислал дипломатам очередную телеграмму:

«Я самым искренним образом прошу Вас покинуть Вологду, приезжайте сюда. Опасность приближается».

Нарком сообщал о каком-то надвигающемся сражении, которое непременно уничтожит все посольские дома вместе с имуществом и людьми. Дипломаты недоумевали, кругом было тихо.

К вечеру вагоны дипломатического поезда были составлены, пассажиры заняли свои места и стали ожидать отправления.

— Паровоза без разрешения из Москвы не будет, — предупредил начальник станции. Все время до этого он выражал союзникам симпатию и утверждал, что в течение часа в любой день отправит миссии из Вологды в нужном направлении.

— Как же так?

— А вот так, вы уедете, а я за всё отвечай. Извольте связаться с Москвой.

— Чичерин прислал телеграмму, в которой возражает по поводу нашего отъезда в Архангельск! — сообщил Нуланс, — Если у нас свобода выбора, то почему нельзя ехать туда, куда захотим?

— Архангельский Совет не принимает, — вступил в разговор Линдлей. — Я знаю этих товарищей, три недели назад имел удовольствие общаться. Видимо, они ещё не всё союзное имущество вывезли со складов, и свидетели им не нужны.

— Каких складов? Что вывезли? — забеспокоился итальянец Торетта.

— С Архангельских складов в Бакарице, там союзные склады военного имущества, которые большевики вот уже более месяца вывозят на пароходах вверх по реке.

— Но это же чужая собственность!

— Я тоже так думал, — сказал Линдлей, — но товарищ Павлин Виноградов из Архангельска, ссылаясь на комиссара Кедрова, объяснил, что все это оплачено кровью русских солдат.

— Демагоги!

— Это не только его мнение, это мнение руководства большевиков.

— Где Френсис? — спросил посол Франции. — Почему его нет с нами?

— Он вернулся в посольство, играет в покер и приказал известить его, как только получат результат, и все окончательно будет готово к отправке.

— Возмутительно!

Француз был искренне недоволен безразличным поведением дуайена дипкорпуса. Он считал, что американец должен быть здесь и внушать остальным чувство уверенности.

Неожиданно перрон оказался полон вооруженных солдат.

— В чем дело?

— Всем занять места в вагонах, никому не выходить. Нарушители будут арестованы и расстреляны.

— Напоминает Финляндию, — скептически заметил Нуланс, — нужно срочно возвращаться в посольства и рассылать протесты, а между тем Френсис играет в покер.

— Нельзя уходить, господин посол, все архивы упакованы, как только мы покинем состав, они тотчас угонят поезд в Москву и будут счастливы ознакомиться с нашими бумагами, — заявил де Робиен.

Граф вышел из поезда, чтобы проводить до площади одного из сотрудников, и тут же был арестован. Дипломаты взирали на это из окон вагона. Бесстрашная мадемуазель Фесса с распущенными волосами в одном халате выскочила из купе и бросилась на шею к секретарю посольства.

— Что они хотят с Вами сделать?

Ситуация действительно выглядела трагично. Рядом с хозяйкой билась в истерике горничная, он подумала, что де Робиена прямо сейчас расстреляют.

На подножке вагона рвал на себе волосы сербский посланник Сполайкович, но сходить на перрон не решился.

Нуланс выглянул в окно, увидел бедственно положение сотрудников и снова с грустью произнес:

— Подумать только, и всё это время Френсис играет в покер.

Положение спас Линдлей. Он заговорил по-английски с одним из солдат, и тот стал ему отвечать.

— Он латыш, до войны работал в Англии на заводе, — прокричал поверенный остальным дипломатам. Я сейчас узнаю в чем дело.

Тем временем арестованных французов увели. Дамы безутешно рыдали. Положение дипломатов все больше напоминало коллапс.

Неожиданно появилось должностное лицо, которое взяло на себя контроль за ситуацией вокруг поезда.

— Комисар Лапин, — представился он дипломатам. — Уполномочен охранять экстерриториальные вагоны.

— Верните наших людей! — закричал Нуланс.

— Не волнуйтесь, разберемся.

Через некоторое время де Робиен вернулся к поезду. Он пришел в сопровождении комиссара Лапина, который хотел отдать новый приказ по караулу, разрешить дипломатам курсировать между вагонами. Неожиданно начался ливень, и выполнять приказ стало некому, охрана просто разбежалась, спасаясь от дождя в здании вокзала.

— Прощаемся до утра, — сказал Лапин, — мы ожидаем телеграмму Чичерина.

Он был весь мокрый, и капли воды стекали по полям его шляпы.

Наступило 24 июля, спектакль, затеянный большевиками, продолжался. Целый день Френсис составлял аргументированный ответ на телеграмму Чичерина, обосновывая отказ дипломатов ехать в Москву. Теперь терпение потеряли все без исключения главы миссий, даже добродушный Линдлей.

— Скоро ли это все закончится?!

Чичерин опять прислал уклончивый ответ, в котором говорилось, что оставаться в Архангельске дипломаты не смогут и должны будут покинуть область в направлении Мурманска и далее следовать в Европу.

— Ну что же, — оптимистично заявил Френсис, — обстановка подскажет. Мы согласны на эти условия.

Около часу ночи уже 25 июля дипломатический состав наконец-то тронулся в путь. Робиен, который за сутки дважды пережил арест и сорвал голос, командуя распределением грузов по вагонам, притулился у окна.

Déjà vu[22]!

Когда-то весной он, Боже, как это было давно, измученный общением с большевиками на станции Белоостров, стоял у окна, смотрел на финские пейзажи и мечтал о возвращении на родину. С тех прошло почти полгода. Изменилась страна, из которой он уезжал весной и в которую был вынужден возвратиться спустя месяц. Изменился мир, в котором они жили все это время.

Робиен смотрел на башни Прилуцкого монастыря, едва различимые в сумерках еще нетемных северных ночей, любовался лунными отблесками на фоне исчезающей за окном исторической панорамы. Он точно знал, что поезд движется на Север, но не имел ни малейшего понятия, как их встретят в Архангельске.

«Нас несло навстречу новым приключениям», — пришла на ум заезженная фраза из романа. Она очень подходила к создавшемуся моменту, и он занес её вместе с воспоминаниями о той ночи в дневник.

Вологодский период в жизни посольств закончился, но эти пять с лишним месяцев пребывания дипломатов оказали такое влияние на местное общество, что, несмотря на полвека гонений и три десятилетия забвения, об этом событии до сих пор говорят в Вологде.

Жизнь многих жителей города разделилась на две части: до приезда дипломатов и после. Дипломатический корпус в 1918 году создал альтернативу революции, показав, что есть возможность для другой жизни, и Вологда радостно восприняла этот посыл.

Дипломаты уехали, оставив в городе полное надежд на возвращение прежней спокойной жизни общество, несколько подпольных организаций, готовых бороться за возрождение России.

Советская власть сначала недооценила значение дипломатического корпуса в жизни города, а когда поняла, что не учла настроения горожан, которые в большинстве своем летом 1918 года ждали прихода союзных войск и установления демократической формы правления под защитой штыков Антанты, с остервенением бросилась уничтожать недовольных.

Дипломаты Антанты с берегов Белого моря следили за тем, что происходит в Вологде, но повлиять и, тем более, помочь уже не могли.

Вначале они наивно полагали, что отъезд в сторону Архангельска будет временной мерой. В зданиях посольств и миссий для охраны помещений были оставлены сотрудники, а представители американской военной миссии заплатили за аренду дома Раскина на год вперед.

События августа 1918 года должны были решить не только судьбу Вологды, но, весьма вероятно, и всей России, Союзники решительно взялись за дело и надеялись на скорый результат. Никто не предполагал, что большевики окажут Антанте серьезное сопротивление.

В тяжелые дни середины июля, когда Москва была на военном положении, а Локкарт благодаря своим интригам находился на волосок от ареста, Мария Бенкендорф старалась не покидать квартиру английского представителя в Хлебном переулке. Телефонный звонок прозвучал, когда англичанина не было дома, он отбыл куда-то по делам. Звонок стал для неё полной неожиданностью.

Мужской голос с характерным прибалтийским акцентом просил гражданку Бенкендорф выйти в сквер.

— Для чего? — спросила Мура, — В городе стреляют, и я боюсь выходить из квартиры.

— Не бойтесь, Вы будете в полной безопасности. Собирайтесь и выходите. Вас уже ждут.

Посоветоваться было не с кем. В голосе говорившего по телефону, несмотря на учтивый тон, она чувствовала силу, которой следовало подчиниться. Мура накинула кофту, схватила сумочку, выскочила из подъезда. В глубине сквера стояла машина. Мура огляделась по сторонам. На скамейке она заметила мужчину в фетровой шляпе. Подошла.

— Здравствуйте, Мария Игнатьевна.

Все тот же прибалтийский акцент, она узнала его.

Боже мой, это Петерс!

— Не удивляйтесь нашей встрече, она неслучайна.

— Я полагаю, — промямлила Мура.

— Я пригласил Вас для того, чтобы спросить о ваших детях, которые остались в Эстонии.

— Я не знаю, у меня давно уже нет с ними никакой связи, в Йенделе немцы. Няня пишет с оказией, сообщает, что все нормально, просит денег. Раньше я отправляла переводы почтой, теперь это невозможно. Бедные мои дети!

— Вы знаете, кем я теперь работаю?

— Да. Нет. Точно не знаю, все так изменилось за последние дни…

— Я председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии.

— Ох! — Мура присела на скамейку.

— Как вы догадываетесь, я многое могу, в том числе и помочь Вам повидать детей.

— Правда? Спасибо! Но как?

— Наши ребята имеют надежный коридор на границе, по нему Вы попадете в Йендель и увидите своих детей, передадите деньги в конце концов.

— Я что-то должна сделать за это?

— Вы догадливы! Но не бойтесь, это не касается Вашего дружка Локкарта. Хотя о его связях с партией левых эсеров нам хорошо известно.

— И все-таки?

— Буду откровенен. Мои земляки в Латвии поднимаются на борьбу с немецкой оккупацией. Сил и, главное, денег недостаточно. Вы имеете связи с англичанами. Познакомьте моих земляков с капитаном Кроми, у него как раз есть то, что им необходимо. Кроми ненавидит немцев и, думаю, поможет освобождению Латвии и Эстонии от тевтонских варваров.

— Наверное…, — неуверенно протянула Мура. — Я давно не виделась с капитаном, он приезжал несколько раз в Москву, но к нам не заходил. Дела, знаете ли.

— Знаем. Мы все знаем о его делах и в Москве, и в Петрограде. Именно поэтому просим Вас познакомить его с прибалтийскими патриотами. Ему этот разговор будет очень интересен, а Вы ничем не рискуете.

— Я согласна, когда можно выехать?

— Завтра, на Ваше имя в кассе будет оставлен билет до Петрограда. Там вас встретят.

Вечером Мура заявила Локкарту, что ей нужно срочно уехать в Йендель проведать детей. У неё болит сердце от неизвестности и она должна быть там.

Локкарт пробовал убедить её подождать. Бесполезно. Мура собрала чемодан и решительно сказала, что утром уезжает.

— У тебя хотя бы есть билет? Я могу помочь, — предложил Локкарт.

— Спасибо, подруга работает в кассах на Николаевском вокзале, она уже все купила.

18 июля Мария Бенкендорф поездом отбыла в Петроград. Локкарт дал телеграмму Кроми, и тот приехал встречать её на вокзал. Мура увидела капитана, подошла и молча обняла.

— Как же я соскучилась по тебе.

— Поедем в посольство, там для тебя готов завтрак, накрыт стол, всё как раньше.

Они сели в авто и поспешили на набережную. Кроми заметил сзади автомобиль, который подозрительно быстро ехал за ними в том же направлении.

— Хвост, держись, — он свернул во двор дома и, петляя по питерским закоулкам, выехал на другую улицу, — Оторвались. Кто бы это мог быть? За мной давно не следят так открыто.

— Не знаю, — тихо ответила Мура, — может, показалось. Она догадывалась, что за автомобиль это мог быть, и кого он должен был встретить, но промолчала. В конце концов, это не её забота, ей главное попасть в Йендель.

Сутки пролетели незаметно. Кроми, как и весной, будучи истинным командиром, быстро привел свой корабль к цели и поразил её. Мура сдалась. Она снова оказалась в объятиях мужчины, связь с которым не имела для нее никакого смысла, зато таила в себе много опасностей. Вдруг Локкарт узнает, или Петерс пронюхает об их отношениях и начнет шантажировать. Впрочем, этот наверняка все знает. Боже мой, куда ей деваться! А ведь она просто хочет обычного женского счастья, семьи, мужа, детей. Вместо этого одни романтические приключения, и ни семьи, ни детей рядом.

— Ты знаешь, — сказала она на следующее утро Кроми, — я сегодня уеду. Я не знаю, как и на чем, но уеду обязательно. Я должна попасть к детям в Йендель.

— Это не так далеко, — потянувшись, ответил Кроми, — особенно если знать, как и куда идти.

— Ты мне поможешь?

— Постараюсь, но с одним условием.

— С каким?

— Ты уедешь не сегодня?

— А когда?

— Завтра или послезавтра.

— Хорошо, согласна на завтра, но ни днем позже.

21 июля Мура Бенкендорф в крестьянском наряде на телеге выехала в сторону линии фронта. Проводить их на границе вызвались два парня латыша, невысокого роста, худощавые, светловолосые. Они дезертировали из армии и теперь зарабатывали тем, что проводили желающих в оккупированную немцами зону.

— Вы из Риги? — Спросила одного из них Мура. Ей показалось, что это бывший студент и, следовательно, он мог учиться там в университете.

— Да, — певуче ответил латыш, — оттуда.

— А почему не едете домой?

— Что там дома? Есть нечего, кругом немцы, вот прогоним их и тогда вернемся.

— Ой, — Мура вспомнила, что должна была познакомить с Кроми таких же латышских парней, которые хотели бороться с немцами. Те так и не появились. Если захотят, представлю их на обратном пути капитану, латыши борются за свою независимость, значит их много, не помогу одним, помогу другим.

Переход прошел гладко, и уже на следующий день Мария Игнатьевна со слезами обняла детей. Она пробыла в Йенделе шесть дней, больше не могла, обещала латышам выйти в условное место. Обратная дорога затруднений также не вызвала, разве что пеший переход по болоту. Латыши были пунктуальны, точно в срок привели её в деревню, куда приехал Кроми. Мура увидела капитана, бросилась на шею.

— Слава богу, все живы, и переход прошел благополучно. Ты скучал?

— Да, милая. Поедем скорее, в посольстве все готово к твоему возвращению.

— Френк, я хочу тебе представить этих ребят, они латыши, желают бороться с немцами за свободу Латвии.

— На самом деле? — Кроми обернулся к проводникам.

— Разрешите представиться, — по-военному отрапортовал студент из Риги. — Шмидхен.

— Ян Спрогис, — представился второй парень.

— Ты за них ручаешься? — спросил Муру Кроми.

— Вполне, они мне так помогли на границе.

— Хорошо, господа, третьего дня я жду Вас в посольстве Великобритании, если Вы действительно готовы сражаться против немцев, нам есть о чем поговорить.

Из посольства Мура позвонила Локкарту в Москву. Он был обрадован, сказал, что произошло столько событий, что не хватит и вчера, чтобы рассказать о них. Локкарт просил Муру скорее приехать назад. Кроми стоял рядом у телефона и отрицательно крутил головой.

— Я приеду послезавтра, — сказала Локарту Мура, — в Петрограде я должна повидать знакомых, мы условились.

Что тут поделать? Локкарт смирился. Едва трубку телефона положили на место, Кроми схватил Муру и поволок в спальню.

— У нас есть целые сутки, это двадцать четыре часа счастья, которые я никому не отдам, — шептал капитан, — Из-за тебя я остался в России, не знаю, вернусь ли я на родину, но я ни о чем не жалею, я был полезен своей стране, я был любим, и, если мне будет суждено дожить до старости, я буду вспоминать 1918 год как лучший год в моей жизни.

Через день, как и обещала, Мура уехала в Москву. Кроми встретился с латышами.

— Вы воевали?

— Да, разумеется, — Шмидхен назвал номер латышского полка имя и фамилию командира.

— Хорошо, — одобрил Кроми, — а что, собственно, Вы от нас хотите?

— Мы не знаем, — в один голос ответили латыши, — мы хотим бороться с немцами за освобождение нашей Родины от германской оккупации, за установление там свободной народной власти.

— Вы большевики?

— Нет, мы дезертиры, не хотим участвовать в уничтожении русского народа руками латышских парней. Большевики пользуются тем, что наша родина, под немцем и командуют латышами, как будто знают, что им некуда податься.

— А разве латыши не есть железная гвардия большевиков?

— Нет, многие ненавидят Советы, и все без исключения хотят домой в Латвию, вот поэтому мы и желаем бороться за освобождение нашей страны от немцев.

— Похвально, господа! А теперь представьте себя на моем месте и спросите, почему я должен вам верить?

— Пойдем, Ян, — Шмидхен с ненавистью посмотрел на Кроми, — мой дядя всю жизнь ломил на шахтах в Ланкашире и ничего от англичан кроме грубости не слышал.

— Не надо горячиться, господа, Вы должны меня понять, я же вас не знаю. А вдруг ваш дядя — товарищ Петерс из ЧК? Он кстати, тоже трудился до революции в Британии на угольных шахтах.

Латыши переглянулись.

— В нашем полку был Петерс, и не один, это распространенная в Латвии фамилия, как Петров у русских. Мы не можем сказать о нем ничего определенно.

— Так вы его не знаете?

— Кого, Петерса? Знаем! Гуннара Петерса знаем, Мартина Петерса.

— Якоба Петерса слышали?

— Нет, этот не из нашего полка.

«Туговаты на ум ребята, — подумал Кроми, — но это ничего».

— Хорошо, я вам помогу, приходите в начале августа, я подумаю, как подсобить вашему делу.

Рейли уехал из Вологды 20 июля, через три дня после Радека. Он был свидетелем его разговора с Линдлеем, высидел больше двух часов за дверями и остался незамеченным. Даже Калисфена не знала, что он в доме. Не знал об этом и Линдлей, консул Бо сохранил местонахождение секретаря вице-консульства в тайне по простой причине: он, как и Рейли, имел отношение к той же организации и, разумеется, прикрывал товарища по оружию.

Вологодские чекисты сразу же после отъезда Радека взялись разоблачать контрреволюцию, которая свила гнезда в посольских апартаментах. Впрочем, до самого отъезда дипломатического корпуса они действовали осторожно.

Зато после 25 июля, когда Вологда утратила статус Дипломатической столицы развернулись вовсю. Счет арестованных шел на десятки. Некоторые признавались, что контактировали с представителями военных миссий, часто упоминалась фамилия секретаря британского вице-консульства Гиллеспи.

Начальник Вологодской ЧК Уваров отдал приказ о задержании англичанина. В списках дипломатов, уехавших в Архангельск его не было. Личная неприкосновенность, которой так бравируют дипломаты, хороша в мирное время, но когда идет война, на эти бумаги мало кто обращает внимания. Тем более что Британия не признала Советскую республику и, следовательно, никакие иммунитетные бумаги не действовали.

Кто-то из задержанных сказал, что Гиллеспи, вероятно, русский или еврей, уж слишком хорошо говорит, правда с легким южным акцентом, как житель Одессы. Приказ о розыске и задержании его последовал незамедлительно.

Но что они могут, эти вчерашние рабочие, эти революционеры, пол жизни гремевшие кандалами на этапах! Рейли загодя обманул их всех. Он наклеил короткие усики, оделся в кожаную куртку, краги. На лбу приспособил большие очки, как у авиаторов или шофферов. В таком виде англичанин стал совершенно неузнаваем. Он явился в канцелярию губерского исполкома, предъявил свои настоящие документы на имя Рейли. Машинистка заглянула в черный список, такая фамилия не значилась. Рейли попросил выписать ему бронь на поезд в Москву через Петроград, выразительно глянул на девушку своими черными глазами и протянул шоколадку, презент.

Машинистка покраснела и быстро напечатала разрешение на приобретение билета «английскому подданному Сидилю Рейли». Сидней поморщился: «дура безграмотная»; вежливо поблагодарил, поставил печать в канцелярии и отбыл из Вологды.

Второй экземпляр разрешения остался в бумагах Вологодского исполкома главным свидетельством пребывания в городе знаменитого агента британской разведки.

26 июля, когда был отдан приказ об аресте Гиллеспи, Рейли находился в Петрограде в гостях у одной приятной дамы и готовился отбыть в Москву. Все важнейшие дела теперь были только там. Накануне он встретился с капитаном Кроми.

Капитан рассказал ему о двух латышах, желающих воевать с Германией. Рейли заинтересовался, и в первый день августа они встретились вчетвером в британском посольстве. Разговор был долгий, Рейли задавал латышам вопросы, те отвечали. Больше всего англичан интересовало отношение латышских стрелков к Советской власти. Кроми слышал это уже во второй раз, и у него пронеслась мысль, что латыши говорят как-то заученно. После ухода гостей он поделился этим соображением с Рейли.

— Я ничего не заметил, — сказал тот, — обычные не очень грамотные прибалтийские парни, упрямые и, думаю, жадные до денег. Есть великолепный способ проверить их порядочность.

— Говорите, Сидней, — ваш опыт мне очень интересен.

— Мы дадим им утку: пакет с деньгами и компрометирующий документ на кого-либо из известных людей. Если это обычные жулики, они скроются с деньгами, если последуют репрессии, значит новый председатель ЧК Якоб Петерс всё-таки кому-то из них дядя.

— Но должен быть соблазн?

— Разумеется. Я положу в пакет 12000 рублей. Им такие деньги и не снились. С ними в пакете будет лежать письмо на имя Радека, сообщающее, что эти деньги есть плата за его отличную провокаторскую работу в Вологде.

— А что случилось?

— Он выступал на митинге в железнодорожных мастерских и призвал рабочих объединиться вместе с немецкими солдатами против англичан и французов.

— В самом деле?

— Это факт, и несколько сотен свидетелей. Об этом даже в газетах писали. Радека рабочие хотели побить, но он замахал пистолетом и заорал, что с Вологдой будет тоже, что случилось с Ярославлем.

— Какой интересный коммунист этот Карл Радек, с ним надо быть осторожнее даже ближайшим соратникам! — покачал головой Кроми.

— Вот поэтому. Ленин лично просил Рэнсома приглядеть в Вологде за Радеком, — заметил Рейли. — Он говорил об этом Линдлею, а я слышал. Приглядел, называется. Вот мы и представим, будто Радек — немецкий агент.

— Этим большевиков не удивишь, там все агенты.

— Знаете, Френк, я не разделяю этой теории насчет немецкого хозяина большевиков. Конечно, Ленин заигрывал с немцами, боролся с царским правительством против войны, был пораженцем, наверняка брал у немцев деньги на дело революции, но вряд ли был их агентом. Он просто воспользовался ситуацией, гениально воспользовался, я Вам скажу, подобрал ни много ни мало шестую часть земли и вот уже более полугода делает со страной все, что хочет. Это поступь титана.

— Вы хотели сказать тирана?

— Да, в данном контексте это одно и тоже. Мы сейчас даем деньги всем, кто попросит на борьбу с большевизмом, и что? Теперь все они будут считаться агентами британской разведки? Да полстраны наберется таких агентов.

— Давайте все же вернемся к нашим латышам. Для чего, собственно, они нам нужны?

— Для того же, зачем были нужны большевики Генеральному штабу германской армии. С целью свержения существующего строя.

— Но не силами же этих двух дезертиров.

— Конечно нет, но у них остались земляки, недовольные Советской властью, их, латышей, в Москве много. Они реальная организованная сила и, если они пойдут против большевиков, тем не устоять. Поэтому начнем игру с нашими парнями, прощупаем их на предмет общечеловеческих слабостей.

Через несколько дней Шмидхен и Спрогис выехали в Москву, имея при себе пакет с деньгами и компрометирующими Радека сведениями. Локкарт получил пакет в полной сохранности. В нем было письмо от Кроми, бумаги про Радека и деньги. На месте были даже условные ниточки, которые Кроми как бы невзначай, приклеивал к каждой посылке.

Локкарт посмотрел на парней: простые лица, честные, прямые люди.

— Я благодарю вас, господа, за работу, — сказал он латышам, — вот ваш гонорар, пока небольшой, но дальше сами понимаете, все может случиться. Он открыл кошелек и подал каждому по пятьсот рублей. Латыши радостно заулыбались.

— Нам такие деньги и за месяц не заработать.

— То ли еще будет, господа. Мы умеем щедро платить за услуги. Поживите пока в Москве. Пообщайтесь с земляками. Мы вас найдем по адресу проживания. Напишите его на листке бумаги.

В тот же день на столе у Петерса зазвонил телефон. Кто-то сказал по латышски:

— Коготок увяз.

— Всей птичке пропасть, — ответил председатель ВЧК. Он понял, что план удался.

Утро 26 июля покинувшие Вологду дипломаты встретили в пути. Слуга американского посла Филип Джордан в поездах всегда чувствовал себя главным. Еще до службы у Френсиса он работал проводником пульмановского вагона.

Этот островок роскоши на транспорте был достижением американской инженерной и дизайнерской мысли. Начальники всех уровней говорили Филипу: люди платят за комфорт, проводник в поезде обязан это комфорт обеспечить. Конечно, здесь в России у дипломатов в поездах нет таких роскошных интерьеров, как в Америке и Европе. Всё, что получше, уже давно реквизировано большевиками, но и то, что есть: отдельные купе с занавесками и бельем всё равно по революционным временам — это высший класс, ибо основная часть пассажиров вынуждена ютится в общих вагонах или, того хуже, в теплушках.

Филип посмотрел за окно. Перед ним простирался однообразный пейзаж: белоствольные березы и темные ели на многие мили вокруг. Чем дальше они продвигались к северу, тем меньше было обработанной земли с посевами различных культур и все больше встречалось леса.

«А ведь это огромное богатство, — рассуждал слуга, — достаточно любому деловому человеку взять эти леса в концессию, и в кратчайший срок он осуществит американскую мечту, станет миллионером».

— Филип, — услышал он голос посла, — принеси кофе.

— Слушаюсь, господин губернатор!

— Ты знаешь, я очень волнуюсь за Армора, он остался в Вологде во главе миссии и сейчас наверняка держит с большевиками сражение за наш дом. Они точно попытаются выселить оставшихся дипломатов из посольских особняков.

— Полагаю, что господин Армор достаточно энергичный джентльмен, чтобы решить этот вопрос, — вступил в разговор личный секретарь Эрл Джонсон. Он весьма ревниво относился к Норману Армору, понимая, что статус первого секретаря посольства и, де-факто главного помощника посла, позволяет тому иметь свое мнение и, более того, рекомендовать к исполнению какие-то собственные идеи. Личный секретарь, напротив, всего лишь статист. Теперь, когда Армора нет рядом, роль его, Джонсона, при после должна неизмеримо возрасти.

Поезд начал тормозить, скоро станция.

— Я пойду на перрон, куплю что-нибудь к обеду, — сказал Джордан, — на станциях всегда торгуют свежим и горячим.

— Я тоже пойду, прогуляюсь и узнаю новости, — добавил Джонсон.

На удивление, поезд стоял на станции довольно долго. Кого-то ждали.

— Господин губернатор, — вам телеграмма от комиссара Кедрова. Он приказал задержать наш поезд и хочет лично с Вами поговорить, — Джонсон вернулся в купе с новостями.

— Знаю я эти разговоры, он опять начнет старую песню о поездке в Москву. Эта хитрая лиса Чичерин не успокоится, что вышло не по нему, и будет ставить нам палки в колеса. Я плохо себя чувствую, скажите офицерам в военной миссии, пусть поговорят с ним, и будем продолжать нашу поездку.

Через несколько минут на встречный путь действительно прибыл состав с комиссаром Кедровым. Капитан Принс из военной миссии при посольстве направился к штабному вагону, но быстро вернулся назад.

— Господин посол, комиссар Кедров сообщил мне, что в Архангельске нас ждет судно, и мы можем немедленно отправиться в сторону Мурманска или Кандалакши, где найдем войска союзников. Никто дипломатам в этом путешествии мешать не будет, они могут не сомневаться.

— Не знаю, я Кедрову не верю, наш консул в Архангельске Феликс Коул сообщал мне о его делах. Именно он ограбил союзников, приказав вывести всё самое ценное со складов в Бакарице, он арестовал в Архангельске многих достойных людей. От этого товарища можно ожидать любой неприятности.

— Смотрите, господин посол, месье Нуланс тоже желает поговорить с Кедровым, он спешит к нему навстречу.

Френсис выглянул в окно. Действительно, посол Франции Нуланс, выйдя на перрон, быстрым шагом продвигался навстречу штабному вагону большевиков. Когда расстояние между ним и вагоном уменьшилось так, что личность французского посла стала узнаваема, поезд Советской ревизии неожиданно дал гудок и начал медленно отходить от станции.

Нуланс замахал руками. Где там, поезд, не останавливаясь, пошел в сторону Вологды.

Френсис покачал головой:

— Пойдите, Джонсон, узнайте, что за беда приключилась у французов?

Личный секретарь вышел на платформу. Нуланс что-то горячо начал объяснять ему, Джонсон кивал. Паровоз дал гудок, все поспешили к вагонам.

— Ну что там, Эрл?

— Господин Нуланс узнал, что у большевиков в поезде находится несколько арестованных в Архангельске французских граждан, и среди них офицер, и хотел потребовать их освобождения.

— Большевики, разумеется, его не услышали?

— Он был очень возмущен этим фактом и сказал, что будет телеграфировать Чичерину.

— Могу побиться об заклад на сто долларов, я знаю, что скажет Чичерин.

— Губернатор, с вами никто спорить не станет, все понимают, что Вы правы, и это пустая трата денег, Чичерин, разумеется, будет предлагать ехать в Москву и решать все проблемы на месте.

— Действительно, это знает даже Филип! — разочарованно буркнул посол.

