«Год ведьмовства»

Алексис Хендерсон Год ведьмовства

Copyright © 2020 by Alexis Henderson

© Е. Шульга, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Маме, которой я обязана всем.

Пролог Зверь

Девочка родилась глубокой темной ночью. Она шла ножками вперед, и повитухе Марте пришлось ухватить ее за пятки, чтобы вытянуть из утробы. Беспрепятственно выскользнув наружу, дитя обмякло на руках у Марты и осталось лежать неподвижно, как камень.

Дочь повитухи издала протяжный стон, шедший из самой глубины ее чрева. Она вцепилась в подол ночной сорочки, почерневший от крови, и даже не протянула рук к младенцу. Девушка лишь отвернулась и, прижавшись щекой к кухонному столу, уставилась в окно над раковиной, устремив взгляд в лес.

– Имя, – потребовала она, ярко сверкнув глазами в лунном свете. – Назови мне ее имя.

Повитуха перерезала младенцу пуповину и запеленала в лоскут мешковины. Девочка, прижатая к груди повитухи, была холодна, как ледышка, и та сочла бы ее мертвой, если бы не имя, свербящее у нее в горле, на вкус горькое, как желчь, и вместе с тем сладкое, как вино. Вкус имени, которым нарек ее Отец. Но произносить его вслух она не спешила.

Собрав остатки сил, девушка повернулась к повитухе.

– Имя. Мне нужно знать ее имя.

– Иммануэль, – наконец процедила та, словно проклятие. – Ее будут звать Иммануэль.

Услышав эти слова, девушка на столе растянула в улыбке посиневшие губы. А затем расхохоталась тошнотворным булькающим смехом, что разлился по всей кухне и выплеснулся в гостиную, где сидели остальные члены семьи, ожидая и прислушиваясь.

– Проклятие, – прошептала она, продолжая улыбаться сама себе. – Маленькое проклятие, как она и говорила. Все в точности, как она и говорила.

Повитуха крепко прижала дитя к груди, сцепив пальцы в замок, чтобы унять дрожь, и посмотрела на дочь, неподвижно лежащую на столе в луже темной крови, натекшей меж ее бедер.

– Как говорила кто?

– Женщина в лесу, – прошептала девушка на последнем издыхании. – Ведьма. Зверь.

Часть первая Кровь

Из света вышел Отец. Из темноты – Мать. Это было начало, и это был конец.

Иммануэль Мур стояла на коленях у подножия алтаря, приоткрыв рот и молитвенно сложив ладони. Над ней, в одеянии из черного бархата, с колюче обритой головой, возвышался пророк, раскинув окровавленные руки.

Она посмотрела на него исподлобья, очертив взглядом длинный, рваный шрам, рассекавший его шею с одной стороны, и подумала о своей матери.

Пророк, прошелестев сутаной, отвернулся от нее и встал лицом к алтарю, где лежал выпотрошенный ягненок. Он опустил ладонь животному на голову, а пальцы другой руки погрузил глубоко в рану. Когда он снова повернулся к Иммануэль, кровь текла по его запястью, исчезая в темных складках рукава. Несколько капель упали на запачканный дощатый пол у его ног. Пророк помазал девушку кровью, теплыми и твердыми пальцами спустившись от верхней губы к подбородку, и после застыл на мгновение, словно переводя дыхание. Когда он заговорил, голос его звучал нетвердо.

– Кровь паствы.

Иммануэль облизала губы и поднялась на ноги. Привкус соли и железа остался на ее губах.

– Во славу Отца.

Возвращаясь к своему месту на скамье, она старательно отводила глаза от ягненка. Она сама привела его сюда прошлой ночью, в качестве дани, как подношение из дедовой отары, когда в соборе было темно и пусто. На заклание она не осталась – извинилась и удалилась задолго до того, как апостолы занесли свои топоры. И все равно услышала, когда блеянье ягненка, словно плач новорожденного младенца, заглушило их молитвы.

Иммануэль наблюдала, как поочередно проходили через обряд остальные члены ее семьи, пока каждый из них не был помазан кровью. Первой шла ее сестра Глория – она, опустившись на колени, одарила пророка улыбкой. Мать Глории, Анна, младшая из двух жен Мур, благословилась второпях, ведя за собой свою вторую дочь, Онор, которая слизывала с губ кровь, словно это был мед. Наконец, благословение пророка приняла Марта, старшая жена и бабушка Иммануэль. Она вскинула руки, и пальцы ее дрожали, когда все ее тело омыло силой света Отца.

Иммануэль хотела бы испытать то же, что ее бабушка, но, сидя на скамье, она ощущала лишь тепло крови ягненка, оставшееся на губах, и мерный гул сердцебиения. Ангелы не спустились к ней на плечи. Она не почувствовала внутри ни духа, ни бога.

Когда последний из прихожан сел, пророк воздел руки к потолку и приступил к молитве.

– Отец наш, мы стоим пред Тобой, Твои верные слуги и ученики, готовые исполнить волю Твою.

