Ознакомительный фрагмент книги. Полная версия доступна на ЛитРес.
Кира Павловна Викторова Пушкин и императрица Тайная любовь
Определяйте значение слов, и вы избавите свет от половины его заблуждений.
Пушкин – Декарт© Викторова К. П., 2014
© ООО «Издательство Алгоритм», 2014
* * *
Глава I Хранитель тайных чувств
Ни долгие года разлуки,
Ни даль, ни хладные науки
Не изменили в нем души.
Он пел дубравы, где встречал
Свой вечный, милый Идеал.
«Евгений Онегин»[1]В трудах пушкинистов-биографов с давнего времени существуют два известных понятия, требующих, на мой взгляд, переосмысления. Речь идет о так называемых «Северной» и «Южной» утаенных Любовях Пушкина (под последней подразумевается М. Раевская-Волконская).
Этому произвольному разделению «одной святыни», «одного божественного» чувства противоречат строки ясного нравственного закона, изложенного в прозе «Пиковой дамы»: «Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место». Исходя из этого простого правила не будет большой смелостью сказать, что выдвигать гипотезы о двух утаенных любовях Пушкина так же безнравственно, как искать вторую Беатриче у Данте или новую Лауру у Петрарки. Муза у великих поэтов одна:
…Одна была… Я с ней одной Делиться мог бы вдохновеньем. Она одна бы разумела Стихи неясные мои…—утверждает Пушкин в «Разговоре с книгопродавцем» – П. Плетневым – о так называемой утаенной «Северной» любви («Разговор «служил предисловием к «Евгению Онегину»!). Итак, стихи Пушкина были ясными только для одной женщины.
Нельзя пройти и мимо известного высказывания Пушкина о любопытстве толпы в письме к Вяземскому в конце ноября 1825 года (то есть после сожжения Пушкиным своих автобиографических записок): «Зачем жалеешь ты о потере Записок Байрона? Черт с ними! – Он исповедался в своих стихах. Толпа жадно читает исповеди, записки et cetera, потому что в подлости своей радуется уничижению высокого, слабостям могущего: «Он мал, как мы, он мерзок, как мы!» Врете, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы, – иначе! Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением», – советует Пушкин.
Совет Вяземскому сегодня звучит как обращение к Читателю (и биографам) – «быть заодно с гением» Пушкина.
Итак, «не уничижая» нравственной природы поэтического гения Пушкина, попытаемся – с помощью исповеданности стихов и фактологических данных, минуя слухи современников, – восстановить имя Той, несомненно выдающейся личности эпохи, портреты и жизненные реалии которой рассеяны по всему творческому наследию «поэта действительности».
Перечтем вновь стихотворение 1818 г. «Ответ на вызов написать стихи в честь Ея Величества Государыни Елизаветы Алексеевны», так как данное произведение имеет глубокую автобиографическую связь с записью лицейской программы Записок: «Государыня в Ц[арском] Селе». (До сих пор не комментированной биографами.)
На лире скромной, благородной Земных богов я не хвалил И трону в гордости свободной Кадилом лести не кадил. Природу лишь учася славить, Стихами жертвуя лишь ей, Я не рожден царей забавить Стыдливой Музою моей.Комментарий стихотворения во всех изданиях сведен, по существу, к мадригалу супруге Александра I Елизавете Алексеевне – «Добродетели на троне» – тогда как и беловой, и черновой автографы разглашают более объемный смысл признания юного Пушкина. Глагол в прошедшем времени: «Елизавету втайне пел», обстоятельство образа действия: «втайне» и последующие варианты стихов – более поэтически-интимны и биографичны, чем их представляют исследователи.
Но признаюсь, под Геликоном, – Бродя с задумчивой душой, Где Иппокрены ток шумел, – Один задумчиво сидел, Я, вдохновенный Аполлоном, – Я часто тихим лиры звоном Царицу нашу втайне пел!То есть речь идет о «Геликоне» Царского Села, где «во имя Аполлона» был окрещен Поэтом юный лицеист, где «лились его живые слезы» в первых лицейских элегиях, и где он «встречал Свой вечный милый Идеал».
Эмоциональный поток дальнейших строк, воспевающих портретные черты Елизаветы Алексеевны:
Я пел в восторге, упоеньи… Любовь. Надежду. Русскою… (нрзб. [душой? – К. В.]) Неувядаемой красой. Прелесть… (нрзб.) Со взором благости небес С улыбкой мира и любви…Голосом. Гордая. Смелая. Верная…
Любовь и тайная свобода Внушали сердцу гимн простой, И неподкупный голос мой Был эхо русского народа! —наводит на мысль, что вдохновительницей лицейских элегий была не «гостья брата» лицеиста – Екатерина Бакунина, а жительница Царского Села – Елизавета Алексеевна. Думается, что отсюда, с этого «гимна сердца» 1818 г. идет нить к известным сетованиям поэта на свою, увы, уже «нескромную лиру» в «Разговоре с книгопродавцем» и в «Бахчисарайском фонтане»:
[…] Ах, лира, лира, что же ты Мое безумство огласила… («Разговор книгопродавца с поэтом», 1824 г.) […] Забудь мучительный предмет Любви отверженной и вечной, И слабость отроческих лет. Долго ль, узник томный, Тебе неволи цепь лобзать, И свету лирою нескромной Свое безумство разглашать? («Бахчисарайский фонтан», 1821–1823 гг.)То есть речь идет о той единственной, о Той, которая, по словам Пушкина, «…была мне в мире богом. Предметом тайных слез и горестей залогом». («Я видел смерть», 1816 г.)
Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.
Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY
Комментарии к книге «Пушкин и императрица. Тайная любовь», Кира Павловна Викторова
Всего 0 комментариев