Поезд набирал ход. На станции слуге сказали, что завтра они обязательно доберутся до Архангельска, и он поспешил разнести эту новость всем пассажирам посольского вагона.

— Боже мой, как я хочу в Америку, — мечтательно говорил Джордан, — надеюсь, наши приключения в большевистском аду закончились.

В пятницу 27 июля утром дипломатический поезд прибыл в Архангельск. К огромному удивлению послов на выходе их встречал духовой оркестр.

— Совсем как в старые времена, — улыбнулся Филип. В других местах их с оркестром не встречали.

— Кто распорядился насчет музыки? — спросил он проходящего железнодорожника.

— Так никто, заведено эдак, поезда встречают с оркестром.

— Какой приветливый город, — снова улыбнулся Филип.

На перроне выстроилась внушительная делегация. В числе встречающих были все консулы стран Антанты в Архангельске, местное большевистское руководство и ответственные товарищи из Москвы. После приветствия представитель большевиков заявил, что судно для дипломатов готово, оно стоит на рейде Двины и они могут немедленно отправляться, куда захотят.

— У нас есть предписание вас не задерживать, — сказал представитель Архангельского Совета.

— Позвольте, — возразил Френсис, — вы что, нас выпроваживаете?

— Выполняем указание Москвы.

— Нам никто не может указывать, мы представители суверенных держав, союзники России, и будем находится в стране столько, сколько скажут наши правительства, — важно заметил Френсис.

— У нас нет других указаний, кроме тех, чтобы предоставить вам судно.

— Нас в поезде больше 150 человек, включая прислугу, — вступил в разговор Нуланс, — этот пароход явно недостаточен для такого количества людей, к тому же у нас много багажа.

— Мы дадим вам еще судно.

Оба посла переглянулись и, не сговариваясь, ответили.

— Мы никуда не поедем.

— Не имеем полномочий покидать Россию. Благодаря господину Радеку мы около трех недель были лишены возможности телеграфировать правительствам. Мы требуем, чтобы нам разрешили связаться с нашими странами и получить указания.

— Невозможно, никаких указаний на этот счет не поступало.

— Так свяжитесь с Москвой и получите свои указания! Ленин, Троцкий, Чичерин или еще кто должны ответить!

— Мы не поедем еще и потому, — совсем некстати включился в разговор Нуланс, — что в Белом море дежурят немецкие подводные лодки, и вы хотите подставить этот корабль под их торпеды. Ничего не выйдет, мы требуем эскортное сопровождение!

— Где же мы всё это возьмем? — недоуменно развел руками представитель большевиков.

— Где хотите, без сопровождения боевых кораблей мы не двинемся с места.

— Позвольте нам телеграфировать в Кандалакшу, — спросил Линдлей, — за нами пришлют миноносец сопровождения.

— Британский флот и так позволяет себе слишком многое, если военные корабли Англии появятся на подступах к Архангельску, мы откроем огонь, — ответил кто-то из большевистской делегации.

— Хорошо, — сказал Френсис, — какое решение принимаем? Телеграфируем правительствам и ждем ответ?

— Вы ждете наш ответ, а мы телеграфируем в Москву и получим там разъяснение, — надменно ответил представитель Совета, — мне надоело это препирательство, поедем — не поедем. Ждите!

Большевистская делегация взошла на катер и переправилась на другую строну реки непосредственно в город. Дипломаты в растерянности остались на станции.

— Какого черта Вы полезли с этими подводными лодками, господин посол, — обрушился на Нуланса Френсис, — я дуайен дипкорпуса, и позвольте мне решать общие задачи.

— Я высказал свою точку зрения, мы же не хотим быть потопленными на этой старой посудине, когда до победы над германцами осталось совсем немного.

— Осторожность — мать успеха, — заметил Линдлей, — хотя, конечно, отказавшись ехать, мы сами себя поставили весьма в щекотливое положение. Могу доложить, что для этих людей все мы — контра, буржуазия, которую надо пускать в расход. Посмотрите, представитель едва сдерживался, чтобы не отдать приказ о нашем аресте. Хорошо, что в здесь нет товарища Виноградова, я с ним имел разговор в начале июля. Он бы не сомневался, что делать! Я считаю, что мы должны соглашаться и уезжать отсюда.

— Хорошо, — сказал Френсис, — но где большевики? Они оставили только караул, как будто мы отсюда — с края земли можем куда-то деваться.

— По-моему, мы в ловушке, — заметил Линдлей. — Я вижу на рейде британский торговый флаг, надо связаться с капитаном этого судна, может быть, нам придется воспользоваться его услугами.

— Он будет нам подчиняться?

— Разумеется, на то я и поверенный в делах.

— Разрешите доложить, — в разговор вмешался американский консул в Архангельске Феликс Коул, — я поддерживаю идею о немедленном отъезде, обстановка в городе очень сложная, большевики ожидают восстания. В Архангельске много офицеров, говорят, есть представители Учредительного собрания, все они агитируют против большевиков.

— Да, да, — закивал Френсис, — наверное, это правда и подумал: «Значит, Чайковский добрался благополучно и избежал ареста. Какой молодец!»

— По-моему, все ясно, — сказал Нуланс, — надо ждать возвращения большевиков.

Дипломаты разошлись по вагонам. Ожидать возобновления переговоров пришлось более суток. Всё это время представители власти загружали телеграф переговорами, не догадываясь, что служащие передающего узла сочувствуют союзникам и через надежных людей делятся с ними информацией. В конце концов, содержание московских телеграмм, предписывающих принять меры к задержанию послов на территории, подконтрольной Советской власти, стало известно и самим дипломатам.

— Надо немедленно соглашаться и уезжать отсюда, роль заложника меня никак не прельщает, — сказал Линдлей.

— Согласен с Вами. К тому же у нас всё равно нет связи, и решение мы должны принять самостоятельно, — подвел итог Френсис.

Нуланс промолчал, что он мог возразить? Француз хорошо запомнил детали этих переговоров и в дальнейшем в своих мемуарах постарался вывернуть так, что только благодаря ему дипломаты смогли организовать отъезд из города. Доброго слова в адрес коллег по корпусу в этих воспоминаниях не нашлось.

Когда большевистская делегация снова появилась на станции, дипломаты сразу же стали говорить об отъезде, как деле совершенно решенном.

Представители Архангельского Совета этого не ожидали. Нуланс громко требовал для кораблей вооруженного сопровождения. Большевики согласились дать траулер с пушкой для защиты от немецких субмарин.

— Это судно необходимо вернуть в самые кратчайшие сроки, — настаивал представитель Совета, — сразу же по прибытию в Канадалакшу дайте гарантии, что не станете удерживать траулер.

Френсис, не раздумывая, подписал бумагу.

— В качестве представителя власти с вами поедет комиссар Лапин, он знает европейские языки и уже вам знаком.

Комиссар Лапин, тот самый, что командовал солдатами на вологодском вокзале, а потом сопровождал дипломатов в поезде до Архангельска снова оказался на высоте положения. Он представлял власть, и дипломаты от его мнения зависели. Впрочем, особого желания ехать в Кандалакшу, оккупированную англичанами у него не было. Поэтому Лапин предпочитал вести себя по отношению к иностранцам лояльно и даже рассказал историю, переполошившую посланника Сербии. Он сообщил, что его отец француз, а мать сербка из Словении, и настоящая его фамилия Лапайне.

— Многовато большевиков с французскими фамилиями, — скептически заметил де Робиен. — В Вологде комиссар француз Конде, здесь — Лапайне, произнес он, сделав ударение на последнем слоге.

— Я, господин дипломат, не виноват, что рожден на Балканах и во мне бурлит революционная кровь гайдуков.

— А по виду Вы не похожи на пролетария! — заметил Линдлей, оглядывая щеголевато одетого комиссара, — носите галстук и шляпу.

— Товарищ Чичерин тоже из дворян, а дело знает!

— Похвальная аналогия, — усмехнулся де Робиен, — Чичерин действительно мастер интриги, нам пишет одно, вам — другое, а делать велит третье.

Лапин-Лапайне сделал вид, что не понял намека третьего секретаря посольства.

Представители Архангельского Совета усиленно тянули время, стараясь задержать дипломатов как можно дольше. Прошли еще сутки, прежде чем шумная колония иностранцев с багажом и архивами расположилась на двух судах, зафрахтованных французским консулом в Архангельске.

Нуланс по этой причине взял для себя лучший корабль, где разместил посольство и членов французской колонии. Френсис был вынужден довольствоваться вторым судном.

— Ваш консул мог бы действовать порасторопнее, — съязвил француз, — он женат на русской и должен был поскорее решить с большевиками наши вопросы.

Френсис не ответил, он только что получил от Коула информацию, что большевики задерживают отправку посольств, стараясь оттянуть интервенцию, о которой в городе говорят открыто.

— Они вывозят с Бакарицких складов оружие вверх по реке, это значит, что город большевики намерены сдать. Здесь у них около семи тысяч солдат и рабочие дружины. Этого достаточно для сопротивления. Но их поспешные сборы говорят об обратном. Посольства своим приездом подарили им трое важных для переброски грузов суток, — докладывал консул.

— Не выдумывайте, Феликс, дни большевиков сочтены, в городе готов переворот, но правда Ваша в том, что в этот момент мы здесь крайне нежелательны, поэтому посольства немедленно уедут и вернутся сюда, когда все будет кончено.

— Я подчиняюсь Вашим указаниям, но не одобряю их. Вы знаете мою позицию.

— Я читал Ваш меморандум, но позицию знать не желаю, торговать можно только с надежными партнерами, а не с большевиками, которые открыто крадут союзные грузы.

— Они говорят, что все это оплачено русской кровью на фронтах империалистической войны.

— Где-то я уже слышал это бред, — сказал Френсис.

Все время сборов Линдлей не находил себе места. Он возвращался, не имея представления о судьбе своей экономической миссии. Миссия Кларка после сепаратных переговоров с Радеком уехала в Москву, и от неё нет ни одного сообщения. Кларк и его сотрудники могли быть арестованы или содержаться как заложники. С началом интервенции их вообще могут расстрелять. Зачем он доверился этому Радеку и отправил миссию в неизвестность! Ситуация разрешилась неожиданно. В последний момент из рейсового поезда, пришедшего из Петрограда, к вящему удовольствию Линдлея вышла британская экономическая миссия во главе с Кларком. Переговоры о торговле, как и следовало ожидать, кончились ничем.

«Все, — выдохнул поверенный в делах, — теперь у нас нет препятствий для немедленной высадки союзных войск. Конечно, в Москве остается Локкарт, но эта лиса как-нибудь выкрутится, в конце концов, это он водил дружбу с большевиками и должен теперь получить плоды с подросших саженцев своих отношений».

После долгих мытарств на исходе ночи оба корабля с дипломатами под французским и американским флагами вышли из города и медленно направились в сторону моря, держа курс на Кандалакшу. Измученные граждане стран Антанты уснули, кто где мог. Они не верили своему счастью, настал конец всем мучениям. Правда впереди было опасное путешествие по Белому морю и вероятность быть атакованными немецкой подводной лодкой. Траулер с пушкой на палубе, предоставленный большевиками для охраны судов был слабой защитой на случай нападения, но другой не было.

— Сморите, господа, военный корабль!

На обоих судах началась паника. Корабль приближался, наступили минуты страшного напряжения и вот… на судах с облегчением рассмотрели развивающийся на флагштоке «Юнион Джек». Это английский эскадренный миноносец патрулировал Белое море в поисках немецких лодок. Пассажиры повеселели, а Линдлей приказал капитану салютовать британцам.

На следующий день посредине морской равнины путешественники неожиданно для себя увидели острова. Из воды поднимались крепостные стены и башни.

— Соловки, — разнеслось по палубе.

— Северное чудо света, монастырь на безжизненных скалах!

Пассажиры высыпали на палубу и долго наблюдали соловецкие пейзажи. До Кандалакши оставалось несколько часов пути.

В 1916 году в эти места до того девственно дикие пришла ветка Мурманской железной дороги, началось строительство пристаней, и маленькая рыбацкая деревушка быстро превратилась в барачного вида поселок, какие всегда возникают при большом строительстве. Англичане пришли сюда в конце июня 1918 года. Первоначально они противодействовали наступлению пронемецки настроенных белых финнов. Кандалакша стала для британского флота превосходной военной базой на Белом море.

Когда вопрос о союзной интервенции был решен, поселок превратился в важный стратегический объект. Именно сюда и прибыли корабли с дипломатами.

Линдлей, как представитель Великобритании, сразу же взял ситуацию в свои руки. Он телеграфировал в Мурманск генералу Пулю и потребовал немедленного начала военной экспедиции в Архангельск. Френсис поддержал английского коллегу.

Но не тут-то было. Генерал Пуль и адмирал Кемп, удобно устроившись в Мурманске, не горели желанием идти в Архангельск.

— Я настаиваю на немедленной отправке военной экспедиции, — кричал по телефону Линдлей.

— У меня всего тысяча человек, причем это команды для охраны складов, а не для наступления, с таким воинством начинать какое-либо предприятие — совершенное безумие, — отвечал поверенному в делах генерал Пуль.

— Я немедленно телеграфирую в Лондон и там Вам объяснят, что такое безумие! — горячился Линдлей. — Безумие — не выполнять директивы правительства!

— Я буду ждать письменного приказа!

— Вы его получите!

— Под Вашу ответственность!

— Разумеется!

Линдлей, закончив разговор по телефону, приказал найти ему вагон для срочной поездки в Мурманск. До него было около двухсот миль, не такой уж дальний путь, и поверенный в делах согласен был путешествовать без комфорта. Так и случилось. Единственный тип вагона на станции — теплушка, пришлось соглашаться на поездку в спартанских условиях, медлить было нельзя, Пуль мог найти причину снова отложить экспедицию.

Понимая, что без поддержки британского флота антибольшевистское восстание в Архангельске может провалится, Линдлей, как никогда, проявлял бурную активность. Начинался звездный час его дипломатической карьеры.

— Господин Линдлей, мы едем с вами!

На станции появился дуайен дипломатического корпуса Френсис с личным секретарем и слугой-негром.

— В теплушке?

— А что, у нас есть другой вариант?

— Подождите, господа! Господин Нуланс послал меня с вами для выполнения этой важнейшей миссии. — к вагону подошел советник французского посольства Дульсе с несколькими офицерами.

— Столь представительная делегация наверняка произведет на генерала Пуля должное впечатление, — с иронией сказал Линдлей, — грузитесь быстрее, и поехали.

В одном из своих писем слуга Филип Джордан опишет детали этого путешествия:

«Посол и еще пятнадцать человек погрузились в товарные вагоны и отправились по самой плохой железной дороге из всех, которые я когда-либо видел». Филип, исколесивший почти всю Америку проводником комфортабельного пульмановского вагона, знал, о чем говорил.

«Несколько тяжелых сосновых досок были перекинуты с одного конца вагона на другой и служили кроватью. Вот как мне приходилось подавать еду: ни стульев, ни стола, жестяная ложка, жестяная чашка. Когда поезд останавливался, я оббегал все вагоны с салом, сухарями и кофе. Несмотря на ужасные условия переезда, никто не роптал, все разговоры были о грядущей интервенции и скорой победе.»

Опасное путешествие подошло к концу. Из дверей вагона дипломаты увидели гавань, в которой расположилось много союзных кораблей под флагами Англии, Франции и Соединенных Штатов.

— Мы под защитой нашего флота, — гордо произнес Филип, — большевиков больше нет, слава Господу.

— Немедленно идем к Пулю, — предложил Френсис.

— Генерал и адмирал отбыли в направлении Архангельска, — доложил дипломатам дежурный офицер.

— И стоило ради этой новости трястись по ужасной железной дороге? Поморщился советник Дульсе.

— Стоило! — ответил ему Линдлей. — Это путешествие прибавило отваги нашим военачальникам, они, я надеюсь, не посрамят британского флага.

— Не забывайте господа, отсюда начнется освобождение России от большевизма, то, ради чего мы приехали на Север, — поднял кверху указательный палец американский посол. — В этом наша великая задача!

Петер Лапиньш приехал в Вологду в составе Советской ревизии Кедрова. В команде было много латышей, но Петера Кедров выделил стразу же. Бывший студент Рижского политехнического института, недоучившийся по причине войны и увлеченности социалистическими идеями, он привлек комиссара своей решительностью и отсутствием сомнений при исполнении приказов. Лапиньш выгодно отличался от прочих латышей начитанностью и умением вести беседу.

Кроме знания французского и немецкого, положенных по программе курса, он понимал по-английски и хорошо говорил на сербско-хорватском и словенском. Среди его знакомых была девушка из зажиточной словенской семьи, отправленная родителями в Ригу постигать точные науки. От нее Петер выучил балканские языки. Дружеские отношения быстро переросли в роман. Лапиньш так влюбился в южную красавицу, что совершенно искренне захотел стать югославом.

Так иногда называли граждан трех государств полуострова, этнические различия которых были для других европейцев настолько незначительны, что во внимание не принимались. Во многих государствах приняты разные религии, но это не повод разделять единый народ по вероисповеданию. Европа, пережившая протестантские войны, это хорошо понимала.

Лапиньш мечтал когда-нибудь отправиться на родину своей возлюбленной. Она хвалила его за успехи в языках и однажды сказала, что если не знать, кто на самом деле Петер Лапиньш, то можно легко принять его за настоящего югослава.

Когда немецкие войска подошли к Риге, Петер вместе с институтом эвакуировался в Иваново-Вознесенск, а его любовь, к ужасу Петера осталась в Риге. Она была подданной Австро-Венгрии, и после прихода немцев смогла благополучно вернуться на родину. Пережив сердечную травму, Петер совершенно потерял интерес к учебе, примкнул к рабочему движению и всерьез увлекся политикой.

После Октябрьской революции молодой человек, не раздумывая, направился к большевикам. Сначала он записался в Красную гвардию, куда латышей брали с особой охотой, отличился при штурме московских особняков, занятых анархистами. В мае 1918 году Лапиньш оказался в Советской ревизии Кедрова.

В середине июля, когда Кедрову стало известно о планах переезда дипломатов в Архангельск, он вызвал толкового сотрудника к себе.

— Петер, это контрреволюционное отродье замышляет новую авантюру против власти рабочих и крестьян. У нас есть сведения, что они готовят в Архангельске переворот и намереваются захватить богатства Севера, чтобы грабить народное достояние.

— Мы будем расстреливать контру как бешеных собак, товарищ Кедров! — без колебаний заявил Лапиньш.

— Это особая контра, с дипломатическими паспортами, их так просто не возьмешь, поэтому я поручаю тебе важное задание. Ты должен будешь, когда придет время, сопровождать их в Архангельск, а я убежден, что они поедут именно туда, быть в курсе дел и с каждой остановки телеграфировать мне.

— Так точно, товарищ начальник, — по-военному ответил Петер.

— Нам нужны их связи в Вологде, Архангельске, на Мурмане и где угодно, важна любая информация.

— Я понял, но они не дураки, догадаются, что я прислан не просто сопровождать посольства, а собирать информацию.

— Правильно, но мы дадим тебе легенду, которая вызовет у них недоумение. Для начала, тебе надо забыть о своем латышском происхождении, латышам Антанта не доверяет. Ты знаешь языки, говоришь по-русски с акцентом, почему бы тебе не стать сыном сербской женщины и французского коммерсанта? Твой отец пропал где-то в дебрях французской Африки, а мать отправила тебя учиться в Россию, в пансионат для детей-сирот.

— Я слышал, что среди дипломатов есть сербский посланник, он сразу меня выведет на чистую воду. Лучше я буду словенцем. Язык почти тот же, но культура другая, западная, католическая, к тому же меня крестили в костеле, и мне будет удобнее при случае общаться с патером, чем с православным попом.

— Грамотно говоришь, Петер! Итак, твоя задача — находится при посольствах, сидеть тихо, незаметно и внимательно слушать. Особенно нас интересует посол Франции Нуланс, постарайся быть к нему поближе, всё-таки твой отец — француз! — Кедров хлопнул Лапиньша по плечу и расхохотался.

— Я должен только наблюдать?

— Наблюдать и докладывать. Для убедительности мы покажем им тебя с хорошей стороны. Да, чуть не забыл, в России в пансионате тебе дали новую фамилию — Лапин, вместо трудно произносимой французской фамилии Лапайне. Но ты, всегда помнил что твой отец француз и гордился этим.

На вопросы о Балканах отвечай сухо, мол, не помню, много лет не был на родине. Австрийцев, и особенно венгров, ты ненавидишь, они поработили землю твоей матери.

В ночь перед отъездом посольств новоиспеченный комиссар Лапин появился на вокзале с полуротой солдат. Они окружили поезд и постарались наделать как можно больше шума. Все шло как надо, подвернулся какой-то французик, которого сначала арестовали, но потом комиссар Лапин, как и было задумано, быстро разобравшись в ситуации, его немедленно отпустил. Француз оказался третьим секретарем посольства де Робиеном. Тропинка в вагон Нуланса была протоптана.

Всю дорогу до Архангельска Лапин пытался вызвать на откровенную беседу кого-нибудь из служащих посольства, но те, не доверяя комиссару, были не разговорчивы. В Архангельске, когда местный Совет в нерешительности размышлял: позволить дипломатам уехать или задержать их здесь, он довел до архангельских товарищей директиву Кедрова — иностранцев отпустить и предоставить им для охраны вооруженный пушкой рыболовецкий траулер. И сам вызвался сопровождать дипломатов.

Послы были в восторге от этой охраны. Она давала хотя бы моральное спокойствие, защитить от немецких подлодок траулер не мог. Лапин отказался плыть на траулере, хотя так было безопаснее, он предпочел общество посла Нуланса.

Всю дорогу Петер беседовал с мадам Нуланс, знакомил французского посла с историей своей выдуманной жизни. Секретарь посольства де Робиен, освобожденный в Вологде по приказу комиссара Лапина, скрепя сердце, вынужден был терпеть его общество. Охранная грамота, данная комиссару дуайеном дипкорпуса послом Френсисом еще в Вологде, обеспечивала ему иммунитет от преследования.

Путешествие по Белому морю закончилось успешно, и Лапин вместе с дипломатами сошел на берег в Кандалакше. Для него это была уже вражеская территория. Петер бродил по пристани, сколоченной большими скобами из круглых бревен, рассматривал окрестности. Повсюду, куда ни кинь взгляд, были штабеля леса, связанные в огромные десятины[23]. По берегу рассредоточены накрытые брезентом грузы.

Особое внимание комиссара привлекла британская артиллерийская батарея, расположенная на возвышении и контролировавшая вход и выход из бухты. Он внимательно осмотрел подступы к ней, запомнил расположение орудий. Батареей командовал английский морской офицер. Он изнывал от безделья в этом отдаленном от цивилизации уголке и проводил свободное время на рыбалке.

Иногда офицеры развлекали себя спортивным спуском на плотах по бурному течению реки Кандалакши, лавируя с помощью шеста между бурунов и подводных камней.

Лапин, увидев это, покачал головой. Так бездумно рисковать жизнью в поединке с природой он бы ни за что не решился, другое дело — умереть за свободу трудового народа.

Кстати, народ, кажется, был рад приходу англичан. Местные рыбаки выменивали у британцев сухари, предлагая взамен сёмгу и форель. Бабы и дети толпились возле палаток оккупантов, наблюдая за развлечениями иноземных солдат, слушая их песни и музыку. Англичане фотографировали местных жителей. Им были в диковинку их армяки и сарафаны.

— Ведут себя, как с неграми в Южной Африке, — пожаловался Лапин командиру траулера.

— Вся правда, товарищ комиссар, а эти, тоже мне хороши, стоят, позируют, за муку и тушенку продали пролетарскую солидарность.

— Откуда здесь сознательность? — посетовал Лапин. — Охотники и рыбаки — это не пролетариат и даже не крестьянство, это промысловое сословие, мелкие собственники, буржуазные прихвостни!

— Правильно говорите, товарищ комиссар! — поддакнул капитан траулера. — Когда же мы уйдем отсюда?

— Я обещал до второго августа оставаться в Кандалакше.

— Почему? Мы выполнили свою работу, проводили их через Белое море, можем идти назад.

— Пока не можем, я должен здесь кое-что выяснить.

— Ну, тогда я уйду сам!

— Под трибунал захотел? — поднял голос Лапин.

— Так нет же мочи глядеть, как эти англичане русскую рыбу жрут.

— Погоди, дай срок, выметем их отсюда поганой метлой!

В тот же день комиссар Лапин пришел в каюту посла Нуланса на чай. Французы по-прежнему занимали предоставленное им в Архангельске судно и не торопились его освобождать.

— Скажите, господин посол, а куда исчезли ваши коллеги, господа Френсис и Линдлей?

— Они поехали в Мурманск по делам.

— В гости к генералу Пулю?

— Как Вам будет угодно, мы не обязаны отчитываться перед Вами за каждый наш шаг, тем более что эту территорию ваше правительство не контролирует.

— Здесь власть представляет Мурманский совет и, насколько я знаю, союзники прибыли по его приглашению.

— Союзники здесь на вполне официальных условиях, помогают охранять Мурманскую железную дорогу от белых финнов. По этому поводу есть соглашение с Мурманским Советом.

— В Совете окопались скрытые контрреволюционеры, председатель Совета Юрьев признан врагом трудового народа, — заметил Лапин.

— Это не наша забота, это ваши внутренние дела, в которые союзники не вмешиваются.

— Не вмешиваются? — Лапин выглядел очень удивленным. — А по-моему, союзники активно поддерживают любые контрреволюционные элементы! Товарищ Кедров немало арестовал в Архангельске этой контры, на допросе многие, спасая свою шкуру, признались, что действовали по указке союзников.

— Я не понимаю, о чем Вы? — равнодушно пожал плечами Нуланс.

За окном раздался выстрел со стороны британской батареи.

— Непорядок, — протянул Нуланс, — но английская артиллерия, как видно, начеку.

— Случайный выстрел, — заметил Лапин, — бывает.

— Да нет, господин комиссар, это не случайный выстрел!

Граф де Робиен встал из-за стола и вышел из каюты. Через четверть часа он вернулся, снова сел за стол, приказал прислуге подать чай и, отхлебнув пару, глотков сказал.

— Траулер пытался уйти в море.

— Как? — изумился комиссар Лапин. — По какому праву?

— Капитан траулера арестован и сейчас его допрашивают англичане. Будьте уверены, они сумеют узнать правду.

Лапин задумался. Этот капитан, похоже, погубил все предприятие. Сейчас англичане станут осторожнее, укрепят подступы к батарее и усилят караулы.

— В чем обвиняют капитана?

— В попытке самовольного оставления порта без приказа начальника.

— Он ему не подчиняется.

— Здесь все подчиняются английскому коменданту, и своеволие капитана будет наказано.

— Его расстреляют?

— Это вы, большевики, только и норовите всех расстреливать. Мы представители цивилизованной Европы. Его будут судить и видимо, отправят в накопительный лагерь для преступников.

— Я слышал про эти английские штучки — концентрационные лагеря, но здесь вам не Южная Африка, а русские — не негры. Этот номер не пройдет.

— Откуда Вы всё знаете?

— Я живу в этой стране и служу революции.

— Господин посол, телеграмма из Мурманска от посла Френсиса, — в каюту заглянул матрос-телеграфист.

— Что там, читай!

— Пишут: генерал Пуль и адмирал Кемп отправились на морскую прогулку.

— Вот как? — оживился Нуланс. — Ну наконец-то!

Лапин покинул каюту и пошел вдоль по борту. Он обо всем догадался, интервенция началась. Можно успеть предупредить своих, если отправится в Архангельск немедленно. Но как это сделать?

— Что слышно? — спросил он у вахтенного матроса.

— Англичане говорят, что в Архангельск из Мурманска вышла эскадра. В городе готовится сражение.

Лапин побежал к телеграфисту в рубку, затребовал, чтобы тот запросил Архангельск: как обстановка?

— Не отвечают, — пожал плечами телеграфист, — наверное, никого нет у аппарата.

— У аппарата всегда есть ответственные товарищи, — скороговоркой сказал Лапин — Значит, что-то случилось!

Он подумал, что сейчас в эту минуту союзные корабли готовы войти в горло Белого моря и напасть на Архангельск. Надо предупредить! Эх, капитан, поторопился, ну да бог с ним, сам виноват, оплакивать погибших будем потом.

Лапин зашагал в сторону траулера.

Судно было пришвартовано в ближнем к морю конце пристани и, чтобы добраться до него, потребовалось время. Около траулера была выставлена охрана — сербские солдаты.

— Привет, братушки, — обратился к ним на сербском Лапин.

— Привет, — удивились славяне, — откуда знаешь язык, парень?

— Мать словенка из деревни недалеко от Любляны.

— Значит, пленный?

— Словенцы — австрийские подданные. Воюют против русских.

— Я — нет, я живу в России, учусь.

— Большевик?

— Проваливай отсюда, один большевик недавно чуть не угнал судно.

— Я только подышать свежим воздухом на пирсе, посмотреть на море.

— Завтра утром приходи, до утра караул, сюда нельзя.

— Хорошо, братушки, ухожу.

Лапин вернулся в каюту и с трудом заставит себя успокоиться. Он думал о том, как коварные империалисты Антанты, заполучив назад своих послов, организовывают нападение на Архангельск, как гибнут от пуль интервентов его товарищи. Кедров обещал первого августа прибыть в город. Он там, на переднем крае борьбы. А что, если нападения еще не произошло, и он, Петер Лапиньш, может успеть предупредить своих? Караул оставлен до утра, надо дождаться, незаметно пройти на траулер и дать им всем как следует, пусть знают комиссара Лапина.

Утром после завтрака посол Нуланс с женой, племянницей и графом де Робиеном направился к морю на прогулку.

— Какой все-таки разный народ, эти большевики, — сказал он жене, — вот мы сидим за одни столом с большевистским комиссаром, который говорит на европейских языках и представляет собой достаточно воспитанного молодого человека. Кто бы мог подумать, что он поддерживает идею социальной революции и тотального уничтожения класса собственников!