Иммануэль поспешно опустила голову и крепко зажмурилась.

– Кто-то из нас может быть далек от веры наших предков, нем к прикосновению Отца и глух к Его голосу. За них я взываю к Его милости. Я молюсь, чтобы они нашли утешение не во тьме Матери, а во свете Отца.

При этих словах Иммануэль приоткрыла один глаз, и на мгновение ей показалось, что пророк смотрел прямо на нее. Его широко распахнутые даже в пылу проповеди глаза следили за ней промеж склоненных голов и сотрясающихся плеч. Их взгляды встретились, и пророк быстро отвернулся.

– Да придет царствие Отцово.

– Отныне и во веки веков, – в унисон подхватила паства пророка.

Иммануэль и ее подруга Лия лежали на берегу реки, плечом к плечу, разморенные теплом полуденного солнца. Поодаль отдельной компанией собирались остальные прихожане. Для большинства жертвоприношение, омрачившее мессу, успело стать далеким воспоминанием. Все было мирно, и прихожане охотно радовались этому.

Лежавшая рядом с Иммануэль Лия перевернулась на спину, разглядывая облака, густо нависшие над головой. Она была чудо как хороша в платье из небесно-голубого шифона, юбки которого мягко раздувались на ветру.

– Хороший сегодня день, – сказала она и улыбнулась, когда порыв ветра тронул ее волосы.

В Писании и преданиях, в соборных витражах и на картинах, которые украшали каменные стены, ангелы всегда выглядели как Лия: златовласые и голубоглазые, разодетые в тонкие шелка и атлас, с округлыми щеками и кожей, бледной, как речной жемчуг.

А вот о девушках вроде Иммануэль – о девушках с Окраин, темнокожих, с черными, как вороново крыло, кудрями и острыми, как бритва, скулами – в Писании вообще не упоминалось. Их образы не увековечивали в портретах и статуях, им не посвящали стихов и романов. Они оставались незамеченными и невоспетыми.

Иммануэль постаралась выбросить эти мысли из головы. Она не хотела завидовать подруге. Если кто в этом мире и заслуживал любви и восхищения, так это Лия. Лия с ее терпением и добродетелью. Лия, которая, когда другие дети отвергли Иммануэль, называя ее плодом греха, пересекла школьный двор, подошла к ней, крепко взяла за руку и вытерла ее слезы своим рукавом.

Лия, ее подруга. Единственная подруга.

К тому же, Лия была права: день стоял изумительный. Практически безупречный, если бы не то обстоятельство, что сегодняшняя суббота была одной из последних в своем роде – одной из последних суббот, которые они проведут вместе.

В течение многих лет, каждую неделю они встречались после окончания службы. В зимние месяцы – устраивались на пустой скамье в задней части собора и коротали время за сплетнями. В теплое время года Лия приносила большую корзину для пикника, доверху набитую выпечкой из их семейной пекарни в деревне. В особенно счастливые дни они обнаруживали там россыпь печенья и сдобы, булочек и кексов, а в самые счастливые – медовые соты или варенье. Вдвоем они находили местечко у ручья и уплетали сладости, болтая и смеясь, пока их не звали по домам. Так было у них заведено, словно в те долгие дни мир начинался и заканчивался там, на лугу у реки. Но, как и большинство хороших вещей в жизни Иммануэль, этому не суждено было длиться долго. Через две недели Лия собиралась сыграть свадьбу с пророком. В тот день, когда она получит печать, она перестанет быть спутницей Иммануэль, и станет его спутницей.

– Мне будет не хватать этих дней, – нарушила молчание Лия. – Мне будет не хватать сладостей, наших суббот и времени, проведенного здесь с тобой.

Иммануэль пожала плечами, выдергивая травинки, и проследила взглядом за течением реки, убегающей вниз по холмистой равнине и через камыши утекавшей в далекий лес, где она исчезала, проглоченная мраком.

То, как река струилась меж деревьев, вызывало в Иммануэль необъяснимое желание подняться на ноги и последовать за ней.

– Все хорошее когда-нибудь кончается.

– Ничего не кончается, – возразила Лия. – Все только начинается. Мы взрослеем.

– Взрослеем? – хмыкнула Иммануэль. – У меня даже дни крови не начались.

Это была правда. В ее почти семнадцать у Иммануэль еще ни разу не было месячного кровотечения. У всех ее ровесниц кровь приходила уже много лет, но не у Иммануэль. У всех – кроме Иммануэль. Марта уже несколько месяцев назад готова была объявить ее бесплодной. Если у нее не пойдет кровь, она никому не станет женой и никогда не выносит ребенка. Она останется такой, как сейчас, а все остальные вырастут, оставив ее позади, как оставит ее Лия через несколько коротких недель. Это был лишь вопрос времени.

– Начнутся рано или поздно, – решительно сказала Лия, будто своим заявлением могла воплотить слова в жизнь. – Ты только дай время. Эта болезнь пройдет.