— Жозеф, — отвечала супруга, — ты прожил жизнь, а до сих пор удивляешься людям, это он с нами такой, а со своими товарищами совсем другой.

— Мне не забыть его злую и хитрую физиономию на вологодском вокзале, — сказал де Робиен, — его бы воля, он бы всех нас пустил в расход.

— Граф, где это Вы набрались таких вульгарных выражений, — спросила мадемуазель Фесса, — право, мне даже неудобно это слушать.

— Война, мадемуазель, мы все на войне. У нас своя линия фронта и, поверьте мне, эта война ничуть не менее опасна. В Архангельске мы были на волоске от того, чтобы не попасть в заложники, рисковали быть потопленными немецкой подводной лодкой.

Англичанин лорд Китченер тоже был министром правительства и направлялся в 1916 году в Россию на переговоры, от которых многое зависело. Но немецкая субмарина изменила ход истории. Представьте, если бы нас всех потопили в Белом море, ни на какую бы интервенцию генерал Пуль тогда не решился, большевики легко подавили бы любое восстание в Архангельске, как это они сделали с Ярославлем, и всё, сопротивление на Севере было бы сломлено. Так что наша роль в этой войне будет побольше роли иного генерала.

— Граф, вы, конечно, философ, и я не могу с Вами не согласиться. Если бы господа Линдлей, Френсис и наш советник Дульсе не поехали в Мурманск, генерал с адмиралом ни за что бы не собрались на свою прогулку, о которой нам вчера доложили.

Неожиданно английская батарея на возвышенности снова произвела выстрел.

— Что такое? — Нуланс повернул голову к морю. — Смотрите, большевистский траулер опять отчалил от пристани.

— Интересно, кто ведет этот летучий голландец, если капитан его арестован, а команда распущена на берег?

— Мне бы тоже хотелось это узнать? — ответил де Робиен и поспешил на палубу.

Между тем траулер, отойдя от берега, начал стрелять в ответ по английской батарее. Видно было, что палил не артиллерист, снаряды, а их было выпущено более десятка, рвались далеко от батареи, но близко от французского посла. Нулансу даже пришлось укрыться за штабелями леса.

Траулер, произведя переполох, стал быстро удаляться от берега. Английский офицер, по случайности оказавшийся на батарее, взял командование в свои руки, произвел наводку, спустя несколько пристрелочных выстрелов британский снаряд поразил большевистский траулер. Судно потеряло ход и, в конце концов, село на мель в стороне от фарватера.

Какого же было удивление англичан, когда команда, высланная на траулер, обнаружила там всего одного человека. Это был комиссар Лапин.

— Вот ты как, — кричал на него комендант порта, — благодаришь за гостеприимство, щедрый стол и отличную каюту!

Лапин молчал, понимая, что после того, как он открыл стрельбу по английской батарее и чуть не убил французского посла с семьей, пощады ему не будет. Арестованного привели к Нулансу. Посол посмотрел на Лапина, изрядно потрепанного в ходе задержания английскими солдатами, и молча отвернулся.

— Куда этого? — спросил комендант порта.

— Заприте в каюте, — Ответил за посла де Робиен.

— Как в каюте? — не выдержал сербский посланник Сполайкович. Он опоздал и увидел только развязку событий. — Я полагаю, его надо посадить в карцер.

— Господа, у меня никогда не было такого желания, как сегодня кого-либо расстрелять, — сказал английский офицер.

— Стыдитесь, Вы же комендант порта, должностное лицо! Комиссара под охраной запереть в каюте, он будет передан для суда русским властям. Мы гарантировали ему неприкосновенность и будем держать слово.

— Но он же преступник, он чуть не убил вас всех!

В этот момент посланник Сполайкович выскочил вперед и схватил Лапина за воротник куртки.

— Иди сюда, шпынок турецкий, я покажу тебя славным сербским солдатам, они поднимут тебя на штыки. Поделом тебе будет!

— Что Вы делаете, господин посланник, оставьте в покое пленного! Лапин, ступайте в каюту, — приказал Нуланс.

— Вы так добры ко мне, — по-французски произнес Петер Лапиньш, — я думал, меня сейчас же расстреляют.

— Радуйтесь, что мы гарантировали Вашу жизнь. Впрочем, после Вашей попытки напасть на британскую батарею, Вас, скорее всего, будет судить трибунал, но мы к этому не имеем никакого отношения.

Нуланс закрылся в каюте. Настроение было испорчено на весь день. Он думал о человеческой неблагодарности, о подлости и предательстве и не находил объяснения поступку Лапина.

Через несколько дней комиссар Кедров получил сообщение об аресте своего агента. В донесении сообщалось, что он арестован в Кандалакше союзниками, нарушившими свое обещание. Никаких подробностей задержания не сообщалось.

— Наглядный пример вероломства Антанты, — резюмировал Кедров, — надо будет обязательно сообщить об этом Ленину и Чичерину. Наркоминдел должен дать оценку этому безобразному поступку.

Капитан второго ранга Георгий Емолаевич Чаплин с паспортом на имя английского капитана Томсона прибыл в Архангельск из Вологды в середине июня. Ему предстояла нелегкая задача. В городе, где он до этого ни разу не был и не знал ни единого человека, организовать антибольшевистское восстание. Это было частью большого плана, разработанного еще в мае в Петрограде при активном участии капитана Френсиса Кроми и агента британской разведки Сиднея Рейли.

В бывшей столице было полно офицеров старой царской армии, которые в состоянии совершенной апатии служили официантами в ресторанах, состояли на иждивении у дам или занимались уличным разбоем. Некоторые из бывшего офицерства пошли на службу к большевикам. Среди этих тысяч молодых и здоровых мужчин можно было сформировать отличную боеспособную армию против большевиков. Но беда в том, что воевать за белое дело хотели далеко не все. Нужен был стержень боевой организации идейно крепкий и боеспособный.

В таких условиях и возникла идея о переброске офицеров из Петрограда и Москвы через Вологду в Мурманск и Архангельск. Рейли предложил использовать для этого базу британского вице-консульства в Вологде и организовать сам процесс переброски сил на Север. Кроми, как представитель британской военной миссии, курировал отправку из Петрограда желающих бороться против большевизма в контакте с монархической организацией доктора Ковалевского.

Чаплин-Томсон выехал в Вологду, где стал заниматься организацией антибольшевистского подполья. По личной инициативе и глубокому убеждению о необходимости спасения монархии, он решил помочь ссыльным Великим князьям и переправить их тем же коридором в Мурманск.

Подпоручик Смыслов был также вовлечен в это мероприятие и выполнял функции проводника. Несколько позже из Петрограда в Вологду приехал бывший гвардейский полковник Александр Куроченков, который и должен был создать здесь боевую дружину.

В Вологде Георгия Ермолаевича ждали разочарования. Попытка переправить ссыльных Романовых в Мурманск сорвалась из-за глупого гонора Великих князей. Желающих встать на борьбу с большевиками было существенно меньше, чем хотелось бы организаторам заговора. Через британское вице-консульство в Вологде на север струился тонкий ручеёк патриотически настроенного воинства, для которых честь и присяга ещё имели какой-то смысл, но в бурный весенний поток он так и не превратился.

Консул Генри Бо вполне справлялся с задачей переброски военных на Север. Чаплин понял, что больших дел в этом городе у него нет, и поспешил далее — в Архангельск.

Город встретил Чаплина напряженной тишиной. На улицах было малолюдно, жители, затаившись, сидели по домам, предпочитая ничего не обсуждать и ни с кем без особой надобности не общаться. В городе бушевала Советская ревизия Кедрова. Хватали по малейшему подозрению любого: бывших офицеров, депутатов, членов различных партий, даже врачей и учителей. Достаточно было нелепого доноса, и человек попадал в лапы ревизии с высокой вероятностью последующего расстрела.

Чаплина несколько раз спасал британский паспорт, выданный Кроми. Английского морского офицера на дипломатической службе власти не трогали, хотя появление Томсона не замеченным не осталось. Впрочем, Георгий Ермолаевич был не из тех, кого можно напугать репрессиями, и друзья у него тоже не робкого десятка.

Через неделю после прибытия он изучил Архангельск, познакомился с нужными людьми.

— Разрешите представить, — рекомендовал своего спутника знакомый офицер, — Старцев Николай Александрович, в настоящее время издатель.

— Бывший товарищ председателя городской управы, если не возражаете, — протянул Чаплину руку Старцев.

— Надеюсь, Вы не социалист?

— Боже упаси, всегда был кадетом!

— Это, конечно, меняет дело, — обрадовался Чаплин, — хотя, по моему глубокому убеждению, на кадетах так же лежит вина за февральскую революцию. Впрочем, сейчас это уже не имеет значения.

С этого момента он приобрел в Архангельске надежного соратника, которому был во многом обязан своими успехами в последующие полтора года жизни на Севере.

— Мне крайне необходимы сведения о количестве вооруженных сил красных! — вскоре спросил он Старцева.

— В штабе есть люди, которые могут помочь, я постараюсь организовать Вам встречу.

Через несколько дней Чаплин беседовал с высокопоставленным военным, служившим у большевиков и страстно ненавидевшем эту власть.

— Силы красных в Архангельске достаточно серьезны, — говорил офицер, прихлебывая чай, — в общем и целом до полутора тысяч штыков, не считая рабочих дружин. Формируется пехотный полк, есть кавалерийский эскадрон, орудийная батарея в крепости. В городе несколько отрядов латышских стрелков, в том числе те, что сопровождают Ревизию Кедрова. Ожидается пополнение из Вологды и Ярославля числом не менее трехсот штыков.

— Это немало, — задумался Чаплин, — у нас пока что наберется около трехсот человек, включая бывших студентов и гимназистов. С такими силам город не взять и уж точно не удержать.

— В городе более трех тысяч офицеров, много старших, есть даже полковники и генералы. Но беда в том, что они не хотят брать в руки оружие. Некоторые спрашивают, какое будет жалование!

— Мерзавцы! — возмутился Чаплин. — Когда их будут выводить по одному, они всё поймут, да поздно будет. Куда там! Вот он, русский народ, во всей красе: моя хата с краю… Да, без иностранной помощи нам, похоже, не обойтись. Впрочем, об этом рассуждать пока рано, надо готовить восстание самим.

4 июля 1918 года в порту Архангельска сотрудник британской военной миссии капитан Томсон вместе с консулом Великобритании встречал адмирала Кемпа. Тот прибыл на своей яхте, сопровождая поверенного в делах Великобритании Линдлея. Последний со штатом и экономической миссией следовал в Москву и вскоре поездом отбыл из Архангельска. Адмирал провел в городе еще сутки и сделал всё возможное, чтобы получить полное представление о будущем театре военных действий.

Чаплин, пользуясь своим английским прикрытием, сопровождал Кемпа, и в завершение встречи в кают-кампании на адмиральской яхте, как и положено бывалым морякам, они пили ром и беседовали о насущном.

— Мы, разумеется, готовы, господин капитан второго ранга, оказать вашему предприятию всяческое содействие, — сказал Кемп. — Но я должен заметить, что Архангельск — это не Кемь или Кандалакша, где все вопросы можно решить с помощью роты солдат под командованием толкового офицера. Архангельск — это большой укрепленный город с внушительным гарнизоном. У нас в данный момент просто нет необходимого личного состава. Генерал Пуль имеет под своим командованием чуть более тысячи человек, большая часть из них годна лишь для охраны складов. Всё это осложняет ситуацию.

— Я убежден, — ответил Чаплин, — как только союзные флаги покажутся на горизонте, большевики побегут, сломя голову, большой армии не потребуется, город мы возьмем собственными силами. Союзники нужны для психологического эффекта.

— Хорошо, капитан, мы наверное сможем произвести этот эффект с помощью британского флота, но на суше, Вам следует надеяться только на себя.

— Понимаю, — сказал Чаплин, — нам не впервой!

— О да — потягивая ром, протянул Кемп. — Я слышал о Ваших подвигах, Кроми писал мне об этом.

Буквально на следующий день после отъезда адмирала, события стали сворачиваться в крутой узел. Сначала в Москве убили немецкого посла Мирбаха, потом в Ярославле началось эсеровское восстание. Обещанное большевикам подкрепление не прибыло, более того, части из Вологды так же были направлены на подавление мятежа. Обстановка складывалась благоприятно.

Чаплин сообщил через консула в Мурманск, что у него готовность номер «один». В ответ получил очередное сообщение, что сил для высадки десанта пока недостаточно.

Снова началось ожидание, вербовка новых членов организации, постоянный риск быть разоблаченным. Чаплин настолько привык к опасности, что перестал думать о ней. Он даже удивлялся про себя, почему его до сих пор не арестовали? Неужели английский паспорт действительно имеет магическое влияние на местные власти?

В середине июля начали поступать плохие новости. Из Ярославля прибыла «железная бригада», закаленная в боях воинская часть в триста пятьдесят штыков. Это серьезно меняло ситуацию.

— Единственный путь — разлагать большевистские силы изнутри, — предложил Старцев, — солдаты видят чудовищные преступления своих начальников, получают письма от родных, стонущих от произвола и беззакония большевиков. Они пойдут за нами, если будут уверены в победе белого дела и помощи союзников.

— Помощь? Где её взять? Англичане обещали, говорят, надо ждать! Впрочем, у меня есть по этому поводу неплохая мысль. Союзников надо поторопить, придать им уверенность в необходимости скорейших действий.

Чаплин загадочно хмыкнул. На следующий день в Вологду срочно отбыл английский офицер Маркграт с сообщением к главам дипломатического корпуса о том, что большевики готовят их принудительный отъезд в Москву. Ничего нового в этом сообщении не было, Радек только что покинул Вологду без всякого результата, и дипломатический корпус праздновал временную победу.

В день приезда посыльного у дипломатов начались неприятности с губернской властью, и это ускорило принятие решения об отъезде в Архангельск. Чаплин мог считать мероприятие удавшимся.

20 июля в уездном городе Шенкурске вспыхнуло восстание молодежи, недовольной мобилизацией в Красную Армию. Железная бригада ярославцев убыла на подавление мятежа и больше уже в Архангельск не возвращалась. Вместе с ней из Архангельска уехал и самый опасный большевик из местных, заместитель председателя Совета Павлин Виноградов. Кедров так же убыл в Вологду и оттуда в Москву для доклада.

26 июля в Архангельске появился дипломатический корпус. Чаплин бросился к поезду и постарался убедить Линдлея надавить на генерала Пуля с целью ускорить наступление союзников на Архангельск.

— Я буду настаивать на немедленной интервенции, как только мы попадем в Мурманск, — заверил Георгия Ермолаевича поверенный в делах Великобритании. Слово Линдлей сдержал.

31 июля Чаплин получил сведения из Мурманска, что эскадра союзников взяла курс на восток и приближается к горлу Белого моря…

Пришло время действовать.

В самом конце июля за несколько дней до восстания Старцев познакомил Чаплина с высоким бородатым стариком интеллигентной внешности.

— Разрешите представить, депутат Учредительного собрания Николай Васильевич Чайковский, уполномоченный Самарской директории.

— Очень приятно, Томсон, то есть простите, Чаплин Георгий Ермолаевич.

— Я прибыл в Архангельск для организации здесь временного органа управления после свержения власти большевиков. Я депутат, представляю законную власть, которая была разогнана большевиками, и обладаю всеми полномочиями.

— То же мне власть, — фыркнул Чаплин, — испугалась пьяного караульного матроса.

— Самарский Комуч[24] и генерал Алексеев настаивают на объединении белых сил и создании в дальнейшем единого правительства, которое возьмет на себя ответственность за судьбу России.

— Генерал Алексеев? — Чаплин уважал бывшего начальника Генерального штаба русской армии и согласился с доводами Чайковского.

— Со мной прибыло несколько человек, которые могут занять ответственные посты в будущем правительстве, — сказал Николай Васильевич.

— Осмелюсь спросить, — с ехидством сказал Чаплин, — какая у них будет политическая платформа?

— Самая широкая, от социалистов-революционеров до кадетов.

Чаплин поморщился.

— По-моему, эти разговоры преждевременны, большевики в Архангельске еще у власти. Но я приму Ваше предложение при условии, что в будущее правительство войдет господин Старцев, которого я знаю и рекомендую, как местного уроженца, отлично знающего архангельскую специфику.

— Но он не депутат Учредительного собрания и, следовательно, не может представлять власть!

— Это не важно, он справится, я настаиваю на этой кандидатуре, по крайней мере, если Вы хотите с нами сотрудничать.

— Договорились, — сказал Чайковский, — я немедленно начну писать обращение к народу.

В ночь с 1 на 2 августа в городе никто не спал. Под ружьем у Чаплина к тому моменту было около пятисот человек. Втрое меньше, чем большевиков, но в отличие от них, это были боеспособные единицы. Заговорщики собрались на конспиративной квартире. Чаплин раздавал указания:

— В первую голову следует захватить Соломбалу. Там корабли и мелкие команды из большевистски настроенных матросов, сопротивление решительно подавлять!

— Пленных куда девать, в расход?

— Ни в коем случае. Это озлобит население, Вам что ошибок Кедрова мало? Каждый местных житель имеет кучу родственников, и неправильные действия приведут к волнениям среди населения. Многие служат красным по принуждению, я не могу вам сейчас назвать все имена, господа, но, поверьте, вклад этих людей в успех нашего дела огромен.

Соломбальская группа убыла на место.

— Два отряда, — продолжал Чаплин, — должны переправиться на левый берег Двины и захватить Бакарицу и Исакогорку. В Бакарице надо помешать красным вывезти вверх по реке военные грузы, поэтому главный удар по судам речной флотилии. На станции Исакогорка надлежит организовать оборону железнодорожного полотна, чтобы части красных, если таковые придут на подмогу, не смогли достичь Архангельска.

— Может быть, разобрать пути?

— Прекрасная мысль, и чем дальше от станции, тем лучше. Возьмите железнодорожников и на дрезине проследуйте как можно дальше от города. Пути можно взорвать, некогда возиться с разборкой, сейчас главное — не пустить подкрепление красных в город.

— А что будет делать мой отряд? — в разговор вступил кавалерийский офицер в черкеске и папахе.

— Вам, ротмистр Берс, надлежит занять центральную часть города. Вы со своим кавалерийским отрядом должны разоружить большевистский штаб, сделать это нетрудно, ведь официально Вы у них служите. Подвоха, надеюсь, они не ждут, и это должно стать для большевиков весьма неприятной неожиданностью. Скажите своим людям, особенно горцам, чтобы не стеснялись и нагнали на большевиков побольше страху, надо вызвать в их рядах панику.

— Это мы можем, — заулыбался Берс, — в германскую от одного вида моих орлов из Дикой дивизии немцы бросали оружие и бежали из окопов.

— Здесь немцев нет, к тому же вид ваших кавалеристов скорее анархистский, чем военный, этим большевиков не напугать, там таких много. Ваша задача внушить ужас своим натиском. Думаю, вы с этим справитесь. Сколько у Вас сабель?

— Сейчас в строю сорок сабель, но каждый стоит троих.

— Отлично, — ожидайте сигнала к атаке.

Чаплин еще раз оглядел собравшихся, достал часы, было четверть второго ночи.

— Ну, с Богом!

Через час Архангельск был оглушен беспорядочно стрельбой. Большевистские части отбивались от нападавших белогвардейцев. Телеграф принес для них страшную весть, к острову Мудьюг приблизилась союзная эскадра, там идет сражение.

И тут началось! Казалось, бежали все, кто мог бежать, хватали, что было под рукой, грузили на суда и на всех парах спешили вверх по реке. Последний большевистский состав, отчаянно отстреливаясь, покинул станцию Исакогорка и исчез во тьме ночи.

Под шумок начались грабежи и мародерство. Понять, кто и что несёт, было невозможно. Архангельск оказался в руках повстанцев, но порядка как такового не было. Каждый командир действовал на свое усмотрение.

Ротмистр Берс со своим эскадроном, в одночасье ставшим повстанческим отрядом, захватил покинутое большевиками здание штаба. В одной из комнат ими был обнаружен ящик, в котором оказалось четыре миллиона рублей. Впопыхах большевики забыли о казне. При старом режиме в такой ситуации ящик был бы немедленно опломбирован и с караулом отправлен в казначейство. Но революция не прошла бесследно. Бойцы из состава эскадрона бывшей Дикой дивизии тут же провели собрание и объявили захваченный ящик военной добычей, которую немедленно раздели между чинами дивизии.

Довольные добычей они с гиканьем носились на конях по ночному городу и палили из ружей. Под обстрел случайно попало посыльное судно, вся команда которого была на стороне «белых».

— Что он творит! — рассвирепел Чаплин, когда ему доложили о действиях ротмистра Берса. — Под трибунал захотел!

— Что Вы, господин капитан, он же герой, очистил от красных полгорода, посмотрите сами!

— Вижу! И знаю, что большевикам удалось вывезти документы штаба и всю наличность Архангельского отделения Госбанка.

— Так в городе нет денег?

— В штабе нашли четыре миллиона рублей, но ротмистр Берс объявил их военным трофеем и раздал по своим. Себя, разумеется, не обидел. Впрочем, теперь уже ничего не вернешь, с этим будем разбираться позднее.

— Издержки, — махнул рукой Чаплин, — кавалерийская часть сделала свое дело, сегодня это главное!

Утром архангелогородцы, боязливо выглянув из-за занавесок своих домов, увидели, как по центральным улицам города расхаживают вооруженные люди в форме императорского периода. Кое-кто из офицеров уже успел надеть припрятанные со времен революции погоны.

Ротмистр Берс так же щеголял в черкеске с новенькими полковничьими погонами.

— Ротмистр, как это Вы умудрились за ночь перескочить целых два класса Табели о рангах? — спросил его штабной офицер, так же перешедший на сторону белых.

— На войне, как на войне, командир Дикой дивизии не может иметь звание ниже полковничьего!

— Так кто же Вас произвел?

Ротмистр не ответил, усмехнулся, хватил коня плетью и поскакал по улицам Архангельска, свободного от большевиков города.

Тем временем на заборах появились листовки, подготовленные Чайковским и срочно напечатанные в одной из местных типографий. В них населению сообщалось, что власть в городе и губернии отныне принадлежит Верховному управлению Северной области, которое свергло власть большевиков и при помощи союзников будет создавать на Севере демократическую республику.

Обыватели шептались:

— А где же союзники?

— Какими силами они идут на Архангельск?

— Правда ли, что прибудут французские колониальные войска?

— Негры замерзнут зимой, — сочувственно вздыхали архангелогородцы.

— А еще, говорят, прибудут австралийцы. У тех даже брюк нет. Воюют в шортах.

Впрочем, несмотря на пересуды, общее настроение было приподнятое.

К полудню выяснилось, что союзники успели принять участие в битве за город и даже понести потери. На крейсере «Аттентив» огнем батареи с форта острова Мудьюг была сбита труба. Сопротивление на острове удалось подавить с помощью аэроплана, который сбросил на позиции большевиков несколько ручных бомб.

Французский броненосный крейсер «Адмирал Об» сел на мель в двенадцати милях от города. Имей большевики чуть больше сил, а главное желания, чтобы оборонять город, союзники, без сомнения потерпели бы фиаско. Но этого не случилось. Деятельность Чаплина по развалу большевистского гарнизона принесла плоды, большая часть войск не оказала сопротивления или перешла на сторону повстанцев.

2 августа около 10 часов утра, несмотря на затопленные большевиками в протоке суда, корабли союзников подошли к городу.

У Соборной пристани собрался практически весь Архангельск. Бывший красный эскадрон под командованием ротмистра Берса, стоял в почетном карауле. Празднично одетые дамы и приветствовали союзников. Некоторые вдохновленные происходящим девушки облачились в костюмы сестер милосердия — темные платья и белые фартуки с красным крестом. Их поставили во фронт вместе с солдатами, и строй стал сразу напоминать русскую армию летних месяцев 1914 года, когда был небывалый патриотический подъем и единение армии и народа. Заиграл оркестр. Начались народные гулянья.

Капитан второго ранга Чаплин находился поодаль от пристани, наблюдая за проявлением дружеских чувств к союзникам. Он, истинный организатор антибольшевистского переворота остался в стороне от фанфар и триумфа. В ту минуту Георгий Ермолаевич не думал о том, что плодами его трудов воспользуются другие люди, не имеющие к военному успеху переворота никакого отношения.

Он подошел к генералу Пулю, отдал честь и по-английски отрапортовал:

— Господин генерал, Архангельск в наших руках, каковы будут дальнейшие приказания?

Пуль дружески подал ему руку и жестом пригласил встать рядом. Союзники готовились пройти торжественным маршем по набережной в честь освобождения города.

Через день в Архангельске было сформировано правительство Северной области во главе с Н. В. Чайковским. В состав новой власти вошли социалисты всех мастей, большинство из которых были приезжими.

Семь из восьми ключевых фигур в новом правительства были представителями эсеров. Чаплин с большим трудом добился назначения на пост Архангельского губернского комиссара своего соратника Николая Александровича Старцева.

Сам Георгий Ермолаевич занял пост командующего сухопутными и морскими силами Северной области. Если учесть, что сил этих было на первом этапе исключительно мало, то пост был более хлопотным, чем престижным.

Впрочем, Чаплин об этом не думал, благодаря ему огромные по европейским меркам территории на Севере России оказались свободны от власти большевиков, и он очень гордился этим.

После отъезда основной группы дипломатов в Архангельск, в Вологде охранять здания посольств и миссий остались несколько человек. Секретарь посольства Соединенных Штатов Норман Армор, француз Жан Пэнго, высокий черноволосый брюнет, в последствии ставший известным архивистом и «маленький англичанин», вице-консул Генри Бо. Это тройка возглавляла то, что осталось в городе от дипломатических учреждений, главной задачей для них было сохранение посольских особняков.

Кроме них в городе оставалось еще несколько служащих посольств и более десятка граждан стран Антанты. Все они были уверены, что через короткое время посольства вернутся назад в сопровождении воинства, власть большевиков будет уничтожена, и отсюда из Вологды, с северного плацдарма, начнется победоносное белое наступление на Москву.

Уже на следующий день после отъезда посольств Армор и Бо нанесли официальный визит к председателю Губисполкома Ветошкину. Каково же было их удивление, когда вместо приятных, ничего не значащих слов, принятых в подобного рода случаях, Михаил Кузьмич Ветошкин заявил, что в силу необходимости помещения, которые занимали посольства, должны быть освобождены, за исключением бывшего клуба приказчиков, где размещались американцы. Все возражения решительно отметались.

Французы настаивали, на невозможности такого решения, говорили об оскорблении правительства страны, протестовали и слали телеграммы. Американцы и британцы сочувствовали им. Армор даже послал вслед послу Френсису телеграмму, где описал всю ситуацию. Но это не помогло. 1 августа над зданием бывшего клуба приказчиков на Екатерининско-Дворянской улице был поднят еще один флаг — французский, а дом Раскина, где так удобно устроились французы, перестал быть дипломатическим учреждением.

Впрочем, места в новом общем доме хватило всем, ведь еще недавно там проживало более двадцати человек, и единовременно бывало около полусотни гостей и посетителей.

3 августа в Вологду пришли сведения о захвате белыми Архангельска и начале дружественной интервенции стран Антанты, направленной на освобождение страны от большевиков.

В доме на Дворянской царило ликование, еще немного, и посольства снова будут в Вологде. Но большевики этого оптимизма не разделяли.

Появившийся в городе Кедров, получивший изрядный нагоняй от Ленина за сдачу Архангельска, имел достаточно сил и власти, чтобы отыграться на свое поражение в Архангельске на тихой, либерально настроенной Вологде. В начале августа первые под ударом Советской ревизии оказались иностранные граждане.

Помощник и родственник Кедрова молодой человек по имени Артур Фраучи, только что взявший себе с согласия начальника новую русскую фамилию Артузов, пришел к Армору и пытался уговорить иностранных дипломатов перебраться в Москву.

Армор и другие, выполняя указания послов, изо всех сил пытались остаться на Севере. Они соглашались переехать в соседние уездные города — Белозерск, Вельск и даже Тотьму. Но Артузов на основании телеграммы Чичерина настаивал только на переезде в Москву. Других вариантов не было.

Если бы спустя много лет оба собеседника встретились, они могли бы похвастаться друг перед другом, что добились больших карьерных успехов. Норман Армор был назначен послом США в ряде важнейших для Америки стран, выполнял сложнейшие задания и среди своих получил лестное прозвище «идеальный дипломат».

Артур Фраучи-Артузов, пожалуй, даже превзошел своего визави. Он стал одним из создателей Советской разведки, скрывавшейся в довоенные годы под аббревиатурой ИНО — иностранный отдел при наркомате Внутренних дел.

На его долю выпадет успех в поимке Бориса Савинкова и даже аресте Сиднея Рейли. За плечами Артузова десятки успешных разведывательных операций, ставших классикой разведки.

Армор окончил свой век в возрасте 95 лет в 1982 году, окруженный почетом и уважением. Американский историк Джордж Кеннан на основе его воспоминаний опишет быт дипломатов в Вологде и те дни, когда Армор остался «за главного».

Артузова, несмотря на очевидные заслуги, арестуют в 1937 году. После пыток он сознается в том, что был иностранным шпионом и в возрасте 47 лет будет расстрелян. Спустя годы последует реабилитация и посмертное возведение на пьедестал как одного из самых заслуженных и талантливых советских чекистов.

Еще 2 августа 1918 года, когда стало ясно, что дипломаты будут вынуждены уехать в Москву, подчиняясь грубой военной силе, Армор целый день сжигал в печи оставленные на его попечении дипломатические бумаги. Вечером, когда работа была сделана, он в бессилии присел на стул и вдруг почувствовал, под сбой нечто неудобное.

Это оказался старый цилиндр, оставленный в доме кем-то из дипломатов. Армора душил гнев на несправедливость, которую, по его мнению, проявили Советы к представителям Антанты. На глаза ему попался массивный сейф, из которого он только что сжег все до единой бумажки. Усмехнувшись, молодой дипломат, совсем по-мальчишески сунул в сейф помятый цилиндр, запер его на все замки и запечатал посольскими печатями, поверх которых наклеил полоску бумаги с надписью по-русски «Не вскрывать, секретно, собственность Соединенных Штатов». Видевшие эту проделку коллеги только посмеялись, шутка показалась им неуклюжей. Тем не менее, настаивал Армор впоследствии историку Кеннану, она имела эффект. После того, как последний дипломат под охраной бойцов Советской ревизии покинул дом, был отконвоирован на вокзал и посажен в поезд на Москву, в бывший посольский особняк пришли с обыском. Увидев опломбированный сейф кедровцы решили, что там важные документы, которые не смог взять с собой посольский секретарь, или еще вернее — деньги, наверняка, валюта.

Печати были сорваны, ключей от замка не нашлось, да и код никто не знал. Можно, конечно, было обратиться к уголовному элементу, среди арестованных медвежатников наверняка нашелся бы мастер, который смог бы открыть сейф. Но сотрудники Ревизии решили не ждать и попробовали открыть замок сами.

После пяти часов безуспешных попыток сейф постановили взорвать. Когда, наконец, развороченная взрывом массивная дверца открылась, то разочарованию присутствующих не было предела. Кроме обрывков цилиндра внутри ничего не было.

Через пять долгих дней в разрушенном восстанием Ярославле дипломаты стран Антанты и сопровождающие их лица с задержкой в прибыли в Москву.

8 августа в кабинет старшего врача губернской больницы доктора Горталова заглянула до смерти перепуганная медицинская сестра.

— Сергей Федорович, за Вами пришли!

— Кто там ещё, у меня прием.

— Из ЧК товарищи, они хотят Вам задать несколько вопросов.

Доктор снял халат.

— Пусть пройдут в ординаторскую.

В больнице разговора не получилось. Доктору Горталову предъявили ордер на арест и на автомобиле увезли в здание бывшего страхового общества на Афанасьевской улице, переданного под нужды Губернской ЧК.

Доктор поднялся на второй этаж здания, прошел мимо концертного зала. Еще недавно это был лучший зал в Вологде, где блистали многие заезжие артисты. Теперь здесь был склад реквизированного имущества.

В одной из комнат его ждал сотрудник Вологодской губернской чрезвычайной комиссии. Он заступил на должность всего несколько дней назад и хорошо помнил инструкции, полученные в Губисполкоме от председателя Ветошкина: «Работать без перегибов, не допускать озлобления населения. Приезжие товарищи не знакомы с местными условиями, это приносит вред и тормозит работу».

Все сотрудники уездного ЧК знали, что слова относятся, прежде всего, к Кедрову и работникам оперативного отдела штаба только что организованной Завесы[25]. Что это такое никто, в Вологде пока не знал.

— Здравствуйте, Сергей Федорович, — приветствовал чекист доктора Горталова, — уж извините за назойливость, опасались, как бы Вас в гости не позвал кто-нибудь ещё.

— Чем обязан?

— Нас интересует всё, что Вы знаете о посольствах.

— Что я знаю? Ничего такого, я лечил посла Френсиса как доктор. Это мой долг. Клятва Гиппократа, знаете, надеюсь.

— Знаем, но нас интересуют другие обстоятельства. Не просил ли кто-нибудь Вас из сотрудников посольства о чем-либо?

— Не понимаю?

— Например, познакомить с кем-либо из бывших кадетов или эсеров.

— Помилуйте, зачем? Они и так все известны и, более того, регулярно посещали посольства. Взять хотя бы бывшего городского голову Александрова или его заместителя Петра Зубова.

— Нам известно, что враг трудящихся Петр Зубов сейчас в Архангельске и даже состоит в правительстве Чайковского.

— Вот оно как, не знал! — удивился доктор.

— Так Вы утверждаете, что ни о чём таком Вас в посольствах не просили?

— Утверждаю и настаиваю! Я старший врач губернской больницы. У меня прием, а мы сейчас с Вами занимаемся ерундой, в то время как кто-то, может быть, умирает.

— Мы занимаемся государственным делом, Сергей Федорович, и проверяем всех бывавших в посольствах на предмет лояльности Советской власти.

— Ну я-то вам зачем? Вся моя жизнь на виду, я лечу людей, и заметьте, неплохо лечу!

— Мы знаем об этом и с учетом Вашей личности только проверяем некоторые факты. Скажите, а Петр Варакин Вам не знаком, он также бывал в посольствах?

— Петька? Как же, попрыгун, пустое место.

— Вы его так характеризуете?

— Совершенно верно, у него была масса времени, вот и слонялся парень без дела, писал в газеты. А где сведения брать? Вот и ходил в посольства. Да многие там бывали, включая, между прочим, товарища Элиаву, который теперь хоть и не председатель Губисполкома, но всё равно на ответственной должности. Я его лично там видел на приеме.

— Не общались ли Вы с другими посольствами, вот с французским, например?

— Нет, у них был свой доктор, у нас не принято перебивать друг у друга клиентов, и поэтому я о его работе ничего не знаю.

Допрос продолжался без малого три часа. Сотрудник ГубЧК занес в протокол показания доктора Горталова и попросил его расписаться.

— Я могу идти? — спросил Сергей Федорович.

— Зачем же, мы доставим Вас до больницы на автомобиле, как взяли, у Советской власти к Вам больше вопросов пока нет.

Когда Горталова отпустили, чекист вызвал оперативного сотрудника:

— Нашли Варакина?

— Никак нет, дом обыскали, у знакомых проверяли. Выяснили, что его видели в городе в середине прошлого месяца, одет был по-походному, отрастил бородку, сразу видно, что скрывается.

— Подготовьте ордер на арест. Как объявится, немедленно задержать! Варакин, может, и такой, каким его видел доктор, а может и нет. Конспирация! Не исключено, что в миссиях его подвергли вербовке и используют в качестве агента по сбору информации.

В течение осени 1918 года вологодская ЧК искала Петра Варакина, но безуспешно. Он спокойно проживал на заброшенном кирпичном заводе своего отца, ловил рыбу на Сухоне, заготавливал на реке бревна, ходил за ягодами. Поздней осенью, когда расследование посольской деятельности в Вологде потеряло свою остроту, он переехал к знакомым, от них перебрался в Москву, оттуда в Воронеж, где восстановился в числе студентов университета. Впереди у него была служба в Белой и Красной армии, работа в органах Советской власти.

Судьба была благосклонна к Петру Ивановичу. Спустя годы он, как ни в чем не бывало, вернулся в Вологду, устроился на работу в одну из советских организаций и даже хотел жениться. Неожиданно глаза одной знакомой гимназистки напомнили ему о прошлом. События лета 1918 года, о которых Варакин давно забыл, вдруг изменили его жизнь до неузнаваемости, став поводом для уголовного разбирательства. В архиве спецслужбы до сих пор хранится «Дело Варакина», грустная история о любви и предательстве, прекрасный материал для исторического романа.

В начале августа 1918 года обитатели дома Дружининых покинули город. Секретарь вице-консульства Гиллеспи исчез еще в конце июля. Сам консул Генри Бо какое-то время еще находился в Вологде, но после захвата белыми власти в Архангельске, все иностранцы, оставшиеся в дипломатических особняках были увезены представителями Кедрова в неизвестном для вологжан направлении. Больше о них ничто не слышал.

Бывший предводитель уездного дворянства Дружинин поспешил укрыться в родовом поместье в Кадниковском уезде и сидел там тише воды. Когда в дом с обыском нагрянули сотрудники Губчека, на месте оказалась только прислуга. Её и забрали.

— Как зовут, — строго спросил девушку следователь.

— Калиса, Калисфена Дмитриевна.

— Год рождения?

— Социальное положение?

— Горничная я у господ, домработница, если по-новому.

— Что можете рассказать о квартировавших в доме Дружинина англичанах?

— Вежливые были, конфектами меня угощали.

— Кто к ним приходил?

— Ясно, что не звери. Какие люди, откуда? Были ли среди них офицеры?

— Я не знаю, я в господских не разбираюсь, молодые были и пожилые, всякие.

— О чем говорили?

— Так я ж по-англицки не понимаю!

— А по-русски не говорили? Смотри не ври, прислугу не замечают, говорят при ней всё, как есть!

— Очень даже замечают, сразу замолкают или по-своему балакают, мне даже обидно, как будто я пойду болтать.

— Знаешь ли человека по фамилии Чаплин?

— Не слышала.

— А Томсон?

— Нет, и этого не знаю, знаю только молодого господина Бо, Генри Чарльзовича, нравился он мне, застенчивый такой, скажет что-нибудь и покраснеет.

— А что он тебе говорил?

— Принеси, говорил, Калиса, мне кофе да завари без пенки. А второй, чернявый, в годах уже, фамилию не упомню, а мне, говорит, с пенкой завари, и сами смеются.

Я на кухню пошла, расстроилась, думала, издеваются господа, в напередник уткнулась и как зареву, повар меня пожалел и говорит: «Ты Калиса, это, плюнь им туда в чашку и будет пенка»!

Следователь захохотал:

— И что, плюнула буржуям?

— Что Вы, как можно? Они же мне ничего плохого не сделали. Но когда мне повар это говорил, я думаю, что чернявый господин это слышал, потому что, когда я шла с подносом, он курил во дворе рядом с кухней, а окно было открыто. Мне потом было страшно неудобно, потому что он отказался от кофе и попросил принести холодной воды.

— Они враги Советской власти, Калисфена, твоей власти. Власти таких вот угнетенных буржуями девушек-служанок. Они издевались над тобой, над твоим бесправием.

— Между прочим, меня даже никогда не ругали.

— Ты для них не человек, прислуга, понимаешь?

— Вам виднее.

— Такие, как ты, Калиса, скоро будут жить по-господски и управлять Советским государством, а господа твои будут у тебя в услужении прозябать.

— Так зачем это? Мне без надобности, хозяйка ко мне добра была, платья свои дарила, хозяин рублем баловал, не по-людски с ними так поступать!

— Темная ты, Калисфена, но для таких, как ты, мы и сделали нашу революцию! — с пафосом сказал следователь, — Иди, если что вспомнишь, придешь и расскажешь.

Горничная поспешно ушла.

— Своя девчонка, в доску, пролетарская, угнетенное сословие, — сказал следователь начальнику отдела.

— Она тебе рассказала хоть что-то?

— Ну да, про пенку, — следователь пересказал начальнику историю с кофе. Они долго смеялись и жалели бедную горничную.

Калисфена, вернувшись из ЧК, испытывать судьбу не стала, собрала вещички и тем же днем уехала в родную деревню, оставив дом на попечение дворника.

В деревне девки с городскими манерами были в цене, и она вскоре вышла замуж. Была Соколова, стала Иванова. Ищи-свищи Калисфену!

Она и не подозревала, что гражданкой Соколовой буквально через неделю после отъезда интересовались представители ведомства Кедрова. Но дворник то ли нарочно, то ли со страху сказал им, что горничная уехала в Грязовец к родне. На самом деле Калисфена обосновалась совсем рядом, в родной деревеньке по соседству с местечком Молочное, где делали масло и учили маслоделов.

В августе 1918 года бывшую горничную Дружининых сотрудники Завесы найти не смогли. О ней, как о ценном свидетеле, чекисты еще неоднократно вспомнят и в 1933, и 1947 годах, но разыскать, несмотря на редкое имя, не смогут.

Еще в июле 1918 года многие вологжане, услышав о планах Антанты по поводу Архангельска, а не говорил об этом только немой, поспешили перевести туда свои дела. Некоторые местные политики, представители разных партий, от кадетов до эсеров уехали туда в надежде на то, что смогут продолжить общественную карьеру. В числе их были кадет Петр Зубов, вологодские эсеры Маслов, Дедусенко, Лихач. Их недолгое восхождение к вершинам власти закончится так же стремительно, как и началось, но в истории Северной области они еще оставят свой след.

Вологодские купцы переводили деньги на счета в Архангельском отделении Госбанка, ведь перед ними замаячила перспектива начала международной торговли.

Почетный гражданин Вологды Дмитрий Степанов не только отправил в Архангельск крупную сумму на имя своего компаньона, но и послал туда учиться в учительском институте дочь Августу.

Густя с сожалением покинула Вологду. Архангельск казался ей чужим, продуваемым холодными ветрами городом.

У нее не было там подруг и просто знакомых, не считая компаньонов отца. Но она подчинилась воле родителя и еще до начала интервенции оказалась в Архангельске.

В течение августа 1918 года опустевшие посольские особняки заняли советские учреждения. Карающий меч революции прошел по всем, кто так или иначе касался дипломатов Антанты. Почти все эти вологжане в итоге поплатились за свои знакомства. Но что такое судьба горсточки людей, когда происходят революционные перемены, сметающие старые устои. Ровным счетом ничего.

Побывавший в начале августа городе сотрудник американской неправительственной организации Y.M.C.A.[26], молодой человек Коля Муромцев увидел Вологду и обомлел: «У-ух какой город! Улицы широкие, немощеные, песчаные. Дома большие, деревянные, тоже с резьбой, каждый стоит, окруженный фруктовым садом. Богато тут живут. Тротуары на три фута выше дороги, дощатые. У извозчиков лошади откормленные. В центре города дома каменные, красивый собор, что Успенский в Кремле. Хороший город, богатый, все как будто лесом торгуют и кружева плетут.»

Муромцев привез в Вологду много консервов, которые передал англичанам. Вот что он сообщил по этому поводу потомкам: «Поехали к англичанам. Послов союзников уже нет, только Генеральный консул». Коля так назвал вице-консула Генри Бо, он не сильно разбирался в дипломатической иерархии. Но то, что он напишет дальше, внушает уважение к молодому человеку, правильно оценившему текущий момент первых дней августа 1918 года.

«Были слухи, что англичане будто бы высадились в Архангельске и Мурманске. Мне показалось это глупым. Архангельская губерния больше Франции и Германии вместе взятых. Что они высадкой хотели доказать? Никуда они через тундру и тайгу пойти не могут. Это как комар на заднице вола.»

События последующих недель и провал быстрого наступления на Вологду, которого так ждали оставленные в городе дипломаты и многие горожане, привыкшие за полгода пребывания посольств к светским раутам и степенной жизни, показали стратегические просчеты операции.

Победоносного взятия Вологды войсками союзников не получилось. Город был превращен в ставку большевиков, где сначала располагался штаб Советской ревизии, потом Завесы, руководимой Кедровым, а потом и ставка Шестой Армии. Началась другая история, Вологда попала в тиски большевистского террора.

В августе 1918 года Вологда представляла собой полную противоположность Архангельску. С лучших зданий в центре города исчезли иностранные флаги. Граждане, привыкшие было к свободной жизни в международном сообществе, оказались в чуждой им обстановке советского прифронтового города. Повсюду отряды Красной армии. На улицах города стали пропадать граждане. Кого-то брали для допроса по подозрению в контрреволюционных взглядах, кто-то просто бесследно исчезал.

Больше всех, казалось, пострадали те, кто бывал в посольствах. Почти все они подверглись допросам. Некоторые были арестованы.

Семья князя Львова с отъездом посольств лишилась не только приятного общества, но и продуктов питания. Дипломаты часто одаривали консервами нуждавшихся аристократов. Оказавшись без иностранной помощи, они к счастью для себя быстро уехали из Вологды.

Елизавета Мизенер после отъезда посольств оказалась без работы репетитора, посольских чаепитий и общества прекрасных молодых людей, служивших в дипломатических учреждениях.

Жители города, видя, чем занимается новая военная администрация, подозревали самое худшее. Для этого у них имелись все основания.

На станции Вологда в тупике напротив Богородского кладбища вологжане часто видели вагоны, принадлежавшие Советской ревизии Михаила Кедрова. Они то появлялись, то исчезали, Кедров все время находился в разъездах.

28 июля, еще до архангельского переворота, руководитель Советской ревизии М. С. Кедров был в Москве с докладом у Ленина. На повестке стоял вопрос о посольствах.

— Выдавили их из Вологды, Владимир Ильич, — рапортовал Кедров, — и недели с момента отъезда Радека не прошло, как засобирались прочь. Что ж, голод не тетка, создали господам условия.

— Было важно, чтобы дипломаты приехали в Москву, — пенял докладчику председатель Совнаркома, — архиважно, и с этой задачей вологодские товарищи не справились.

— Не было никакой возможности заставить их ехать в Москву, у посольств свобода передвижения, мы делали, что могли. Я приставил к ним своего человека, надежного товарища, латышского стрелка, он мне докладывал с каждой станции. Сейчас он с ними в Архангельске, будет сопровождать до последней точки на русской территории. Они подписали ему документ о личной неприкосновенности.

— Как думаете, товарищ Кедров, решатся союзники на интервенцию?

— Не знаю, Владимир Ильич, думаю, пока не решатся, сил у них не так много, а контру архангельскую мы за лето хорошо почистили.

— Кольский полуостров в руках англичан, белые финны наступают в Карелии, сопротивления должного мы оказать им не можем. Это придает контре уверенность.

— В Москве остается еще много иностранных граждан, работают консульства. Они не допустят, чтобы эти люди оказались в заложниках. Это гарантия от вмешательства, — сказал Кедров.

— Мы такое развитие событий вполне допускаем и плевать хотели на их дипломатические паспорта в случае чего!

— Согласен, товарищ Ленин, разрешите возвращаться в Архангельск?

— Смотрите, не провороньте город, товарищ Кедров.

На следующий день специальный состав с Советской ревизией отправился на Север. 31 июля состав прибыл в Вологду и сразу же устремился к Архангельску. Кедрову докладывали: обстановка становится всё более тревожной. На следующий день пришло сообщение, что английские суда появились в Онеге.

— Товарищ Кедров, срочная телеграмма.

— Союзная эскадра прошла Мудьюг тчк Город не спасти зпт начинаем эвакуацию тчк Председатель Попов.

— Что за ерунда, — Кедров в бешенстве швырнул на стол портфель с бумагами, — целая эскадра, откуда они взялись в каком количестве!

— Попытаемся уточнить.

— Следующая станция Обозерская.

— Сколько до Архангельска?

— Чуть более ста двадцати верст.

— Три часа пути по железке, понимаешь, всего три часа! — Кедров выпучил глаза на адъютанта, — максимум через сутки англичане будут здесь, еще через два-три дня и в Вологде, а оттуда до Москвы рукой подать! Это катастрофа! — Он схватился за голову, ходил по вагону, стучал кулаком по столу.

— Немедленно! Приказ всем советским работникам и частям.

Организовать эвакуацию в районе станции Обозерская. Пути в северном направлении разобрать. Все военные грузы вывезти в Вологду. Принять меры к задержанию противника. Телеграфировать в Москву товарищу Троцкому с просьбой прислать резерв для обороны станции не менее полутора тысяч штыков. Далее на север Кедров не поехал, и Архангельск красные сдали без его участия.

Всю неделю на Обозерской кипела работа. К вечеру 7 августа станция была подготовлена к обороне: железнодорожное полотно перекрыто, построены насыпи, орудия установлены на боевые позиции. Наступающих отрядов белогвардейцев и интервентов не было.

Кедров ежедневно связывался по телеграфу с Котласом, где на Двине организовывал оборону заместитель председателя Архангельского Совета Павлин Виноградов, которого тоже, как на грех, не оказалось в ту роковую для большевиков ночь в городе.

Он был в Шенкурске, где успешно расправился с кулацкими сынками, не желавшими служить в Красной Армии. Узнав о перевороте, он спустился на судах до Усть-Ваги и возглавил оборону в бассейне реки Двины.

Виноградов телеграфировал Кедрову, что к нему для координации работы направляется секретарь исполкома Шенкурского совета Ревекка Пластинина, показавшая себя твердым и испытанным товарищем во время подавления восстания. «Посмотрим, что за дамочка, — сладко потянулся Кедров, — хорошие верные помощницы всегда нужны, особенно на фронте, где нет жён».

Пластинина дожидалась поезда Советской ревизии на станции Коноша. Когда состав подошел к вокзалу и остановился, направилась прямиком в командирский вагон.

— Ревекка Акибовна, — представилась она Кедрову. — Возможно, Вы помните меня по Архангельску. Я была избрана секретарем губисполкома.

— Возможно, помню, — улыбнулся Кедров.

Он посмотрел на новую помощницу. Ей немного за тридцать, опрятно одетая, ухоженная, видно, что из приличной семьи. Лицо округлое. Выразительные брови дугой. Губы поджаты, это правильно, не время сейчас губы распускать.

— Вы замужем?

— Да, но, — Ревекка слегка осеклась, — мы с мужем сторонники свободных отношений в браке. Свобода — неотъемлемая часть гармоничного развития личности.

— Я направляюсь в Москву к товарищу Ленину с докладом, хотите меня сопровождать? — спросил Кедров.

— С огромным удовольствием. Я давно не видела Владимира Ильича.

— Вы с ним знакомы?

— Встречались в эмиграции в Женеве.

Эта фраза решила для Кедрова всё. Перед ним была женщина, которая понимала, почему они, большевики, сделали эту революцию и почему сейчас будут защищать её завоевания до последней капли крови.

— Вы знаете, борьба с контрреволюцией требует решительности и беспощадности!

— Я участвовала в подавлении Шенкурского восстания, товарищ Виноградов может дать Вам исчерпывающие объяснения по этому поводу.

— Я очень рад нашей встрече, — снова улыбнулся Кедров, — Вы любите музыку? Я Вам могу кое-что исполнить, как только в нашем распоряжении будет приличный инструмент.

— Я родилась в Гродно, мой отец Акиб Майзель играл на скрипке.

— Ну да, разумеется, — подхватил Кедров. — У вас была культурная еврейская семья.

Будучи сам по происхождению евреем, он относился к соплеменникам с чувством большого уважения, хотя и был совершенно далек от религии и ее постулатов об исключительности еврейской нации.

Кедров никогда не был народным комиссаром, дослужился до поста заместителя наркома, и то в бытность свою в наркомате по демобилизации царской армии, но при случае любил, чтобы его назвали наркомом.

— Я как нарком Советской ревизии предлагаю Вам поступить на службу в нашу организацию и заняться искоренением контрреволюции.

— Я не возражаю, товарищ нарком, готова начать работу немедленно!

9 августа Кедров снова был в Москве с докладом у Ленина. Пластинина пришла на прием вместе с ним.

— Безобразие, товарищ Кедров, Вы допустили сдачу врагам Архангельска, важнейшего порта на Севере!

— Меня не было в городе. Я опоздал на сутки.

— Это не извиняет Вас ни в коей мере. Вы несете персональную ответственность, хотя бы как глава Советской ревизии.

— Мы уже организовали оборону по железнодорожному и речному направлениям. Противник потерял темп наступления. Я полагаю, что у него нет планов для дальнейшего расширения зоны оккупации.

— Нам известно, что в Архангельске высадилась кучка англичан. Если бы оборона была организована как положено, они были бы уничтожены еще на подступах к городу.

— Нас предали военспецы, бывшие офицеры царской армии, я никогда не доверял этим людям.

— А других офицеров у нас просто нет. Пока нет, — развел руками Ленин.

— Владимир Ильич, Вы меня не помните? — Пластинина осторожно встала со стула.

— Помню? Не помню. — Ленин развел руками.

— Ну как же? Швейцария, Женева, опломбированный вагон с русскими революционерами.

Ленин всплеснул руками.

— Конечно, разумеется, помню. Вы еще пели дорогой протяжные народные песни на идише, они скрасили долгий путь через Германию.

— Так и было, Владимир Ильич.

— Вот видите, товарищ Кедров, какие надежные кадры с дореволюционным партийным стажем мы даем Вам для успешной работы.

— Я понимаю, Владимир Ильич.

— И главное, в связи с изменившейся обстановкой на Севере принято решение о создании для борьбы с интервентами и белогвардейцами Северо-восточного участка Завесы по образцу Западного и других участков фронта. Командующим Завесой мы назначаем Вас, товарищ Кедров. Распоряжение подписано еще четвертого августа.

Кедров ехал в столицу с размышлениями о возможной отставке и аресте за провал обороны Архангельска. Назад в Вологду он вернулся в генеральской должности командующего будущим Северным фронтом. Фронта ещё не было, была только Завеса — мобильные воинские соединения Красной армии, призванные оперативно реагировать на изменение ситуации и сдерживать наступление врага. Вскоре эти отряды лягут в основу регулярной армии.

Штаб Кедрова по указанию свыше был пополнен надежными товарищами, имевшими опыт подавления контрреволюции в столице. Вместе с Кедровым в Вологду вернулась и Ревекка Пластинина.

— Вы моя путеводная звезда, — сказал ей командующий Завесой, — Вы появились в трудную минуту, и мы вместе пройдем наш путь до самого конца.

— Путь во имя торжества идей пролетарской революции! — добавила Ревекка Акибовна.

В Вологде борьбой с контрреволюцией занимались сразу две организации: местное отделение ЧК и ведомство Кедрова. Попасть к нему в руки считалось особенно страшным. На снисхождение и пощаду там рассчитывать не приходилось.

Кедров сразу же стал обвинять вологодские власти и Губернскую чрезвычайную комиссию в мягкотелости по отношению к врагам. Вологодские чекисты и поддерживающее их губернское начальство упрекали Кедрова в незнании ситуации в городе и поспешных репрессиях.

Между ними началась борьба. Городские жители оказались между молотом и наковальней. Вологда замерла от страха перед грядущим.

Казалось невероятным, что еще месяц назад город жил совсем другой, мирной беззаботной жизнью. В том мире навсегда остались иностранные дипломаты, дружеские вечера в посольствах, светская дипломатическая хроника в газетах и дух либерализма. Впереди было нечто ужасное, названное в последствии страшным словосочетанием «красный террор».

— Город переполнен бывшими чиновниками, купцами, священниками. Много бывших офицеров. Распускаются самые невероятные слухи. Существует несколько контрреволюционных организаций, связанных с посольствами, эти люди только ждут приближения интервентов и в любой момент готовы поднять восстание. Склад оружия, по нашим данным, хранится в тайнике в Спасо-Прилуцком монастыре, — докладывал Кедрову представитель ЦК РКП(б) и ВЦИК по борьбе с контрреволюцией Иванов. Он прибыл в Вологду с мандатом председателя ВЦИК товарища Свердлова в помощь еще Советской ревизии и теперь содействовал руководству Завесы.

— У вас имеются списки?

— Пока нет, но мы работаем в этом направлении. Если бы не позиция местных властей, препятствующих аресту всех поголовно бывших офицеров, дело пошло бы значительно быстрее.

— Склад с оружием в монастыре — это серьезное обвинение!

— Предлагаю сегодня же ночью осуществить обыск.

— Только никакой информации местной чрезвычайке, судя по всему, там есть уши и противник сразу же будет в курсе наших мероприятий. Операцию будем проводить силами батальона Завесы.

Той же ночью к воротам Спасо-Прилуцкого монастыря, находящегося в трех верстах от города, подошла воинская часть.

— Открывай! — крикнул привратнику командир, — По приказу наркома Кедрова надлежит произвести обыск. Вот мандат.

Привратник от страха потерял голос и покорно отворил ворота. Солдаты зашли в монастырь.

— Первый взвод, осматривать кельи братского корпуса! Второй — хозяйственные постройки и стены! Третий в собор. Выполнять!

Солдаты разбежались по монастырю. Они выламывали двери, крушили монастырское имущество. Не обошлось и без мародерства. На паперти взломали мирскую кружку для пожертвований, извлекли оттуда шестьсот сорок семь рублей денег и, не оставив расписки, унесли с собой.

В Спасском соборе солдаты надругались над православными святынями. Гранатой взорвали запертые двери в алтарь, повредили дарохранительницу, стащили с престола ковчег и бросили его на пол.

— Что вы делаете, слуги Антихриста?! — пытался возмущаться архимандрит монастыря Неофит.

Его оттолкнули и ударили прикладом. Солдаты, не снимая шапок, прошли в алтарь.

— Где оружие, говори, контра, иначе сейчас кончим!

— Бесы, бесы вселились! Опомнитесь! Перед ликами святыми встаньте на колени и обнажите головы!

— Закрой рот, гнида поповская, немало вы кровушки народной попили, немало дурману напустили, теперь настала пора расплаты. Где оружие, говори, гад!

— Одумайтесь!

— Обыскать!

Солдаты перевернули всё что могли, оружия не было.

— Закуривай, братцы!

В соборе задымились цигарки. Окурки кидали тут же на пол. Смачно плевали по сторонам, не страшась божьих ликов. В углу на полу, закрыв в ужасе голову, сидел архимандрит. Между пальцев у него текла кровь, удар приклада повредил настоятелю лицо.

Нечто подобное творилось и в других помещениях монастыря. Солдаты обшарили всё, что могли, оружия не было.

— Выходи строиться!

Утром о происшествии стало известно всей округе. Толпы крестьян собрались около монастыря и требовали наказать виновных в святотатстве. Их удалось успокоить только председателю губисполкома Михаилу Ветошкину, Он имел репутацию умеренного большевика. Но только такой человек мог уговорить разойтись рассерженных крестьян.

В тот же день в штабе Завесы, расположившемся в помещении вологодского вокзала, раздался телефонный звонок.

— Товарища Кедрова. У аппарата Ветошкин. Здравствуйте, Михаил Сергеевич!

— И Вам того же, Михаил Кузьмич! Чем обязан?

— Я насчет ночного обыска в монастыре.

— А что такое?

— Люди недовольны. Крестьяне окрестных деревень возмущены кощунственным поведением солдат Завесы, они требуют наказать виновных.

— Разберемся, товарищ Иванов уже подготовил рапорт. Нарушений не обнаружено, все в рамках революционного правопорядка.

— И похищение кружки с пожертвованиями, взрыв гранаты в соборе и порча имущества? Это тоже в рамках правопорядка?

— Это не Ваше дело, товарищ, мы сами разберемся, и нечего жалеть контрреволюционных попов, их судьба предрешена. Советской власти монастыри не нужны, или Вы думаете по-другому?

— Я считаю, в этом деле перегибы не уместны. И как председатель губисполкома, я категорически возражаю против таких методов ведения работы, как псевдореволюционных и провокаторских.

— Я не подчиняюсь вашему губисполкому, я прислан сюда лично товарищем Лениным и только перед ним буду держать ответ!

— Уберите хотя бы Иванова, его ненавидит уже весь город.

— Настоящего революционера и должна ненавидеть мелкобуржуазная масса населения. Мне не нравятся Ваши мысли, товарищ председатель Губисполкома. В условиях военного положения я как руководитель Завесы могу за такие действия арестовать. Имейте это ввиду.

Кедров повесил трубку. Отношения с вологодской властью у него явно не складывались.

20 августа Вологодский губисполком принял постановление, осуждающее такого рода акции, товарищу Иванову было поставлено на вид.

Кедров упивался властью, наступило его время. В условиях военного положения в прифронтовых городах Севера он мог творить всё, что хотел. Население городов и уездов, хорошо знавшее фамилию командира Завесы, не догадывалось, что революционный порядок наводит ни какой-нибудь малограмотный балтийский матрос, репрессии проходят по приказу высокообразованного человека, имевшего самую гуманную профессию — врача. Кедров тонко чувствовал человеческую слабость, ему, виртуозному музыканту, теперь приходилось играть на струнах и клавишах израненных бесконечными потрясениями человеческих душ. Для ломки одних достаточно было ареста, других приходилось допрашивать с пристрастием, применять методы истязания. А как же иначе, боль вытерпит не каждый, главное — добиться признательных показаний и получить имена сообщников.

В этом колесе арестов и скорых приговоров не было места жалости. Ленин не раз говорил: «Диктатура есть железная власть, революционно-смелая и быстрая, беспощадная в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов; а наша власть — непомерно мягкая, сплошь и рядом больше похожая на кисель, чем на железо… Никакой пощады этим врагам народа, врагам социализма, врагам трудящихся. Война не на жизнь, а на смерть богатым и их прихлебателям. Богатые и жулики — это две стороны одной медали, это два главные разряда паразитов, вскормленных капитализмом, это главные враги социализма, с ними надо расправляться беспощадно. Всякая слабость, всякие колебания, всякое сентиментальничанье в этом отношении было бы величайшим преступлением перед социализмом».

«Поэтому, — рассуждал про себя Кедров, — нужно расстреливать как можно больше всякой буржуазии, чтобы сломить сопротивление контрреволюции. Только страх за свою жизнь заставит массы подчиниться железной воле пролетариата».

Ревекка Пластинина полностью разделяла взгляды своего нового начальника. В вагонах, стоящих в тупике на Вологодском вокзале беспрерывно шли допросы, каждую ночь жители окрестных домов слышали глухие выстрелы в районе Богородского кладбища.

Новая власть в Вологде укрепляла свое положение, город, по выражению очевидца событий, будущего знаменитого писателя Варлама Шаламова «дышал тяжело, его горло было сдавлено».

По перрону вологодского вокзала в сторону вагонов штаба Завесы бежал человек. Он несколько раз спотыкался на ровном месте, было видно, что гражданин не в себе. По виду это был штатский из числа интеллигентной публики. Такие ходят степенно. Им редко приходится бежать, сломя голову, тут, видимо, был такой случай. Человек запрыгнул на подножку штабного вагона, открыл двери:

— Михаил Сергеевич! В городе я только что видел Гиллеспи!

Кедров поднял голову, перед ним стоял бывший служащий городской управы, неделю назад арестованный за нахождение на улице после комендантского часа и выпущенный под обещание сотрудничать.

— Где, говорите, видели?

— В городе, прямо в центре, на Малой Духовской улице, фланирует, как ни в чем не бывало.

— Как вы узнали его?

— Мне ли не знать Гиллеспи? Сколько раз я выдавал ему бронь на поезда до Москвы и Питера! Он каждый раз благодарил меня подарком, как это не запомнить?

— Взятки брали? — строго спросил Кедров.

— Боже упаси, только подарки в рамках разумного, так было принято при старом режиме.

— Хорошо, — сказал Кедров, — с кем был Гиллеспи, не запомнили?

— Как же, запомнил, с Турбой Александром Васильевичем, эсером, я его хорошо знаю.

— Турба? Приметная фамилия. Ну что, я вижу, Вы становитесь на путь исправления и сотрудничества с Советской властью. Это зачтется.

— Спасибо, Михаил Сергеевич! Рад стараться! Э-э-э… То есть служу трудовому народу!

Посетитель покинул вагон и, озираясь, направился прочь от вокзала. Он долго бродил по городу, опасаясь слежки, ничего подозрительного не заметил и свернул к дому.

За обедом, вкушая суп, он поведал домашним, что сегодня оказал важную услугу власти, и теперь его жизни ничего не угрожает.

После ухода осведомителя Кедров вызвал сотрудника штаба:

— Срочно предоставить сведения на Турбу А. В., взять в разработку. Выявить контакты, обеспечить наружное наблюдение.

— Михаил Сергеевич, людей нет, может быть передать это дело в губернскую ЧК?

— Молчать! — заорал Кедров. — Исполнять, не раздумывая! Дело касается преступления государственного значения, вологодские чекисты пусть ловят спекулянтов, контрреволюцией занимаемся мы!

Через пару дней у него на столе лежало донесение с материалами на Турбу.

Кедров начал читать.

— Так, а господин колоритный, член партии эсеров, правый, специалист типографского дела. Где брали сведения?

— В архиве полицейского управления.

— Молодцы, фараоны хорошо знали дело.

— Турба видный эсер, в свое время был знаком с известным провокатором Азефом, подозревался в изготовлении фальшивых банкнот. Любит вращаться в кругу буржуазной художественной богемы. Любит детей.

— Все они такие, любят искусство, женщин и детей, а приглядишься, контра оголтелая! Местонахождение установлено?

— Нет, он после отъезда посольств перешел на нелегальное положение.

— Ничего себе перешел. В центре города у всех на виду встречается с агентом британской разведки, и ничего. Эта безмозглая ватага вологодских чекистов сморит и не видит. А ведь малая Духовская под носом у здания ЧК! Но хватит мягкотелости, мы возьмем это расследование в свои руки. Контакты Турбы установлены?

— Да, это бывшие члены партии эсеров: Талицкий, Кондратьев, Маслов. О последнем известно, что он в июле перебрался в Архангельск и сейчас занимает пост министра в белом правительстве Чайковского.

— Улетела птичка, — с сожалением пробормотал Кедров, — но ничего, кто-то же остался в Вологде?

— По сведениям в городе создана боевая организация эсеров, насчитывающая до трехсот членов. Ждут подхода интервентов, чтобы поднять восстание.

— Искать Турбу, Талицкого и остальных, арестовывать всех поголовно бывших эсеров и членов семей. Кто-нибудь укажет, где сейчас Турба. Не упустите Гиллеспи, есть его словесный портрет?

— К сожалению, точного описания нет, сведения расходятся, Одни говорят, что Гиллеспи чернявый, похож на жида, другие, видели его в косоворотке и с бородой.

— Откуда у Вас такая лексика, товарищ? — Кедров, вспомнив свою настоящую фамилию, поморщился. — Запомните, здесь Вам не черная сотня, а штаб революционных сил. Среди большевиков, между прочим, много евреев, и роль их в деле революции огромна. Спросите об это Ревекку Акибовну, она вам проведет политическую информацию.

— Я того, ничего, просто к слову пришлось. Я это, за интернационал. Прощения просим, оговорился.

— Хорошо. Задача ясна?

— Уже выполняется.

В те дни Вологда пережила очередной и, пожалуй, самый страшный период за всё время революции. Было арестовано более трехсот человек, часть потом отпущена под расписку, а часть содержалась в тюрьме в качестве заложников. Если возникало подозрение в отношении кого-то из задержанных, его немедленно расстреливали. Документы оформлять было некогда. Союзники и белогвардейцы продвигались вперед. Без боя был захвачен Шенкурск. Нависла угроза над Котласом и Великим Устюгом.

— Михаил Сергеевич, прислали арестованного. Подозрительный тип, терся на станции у линии фронта.

— Вводите.

Конвойные ввели молодого человека в поношенной шинели. Бросалась в глаза оторванная верхняя пуговица.

— Почему в таком виде? А ещё офицер! — визгливо спросил Кедров. Молодой человек молчал.

— А это он при задержании пуговицу оторвал и выкинул. А наши подобрали, вот она, просили передать.

Караульный полез в карман и достал оттуда форменную латунную пуговицу с двуглавым орлом. Кедров повертел в рука, пуговица, как пуговица, ничего особенного.

— Почему сорвал?

Арестованный молчал.

— Хорошо, будем разговаривать в другом месте, как вспомнишь ответы на мои вопросы, придешь снова, если сможешь, конечно.

Офицера увели. Не прошло и суток, как сотрудник штаба напомнил Кедрову:

— Этот, вчерашний, на допрос просится.

— Что, разговорился?

— Более чем, признался во всем, да, он хочет Вам лично рассказать, просит сохранить ему жизнь.

— Приводите.

— Меня зовут Сомов, поручик Сомов, — начал с порога офицер.

Кедров не отличался сентиментальностью, но тут поневоле отвел глаза. Лица у Сомова почти не было, одно сплошное сине-черное кровавое пятно.

— Я направлялся в Архангельск. Документы были выправлены в Вологде.

— Пропуск выдан Вологодским отделением Военконтроля, — доложил сотрудник, — начальник отделения Волков уже арестован.

— Продолжайте, — сказал Кедров, — интересно послушать господина Сомова.

— Меня должен был встретить человек и проводить до следующей станции уже в расположении белых. В Архангельске я должен был передать донесение, поступить на службу в войска.

— Где донесение?

— Съел при задержании, содержания не знаю.

— Отведите его, пусть вспомнит, видимо недостаточно напрягал память господин Сомов.

— Не надо, я действительно ничего не знаю больше.

— А пуговицу зачем отрывал и выбрасывал?

— Это знак, такая у всех наших пришита.

— Золотая пуговица, — медленно произнес Кедров, — господа, а вы романтики! Революцию тоже делают романтики, но мы в отличие от вас в борьбе с царской охранкой прошли суровую школу конспирации.

— При царе так не били.

— Откуда вы знаете, молодой человек? Вы при царе в тюрьмах не сидели. Увести его.

В тот же вечер Сомова расстреляли. Советская власть была безжалостна к врагам и презирала трусов.

— Приказываю, — Кедров мерил шагами салон вагона, — на всех железнодорожных станциях патрулям проверять документы на удостоверение личности. Лиц с бумагами, выданными вологодским отделом Военконтроля, задерживать; лиц, имеющих на одежде отдельно пришитую форменную пуговицу желтого цвета немедленно арестовывать направлять в штаб Завесы.

В течение недели под Вологдой на железнодорожных станциях согласно указанию Кедрова были задержаны бывшие офицеры царской армии, направлявшиеся в Архангельск. Некоторые на допросе, не выдержав пыток, называли фамилию человека, под командование которого они должны были поступить в Вологде.

— Кто такой полковник Куроченков? — спрашивал Кедров.

— Пока данных нет. В Вологде такой не проживает и никогда не значился. Питерские товарищи сообщают, что Куроченков служил в гвардейском полку, после революции его местонахождение неизвестно. На регистрацию бывших офицеров он не явился.

Все это время бывший полковник императорской армии Александр Куроченков находился в разъездах между Вологдой и Петроградом. Документы вологодского Военконтроля, выданные на имя Иванова, обеспечивали ему свободу передвижения. В Петрограде Куроченков неоднократно встречался с капитаном Кроми и агентом Сиднеем Рейли. О том, что Рейли в Вологде имел еще дипломатическое прикрытие, полковнику не сказали. Эта явка нужна была опытному разведчику в особом случае.

Для работы требовались деньги, и английские представители щедрой рукой выдавали необходимые для дела суммы. Но денег все равно не хватало.

Некоторые офицеры направлялись в Архангельск по идейным соображениям, некоторым был обещан хороший оклад, порядка тысячи рублей в месяц и готовое содержание.

Канал работал отлично. Подпоручик Смыслов, известный Кроми еще по работе в британской военной миссии в начале 1918 года, прекрасно справлялся со своей задачей, но неожиданно в середине июля пропал.

Вскоре выяснилось, что у него при обыске нашли крупную сумму денег, переданных Гиллеспи для организации, и арестовали. Хотя никаких фактов, изобличающих подпоручика как контрреволюционера, не было, вологодские чекисты держали его в тюрьме до выяснения обстоятельств.

За два летних месяца удалось переправить из столиц на Север несколько сотен офицеров. После начала интервенции дальнейшая отправка по железной дороге стала невозможной, и Куроченков решил сформировать в Вологде отряд, чтобы в случае подхода союзников к городу по примеру хорошо знакомого ему капитана Чаплина поднять восстание и захватить власть. В качестве опознавательного знака своих была выбрана латунная пуговица, которую следовало пришить на китель или шинель.

Идея с пуговицей, родившаяся еще летом в качестве шутки, стала секретным знаком. Говорить о нем членам организации строжайше запрещалось, в случае опасности пуговицу надлежало оторвать и незаметно выбросить. Но именно на этом и погорел поручик Сомов, выдавший под пыткой главные отличительные признаки участников заговора: «золотую» пуговицу и документы Вологодского отделения Военконтроля. Деятельность Кедрова и вологодских чекистов мешала реализации планов заговорщиков по захвату города.

В середине августа в Вологде в очередной раз появился Рейли. Дипломатический статус сотрудника консульства ему больше был не нужен. Гиллеспи искали два революционных ведомства: чекисты и кедровцы, поэтому секретарь вице-консульства исчез навсегда. К коммерсанту Сиднею Рейли у власти никаких претензий не было. Человек вне политики, занимается торговлей и прибыл по своим делам в Вологду.

В назначенное время в районе пригородного поместья Осаново произошла важная встреча.

— Господин полковник, — обращаясь к Куроченкову, деловито сказал Рейли, — настал час для решительных действий, союзное командование надеется на поддержку патриотических сил. В ближайшее время планируется наступление, нам нужны верные люди в городе, чтобы в условленный момент арестовать Кедрова и всю большевистскую свору. Оружия у вас достаточно?

— Нет, необходимы винтовки, пулеметы, личное оружие. Во время городского боя оно важнее пушек.

— Хорошо, вот вам двести тысяч рублей на военные нужды, еще столько же я передам другой организации, которая так же занимается военными вопросами.

— Вы имеете ввиду эсеров?

— Это не важно!

— Позвольте, это как раз очень важно, эсеры такие же революционеры, как и большевики, и так же, если не больше, содействовали обеим революциям в 1917 году. Я остаюсь верным государю императору и никогда не буду иметь с ними дело.

— Но император расстрелян!

— Память жива! Сотни и тысячи верных присяге офицеров готовы встать на защиту отечества.

— Так в чем же дело?

— Дело в том числе и в союзниках, которые кидаются из огня да в полымя. Это они всю зиму, вместо того, чтобы организовать переворот, торговались с большевиками о продолжении войны. Что получили? Позорный Брестский мир и полную конфузию в дипломатических отношениях! Наша организация пыталась наладить контакты в Вологде с американцами. Они и слышать не хотели о восстановлении монархии и великой империи в довоенных границах, твердили о какой-то демократии и воле народа. Вот она, эта воля народа, — Куроченков с силой сжал кулак, — только военная сила способна возродить Россию и как триста лет назад передать власть новому царю, которого изберет народ.

— Вот и Вы тоже за избираемость, а это, как известно демократия, господин полковник.

— Я имею ввиду избрать кого-либо из дома Романовых.

— Вы подвергаете сомнению указ о престолонаследии?

— Потому, что там установлен порядок наследования по старшинству в роду, и, если мне не изменяет память, на престол должен претендовать Кирилл Владимирович.

— Ни за что! Он прошлой весной ходил по Петрограду с красным бантом. Вся эта великокняжеская фронда и завела Россию в тупик. Я видел здесь в городе великих князей Романовых. Их сослали большевики, горькая картина, эти люди не могут управлять империей.

— Вот видите, Вы сами себе противоречите, значит для успеха все-таки нужна демократия.

— Я надеюсь, что власть возьмет Михаил Александрович!

— Если он, конечно жив, слухи всякие ходят, знаете ли. После убийства императора и расправы над Романовыми в Алапаевске, ничему нельзя удивляться.

Кстати, вологодские высочайшие узники сейчас в Петрограде в тюрьме ожидают своей участи. У них была возможность бежать из Вологды, но, извините, они не захотели на время побыть в другом обличии. Теперь, я полагаю, жалеют об этом, да уж поздно.

— Господин Рейли, вы хорошо осведомлены, я все время поражаюсь вашему русскому, такое впечатление, что это родной Вам язык!

— Я живу в России и уже практически стал русским. Я думаю по-русски, пишу по-русски, люблю женщин по-русски. О чём можно говорить?

— В таком случае, Вы меня поймете. Я как русский патриот скорее умру за свои идеалы, чем поступлюсь ими.

— Я уважаю вашу позицию. До свидания, господин полковник, у меня еще есть дела в этом городе.

На следующий день Куроченков отправился в Череповец, там его ожидала очередная группа прибывших из Питера офицеров. Кроме того, в Череповце были добровольцы, желающие ехать на Север сражаться за Белое дело. Он посадил всех на поезд по разным вагонам, выдал инструкции: в Вологду не соваться, выходить с поезда на ближней станции Дикая и добираться в город маленькими партиями.

Добровольцы отбыли по месту следования. Полковник остался в Череповце по делам. На следующие поезда тоже были сформированы группы военных. Он должен был встретиться с ними уже в Вологде в условленном месте.

В тот день на станции Дикая особый отряд Завесы уже поджидал гостей. Все прибывшие мужчины оправлялись в деревянное здание маленького вокзала для проверки документов, где их немедленно арестовывали. За сутки удалось задержать шестьдесят человек. Полковник Куроченков о провале даже не догадывался.

В ночь на 20 августа он возвращался в Вологду.

— Ваши документы? — Куроченков поднял голову, перед был ним патруль.

— Сейчас, вот, пожалуйста.

— Смотри, документ вологодского Военконтроля!

— В чем дело?

— Проверка. Пройдемте с нами.

Полковник спокойно одел шинель и пошел за патрульным.

— О, желтая пуговица, — весело сказал солдат, — за тебя мы получим увольнительную в город!

В этот момент Куроченков понял: заговор раскрыт и члены его, во многом благодаря ребячеству с «золотой» пуговицей, арестованы. Решение пришло мгновенно — между вагонами тамбур. Куроченков оттолкнул идущего сзади солдата, рванул дверную ручку, выскочил во тьму и скатился вниз по насыпи. Сзади послышались выстрелы.

«Жив. — подумал полковник. Он попытался встать, но страшная боль пронзила правую руку — перелом. Ну всё, теперь я беспомощен».

Куроченков брел вдоль полотна железной дороги, впереди показалась деревня. Он почти без чувств постучал в какой-то дом. Ему открыли.

— Люди добрые, пустите в избу, я, кажется, сломал руку.

— Проходи, голубчик, — ответил хозяин дома, — что с тобой стряслось?

— Упал, руку повредил, мне бы схорониться.

— Посиди на лавочке. Я сейчас узнаю.

Хозяин исчез и через недолгое время вернулся в избу. Полковник в изнеможении дремал, прислонившись к стене.

— Вставайте, нашел для Вас хорошее место, никто там не побеспокоит.

— Спасибо тебе, добрый человек, на вот, возьми, — Куроченков сунул здоровую руку в карман шинели, достал оттуда пачку денег.

— Здесь около сорока тысяч. Много? Да много, но мне нужно надежно схорониться, так чтобы ни одна душа не узнала, где я.

— Сделаем, Ваше благородие. Вы в деревне, рядом станция Чебсара.

— Почему ты меня так называешь?

— Так по форме видать, что Вы офицер, а значит благородие. Мы у дороги живем, всяких благородиев видали и анжинеров, и военных.

Они пошли вдоль по улице, светало. В деревне было тихо. Даже петухи не кричали.

— Вот сюда заходите, — сказал крестьянин.

Куроченков вошел в избу. «Что это? Стол, накрытый суконкой, люди за столом?»

— Куда путь держим, служивый? — спросил Куроченкова сидящий по центру стола.

«Председатель сельского совета. Власть значит!»

— Отвечайте!

Куроченков поник головой: «Предали!»

— Не тот ли это полковник, что ночью сбежал с поезда? Молодец, Иван Савин, поймал контру!

— Он еще мне денег сулил, думал большевика можно за деньги купить. У сволочь, — замахнулся на полковника крестьянин, в дом которого и зашел Куроченков. — Смотри, я человек идейный!

Ближе к обеду в Чебсару лично приехал Кедров. Арестованного полковника отвели в теплушку. Кедров прошел в сельсовет, встретился с крестьянами.

— Сегодня житель вашей деревни Иван Савин показал пример пролетарской сознательности и передал в руки правосудия врага трудового народа полковника Куроченкова. Он также передал сорок тысяч рублей. С помощью этих грязных денег враги хотели подкупить крестьянина. Не вышло! Теперь Куроченков арестован, он понесет наказание по всей строгости закона.

Я как командующий северо-западной Завесой выношу благодарность Ивану Савину за проявленную бдительность и премирую сельский совет деньгами в сумме четырех тысячи рублей на культурно-просветительные нужды.

Потом Кедров отвел Савина в сторону и сказал:

— Действительно молодец, раз нам помогаешь. Как это его угораздило прямо к тебе в дом зайти?

— Как кур в ощип! — заулыбался Савин.

Идейный крестьянин до нового 1919 года не дожил. Через два месяца в этих местах началось восстание, и многих активистов мужики подняли на вилы. Большевики поспешили объявить это восстание кулацким и жестоко расправились с шекснинскими крестьянами.

Но еще долго в этих местах по лесам скрывались те, кто никак не мог примириться Советской властью. Их называли зелеными. В годы Гражданской войны зеленые вступали за свободу от любой власти, кроме народных сходов и были очень опасны для большевиков.

В начале сентября Кедров рапортовал в Москву: в Вологде раскрыты два контрреволюционных заговора, — монархический и эсеровский. Руководители заговоров арестованы и расстреляны. С контрреволюцией в Вологде покончено.

Одиннадцатого сентября Северо-восточный участок отрядов Завесы был преобразован в Шестую Армию. Вскоре Кедров был отозван в Москву и назначен на высокую должность во Всероссийскую чрезвычайную комиссию, с представителями которой он конфликтовал летом 1918 года в Вологде.

Революция меняет людей. Могла ли подумать в юности девочка из зажиточной семьи Ревекка Майзель, что окажется в обществе революционеров, и партия доверит вершить ей человеческие судьбы? Вряд ли! Это доверие пришло не сразу, она его заслужила.

Дочь присяжного поверенного Акиба Майзеля из Гродно, она пришла в революцию в 1906 году В этой среде нашла мужа, уроженца города Шенкурска, от которого получила фамилию Пластинина. После поражения Первой русской революции молодые супруги эмигрировали заграницу.

В Швейцарии Ревекка познакомилась с видными большевиками, в том числе с Лениным. Пластинины играли определённую роль в жизнь швейцарской социал-демократической эмиграции, и поэтому весной 1917 года для них нашлось место в знаменитом «пломбированном» вагоне, который через Германию привез Ленина и соратников в Россию делать пролетарскую революцию.

Западный край был оккупирован немцами, и Пластинины отправились на родину мужа в уездный город Шенкурск, где Ревекка была избрана секретарем исполкома местного Совета. Потом последовали ответственные назначения в Архангельске, участие в подавлении июльского восстания в Шенкурске и, наконец, встреча с Михаилом Сергеевичем Кедровым.

Это был странный союз, законный муж Никандр Федорович Пластинин находился где-то рядом, был членом Шенкурского уездного исполкома, делегатом знаменитого Пятого Всероссийского съезда Советов в июле 1918 года, членом Всероссийского Центрального исполнительного комитета.

После начала Гражданской войны он служил начальником политического отдела Шестой Армии, занимался пропагандисткой работой, журналистикой, прекрасно знал, что жена ему неверна, но молчал.

С Кедровым Ревекку объединила пламенная страсть к борьбе за дело революции. Личная связь с ним выглядела в этих обстоятельствах чем-то естественным, так поступали многие. О чем они говорили, оставаясь наедине, не известно. Были ли вообще человеческие чувства у людей, ежедневно посылавших других на смерть?

История сохранила две интересные фотокарточки с портретом Ревекки Акибовны. На первой, сделанной в Шенкурске в начале лета 1918 года, она с мужем и сыном, молодая хорошо одетая дама. На ней шляпка, модное светское платье, муж Никандр Федорович в шляпе с широкими полями. Вполне обычный семейный портрет. По-видимому, именно такой её встретил Михаил Кедров, и такая Ревекка ему понравилась.

На втором фото также расположилось семейное трио: слева Ревекка Акибовна, на месте мужа Михаил Сергеевич Кедров, на месте сына молодой человек — Игорь Кедров, будущий истязатель сотен арестованных в годы большого террора. Между двумя фотографиями прошло менее десяти лет, но какие изменения! Ревекке Пластининой нет еще и сорока лет, но куда исчезла былая привлекательность? Глаза усталые, взгляд угрюмый, небрежность в одежде.

Пластинину ждала нелегкая судьба. Всю энергию она отдала защите завоеваний революции и готова была работать во имя своих идеалов и далее. Но революция отняла у нее и законного мужа Никандра Федоровича, репрессированного в 1937 году и сожителя Михаила Кедрова, расстрелянного в 1941 году по личному приказу Берии и пасынка Игоря, отправленного на эшафот по обвинению в необоснованных репрессиях.

Несмотря на это, она продолжала верить в революционную идею и до последних своих дней служить ей. В историю Ревекка Пластинина вошла как женщина — палач, садист и истязатель. Летом 1918 года из рук Советской власти она получила право безгранично распоряжаться судьбами людей, и эта власть сделала из неё чудовище.

Иван Петрович Смыслов, находившийся под стражей с середины июля, уже попрощался со свободой, когда караульный, прокричав его фамилию, вызвал к следователю.

— Гражданин Смыслов, — почти дружески сказал чекист, — мы проверили Ваши показания, и они частично подтвердились. Деньги мы, разумеется, вернуть вам не сможем, во всем остальном вы сказали правду, и поэтому принято решение отпустить вас за отсутствием доказательств вины.

— Я что, могу идти? — Ивана Петровича била нервная дрожь.

— Еще нет, сейчас я выпишу пропуск. Вот он, Вы свободны.

Смыслов хотел было бежать, но уже в дверях обернулся, посмотрел на чекиста и спросил:

— Вы хотели сказать мне адрес, где проживает семья генерала Мизенера?

— Запоминайте, — не поднимая головы от бумаг, сказал следователь, — Дворянская, флигель во дворе дома номер 38.

— Большое спасибо, — обрадовался Смыслов и поспешил на улицу.

Ноги несли его прямо к дому любимой девушки. Сейчас он увидит ее, обнимет и уже никогда от себя не отпустит. И вдруг Смыслов встал как вкопанный. Он не может предстать перед дочерью генерала в таком виде: грязный и оборванный.

Нехотя подпоручик повернул к дому, где снимал комнату. Хозяева обрадовались возвращению офицера и обрушили на него лавину городских новостей. Одна была хуже другой.

— Я должен идти, меня ждут, — решительно сказал Иван Петрович, откушав чаю с пирогами и сменив одежду.

— Кто же? — удивился хозяин дома, — не иначе, дама.

— Возможно, — ответил Смыслов и покраснел.

— Подождите, сегодня затопим баню, попарим вас и завтра, как новенький, предстанете пред своей кралей. Это дело серьезное, надо выглядеть свежим.

— Вы полагаете, мне надо выспаться? — спросил Смыслов.

— Разумеется, что может случиться за одну ночь?

Подпоручик послушался хозяев дома и долго потом жалел об этом.

В квартиру к генералу Мизенеру пришли под вечер 21 августа, вскоре после ареста полковника Куроченкова. Кто-то из арестованных показал, что для координации действий в Вологду из центра был отправлен какой-то генерал. Генерал Мизенер с семьей приехал из Петрограда, и этого оказалось достаточно для ареста. Солдаты из оперативного отдела штаба Завесы задержали всю семью, включая несовершеннолетнюю дочь Лизу.

Девушку привели на станцию и заперли в караулке вместе с вокзальными шлюхами и спекулянтками.

— Ой, бабы, смотрите, никак благородную привели, — приветствовали её сидящие арестантки. — Ну давай, колись, за что здесь?

— Я, право, не знаю, — пыталась оправдываться Лиза, — пришли какие-то солдаты, забрали батюшку и нас с мамой. Всех по разным местам, меня сюда определили. Наверное, это недоразумение, разберутся и выпустят!

— Глупая какая, — усмехнувшись, сказала одна спекулянтка другой, — нас-то скорее выпустят. Мы что? сельские пролетарии, ну подумаешь, продали муки немного, так ведь деньги нужны, покупать надо на что-то.

— Ты, это, чья будешь? — спросила спекулянтка Лизу, — небось, дочь полковника?

— Генерала.

— Ну, захотела свободы, генерал-от, небось, контра, и члены семьи врага трудового народа не лучше.

— Мы ни в чем не виноваты, мы из Петрограда, сюда приехали, потому что там было голодно.

— Рассказываете сказки, милочка. Наверняка папаша Ваш в Архангельск пробирался к белым, но не вышло.

— Я не буду ни в чем оправдываться, Вы мне все равно не поверите, — решительно заявила дочь генерала.

На другой день после освобождения из тюрьмы Смыслов пришел по адресу проживания семьи Мизенер. Ему сообщили, что вчера вечером все были арестованы по приказу наркома Кедрова.

— Как арестованы, за что?

— Нам-то почем знать!

Передать отчаяние подпоручика было невозможно. Ах, если бы он пришел вчера, плевать, что в обносках и с тюремным запахом, она бы поняла его и простила. Теперь он свежевыбрит, поглажен и даже пахнет одеколоном. Но ужас в том, что ее уже нет. Если действительно она в лапах бывших сотрудников Советской ревизии, то что они могут предъявить девочке семнадцати лет? Ничего. Даже ему чекисты не смогли ничего предъявить и выпустили.

«Скорее всего, просто проверка, допросят, подержат несколько дней и отпустят», — успокаивал себя Смыслов.

Он шел по улице и от отчаяния никого не видел, пока не столкнулся с мужчиной, который нес большой саквояж.

— Извините Бога ради. Я виноват, задумался.

— Ничего, бывает, — ответил мужчина, — Вы, если не ошибаюсь, подпоручик Смыслов?

— Откуда Вы меня знаете?

— У нас есть общие друзья, — человек сделал многозначительную паузу, — и они о вас хорошо отзывались.

— Кто же это?

— Два англичанина, господа Бо и Гиллеспи.

— Ах да, — усмехнулся Смыслов, — а Вы их откуда знаете?

— Разрешите представиться, Турба Александр Васильевич, типограф, издатель.

— И что Вы сейчас издаете?

— Это секрет, но благодаря своей неловкости Вы чуть было его не раскрыли.

— Вы меня заинтриговали.

— Отнюдь, если бы я не знал, что Вы помогаете союзникам, я бы с Вами не стал даже разговаривать, но я знаю и поэтому хочу предложить Вам помочь теперь общему делу спасения России.

— Меня только что выпустили из ЧК, — сказал Смыслов, — я еще на успел как следует вдохнуть воздуха свободы.

— Тем более. Вы чисты перед властью. И наверняка не откажете мне в одной услуге.

Смыслов подумал, что пока прояснится ситуация с задержанием семьи генерала, надо как-то убить время, тут предлагали провести его с пользой для общего дела.

— Что именно я должен сделать? — спросил он Турбу.

— Доставить этот саквояж по адресу.

— Наймите извозчика, — немного обидевшись, сказал Смыслов.

— Вы не сердитесь, меня могут в любой момент арестовать, а содержимое этого саквояжа очень нужно сохранить для дела.

— А что там?

— Деньги, конечно.

— Нет, с деньгами я уже один раз погорел и оказался в ЧК.

— Значит, второго раза не будет, закон физики.

— Хорошо, — махнул рукой подпоручик, — слушаю Ваше задание.

— Вы должны отвезти эти деньги на хранение в Пятницкую церковь отцу Иоанну Мальцеву. Он наш человек, сочувствует делу спасения России и сохранит средства.

— Я не могу принять их без пересчета.

— Ну что Вы, я Вам доверяю. В случае чего, напечатаем еще.

— Что вы такое говорите?

— Эти деньги поддельные, я же типограф высокого класса.

— Это государственное преступление!

— Совсем нет. Советы втихаря печатают точно такие же кредитные билеты от имени императорского правительства, они на это права не имеют, как и я, но активно используют ресурсы государственных типографий. По сути, их продукция ничем не отличается от моей, то и другое выпускается незаконно. А если так, то в чем преступление? Императорской власти нет, значит, их купюры по сути своей деньгами не являются.

— Но Вы же хотите пустить их в оборот?

— Разумеется, но в том-то и дело, что я этим приближаю конец большевистской власти, теперь Вы понимаете?

— Теперь да.

— Поможете?

— На святое дело всегда готов!

На протяжении двух дней Смыслов перевозил на хранение в церковь сделанные Турбой денежные знаки. На них заговорщики планировали купить винтовки и вооружить всех желающих, когда войска союзников будут подходить к Вологде. Священник, отец Иоанн Мальцев, молодой грамотный батюшка, радевший за восстановление законной власти, прятал деньги в алтаре.

— Сюда они зайти не посмеют, — улыбнулся он Смыслову, а посмеют — Господь покарает.

На третий день Турба в условленное место не пришел. Священник Мальцев, округлив карие глаза, прошептал: «Мне передали, что он арестован».

Смыслов снова оказался в одиночестве. Но теперь политика уже не казалась ему таким важным делом, все его мысли были только о Лизе.

Александра Васильевича Турбу арестовали случайно. Он заступился за дамочку, у которой шпана вырвала сумочку, и был задержан проходящим патрулем для установления личности. Увидев документы спасителя женщины, старший патруля приказал солдатам доставить Турбу на вокзал в штаб Завесы. Через несколько часов окровавленное тело задержанного кинули на холодный пол пакгауза. Там уже было несколько арестованных.

— За что Вас так? — спросил Турбу другой арестант, по виду похожий на крестьянина-кулака.

— Заступился за женщину, — через силу ответил избитый эсер.

— Да неужто ж за одно это в кутузку сажают? Вот времена пошли. Одно дело я, сподобил бог ехать в город овощи кое-какие менять на мануфактуру, так задержали за спекуляцию, а я что, где же взять отрез бабе на сарафан, нетути в продаже ничего, вот и менял. Какая же моя вина?

— Ты, братец, откуда будешь?

— Да с Пошехонья мы, со станции Чебсара.

— А звать-величать как?

— Олександром кличут по-простому.

— Слушай, Александр! Мне отсюда не выйти, я прошу тебя ради Бога пошли телеграмму моей жене. Деньги я тебе дам.

Турба через силу нагнулся и вытащил из сапога сверток. На вот, возьми всё, мне теперь ни к чему, только телеграмму отправь.

— Сделаем, барин, не сомневайся. Говорите, что сообщить, и адрес.

Турба назвал питерский адрес. Крестьянин повторил и кивнул головой, дескать, запомнил.

— Напиши ей: прощай, дорогая Зина, не поминай лихом, — прошептал Турба.

На следующий день его снова пытали. Били жестоко без пощады, насмерть. Но Турба опять выжил.

— Черт с ним, он уже выдал всё, что нужно. По адресу в Петрограде проведены аресты, — махнул рукой Кедров. — Наш подсадной агент сработал убедительно. Распорядитесь премировать его отрезом ткани из конфискованных у буржуазии запасов. Теперь надо искать Гиллеспи!

— Мизенер Елизавета, на выход, — скомандовал караульный.

Девушку повели вдоль перрона, руки назад, один солдат спереди, второй сзади, — не убежишь. Да и куда бежать, если тебе семнадцать лет, и все родные так же томятся под арестом.

— Залезай в вагон, живо!

Лиза открыла двери, в салоне вагона за столом сидела молодая женщина с короткой стрижкой.

— Ты знаешь, кто я?

— Нет, не имею чести.

— Не имеешь чести, — женщина усмехнулась, — что, конвоиры по дороге отняли?

— Я не в этом смысле, — покраснела Лиза.

— А я как раз в этом, вы, гнилая контрреволюция, давно уже продали империалистам свою честь и совесть и прислуживаете им с холуйским пристрастием.

Женщина говорила выразительно, по-театральному делая паузы, было видно, что она имела опыт выступления на митингах и знала, чем надо поразить толпу.

— Я Ревекка Пластинина, карающий меч революции в моих руках, и только от меня зависит, опустится он на твою голову или нет.

— Я ни в чём не виновата, — прошептала Лиза.

— Да неужели? — изумилась Пластинина. — Может расскажешь представителю Советской власти, как путалась с американскими агентами? Как принимала от них подарки за верную службу, как спала с американским послом, шлюха!

— Это не правда, — зарыдала Лиза, — я учила с ним французский, мы повторяли грамматику.

— Теперь это так называется, значит?! Отпираться бесполезно, у нас есть показания людей, которые всё это видели.

— Чьи показания?

— Не веришь представителю Советской власти? Дворника Михеева знаешь? Его показания. Прислугу Тарабухину не припомнишь? Её тоже допрашивали, и она подробно рассказала про обеды ваши, и про занятия в кабинете, и про секретаря американского Армора Нормана, который втайне собирал информацию против Советской власти.

— Наоборот, Норман порядочный человек.

— Вот видишь. Во всём и созналась. Этот Норман, или как там его, агент американской разведки, прикрывавшийся дипломатическим паспортом, он арестован и будет осужден по всей строгости революционного закона.

— Он в тюрьме?

— Да, и уже во всем сознался, назвал, между прочим, фамилию твоего отца, который изобличен нами как белогвардейский агент и руководитель заговора против Советской власти.

— Папа не мог, он болеет.

— Молчать! — глаза Ревекки Акибовны налились кровью, — раньше надо было думать, пока под расстрел не повели.

— Расстрел? — Лиза осеклась, закрыла лицо руками и залилась слезами.

Пластинина встала из-за стола, поправила юбку, подошла к дочери генерала и наотмашь ударила её по лицу.

— Получай, гадина. Поделом тебе, тварь продажная, родину продала за веселье и сытое житье.

— Я никого не продавала!

— Ах ты так?

Она принялась из всех сил наотмашь бить Лизу по лицу, та пыталась закрыться ладонями.

— Эй, солдат! Свяжи ей руки, брыкается мразь.

Караульный достал веревку и стянул Лизе локти. Лопатки несчастной оказались сведены вместе, верхняя пуговка на блузке расстегнулась, обнажив гладкую белую кожу на груди арестованной.

Пластинина взглянула на этот кусочек невинного девичьего тела, и он пробудил в ней волчицу.

— Вот так-то лучше, — сказала она и снова начала с силой лупить девушку по щекам.

Волосы Лизы перепутались и слиплись от крови и слез, глаза заплыли о кровоподтеков. После очередного удара она рухнула на пол.

— Посмотри там, — сказала Пластинина караульному, — неужели потеряла сознание?

— Она без сил, Ревекка Акибовна, — ответил солдат, — сильно вы её отпотчевали, весь марафет насмарку.

— Он ей больше не понадобится. Её вина как агента Антанты доказана всеми обстоятельствами дела. Можешь уводить.

Караульные вели Лизу обратным путем по перрону: грязную, избитую, в кровавых подтеках.

— Молодая какая, жить бы да жить, а с буржуями снюхалась, — как бы сам себе сказал замыкающий караульный.

— Это не наша забота, Ревекка Акибовна лучше знает, кто в чем виноват, — ответил ему идущий спереди.

В караульной комнате, где содержались арестантки, Лизу встретили приглушенным шепотом:

— Эк тебя изувечили, девонька, кто допрашивал?

— Пластинина, — едва слышно прошептала Лиза, — Ревекка Ак… — дальше она выговорить не смогла.

— Это она, — сказала задержанная за спекуляцию тётка. — К ней лучше не попадаться — зверь-баба. Откуда только такая и взялась? По виду образованная, жидовочка, говорят, фельшерицей работала, а теперь вот при штабе контру уничтожает.

— Говорят, она живет с Кедровым, который главный по Завесе, по ночам на Богородском кладбище людей стреляют, а потом пьют. Не пить нельзя, с ума сойдешь.

— Что со мной будет? — снова прошептала Лиза.

— Ой, девонька, не знаем, Пластинина если кого взяла в оборот, не отпустит.

Елизавету Мизенер, дочь отставного русского генерала вместе с родителями и другими задержанными расстреляли на Богородском кладбище ночью в начале осени 1918 года В те дни расстрелы шли каждую ночь. Кедров уже знал, что Завесу реорганизуют и подчищал концы. По делу «золотой пуговицы» было казнено одиннадцать человек, остальные подвергнуты заключению. Заговор эсеров принес меньший результат, расстреляли всего троих, включая Александра Турбу. Часть заговорщиков заблаговременно уехала в Архангельск.

В ночь после расстрелов у ямы оставляли часового. Утром приходила команда из числа красноармейцев закапывать яму. Караульным было страшно оставаться в таком месте и они, зная, что проверять никто не будет, часто покидали пост до рассвета.

И тогда у расстрельных ям на кладбище появлялись человеческие фигуры. Родственники искали своих, чтобы предать земле по христианскому обычаю. Кедрову об этом докладывали, но он махнул рукой: «Пусть хоронят, хлопот меньше».

Среди ночных посетителей кладбища встречались и мародерды, как без них в таком деле. Их больше всего и боялась охрана и, вступая в молчаливый сговор, они предпочитали друг друга не замечать.

Грабители срывали одежду, шарили по телам в поисках украшений и денег. Появились они на кладбище и в ночь расстрела генеральской семьи.

Один из воришек наклонился над дочерью генерала и принялся обшаривать ее одежду. Неожиданно девушка застонала и открыла глаза.

— Смотри, девка-то живая, стонет, — шепнул товарищу ночной охотник за наживой.

— Отстань, не наше дело.

— Подожди, сейчас пощупаю ее.

Он стал трогать девушку руками, старясь нащупать рану.

— Вот, рука задета немного и все, цела девка-то.

— Нам-то что?

— Да как, невинная душа, какая с неё контра, давай, помогай, вытащим, а там посмотрим.

Расхитители подняли тело на поверхность и, положив на попону, поволокли в сторону от железной дороги.

— Стой! Кто идет? — негромко крикнул из кустов караульный.

— Тише, братушка, порядок, — громко шепнул ему один из шайки, — все, кому надо, лежат, никто не ушел. Мы тут по-малому промышляем, уж не замай.

— Чтобы я вас тут больше не видел, — крикнул уже громче караульный.

— Уходим, братишка!

Грабители приволокли Лизу к ожидающей их в кустах бричке, погрузили и тихонько, не поднимая излишнего шума, повезли в сторону пригородной деревни Ковырино. Там в домах нашли себе пристанище и противники власти, и бандиты, и те, кто просто хотел отсидеться в тревожные месяцы.

Сюда не заглядывали бойцы Завесы и чекисты. Сил для большой облавы у них не хватало, а малый отряд запросто мог и сам сгинуть в вологодском окологородье. Власть уверенно держала в руках только центральную часть города и вокзал.

Через несколько дней Смыслов снова пришел в дом, где квартировал генерал Мизенер с семьей.

— Обратитесь к ней, она все знает, — хозяин дома показал жестом на женщину средних лет с заплаканными глазами в черном кружевном платке.

Иван Петрович хотел было задать вопрос, как вдруг женщина, словно узнав его, горько разрыдалась.

— Вы, наверное, Смыслов?

— Да, откуда Вы знаете?

— Лиза мне все рассказала, она ведь вас любила.

— Почему любила? — оторопел Смыслов.

— Нет их больше!

— Уехали? Куда же?

— Недалеко, на Богородском кладбище они, в общей могиле.

— Как? за что?

— Я точно не знаю, но генерала Мизенера с семьей расстреляли по приказу Кедрова, как участников контрреволюционного заговора.

— Подождите, — Смыслов беспомощно присел на крыльцо, — какого заговора?

— Я говорила ей, что походы в посольства обязательно припомнят, а она только смеялась. Там, говорит, такие милые люди, я повторяю с послом французскую грамматику.

— Подождите, я ничего не понимаю, — Смыслов проглотил ком в горле, — какой посол, при чем здесь грамматика?

— Так Вы ничего не знаете?

— Конечно нет, я случайно увидел Лизу в городе еще в середине июля, но в тот же день был арестован, отпущен только сейчас. Узнал адрес, прибежал, а мне говорят, что они арестованы. Я подумал — ошибка, генерал пожилой человек, он не опасен власти, а Лиза и ее мать далеки от политики.

— Молодой человек, Вы и вправду ничего не знаете.

— Разве это не правда?

— Только отчасти. Здесь в Вологде Лиза часто бывала в американском посольстве, ее видели в городе с молодыми иностранцами. Она пользовалась их вниманием и поддержкой.

— Значит, она забыла меня?

— Нет, что Вы, она про Вас везде спрашивала, говорила, что Вы пропали в Финляндии еще зимой.

— Я не пропал, просто задержался по службе.

— Она просила иностранцев помочь ей найти Вас, они обещали.

— Я сам нашел Лизу, но в тот день, когда меня выпустили из тюрьмы, я не мог ее увидеть, а на следующий день их уже арестовали. Это какой-то злой рок не дает мне увидеть ее.

— Теперь уж что говорить, царствие им небесное, — грустно сказала женщина в платке.

— Но за что? — Смыслов вложил в эту фразу все свои переживания.

— За то, что общалась с иностранцами, а родителей за участие в контрреволюционном заговоре. При обыске у генерала нашли бумаги какого-то «Союза возрождения России».

— Может быть «Союза спасения родины и свободы»? — переспросил Смыслов.

— Не знаю, я не разбираюсь. Этого оказалось достаточно для приговора.

«Вот и все, — думал Иван Петрович, — история любви закончилась, как в дешевом детективном романе, где все в итоге умирают, а главный герой остается страдать.

К чему упрекать себя, ясно и так: он не сумел сберечь свою дорогую Лизу. Какие-то глупые условности оказались важнее, чем скорая встреча, и теперь, когда все кончено, у него нет иного пути, кроме того, чтобы пустить себе пулю в лоб.

Когда он учился в университете, на курсе застрелился один студент: не выдержал насмешек после того, как стало известно о его членстве в содомском обществе «Колокольчик». Но это один застрелился, остальные продолжали жить, а подонок Смолин и вообще преуспел, как ни в чем не бывало работает на Советскую власть.

На фронте после революции тоже случались самоубийства. Офицеры стрелялись из-за невозможности выполнить присягу на верность монархии, от страха за свое будущее и, наверное, от личной слабости. Некоторые не смогли пережить хамство толпы подчиненных, которые после Приказа номер один[27] стали открыто издеваться над офицерами.

Кому они что доказали? Разве что сами себе. Самоубийство — это уход от решения проблем, быстрый и решительный. Но ведь оно не решает эти проблемы. Они остаются, и теперь уже другие люди должны будут что-то с ними делать, и, может быть, это будет стоить им жизни. Получается, что самоубийца совершает малодушный поступок, перекладывая на плечи других то, что должен был сделать сам.

«Значит это не мой путь, — подумал Смыслов, — а каков тогда мой? Борьба с тиранией большевиков за возрождение России? Турба отдал за это свою жизнь. Полковник Куроченков отдал, и многие другие. Они тоже могли бы малодушно застрелиться, но выбрали другой путь. Кедров рано или поздно ответит за убийство семьи Лизы и пред народом и лично перед мной. Я обязан уничтожить этого палача, ибо сказано в Писании кровь за кровь. Я обязан уничтожить этот строй, ведь именно большевики разрушили империю и тысячелетний уклад жизни. Обезумевшие вчерашние крестьяне в рабочих тужурках и солдатских шинелях, крушат все старое и вековое во имя какой-то мифической свободы. В деревне все перевернули вверх дном. Пьяницы и бездельники теперь руководят комбедами, а работящие справные мужики поголовно записаны в кулаки. Собранный урожай власть забирает у крестьянина, не дав ничего взамен. Эсеры хорошо знают нужды крестьян, это выводит их на передний край борьбы. Получается, что сейчас это наиболее организованная сила против большевиков. Вот и в Архангельске, куда уехали дипломаты, власть принадлежит социалистам во главе с Чайковским. Эту власть поддерживает Европа и Америка. Получается, что теперь путь русского патриота лежит туда, в Архангельск, где лучшие силы уже подняли знамя борьбы с большевизмом. Значит надо пробираться туда, иного пути нет.

В одиночку это сделать было весьма непросто, и Иван Петрович принялся искать попутчиков.

Буквально через несколько дней на его пути возник Владимир Игнатьев, эсер из разгромленной Кедровым организации «Союза возрождения России».

— После смерти Турбы, я представляю руководство «Союза возрождения» в Вологде, заявил он при встрече Смыслову. Я знаю, что вы состояли в организации доктора Ковалевского и полковника Куроченкова. Сейчас, когда эта организация разгромлена, я единственный осуществляю руководство подпольным антисоветским движением. После смерти Турбы не осталось никаких денежных средств, и мы, к сожалению, не можем приобрести оружие и выступить против Советов. Но я полагаю, что это вопрос будет решен в ближайшее время.

«Господин Игнатьев — обычный проходимец, — подумал Смыслов, — он просто не в курсе местных дел. Деньги есть, они рядом, лежат благодаря Турбе в полной сохранности. Но говорить об этом новоявленному руководителю «Союза», наверное, не стоит».

На место встреч участников организации Игнатьев приходил всегда в последний момент. Он очень опасался ареста и как-то в порыве откровенности сказал:

— Мне без документов пришлось три недели почти менять место ночлега, рискуя ежедневно попасться не только самому, но и подвести под репрессию граждан, принимавших меня ночевать. В таком же положении находится часть офицерства, документы которых, как и мои, провалены.

— Документы, выданные «Военконтролем» уже давно пора сжечь, — ответил Игнатьеву Смыслов, — это прямой пропуск на тот свет. Надеюсь, вы не торопитесь встретиться с Александром Васильевичем Турбой и другими соратниками, кто уже пал от рук Кедрова.

— Я знаю. И если вы можете выправить другие надежные советские документы, то почему до сих пор не предложили свои услуги?

— Я здесь среди эсеров человек новый, — ответил Смыслов, — навязываться не считаю возможным.

— Члены штаба Кедрова, работавшие в «Союзе возрождения», живут под страхом ежедневного ареста, как бывшие офицеры и члены подпольной организации. Мы ежедневно рискуем головой, а Вы, господин подпоручик, изволите делать ехидные замечания.

— Ну что вы, — развел руками Смыслов, — я просто излагаю свои мысли.

Однажды Игнатьев пришел в сильно возбужденном состоянии.

— Сегодня, господа, состоялась моя встреча с секретарем английской миссии, который передал мне крупную сумму денег для подготовки вооруженного восстания в Вологде.

— Как Вы это себе представляете? — спросил его один из присутствующих, бывший офицер, служивший в штабе Кедрова, — в Вологду только что прибыло пополнение, два пехотных полка.

— Я в курсе, — не задумываясь, ответил Игнатьев, — командный состав и часть солдат — члены организации «Союза возрождения» готовы выполнять наши поручения, но ближайшее знакомство с ними убедило меня, что можно полагаться на активное выступление только немногих, остальные останутся нейтральными. Кроме того, штаб Кедрова знает, что в полках антисоветские настроение и каждую минуту можно ожидать их разоружения.

— Что же Вы предлагаете? — спросил штабной офицер.

— Я предлагаю усилить нашу организацию несколькими броневиками. С их помощью мы не только легко возьмем Вологду, но и сможем удерживать ее до прихода войск союзников.

— Остается пустяк — достать броневики. Надеюсь, господин Гиллеспи дал Вам достаточно денег, чтобы купить эту технику? — спросил Смыслов.

— Прекратите глупые шутки, подпоручик, — Вы не у себя в полку. Здесь Вам не старая армия, а общество свободных людей, мечтающих построить счастливую жизнь для всего народа России.

— Просто я очень хочу узнать, где мы возьмем броневики.

— Большевики их сами дадут.

— Каким образом?! — в один голос изумленно воскликнули присутствующие.

— В штабе Кедрова удалось провести нужную мысль, и Кедров послал в Петроград телеграмму, прося прислать для подкрепления несколько броневиков.

— Впервые об этом слышу. — удивился штабной офицер.

— Если машины прибудут, то я немедленно распоряжусь о начале подготовки восстания, — торжествующе, обведя всех взглядом, сказал Игнатьев.

Через день он же сокрушенно заметил: «Зиновьев ответил отказом. Теперь надежды на успешное выступление не осталось, нужно своевременно спасти наши силы от окончательного разгрома и вывести их из Вологды».

В Осаново, в старом парке, на том же месте, где летом собирались заговорщики монархисты, теперь было назначено совещание представителей военной организации «Союза возрождения». Собралась весьма разная публика, немногочисленные монархисты, к которым примыкал Смыслов, эсеры всех оттенков. Был даже кто-то из бывших кадетов. Но особую важность событию придавало появление секретаря британского вице-консульства Джона Гиллеспи. Он появился в кожаной куртке и фуражке со звездой, больше похожий на большевика, чем на заговорщика.

Началось совещание. Эсеры выразили недовольство тем, что работой руководит беспартийный военный штаб, заявили о своем желании вести работу самостоятельно. Они были недовольны тем, что в случае удачного переворота в Вологде, местную власть планировалось подчинить архангельскому правительству, а не партии эсеров.

Убедить в чем-то представителей социалистов-революционеров, которых было на совещании подавляющее большинство не смог даже Рейли-Гиллеспи. Они не хотели слушать никого, и кажется, уже давно решили действовать самостоятельно.

В конце концов было решено выступление в Вологде не организовывать, работу в ней «Союза Возрождения» ликвидировать.

— Вы будете пробираться в сторону Архангельска? — спросил английский представитель Игнатьева.

— Да, но есть и другой план, — ответил тот, — я предлагаю всем членам организации выступить вооруженными в Кадников. Его охраняет человек двадцать. Занять город не представляет труда. Надо захватить там небольшие склады оружия, пулеметы, мобилизовать население и перекрыть линию железной дороги на Архангельск и тем отрезать от снабжения железнодорожный фронт большевиков, который, несомненно, окажется в очень тяжелом положении, находясь за пятьсот верст от своей базы, без поддержки среди болот.

Смыслов мысленно покрутил у виска. Абсурдность этого плана была для него очевидна. Удержать город силами одной роты повстанцев было невозможно. Железная дорога проходила от Кадникова на значительном удалении. Брать нужно было не город, а станцию на реке Сухона, где находились военные склады. Но для успеха нужен был как минимум батальон обстрелянных идейных солдат. Ничего этого в распоряжении заговорщиков не было.

Рейли-Гиллеспи также понимал, что Игнатьев несет какой-то бред, и поэтому тоном, не терпящим возражения, приказал всем, кто захочет уйти из Вологды, пробираться на сторону белых к Архангельску, не привлекая к себе внимания. Никакие населенные пункты не брать, обходить стороной и по возможности никак себя не проявлять. В этом случае он готов выделить средства для перехода.

Через два дня после совещания состоялся выход из Вологды небольшой группы, в основном, бывших офицеров, всего пятнадцать человек, в том числе члены штаба Кедрова со всеми материалами, касающимися фронтов Советской власти, Смыслов и сам Игнатьев.

Отряд был одет в солдатские шинели, вооружен винтовками, револьверами, ручными гранатами. Гиллеспи вручил Игнатьеву как комиссару подложные документы на отряд несуществующего в действительности коммунистического полка.

На этом его миссия в Вологде была выполнена. Несколько раз в течение августа Рейли в разном обличии, невероятно рискуя, приезжал в Вологду, где встречался с местным подпольем и пытался организовать заговор на случай приближения к городу войск союзников и белой армии.

В городе многие знали его как секретаря британского вице-консульства, которого Советская власть обвиняла в подготовке контрреволюционного мятежа и даже заочно арестовала, и Рейли понимал, что арест может состояться в любой момент и на самом деле. Но природный авантюризм и неизменная любовь к риску раз за разом заставляли его приезжать в город, наводненный советскими войсками.

Все попытки большевиков задержать в Вологде британского агента Гиллеспи были тщетны, не дало результатов наружное наблюдение и круглосуточное патрулирование вокзала. Гиллеспи исчез.

Кедров не знал, что приехавший из Москвы с мандатом ВЧК товарищ Релинский и был тем, кого они так тщательно искали. Рейли в очередной раз переменил образ и обманул противников. Московский чекист в перетянутой ремнем кожаной тужурке выполнил в Вологде поручение, якобы данное ему лично товарищем Петерсом, и проследовал в отдельном купе обратно в столицу. На самом деле Рейли после совещания в Осаново с неудовольствием констатировал, что заговоры против власти в городе разгромлены, опереться больше в Вологде не на кого.

Город не представляет больше оперативного интереса. Те силы, которые хотели сражаться с большевиками, с его помощью вышли из Вологды. Он без сожаления покинул город, в центре уже начались серьезные дела. Представители стран Антанты в очередной раз решили испытать власть большевиков на прочность и очень надеялись, что она это испытание не выдержит.

Отряду, в котором оказался Смыслов, предстояло пройти пешком около пятисот верст. Для того чтобы оказаться на стороне белых нужно было обойти Вельский фронт.

В первую ночь отряд проследовал вниз по течению реки Вологды до впадения ее в Сухону, оттуда повернули вверх по течению к станции Сухона. Лодка, которая сопровождала будущих белогвардейцев, везла груз. Пока двигались по течению реки Вологды, судно было полезно, но когда отряд стал подниматься вверх по Сухоне, лодку пришлось тащить волоком вдоль заросшего ивняком берега. Хорошо, что на низкой воде обнажился бичевник по которому было удобно продвигаться вперед.

Недоходя до станции заговорщики переправились на другой берег Сухоны, бросили лодку и пешим ходом двинулись в сторону уездного города Кадникова, который Игнатьев хотел освободить от красных. Через Кадников «красноармейцы» проехали днем на подводах. Представитель Политкома, проверил документы, не вызвавшие у него подозрения, и пожелал удачи.

Дорога заняла в общей сложности двадцать три дня. Чем ближе отряд находился к линии фронта, хотя говорить о сплошной линии, конечно, было нельзя, тем чаще попадались проверяющие. Чтобы избежать рискованных проверок, приходилось идти по лесным дорогам и даже по болотам.

Участники отряда были насквозь мокрые, просохнуть получалось далеко не всегда. Начались утренние морозцы, и будущие белогвардейцы часто просыпались в одежде, покрытой инеем. У некоторых ноги разболелись так, что они не могли идти ни в сапогах, ни в лаптях, ни в обмотках.

Однажды отряд попал в перестрелку и потерял одного из товарищей. Пять дней они вынуждено голодали, затаившись в лесу, ждали, пока красноармейцы уйдут в другой квадрат. Спустя время заговорщики вышли на Шенкурский тракт и вскоре добрались до уездного города, где уже не было красных. Власть представляли местные белогвардейцы во главе с молодым прапорщиком Максимом Ракитиным. Они заняли город без боя при поддержке отряда британцев.

«Никакие трудности и тяготы не в состоянии были нас остановить. Сила веры в дело, ради которого мы пошли, необходимость борьбы за возрождение России, против захвативших власть большевиков была сильнее невзгод трудного пути», — записал у себя в блокноте Игнатьев. Он вообще любил фразу и всегда верил в свою способность убеждать оппонентов.

В Шенкурске Смыслов поспешил отстать от отряда изрядно раздражавшего его Игнатьева. На лодке он спустился вниз по реке Ваге и в районе Двинского Березника встретил первых американцев.

Это подобие фронта, который можно было легко обойти, совсем не походило на тот фронт, который он видел на Великой войне: сотни километров окопов, проволоки и ежедневное противостояние русских и немцев. Здесь боевые действия велись взводами и ротами, редко батальонами.

«Наконец-то я у своих, — подумал подпоручик, — надо осмотреться, ведь предстоит серьезная боевая работа по освобождению страны». Он верил, что в содружестве с войсками союзников он вернется, чтобы освободить от большевиков сначала Вологду, потом Ярославль и победителем войти в Первопрестольную.

Рейли появился в квартире Локкарта в Хлебном переулке, как всегда, неожиданно. Не предупредил, зашел утром, словно в присутственное место. Мура была еще в халате, сам Локкарт только что позавтракал и собирался читать утренние газеты.

— Сидней, Вы как всегда без предупреждения.

— В нашем деле предупреждать — значит обрекать себя на провал, я в последнее время никогда два раза одной дорогой не хожу, две ночи подряд в одном месте не ночую, а Вы говорите, — предупредить. За вашей квартиркой наверняка следят товарищи из ЧК. Я только что из Вологды, там сейчас жарко.

— Надеюсь, не в смысле температуры?

— И в этом смысле тоже, на улице душно, дождей нет. Большевики нагнали в город солдат. Кедров произвел массовые аресты, часть наших людей в застенке, часть перешла на нелегальное положение. По сути дела, в случае подхода союзников из Архангельска поднимать восстание в городе уже не кому.

Я пытался спасти остатки организации, снабдил их деньгами и документами для переправки на Север, надеюсь, они доберутся до наших благополучно.

— Кедров — фамилия известная, мне про него докладывал британский консул в Архангельске. Это симбиоз высокообразованной личности и законченного мерзавца с садистскими наклонностями. Чем то он мне напомнил Оскара Уайльда, в худшем, разумеется, ракурсе, — размышляя, сказал Локкарт.

— Что, Кедров тоже деятель искусств?

— В какой-то мере, говорят, он виртуозный пианист, среди поклонников его музыкального дарования сам Ленин.

— О, это для большевика высшая степень признательности.

— Господин Рейли, не угодно ли Вам кофе? — спросила гостя Мура.

— Спасибо, с некоторых пор я кофе не пью. Как-то раз в Вологде попросил заварить капучино, так мне грозились плюнуть в чашку для создания пены.

— Да что Вы говорите? Людишки теперь способны на всё, даже в провинции, я хоть и был в этом городе один раз, но вынес о нём самое негативное впечатление.

— Это практическое воплощение теории классовой борьбы: падение нравов, утрата сословного уважения. Как у них там? «Мы наш, мы новый мир построим, кто был никем, тот станет всем». Какая мерзость, даже стихи не смогли грамотно перевести!

— Это не важно, эта песня не для изысканной публики, она груба, энергична и зовет к разрушению. Что еще надо для гимна ниспровергателей устоев?! Кстати, Сидней, как там поживают латыши, которые устали от царства интернациональной сволочи и хотят прильнуть к истокам народной жизни в своей маленькой и гордой стране? — спросил Локкарт.

— У меня в планах встретиться с ними и, может быть, провернуть одну коммерческую операцию, так сказать, акт купли-продажи.

— Ну, Вы-то, понятное дело, хотите дать им денег, а вот что взамен?

— Попытаюсь купить у них совесть. Всю без остатка, конечно если она у них есть.

— Сидней, ну вы шутник! Откуда же у большевиков совесть, если они грабят чужое имущество?

— А вот и посмотрим.

Англичане еще долго говорили о всяких делах. Локкарт жаловался, что по отношению к нему после высадки в Архангельске союзного десанта у большевиков не осталось ни капли почтения. Он говорил, что, если рассуждать здраво, то надлежит немедленно паковать чемоданы, но если следовать великой идее поиска на свою голову приключений, то нужно дождаться окончания этой «пьесы», тем более, что они сидят в ложе на лучших местах и все видят с самого близкого расстояния. Еще он подозревал, что большевикам известен шифр, и они читают все его донесения последнего времени. Но это были только догадки.

Рейли ушел быстро и незаметно. Кажется, еще минуту назад он сидел за столом, но тихо затворилась дверь, и всё, человек исчез. Из подъезда никто не вышел, куда делся гость, никто в квартире Локкарта так и не понял. Между тем, Сидней по лестнице проник на чердак и спокойно вышел на улицу через другой подъезд. Он два раза никогда не пользовался одной и той же дорогой!

Председатель ВЧК Якоб Петерс в задумчивости сдвинул брови:

«Внедрение недовольных советской властью стрелков в окружение Локкарта прошло гладко. Кажется, англичане заинтересовались, но почему молчат, почему до сих пор не вышли на связь, неужели что-то заподозрили? Да нет, ребята ведут себя правильно, бывают в кабаках, толкутся на рынках, проявляют признаки классовой распущенности. Надо ждать!»

Раздался телефонный звонок, голос в трубке по-латышски сказал:

— Появился человек, спрашивал у хозяйки, где мы, что делаем. Та отвечала, как условлено. Человек обещал прийти ещё.

— Так, дома сидите, кто-то из двух всегда должен быть дома.

Петерс в волнении встал из-за стола. Неужели это удача? Товарищ Ленин не зря поставил ему задачу скомпрометировать британского представителя Локкарта. Задача должна быть выполнена!

Рейли посетил латышей рано утром, спросил у хозяйки, где здесь проживает Шмидхен, та показала. Шмидхен был с похмелья, он долго мотал головой, стараясь прийти в себя после вчерашнего и понять, что говорит ему английский гость. Спрогис был тут же, слушал. Рейли не торопился, он знал, что латыши долго обдумывают любое дело, потому как соображают: неправильно поймешь — неправильно сделаешь, и никакой благодарности за это не будет, тем более денег.

— Мне нужно, чтобы Вы познакомили меня с латышским командиром из действующей части, желательно дислоцированной в Кремле.

— У нас есть такой, — заволновались дезертиры, — его фамилия Берзиньш, он командир, артиллерист.

— Вы ручаетесь за его лояльность делу?

— Эдвард надежный друг, он преданно служил царю и был награжден. У него медали и крест георгиевский. В прошлом году его произвели в офицеры. Теперь он не хочет служить новой власти, потому что хочет домой в Ригу. Он мечтает быть художником. Он даже учился по этой части.

— Вы хорошо осведомлены, это внушает сомнение.

— Просто мы земляки и всё друг про друга знаем. Я, например, знаю, Ян — Шмидхен показал на второго латыша, — до совершеннолетия под себя мочился.

Второй латыш Спрогис что-то зло ему ответил на своем языке и, сложив руки на груди, замер у стены.

— Обиделся, — заметил Шмидхен, — а я чего, я не хотел, просто для сравнения сказал.

— Когда я могу увидеть вашего Берзиньша? — спросил Рейли.

— Мы узнаем, он же не простой солдат, командир….

В тот же вечер в кабинете у Петерса решался важный вопрос: соглашаться Берзиньшу на скорый контакт с английским агентом или тянуть время?

— У них нет времени на раздумье, они сразу же предложат осуществить какую-нибудь провокацию против Советской власти, а мы пока не готовы к развитию ситуации, — сомневался один из собравшихся.

— Вот именно поэтому и следует как можно быстрее идти на контакт, если у англичан будет время для проверки, липовые легенды наших «езертиров могут провалиться. Надо действовать быстро и решительно, не дать им опомниться, — настаивал Петерс.

— Я готов к немедленным действиям и в случае чего могу применить оружие, — сказал Берзиньш, — убить этого англичанина мы всегда успеем. Главное — узнать его связи и выяснить, кто в действительности за ним стоит. Наверняка нити заговора тянутся к посольствам!

— Ты хотел сказать к консульствам? — перебил Петерс, — посольства сейчас в Архангельске, там белые.

— Ну да, разумеется, В Москве, я думаю, главный заговорщик — Локкарт, все остальные консулы. — не более, чем исполнители.

— Но у нас на Локкарта ничего нет.

— Вот это ничего и надо заполнить. Я немедленно встречусь с ним и постараюсь войти в доверие, — сказал Берзиньш.

Берзиньш и Шмидхен без предупреждения явились на квартиру к Локкарту. Анличанин был крайне удивлен.

— Вы зачем сюда? Это небезопасно!

— К нам это не относится, у нашего товарища кремлевский пропуск. Знакомьтесь, Эдуард Берзиньш, командир.

— Господин Локкарт, наш полк посылают на Север сражаться с англичанами. В ротах недовольство и волнения, никому неохота умирать в боях с лучшей армией мира.

— Любовь к жизни — похвальное желание! Но разве солдаты могут не выполнить приказ?

— Только в одном случае — если этот приказ будет отменен вышестоящим начальником.

— Выше Троцкого только Ленин.

— Но если Ленина и Троцкого не будет, на смену им придут другие люди, и они наверняка захотят восстановить отношения с союзниками и, самое главное, возобновить войну с Германией. Теперь, когда Мирбах убит, и посольство фактически не работает, ничего не может помешать этому плану.

— Кроме того факта, что Ленин и Троцкий живы-здоровы и находятся на своих постах.

— Поэтому я и предлагаю силами латышских стрелков сбросить большевистское правительство. Надо совсем немного, люди готовы, но основная масса пока нейтральна, нужно помочь солдатам деньгами, и они поймут, за кем надо идти.

— Сколько получает красноармеец денежного довольствия?

— От двухсот пятидесяти до трехсот рублей в месяц, ну и паек, разумеется.

— Неплохо! Ответственный советский работник получает не более пятисот рублей и без пайка, чего же вдруг солдатам бунтовать?

— Но советского работника не посылают умирать от английских пуль на Север.

— Резонно! Какой суммой Вы бы хотели располагать?

— Не менее двухсот тысяч рублей, это самое малое, тогда мы сможем удвоить каждому солдату месячное жалование и, поверьте он будет за это очень благодарен. Свергнув большевистскую верхушку, латышские части все как один отправятся воевать против немцев за свободу своей родины.

— Похвально, но мне нужны гарантии.

— Слово офицера!

— Ха, — ухмыльнулся Локкарт, — и где сейчас это слово? Слово к делу не пришьешь, с меня спросят отчет о потраченных суммах. Вы распишитесь в получении денег?

— Я готов к любым формам отчета, но лучший отчет — это дело. И еще, на случай нашей отправки на Север, не могли бы Вы дать некий документ, чтобы нашего человека пропустили к главнокомандующему, и он был бы уполномочен вести переговоры об условии сдачи полка в плен.

Локкарт, ничего не заподозрив, вырвал из блокнота листок бумаги и написал по-английски: «Прошу пропустить через английские линии подателя сего документа. Он имеет важные сведения для генерала Пуля», подписался — Локкарт. Латыши козырнули и собрались назад.

— С вами по остальным вопросам свяжутся, ожидайте! — сказал Локкарт.

Берзиньш, Шмидхен и Рейли встретились тихим августовским вечером в сквере. Было пустынно, тихо и очень грязно, здесь не прибирались с весны прошлого года. Рейли и Берзиньш шли по аллее, шуршали первыми опавшими листьями, вели серьезный разговор, Шмидхен немного отстал.

— Я подготовил искомую сумму.

Рейли приоткрыл саквояж, в котором были пачки денег.

— Сколько здесь?

— Пятьсот тысяч, отличная цена для такого дела. Каждому солдату дайте денег. Ой-вей, для них это будет праздник души.

Рейли неожиданно расхохотался.

— Щедро! — довольно улыбнулся Берзиньш.

— Английское правительство никогда не обманывает друзей. Вот, извольте тут расписаться в получении материальной помощи.

Берзиньш поставил подпись, закрыл саквояж. Латыши, отдав честь британскому агенту, пошли прочь.

Через час саквояж был уже в ЧК у Петерса.

— Не жалеют союзнички денег на контрреволюцию, — покачал головой председатель ВЧК.

— Я сказал ему, что на 30 августа намечено выступление.

— Что нам это дает? — размышлял Петерс — Рейли, разумеется, агент британской разведки, но он частное лицо, без какого-либо официального статуса, Лондон в случае провала от него открестится. На Локкарта у нас по-прежнему почти ничего нет, не считая, конечно, его записочки.

— А наш разговор о заговоре латышских стрелков с целью убийства правительства и захвата власти?

— Слова, только слова.

— Рейли бывает у Локкарта, наверняка, можно установить хвост, проследить, куда он пойдет, выявить связи.

— Делали уже — никакого результата. Эта змея бесшумно уползает в любую норку, раз и нет его! Надо думать, как прихватить господина Локкарта. Есть, конечно, один план. Нам нужна политическая зацепка, это должен быть заговор, который раскрыли органы ВЧК, но не заговор латышских стрелков, а заговор послов, например!

— Так нет же такого заговора? И послов нет!

— Это не важно, для населения Локкарт такой же посол, и повод для его ареста у нас есть, — Петерс потряс в воздухе запиской генералу Пулю. — Кстати, как вам этот Рейли?

— Хитёр, умен, осторожен, хотя, — Берзиньш сделал паузу, — в какой-то момент мне показалось, что он русский. Более того, навеяло чем-то таким, как бы сказать, ну приблатненным что ли, в говоре у него прорвалось что-то такое. Так иностранцы не говорят, слова ставит как-то странно, будто мазурик.

— С Одесского кичмана сбежали два жигана, — напел Петерс.

— Да, что-то в этом духе, хотя, может быть, мне только показалось.

— Тем хуже для него, если у господина Рейли к тому же не все в порядке с документами, приговор будет коротким и справедливым.

Рейли встретился с Локкартом в одном из многочисленных полулегальных московских ресторанов, где всегда многолюдно, но можно уединиться в кабинке и спокойно поговорить обо всем. В шуме и гомоне главного зала, ничего подслушать практически невозможно, особенно, когда говорят на чужом языке.

— Знаешь, Брюс, — заметил Рейли, — мне эти латыши не понравились, особенно командир Берзиньш.

— Думаешь, провокация?

— Не исключаю, слишком грубая работа. Он напрямую, очень напористо просил у меня денег и, не раздумывая, расписался за них. А представь, у меня эту расписочку найдут при обыске. Куда тогда товарищ Берзиньш пойдет? Вот так, а он этого не испугался.

— Может, жаден и глуп?

— Не думаю, к деньгам он отнесся равнодушно, делал вид, что интересуется. Но те, кто болен деньгами, ведут себя по-другому, у них глаза становятся безумными. Я хорошо это знаю.

— Какую сумму ты дал ему?

— Полмиллиона.

— Мы ничем не рискуем, деньги фальшивые.

— Как? Откуда у тебя столько фальшивых банкнот?

— Из Вологды. Один добрый человек помог напечатать, отличный типограф, надо сказать, он еще в царские времена на дело революции казначейские билеты печатал. Теперь вот расстарался на дело контрреволюции.

— Я слышал о нем?

— Вряд ли, это правый эсер, видный член партии. К сожалению, он недавно арестован и расстрелян.

— Жаль, гибнет много порядочных людей, а мразь всякая торжествует. Слушай, Сидней, я давно хотел спросить. У тебя никогда нет проблемы с наличностью, с банками ты не связан, где ты берешь деньги на жизнь? Только не говори, что живешь на одно жалование. Я не поверю.

— Русские мне сами дают деньги. Причем много и охотно. Когда-то до революции я подвизался в должности страхового агента американской компании «Нью-Йорк», остались документы, бланки. Я периодически оформляю страховки и обязательства, получаю деньги на вклады под хороший процент.

— А что компания?

— Теоретически, должна будет выдать сумму по моей расписке предъявителю в Америке, с учетом процентов, разумеется. Я же там работал, следовательно, был законным представителем. Но до Америки еще надо добраться и доказать свою правоту в суде. Практически наши друзья за океаном ничем не рискуют.

— Сидней, ты жулик, — весело сказал Локкарт, — я бы так не сумел!

— Это приходит с годами, я же ради русских ежедневно рискую жизнью, значит, мне положено довольствие и компенсация, Вот я и беру это. А почему не взять? Пропадет же! Большевики или бандиты всё равно отберут. Так что, с точки зрения христианской морали, все честно.

Они рассмеялись, чокнулись рюмками с водкой. Потом Рейли вышел из кабинета и тут же смешался с пьяной толпой. Локкарт вернулся домой один.

Тридцатого августа 1918 года эсеры ответили на разгром своей партии серией террористических актов. В Петрограде был убит председатель ЧК Моисей Урицкий, в Москве эсерка Каплан стреляла в Ленина и тяжело его ранила. «Если Рейли не прав, то Берзиньш должен воспользоваться ситуацией и проявить себя, самое время, — думал Локкарт. — Завтрашний день, пожалуй, будет решающим в этой политической партии. Кто следующий? В Москве остался Свердлов, в Питере — Зиновьев. Троцкий где-то в пути на своем бронепоезде, остальные не в счет. Эх, какой удобный момент для захвата власти! Где же эти латыши»?

Он лег спать, решив, что завтра обязательно наступит развязка. Так и случилось, ночью Локкарт и сотрудники его миссии были арестованы ЧК.

Локкарта вели по длинному темному коридору здания № 11 на Лубянской площади. Там в бывшем помещении страхового общества размещалась Чрезвычайная комиссия. Он бывал здесь ранее. В апрельские дни, когда большевики ликвидировали притоны анархистов, Локкарта и Роббинса привозил сюда Петерс, тогда еще заместитель председателя ВЧК, и хвастался проведенными акциями.

Тогда иностранцы были желанными гостями, теперь Локкарт — арестант. Его конвоируют двое, прикажут — они расстреляют его, не задумываясь. Конвой остановился у дверей комнаты, после стука приказали Локкарту входить. Тот вошел, перед ним голые мрачные стены, стол, освещенный свисающей с потолка лампой, за столом Петерс. Он был в белой рубашке, которая при тусклом свете отдавала синевой.

— Проходите, конвой свободен!

Они остались одни. Стул был один, и на нем сидел Петерс. Локкарт был вынужден стоять.

— Очень плохо, что Вы оказались здесь, мне очень жаль.

— В чем, собственно дело, — стал возмущаться Локкарт, — по какому праву меня арестовали? Я прибыл в Россию по приглашению Советского правительства. Мне были обещаны гарантии безопасности!

— Дело очень серьезное, — мрачно сказал Петерс, — Вы даже себе не представляете!

— Что я должен себе представлять? Я желаю немедленно говорить с Наркомом по иностранным делам Чичериным!

— Я не желаю слушать Ваши крики. Вы будете отвечать на вопросы, если хотите выйти на свободу.

— Я протестую!

— Вам известна женщина по фамилии Каплан?

— До вчерашнего дня эта фамилия мне ни о чем не говорила. Вы не имеете права допрашивать меня!

— В вашем положении не стоит говорить о правах. Вы воспользовались гостеприимством Советской власти и стали готовить заговор с целью её свержения.

— Я бы попросил выбирать выражения, что значит готовил заговор?

— Это Ваше письмо?

Петерс открыл портфель и достал оттуда записку для генерала Пуля, выданную несколько дней назад Локкартом латышам.

Англичанин похолодел. «Они арестованы и дали против меня показания», — пронеслось у него в голове.

— Вы со своими помощниками пытались подкупить представителей стальной гвардии революции — латышских стрелков. Не вышло, господин Локкарт!

— Я протестую, я не намерен отвечать на Ваши вопросы!

— Для Вас будет лучше сказать правду.

Локкарт молчал.

— Где Рейли?

«Значит, его взять не смогли», — подумал неофициальный представитель. Как здорово, что в Форин оффис придумали эту должность. По крайне мере, он отвечает только за себя и к официальному Лондону отношения не имеет. А значит, претензии на государственном уровне предъявлены быть не могут».

— Уведите, — крикнул Петерс конвойным, — господин представитель Великобритании хочет обдумать заданные ему вопросы.

Локкарт оказался в камере. Грязь и вонь, царившие вокруг, — это всего лишь слова. Чтобы почувствовать атмосферу этой клоаки, надо было туда попасть. Локкарт присел на край лавки, сунул руки в карманы пальто. «Боже мой, в кармане записная книжка с зашифрованными сведениями! Обыщут, найдут, могут расшифровать, тогда конец, — подумал англичанин. — Надо что-то делать!»

Он подошел к двери и стал барабанить по ней кулаками.

— Чего шумишь? — спросил караульный.

— В нужник хочу!

— Ишь ты, потерпишь, не маленький!

— У меня понос, откройте немедленно!

— Попал в ЧК, и сразу пробрало? Слаб, Ваше благородие!

— Извольте немедленно отвести меня в нужник!

— Ну ладно, что мы, не понимаем что-ли? Пошли.

Его провели к отхожему месту в конце коридора, разрешили оправиться при открытых дверях.

— Здесь барышень нет, Ваше благородие, стесняться нечего!

— Спасибо и на том.

Локкарт справил нужду, тщательно подтерся листами с шифрованными записями, спустил их в клозет, наугад нажал ручку слива. Зашумевшая вода уничтожила улики. Теперь он смог наконец-то спокойно вздохнуть.

Рано утром к нему в камеру подсадили даму в черном. Она неподвижно стояла у окна и никак не реагировала на свет нарождающегося дня. Потом Локкарт узнал, что это была Фанни Каплан, которую вскоре большевики расстреляют.

«Нас хотят связать с этим эсеровским терактом. Британский представитель во главе заговора против Советской власти! — ясно увидел Локкарт заголовки завтрашних газет. — Это гнусная провокация! Нельзя дать им ни малейшего повода, надо держаться».

Неожиданно его снова вызвали на допрос. Локкарт приготовился протестовать, но Петерс был краток:

— Вы свободны и можете идти домой.

— Мне будут принесены извинения?

— Не усугубляйте ситуацию, в вашем положении торговаться не нужно.

Локкарт всё понял. Он хотел отправиться пешком домой в Хлебный переулок, благо это недалеко от Лубянки, но пошел дождь, и пришлось крикнуть извозчика.

«Осень началась, — подумал Локкарт, — в России осень всегда ранняя. В октябре в Москве уже снег бывает. Осенью жизнь замирает».

Он не видел Москву всего сутки, но за эти часы город изменился, притих, стал малолюдным. Одни граждане искренне переживали за жизнь раненного эсеркой Каплан Владимира Ильича Ленина и с тревогой читали бюллетени о здоровье вождя, опубликованные в газетах. Другие тихо радовались, надеялись, что Господь избавит Россию от тирана.

В доме Локкарта ждал полнейший беспорядок. Был обыск, и всё оказалось перевернуто вверх дном. Но самое ужасное было то, что отсутствовала Мура.

— Её забрали в ЧК, — шепотом сообщил дворник. — Спаси Господи! Что творят нехристи!

В тот же день Локкарт получил еще один удар. В Петрограде сотрудники ЧК ворвались в здание посольства с намерением обыскать помещение. На лестнице их встретил капитан Кроми, который исполнял обязанности коменданта здания. Он предупредил гостей, что посольство — это территория Великобритании. Над ним посмеялись. Тогда бравый капитан открыл огонь из револьвера и уложил троих чекистов, включая комиссара. Оставшиеся солдаты начали стрелять в ответ, и славный сын Альбиона нашел своею смерть на ступеньках посольства.

«Кроми, бедный малый, он давно мог уехать на родину, но почему-то остался в Петрограде. Особой надобности в нём не было, зачем было так рисковать?» — размышлял Локкарт. Он не знал, что Кроми вместе с капитаном Чаплиным готовил освобождение Севера от большевиков, перебрасывал туда добровольцев, выводил из строя британскую боевую технику на Балтике, сначала чтобы не досталась немцам, потом большевикам.

Кроми не посвящал Локкарта во все планы, понимая, что близость с большевистским правительством лишает его известного кредита доверия. Всю весну они общались только официально. Летом 1918 года когда неофициальный представитель Великобритании поменял свою позицию, их взгляды сблизились, но не настолько, чтобы быть откровенными. Рейли всегда служил передаточным звеном между ними. Было и еще одно звено в этом треугольнике — Мура. О её взаимоотношениях с Кроми Локкарт тоже не догадывался.

Теперь капитан Чаплин был в Архангельске, Рейли скрылся, Кроми нашел свою смерть, защищая суверенитет дипломатической территории. Триумвират заговорщиков распался.

Локкарт был потрясен известием о смерти военного атташе. Он был возмущен тем фактом, что большевики грубо попрали все нормы международного права и вторглись в здание посольства Великобритании. После ареста Диаманди это был уже второй вопиющий факт нарушения дипломатических устоев.

Но гораздо больше судьбы боевого товарища его волновала судьба Муры, которая томилась где-то в застенках ЧК. За время, прошедшее с момента её приезда в Москву, отношения между ними приобрели характер взаимной привязанности.

Локкарт удивлялся себе: как он мог эту женщину послать весной на опасное задание по сбору в общем-то второстепенной информации? Теперь он чувствовал, что жизнь без неё теряет для него смысл. Он осознавал, что только чувства к Марии Игнатьевне заставили его задержаться в Москве после высадки союзников, конечно и долг тоже, но чувства все-таки на первом месте. И вот теперь большевики придумали изощренную пытку, испытывать Локкарта на прочность, держа под арестом его любимую женщину.

Он направился в наркомат иностранных дел, там посочувствовали и рекомендовали обратиться к товарищу Петерсу.

«Латыш будет меня унижать, но ничего, главное, добиться освобождения Муры. Она ни в чем не виновата, она ничего не знала, — пытался уверить себя британский представитель, — может о чем-то догадывалась, но молчала, зачем это говорить? Она ничего не знала, и всё».

С этой мыслью он сам пошел на Лубянку к Петерсу.

Латыш внимательно выслушал Локкарта, положил в папку лист с заявлением о невиновности Марии Игнатьевны Бенкендорф и тут же достал другую бумагу.

— Хорошо, что Вы зашли, господин Локкарт, у меня как раз имеется ордер на Ваш арест.

— Это неудачная шутка!

— Совсем нет, это действительно так, Вы — глава контрреволюционного заговора дипломатических представителей против Советской власти, Вы изобличены показаниями других задержанных и будете преданы суду революционного трибунала.

В комнату зашли два солдата с винтовками. Локкарт всё понял, он снова попал в западню. Петерс играл с ним, как кошка с пойманной и слегка придушенной мышью, то отпуская её от себя, то снова хватая когтями. Мышь, еще живая, трепетала в кошачьих объятиях, мучилась и умирала не столько от боли, сколько от ужаса за свою судьбу.

Локкарта поместили в комнату предварительного заключения. Днем его не беспокоили допросами, но заснуть было невозможно по причине постоянной смены соседей по несчастью. Это были уличные бандиты, спекулянты, иногда обычная шпана.

Политических заключенных к Локкарту не подселяли. Допросы и суд творились тут же. Следователям хватало получаса, чтобы сломить человека и заставить его во всем признаться. Нет, при Локкарте никого не били, но сама обстановка ужаса от скорой расправы действовала на задержанных совершенно удручающе.

Однажды, во внутреннем дворике Локкарт увидел бывших министров царского правительства. Он хорошо знал их по прежним временам. Щегловитов — бывший председатель Государственного Совета, Белецкий — бывший заместитель министра внутренних дел, Хвостов — также бывший министр внутренних дел. Всех троих под конвоем посадили в машину. Следом во двор вытолкнули плешивого священника. Он упал на колени и зарыдал.

— Кто это? — спросил Локкарт у чернявого молодого человека с хищными глазами и длинным прямым носом, который сопровождал англичанина.

— Протоиерей Иоанн Восторгов, черносотенец, враг трудового народа и всех угнетенных национальностей бывшей империи. Настал час расплаты для этого выродка. Он это заслужил! — неожиданно подробно ответил чекист.

— Куда их повезли?

— Они отправляются в другой мир — язвительно сказал сопровождающий.

Каждую ночь Локкарта вызывал на допрос Петерс. Он был вежлив, но неизменно и настойчиво повторял, что в интересах Локкарта добровольно во всем признаться. Иногда у Петерса возникали ностальгические чувства, и он вспоминал о своей жизни в Англии и о том, каким пыткам подвергался в британской тюрьме.

Локатор молчал, ему было доподлинно известно из секретного досье на Петерса, полученного еще весной, что арестован Петерс был за жестокое убийство полицейских. Гуманные британские законы не позволили осудить его по всей строгости из-за недостатка доказательств. Через пять месяцев Петерс был выпущен из английской тюрьмы. «Сейчас, когда он распоряжается во внесудебном порядке людскими жизнями, неплохо было бы ему вспомнить о собственной истории».

— Вы знаете, я переживаю, подписывая каждый смертный приговор. Ведь это люди. Но они враги пролетариата, и к врагам мы должны быть беспощадны. Вы, Господин Локкарт, не беспокойтесь, внесудебного решения по Вам не будет. Вас будет судить революционный трибунал!

— Я еще раз повторяю, — сказал Локатор, — я лицо неприкосновенное, никто не имеет права меня арестовывать и тем более судить. Это вызовет международный скандал.

— Мы этого не боимся. Кстати, расскажите о вашей любовнице, гражданке Бенкендорф, за которую Вы так хлопотали.

— Она не виновата и совершенно не при чём, Вы держите её в тюрьме исключительно с целью давления на меня, но это ошибка.

— Допустим, но если я отпущу её, Вы пойдете с нами на сотрудничество? Ваш коллега Маршан из французского посольства уже опубликовал в газете письмо, разоблачающее деятельность агентуры стран Антанты в России.

— Я не могу отвечать за всех, тем более за француза!

Через несколько дней Локкарта перевели в Кремль, где содержались важные узники советского режима такие, как генерал Брусилов и лидер эсеров Мария Спиридонова. Локкарт оказался в самой уважаемой компании.

Мура сидела в женской тюрьме вместе с воровками, проститутками и торговками краденым. Никакого обвинения ей не предъявлялось. Прошла неделя, и вот наконец-то вызов на допрос. Она шла по коридору и думала, что скажет следователю о своей полной невиновности, что она всего лишь экономка у британского представителя, и задержали её по ошибке. Мура перешагнула порог комнаты и обомлела, за столом вместо следователя сидел Якоб Петерс.

— Здравствуйте, Мария Игнатьевна, не ожидали? Опять Вы попали в безобразную ситуацию и дело, как ни крути, из рук вон плохо.

— В чем Вы меня обвиняете? Я ничего не знаю!

— Я обвиняю Вас в участии в контрреволюционном заговоре с целью свержения Советской власти, организованном британским представителем Локкартом, который арестован и ждет решения трибунала.

Мура закрыла лицо руками. Петерс выдержал паузу и продолжил.

— Какие у Вас отношения с капитаном Френсисом Кроми?

— Дружеские!

— В таком случае примите мои соболезнования. Кроми убит при попытке сопротивления законным требованиям представителей Советской власти.

— Как убит? — Мура растерянно опустила руки.

— Из винтовки, на лестнице в здании бывшего британского посольства.

Мария Игнатьевна была женщиной сильной, пережила смерть мужа, но гибель британского офицера сразила её наповал. Она закрыла лицо ладонями и беззвучно заплакала.

— Расскажите о Ваших дружеских отношениях. Нам известно, что Кроми был Ваш любовник, и Вы в июле ездили к нему в Петроград.

— Я ездила в Эстонию проведать детей, вы же знаете это!

— Одно другому не помешало, не так ли?

Мура молчала. Она понимала, что хитрый латыш с открытым и добродушным лицом всё про неё знает, и отпираться бесполезно. Оставалось ждать, для чего он затеял весь этот разговор.

— А теперь расскажите про Ваши отношения с другим любовником. Я имею в виду господина Локкарта.

— Мы жили вместе.

— Ай-яй-яй, Мария Игнатьевна, как же так? Да вы роковая женщина. Вокруг вас столько мужчин, и все не последнего десятка, а скорее наоборот.

— Что Вы от меня хотите?

— То же, что и раньше в Петрограде. Вы будете выполнять мои указания. В обмен я, так и быть, удовлетворю просьбу Вашего любовника Локкарта о вашем освобождении. Вот его письмо. И ещё, о вашем милом романе с господином Кроми Локкарт тоже не узнает, во всяком случае от нас.

— Что я должна делать?

— Вы должны убедить Локкарта согласиться сотрудничать с Советской властью, раскаяться и публично попросить прощения. Это будет залогом его освобождения. Повинную голову меч не сечет.

— Я понимаю.

— Мы устроим Вам свидания с ним, а Вы в свою очередь постараетесь переубедить Вашего друга. Может быть, он захочет остаться в Советской России, провалившемуся агенту на родине уготован позор и всеобщее порицание.

В один из сентябрьских дней 1918 года Локкарт получил корзину с вещами, продуктами и книгами. Всё это могла собрать только она, Мура. Значит, Петерс её все-таки освободил. «Почему? — думал Локкарт, — В этом какой-то ход, неужели Мура дала согласие на сотрудничество с ЧК?»

В одной из книг он нашел письмо от неё. Письмо было в запечатанном конверте с пометкой: «Прочитано мною, Петерс». Он понял, чекисты затеяли игру, и стал ждать. Посылки от Муры приходили теперь регулярно. В них было всё необходимое, и в каждой — письмо от неё.

Они теперь существовали втроем: Локкарт, Петерс и Мура. Он присутствовал между ними, читал их письма, руководил их действиями. Они были вынуждены подчиняться его указаниям, как куклы-марионетки в театре.

Как-то раз в комнату к Локкарту привели соседа. Им оказался старый знакомый, дезертир Шмидхен. «Подсадной, — сразу подумал Локкарт, — ах ты!» Но он отказал себе в удовольствии проломить латышу голову стулом. Они провели целый день в молчании, к ночи Шмидхена увели.

22 сентября Петерс привез к Локкарту Муру. Зачем он это сделал, не понятно, поговорить наедине они не могли, письма её он прочитывал в обязательном порядке и знал, что Мура просила Локкарта не падать духом и доказать свою невиновность.

Как бы между прочим в одном из писем сообщалось, что большевики одержали много побед, взяли Казань, отбили наступление союзников на Севере. Между строк читалось: большевики сильны как никогда, они выиграют в этой схватке, не лучше ли принять сторону победителя? В одну из книг во время своего недолгого визита, она сунула записку совсем другого содержания: «Ничего не говори, все будет хорошо». Она рисковала. Петерс мог увидеть, но он в это время предавался воспоминаниями о жизни в Англии и ничего не заметил.

«Может быть, это тоже провокация»? — подумал Локкарт. Он не знал, что в Англии ведется настоящее сражение за его свободу: арестован неофициальный представитель Советской России в Великобритании Максим Литвинов, задержаны разного рода агенты, связанные с большевиками, в том числе даже коммерческие. В европейских газетах публиковались статьи о его ужасных мучениях в большевистских застенках и даже о тайном расстреле.

Дипломаты нейтральных стран подали протест по поводу его ареста.

28 сентября Петерс неохотно сообщил Локкарту, что он будет освобожден и должен в течение 48 часов покинуть пределы Советской России.

Так и случилось. Англичанин не верил своим глазам, его отпускали без суда. Все эти дни сборов Мура была рядом. Она глядела на Локкарта и, казалось, ждала от него только одной фразы: «Я не могу здесь больше оставаться, но я заберу тебя с собой». Но ничего подобного она так и не услышала. Локкарт предал её во второй раз. Возможно, он узнал о связи Марии Игнатьевны с Кроми, но, скорее всего, он слишком торопился уехать из Советской России, чтобы отвлекаться на такие пустяки, как чувства. В то время его больше всего заботило, что он будет говорить о провале своей миссии.

Последняя встреча британского представителя с Петерсом была необычна. Чекист просил передать письмо своей жене и дочери в Англии. В тот момент он выглядел по-человечески просто, как обычный любящий муж и отец. Когда всё уже было сказано, Петерс неожиданно обернулся к Локкарту и произнес:

— Почему Вы едете в Англию? Ваша карьера окончена. Ваше правительство никогда не простит Вам провала. Не лучше ли остаться здесь?

Чекист выразительно посмотрел в сторону Муры, которая хлопотала с вещами.

— Мы можем дать Вам работу. Вы отлично устроитесь. Капитализм обречен на гибель, и это надо понимать. Посмотрите на Ваших коллег. Капитан Садуль остался в России, Рене Маршан выбрал социализм. Есть еще Пьер Паскаль, Артур Рэнсом и другие европейцы, для которых социализм — это не пустой звук.

Локкарт не ответил. Он уже принял для себя решение вернуться на родину. Один.

Сотрудников различных миссий выслали из Советской России в начале октября 1918 года Локкарт снова оказался в Финляндии, но там уже не было красных. Кругом европейский порядок, и союзная немцам белая власть генерала Маннергейма, который не желал ссориться с Антантой, обеспечила сотрудникам миссий комфортный проезд через территорию своей страны.

Его история не закончилась по возвращении из России, но на родине Локкарт стяжал славу более писателя, чем разведчика, ибо хорошо известно, что мемуары — удел провалившихся агентов.

Мура осталась в России. Впереди у неё была полная неизвестность. Она еще не знала, что будет баронессой Будберг, музой великого пролетарского писателя Максима Горького, сожительницей другого великого писателя — британского фантаста Герберта Уэллса. Она проживет долгую жизнь, пережив всех своих знаменитых мужчин, и покинет этот мир в 1974 году, предварительно уничтожив свой уникальный архив и оставив о себе стойкую репутацию роковой железной женщины.

Подозревали, что она всю жизнь поддерживала отношения с органами госбезопасности, но так ли это, никто не знает.

Спустя годы на вопрос о героях 1918 года Мура коротко рассказала о каждом из тех, с кем свела её судьба в тот великий год. Она назвала Рейли храбрым, Кроми милым, а Петерса добрым. Локкарт никаких эпитетов не удостоится. Впрочем, он сам проговорился о её отношении к себе, написав в своих мемуарах: «Мура называла меня довольно умным, но недостаточно, довольно сильным, но недостаточно, немного слабым, но недостаточно». Странная характеристика: «ни рыба, ни мясо».

Через двадцать лет после событий 1918 года бывший чекист Якоб Петерс будет расстрелян как враг народа. Он пройдет тот же путь, что и его жертвы во времена революции, и точно так же над ним будут глумиться облеченные властью молодые следователи, такие же, каким он был сам двадцать лет назад. Потом посмертно он будет реабилитирован, станет героем литературных произведений советской эпохи и будет показан пламенным чекистом соратником Дзержинского.

В ночь на тридцать первое августа 1918 года Рейли покинул Москву и направился в Питер. По дороге он узнал, что убит председатель Петроградской ЧК Урицкий.

«События не заставят себя ждать», — подумал он.

На следующий день у него была назначена встреча с капитаном Кроми в здании Английского посольства. Но попасть туда Рейли уже не сумел. Здание было оцеплено, внутри шел обыск. Обыватели, столпившиеся у фасада, шептались, что была перестрелка, убили троих чекистов и одного англичанина.

— Кого, неизвестно? — поинтересовался британский подданный.

— Коменданта здания, капитана Кромвеля, — ответил ему кто-то из толпы, — он выскочил на лестницу с двумя револьверами и стал палить. Чекисты ответили из винтовки, и убили его наповал.

«Какое они имели право заходить на территорию посольства? Это же территория другого государства. Британия теперь обязана объявить войну Советам. Хотя, о чем я, война идет уже скоро месяц, британские части заняли огромные территории на Севере. Если бы в Вологде удалось организовать восстание, передовые части были бы уже там. Но этого не случилось, и фронт остановился».

Рейли был в курсе, что наступать силами одного полка на фронте протяженностью вглубь на несколько сотен миль, значит обрекать себя на внезапный контрудар во фланг и неминуемое поражение.

Русские белогвардейцы еще не сформировали армию, он помогал как мог. В самый последний момент организовал отправку к белым отряда из остатков разгромленного в Вологде подполья. Они уже в пути и скоро будут на месте, опытные боевые офицеры, такие нужны для того, чтобы возглавить роты и батальоны новой армии. Одного из них Рейли даже запомнил, молодой человек по фамилии Смыслов. Он знал Кроми и был вхож в британское вице-консульство. Гибель капитана наверняка огорчит его.

Теперь Кроми нет, и даже как-то символично, что питерский обыватель назвал его именем знаменитого английского лорда-протектора Кромвеля. Видимо большевики теперь не остановятся ни перед чем.

Он незаметно отошел от здания перед посольством и направился на квартиру к одной из своих сердечных подруг. Сначала он хотел ехать к давней приятельнице Елене Боюжавской, в преданности которой он был уверен. Елена давно знала Рейли, еще по его дореволюционной петербургской биографии как коллекционера, антиквара.

В последний момент Рейли передумал и, как оказалось, не зря. На квартире Боюжавской уже побывал заговорщик Берзиньш. Он сказал, что прибыл по заданию британца для связи с питерским подпольем. Дама, опытная в разного рода политических провокациях, только развела руками: она ничего не знает. В квартире Берзиньш обнаружил визитную карточку Рейли с его московским адресом и незаметно от хозяйки сунул ее в карман.

После ухода латыша за квартирой было установлено наблюдение. Ждали Сиднея Рейли, но он не пришел. Не появился англичанин и на следующий день, а когда газеты написали, что арестован британский представитель Локкарт, чекистам стало ясно, проваленная явка раскрыта и ждать Рейли здесь — значит просто терять время.

На самом деле впервые за весь текущий год пребывания в послереволюционной России Сидней Георгиевич понял, что подобно волку обложен со всех сторон и охота на него уже началась. Сдаваться он не желал. Охота была его сущностью, но всегда в роли охотника был он сам, выбирая себе жертву, с удовольствием обкладывал ее и заставлял идти на выстрел. Сейчас обложили его, и Рейли, стараясь выиграть время, лег на дно.

Белошвейка Лидочка, которая шила ему сорочки, была рада, что богатый клиент просит ее приютить его не несколько дней. Еще более она обрадовалась пачке денег, которую Рейли тот час вручил молодой женщине на всякие расходы. Вечером она принесла гостю чай и послушно, по сигналу его руки, разделась и юркнула в постель к англичанину.

Что ей было терять? Мужа убили на войне, детей с ним нажить она не успела. Годы уходят, вместе с ними привлекательность и возможность второго замужества. К тому же революция, желающих свататься не было. А тут такой богатый кавалер.

«Может быть, он возьмет меня на содержание», — думала Лидочка, прижимаясь к мускулистому тренированному телу сорокапятилетнего мужчины.

Она не ошиблась. Сидней Георгиевич был галантен, щедр и дружелюбен. Она не задавала лишних вопросов, даже когда он возвращался домой с изрядным запахом ароматных духов. Ежедневно Рейли, по своему обыкновению, переодеваясь в разные костюмы, меняющие его до неузнаваемости, уходил в город. Вечером он любил просматривать газеты, которые всегда покупал у мальчишек-разносчиков. Сидней Георгиевич садился в кресло, брал в руки дорогую сигару, читал и комментировал. Со стороны казалось, что он разговаривает сам с собой.

Рейли интересовался здоровьем раненного Ленина и очень расстраивался реляциям большевистской прессы о том, что здоровье вождя идет на поправку, сокрушался, что не мог лично присутствовать на похоронах Френсиса Кроми. Вокруг церемонии крутилось слишком много тайных агентов ЧК, и его могли узнать.

Когда в газетах писали о Локкарте, он морщил губы и говорил: «Слабак, я его предупреждал».

Когда однажды Лидочка спросила:

— Кто такой этот Локарь?

Рейли махнул рукой и вдруг сказал:

— Мальчишка-неудачник, он думал, что сможет перевернуть мир, но просчитался. Когда-нибудь, если останется жив, он напишет книгу о своем провале, где будет немало всяких придумок. Свою вину он никогда не признает. Он еще будет гордиться своим провалом, хотя, если по совести, ему надо пустить себе пулю в лоб. Наверняка в этой книги будет и обо мне.

Рейли затянулся сигарой.

— И наверняка он будет выпячивать себя на передний план и напишет, что я был у него на побегушках. Уж лучше бы он застрелился.

— Даже так? — удивилась белошвейка. — Самоубийство — это большой грех.

— Кто тебе сказал?

— Батюшка в церкви.

— Ха, — рассмеялся Рейли, — бывают случаи, когда пуля — единственный способ сохранить лицо.

— Он должен обязательно стреляться? — испуганно спросила Лидочка.

— Теперь уже нет, он больше никому не интересен, этот Локкарт, самовлюбленный ушастый шотландец, баловень судьбы, которому так повезло со службой, и который так бездарно сорил козырями, что к концу игры у него на руках хороших карт не осталось, кроме одной червонной дамы.

— Вы так интересно рассказываете, Сидней Георгиевич, вы бы сами могли о себе написать книгу без всякого Локаря.

— Не время еще, Лидочка. Даст бог сил — напишу такую книгу. И поверь, там будет много такого, отчего сильные мира вздрогнут.

— Пугаете?

— Нет, просто размышляю.

— А скажите, Сидней Георгиевич, где вы по-русски так говорить научились?

— Зачем тебе?

— Просто интересно, говорите как мы, а ведь вы чужестранец.

— Когда-нибудь может быть я и расскажу тебе пару тройку историй из моей жизни, но только с условием — никому не скажешь?

— Ей богу. — перекрестилась Лидочка.

— Хорошо, это потом, а пока, ступай, погрей постельку, я не люблю, когда она холодная, неуютно становится.

Весь сентябрь 1918 года Сидней Рейли не выезжал из Петрограда, было слишком рискованно. Дипломаты Антанты, которые остались в Москве, прятались в стенах посольств нейтральных государств и ждали развязки событий с Локкартом. На Севере в Архангельске делало первые шаги в управлении краем новое государственное образование — Северная область.

Рейли и его русские коллеги немало сделали для того, чтобы огромные территории вышли из-под контроля большевиков, и там наконец-то осуществились планы создания свободного русского государства, основанного на принципах демократии и народовластия.

Большевики в прессе вовсю клеймили страны Антанты за интервенцию против Советской России, забывая, что Север не был аннексированной или колониальной территорией. Войска Согласия были там с целью оказания помощи русским вооруженным силам в деле защиты все той же России от большевиков с их зловредной интернациональной теорией мировой революции.

Рейли ненавидел большевизм и тому было много причин. Когда-то до войны он проживал в Петербурге, близко общался с передовыми научно-техническими кругами, развивал русскую авиацию, занимался коммерцией. Среди его знакомых было немало достойных людей, которые сочувствовали идеям смены власти и превращения России в республику или конституционную монархию. Февральская революция, как казалось многим русским интеллигентам, осуществила эти чаяния.

Однако новая власть оказалась неспособной себя защитить, Временное правительство иногда вело себя просто возмутительно, приближая развал государства и свой собственный крах. Как же они проглядели большевиков, о которых еще в марте 1917 года мало кто знал как о серьезной политической силе?! Конечно, Ленину и компании помогли немецкие деньги. Миллионы, шедшие через подставных лиц и скандинавские банки, позволили большевикам в кратчайшие сроки сначала сформировать оппозицию власти, потом склонить на свою сторону Советы и в конце концов забрать Россию под свой полный контроль. Октябрьский переворот был до смешного легок. Военные не защитили Временное правительство, не простили ему развала дисциплины и издевательств над командным составом действующей армии.

Сначала большевики малыми силами взяли власть, но что важно, сумели ее не только удержать, но и укрепить. Они управляют Россией меньше года, но уже больше, чем Керенский и Временное правительство, причем месяц от месяца их власть крепнет.

Мир в Брест-Литовске — это предательство интересов союзников, и надо быть идиотом, думая, что страны Антанты когда-то об этом забудут. Уничтожение частной собственности, разгон Учредительного собрания — вот главные результаты первых месяцев большевистского правления. А те интеллигенты, которые так верили в идеи социальной справедливости, теперь стонут под гнетом новой идеологии диктатуры пролетариата.

Сидней Георгиевич почувствовал, что потерял душевное равновесие. Ему, мальчику из еврейской семьи Зяме Розенблюму, сменившему веру и гражданство, все время приходилось что-то доказывать миру. Он реализовал себя как успешный коммерсант, еще молодым человеком заработал в русском Порт-Артуре много денег, не всегда по-честному, но ведь это бизнес. Он прогорал как коммерсант и снова наживал капиталы. Менял страны, компании, но всегда мечтал о другом. Его волновали не деньги как таковые, а возможности, которые открывались с помощью денег.

Но еще больше его манила политическая интрига. Ну какой смысл ему, состоявшемуся человеку, поступать на службу в Британскую разведку МИ-2, примерять унизительные в его возрасте лейтенантские погоны? Но с помощью этой должности он превращался из обычного коммерсанта в тайного агента, а это дорогого стоило.

Только несколько человек в Лондоне знали, кто скрывается под шифром ST-1. Это был его персональный код.

Благодаря внедрению в дипломатическую среду в скромной должности секретаря вице-консульства он сумел не только приобщиться к высокой политике, но и стать, пусть на короткий период лета 1918 года, важной ее частью, а в конце июля и в августе даже главным борцом с большевизмом.

Если бы не провал с латышами и цепочка нелепых утрат, главная из которых — капитан Кроми, он мог бы считать себя абсолютным победителем.

Но не все получается. Заговор латышей был обречен на провал в самом зародыше, он должен был оценить это сразу, но понял слишком поздно.

Рейли на минутку представил себе, что могло произойти в случае успеха: лидеры большевиков, их немного, подлежали немедленному уничтожению. Власть возвращалась законным представителям из числа депутатов Учредительного собрания, советы подлежали роспуску, отряды Красной армии после тщательной фильтрации на лояльность — отправке на Германский фронт, который следовало бы немедленно открыть.

А он? Кем он видел себя в этой ситуации: агентом ST-1, который, выполнив задачу, должен был испариться, или человеком, в руки которого будет отдана значительная часть власти? Да, скорее всего, он видел себя одним из будущих хозяев России. Но заговор латышских стрелков, увы, провалился.

Впрочем, Рейли все равно был собой доволен: его труды по созданию антибольшевистского центра на Севере воплотились в полной мере. И если сейчас большего не достичь, то, весьма вероятно, надо возвращаться в Англию. Конец войны не за горами. Европа уже готовится к послевоенному мироустройству. Планируются границы новых государств, формы правления и политической ориентации. Будет много работы, которая ему по душе.

А с большевиками борьба, конечно, пойдет дальше. Сначала штыком, а потом, если большевики устоят, с помощью плаща и кинжала, посредством заговора.

Впрочем, Рейли хотел верить, что интервенция решит русский вопрос в пользу тех, кто остался верен союзническому долгу. Таких было гораздо больше, чем большевиков, но беда в том, что они оказались разобщены и не организованы политически. Впрочем, у Антанты есть люди и силы, чтобы исправить и это упущение.

Он, несмотря на британский паспорт и еврейские корни, все-таки чувствовал себя по большей части русским и очень хотел возрождения старой доброй России.

Успокоившись, Рейли отправился в спальню, где его уже поджидала в полудреме белошвейка Лидочка.

В сентябре британский агент следил за делом Локкарта и злоключениями других дипломатов, обвиненных Советами в заговоре против Советской власти. И чем дальше шло дело, тем более оно походило на плохо подготовленный спектакль. Большевики в попытках опорочить дипломатические службы стран Антанты, старались вовсю. Откуда-то пошла информация, что организаторами заговора являются послы Англии, Соединенных Штатов и Франции.

Большего абсурда придумать было нельзя. Посла Великобритании в России просто не существовало. Линдлей имел более низкий ранг — поверенный в делах и находился далеко от Москвы, за линией фронта в Архангельске. Там же были послы Франции и Соединенных Штатов. Никакой связи с соотечественниками на территории Советской России они не имели. К тому же американец Френсис серьезно болел, и врачи настаивали на скорейшей операции.

Конечно, в Москве оставались сотрудники консульских служб стран Антанты и даже некоторые офицеры военных миссий. Но все они не были послами. Следовательно, ложь укрывалась уже в самом названии дела.

Локкарта, как известно, представлявшего всего лишь коммерческую миссию и формально даже не являвшегося дипломатом, пресса подняла до ранга консула и объявила его организатором провалившегося заговора. Настоящие идейные вдохновители несостоявшегося восстания латышских стрелков так и остались в тени. Кроми был убит, защищая на лестнице посольства территориальную целостность Соединенного королевства. Рейли, соривший деньгами перед латышами, исчез. А был ли он вообще британским агентом, чекисты точно не знали. У них в арсенале были только догадки.

Находка Берзиньшем на квартире любовницы Рейли злосчастной визитной карточки с московским адресом заговорщика привела к аресту нескольких русских. Точной связи между ними и Локкартом, конечно, не было, но то, что арестованные работали против Советов, стало очевидно. В конце 1918 года арестованные по делу предстанут перед судом, некоторые будут расстреляны, другие получат тюремные сроки, третьи окажутся оправданными. Среди них не будет ни одного подданного стран Антанты.

Британия в ответ на арест Локкарта бросила в тюрьму советского представителя Максима Литвинова и служащих его миссии. Ему грозила суровая расправа помимо либеральных законов Соединенного королевства. Большевики это поняли и пошли на уступки. Локкарт был обменен на советских представителей. Кадровым дипломатам стран Антанты, подозреваемым в заговоре против Советской власти, в октябре разрешили выехать из России. Вместе с ними страну покинула и большая группа граждан стран Антанты: коммерсанты, сотрудники общественных организаций, женщины и дети.

— Сидней Георгиевич, — Лидочка явно кокетничала, — вы обещали мне рассказать о себе.

— Когда-нибудь в другой раз, милочка!

— Ну почему?

— Видишь ли, голубушка, — Рейли взял белошвейку за руку, — есть такая английская поговорка: «Trust no one» и я ей всегда следую. Поверь мне, милое дитя, она меня никогда не подводила.

— Я не понимаю по-английски, — ответила Лидочка.

— Я переведу тебе, поговорка гласит: «Не верь никому».

— Но я не болтлива, — обиделась белошвейка, — я никому не назвала Ваше имя, хотя кое-кто усиленно спрашивал его.

— И кто же?

— Из домкома. Я сказала, что вы мой дальний родственник, инженер из Одессы, и звать Вас Соломон Кац.

— Умница, — похвалил Рейли, — но про Одессу упоминать надобности не было, они могут проверить, хотя найти в Одессе Каца, все равно, что в муравейнике булавку. Тем не менее, я очень благодарен за информацию. Вот тебе, детка, на сохранение сверток, там деньги, если вдруг когда-нибудь я не приду ночевать, распорядись ими по своему усмотрению, а пока мне надо уйти по делам.

Больше у белошвейки Рейли не появился.

Через неделю в городке Торнео на границе между Финляндией и Швецией в группе иностранцев, возвращающихся в Европу, был отмечен американский финансовый брокер по фамилии Райли. Он спокойно миновал контроль и на поезде отправился в Стокгольм. В его паспорте была виза, разрешающая выезд из Советской России. В написании фамилии агента пропала всего одна буква «е». Но теперь это был уже совсем другой человек.

В конце 1918 года британского агента Сиднея Рейли заочно приговорили к расстрелу. Бывший секретарь британского вице-консульства, агент ST-1, фальшивый чекист Релинский и прочая узнал об этом из британских газет и от души посмеялся над этим приговором. Он обвел большевиков вокруг пальца, ускользнул у них из-под носа, они в бессильной злобе состряпали этот приговор, который никогда не сможет быть приведен в исполнение. В этом Рейли был уверен.

«Впрочем, — сказал он себе, отложив газету, — игра еще не окончена, сейчас на обдумывание ситуации взят тайм аут. И может статься, я смогу еще раз скрестить шпаги с Советской властью».

Он посмотрел в окно, взял другую газету и в разделе хроника прочел, что в Лондоне в военном госпитале американскому послу Френсису проведена успешная операция. Еще одна заметка сообщала, что секретарь посольства Северо-Американских Соединенных Штатов Норман Армор сочетался законным браком с русской княжной Кудашевой.

«Прекрасные новости, — подумал Рейли, — старик Френсис теперь будет писать мемуары о своей службе в России, а секретарь посольства наверняка сделает головокружительную дипломатическую карьеру. Придет время, и я тоже напишу воспоминания о революции и Советской России, конечно, если выйду из этой борьбы победителем!»

Вологда. Вид на Соборную горку. Фото нач. XX века

Вологда. Гостиница «Золотой Якорь»

Здание Американского посольства. Вологда, март 1918 г.

Здание Французского посольства.

Сотрудники американского посольства. Апрель 1918 г.

У колонн американского посольства. Май 1918 г.

Французское посольство у вагона. Вологда, апрель 1918 г.

Французское посольство внутри салон-вагона. Вологда, апрель 1918 г.

Глава Красного Креста Раймонд Роббинс

Доктор Сергей Федорович Горталов

Письмо Великого князя Георгия Михайловича дочери Ксении из Вологды. 1918 г.

Великий князь Георгий Михайлович

Великий князь Николай Михайлович

Великий князь Дмитрий Константинович

Княжна Татьяна Багратион-Мухранская

Дом Дружинина — здание английского вице-консульства

Дом Попова, место проживания Великого князя Георгия

Визитная карточка Марии Бенкендорф

Пропуск на имя Эрла Джонсона от вологодского совета, июль 1918 г.

Пушкинский детский сад, Вологда

Британский агент Сидней Рейли

Сотрудник военной миссии США, капитан Принс

Карл Радек, представитель Наркомата иностранных дел

Английский журналист Артур Рэнсом

Главы дипломатических миссий на совещании. Вологда, июль 1918 г.

Большевик Лапин-Лапайне и сербский посланник Спалайкович на корабле. Белое море, июль 1918 г.

Теплушки в Кандалакше, на которых дипломаты добирались до Мурманска, чтобы отдать приказ о начале интервенции

Французские дипломаты в Архангельске: советник Дульсе (слева), посол Нуланс (в центре) и его племянница мадемуазель Фесса (справа)

Британские генералы Пуль и Финлейсон на причале в Архангельске, август 1918 г.

На рейде в Архангельске, август 1918 г.

Ревекка Пластинина с семьей, 1916 г.

Ревекка Пластинина с Михаилом Кедровым и его сыном, 1920-е гг.

Суд над участниками шекснинского восстания, 1918 г.

Латышские стрелки, 1918 г.

Вид на собор… Архангельск, фото нач XX века.

Архангельск, дом губернатора, где разместились посольства. Август, 1918 г.

Парад союзных войск, Архангельск, август 1918 г.

Церемония открытия госпиталя, Архангельск, август 1918 г.

Примечания

Подставка под валик, на котором плетут кружева.

Технический рисунок орнамента, наколотый на картоне.

Я не говорю по-английски.

Да неужели? — фр.

Большое спасибо-фр.

Мнимая болезнь — одна из распространенных в дипломатическом обиходе причин не появляться там, где не хочется, по каким-то причинам.

Очаровательный, обворожительный, прелестный. — фр.

Князь Александр Георгиевич Романовский, 7-й герцог Лейхтенбергский 1881–1942, член Российского Императорского Дома с титулом «Его Императорское Высочество».

Имеются ввиду события 1912-13 гг.

Глава семейства — англ.

Английский фут — 0.3 м.

Около 120 кг.

По старому стилю, от которого еще не отвыкла значительная часть населения, было только 18 апреля.

Телеграмма, переданная по кабелю.

Великого Князя Дмитрия Константиновича.

Рад Вас видеть, господин Гиллеспи! Как поживаете?

Равенство — фр.

Прошу Вас, барышня. (фр.)

Операция по спасению кораблей Балтийского флота от захвата германскими и белофинскими войсками, и переход их из Гельсингфорса в Кронштадт.

Я здесь инкогнито.

Дежа вю — однажды виденное — фр.

Единица измерения продукции.

Первое антибольшевистское всероссийское правительство России, организованное в июле 1918 года депутатами Всероссийского Учредительного собрания, не признавшими декрет. ВЦИК от 6 января 1918 года о прекращении деятельности Учредительного собрания.

Отряды обороны Красной армии.

Организация христианской молодежи, занимавшаяся гуманитарными программами.

Приказ № 1, изданный объединённым Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов 1 (14) марта 1917, во время Февральской революции, передал значительную часть полномочий от офицерского корпуса к советам и солдатским комитетам.