– Это не болезнь, – сказала Иммануэль, ощущая на губах привкус крови ягненка. – Это грех.

Какой именно грех, Иммануэль не могла бы сказать точно. Слишком часто она сворачивала на кривую дорожку: тайком читала, нарушая Священные Предписания; забывала о вечерней молитве и засыпала без благословения. Возможно, она слишком часто витала в облаках по утрам на пастбище вместо того, чтобы пасти овец. Или, возможно, не выказывала должной благодарности, когда получала на ужин миску холодной каши. Иммануэль знала одно: на ней висело слишком много грехов, чтобы их сосчитать. Немудрено, что она не получала от Отца благословение кровью.

Если Лия и знала о многочисленных проступках Иммануэль, то не упоминала об этом. Она лишь отмахнулась от нее легкомысленным жестом.

– Грехи могут быть прощены. Когда милостивый Отец сочтет нужным, кровь придет. А после тебя возьмет мужчина, и ты станешь его, и он станет твоим, и все будет так, как и должно быть.

На это Иммануэль ничего не ответила. Щурясь на солнце, она смотрела в поле, туда, где стоял среди своих жен пророк, щедро благословляя столпившихся вокруг него прихожан и раздавая им назидания. Все его жены были одеты в одинаковые тускло-желтые платья цвета лепестков нарцисса, у всех меж бровей была высечена восьмиконечная звезда – святая печать, которой помечали всех женщин Вефиля в день их бракосочетания.

– Уж лучше я буду и дальше пасти овец, – сказала Иммануэль.

– А когда ты состаришься, что же? – спросила Лия. – Что тогда?

– Буду престарелой пастушкой, – заявила Иммануэль. – Старой каргой, пасущей овец.

Лия рассмеялась, звонким и мелодичным смехом, привлекшим внимание окружающих. Она всегда умела приковывать к себе взгляды.

– А если мужчина попросит твоей руки?

Иммануэль хмыкнула.

– Ни один порядочный мужчина, если он в своем уме, не захочет иметь со мной ничего общего.

– Глупости.

Иммануэль перевела взгляд на компанию юношей и девушек ее возраста или чуть старше. Они хохотали и кокетничали, дурачась. Юноши выпячивали грудь колесом, а девушки, задрав юбки выше колен, резвились в воде у берега речки, стараясь не заходить далеко из страха перед бесами, что водятся на глубине.

– Ты же знаешь, что я все равно буду навещать тебя, – сказала Лия, словно почувствовав страх Иммануэль. – Мы будем видеться по субботам, и, когда закончится мое затворничество, я буду приходить к тебе на пастбище – каждую неделю, если смогу.

Иммануэль переключила внимание на разложенную перед ними еду. Взяв из корзины для пикника ломоть хлеба, она густо намазала его свежим маслом и кроваво-малиновым джемом. Она откусила большой кусок и процедила с набитым ртом:

– Святые Земли слишком далеко от Перелесья.

– Я найду способ.

– Все равно это не то же самое, – протянула Иммануэль с капризной интонацией, за которую тут же себя возненавидела.

Лия понуро опустила голову. Большим пальцем она покрутила кольцо на правой руке – нервная привычка, которая завелась у нее в первые дни после помолвки. Кольцо было красивым – золотое, увенчанное маленькой речной жемчужиной, скорее всего, какая-нибудь фамильная реликвия, которая досталась ей от жен пророков прошлых поколений.

– Хватит и этого, – глухо отозвалась Лия. Затем, более твердо, словно пытаясь убедить себя: – Должно хватить. Даже если мне придется всю дорогу скакать на коне пророка, я найду способ увидеться с тобой. Я не допущу, чтобы все изменилось. Клянусь.

Иммануэль хотелось ей верить, но она слишком хорошо умела распознавать ложь, и сейчас она чувствовала в голосе Лии некоторую фальшь. Однако она не стала акцентировать на этом внимание. Ни к чему хорошему это все равно не приведет: Лия была обещана пророку с того дня, как он впервые увидел ее два лета назад. Кольцо, надетое ей на руку – лишь формальность, обет, отлитый в золоте. В положенное время этот обет примет форму семени, которое пророк изольет в нее. Лия родит ему ребенка, и пророк продолжит сеять свое семя, как делал это со всеми своими женами, когда те были еще достаточно молоды, чтобы выносить его плод.

Иммануэль подняла голову и увидела, что ребята, гулявшие по речному берегу, приближаются к ним и машут руками. Их было четверо. Две девушки: симпатичная блондинка, с которой Иммануэль пересекалась лишь мимоходом на уроках в школе, и Джудит Чемберс, молодая жена пророка. Их сопровождали парни. Питер – широкоплечий батрак, сложенный как бык и настолько же образованный, – был сыном первого апостола. Рядом, щурясь от солнца, шел Эзра, сын и преемник пророка.

Эзра, высокий и темноволосый юноша с чернильно-черными глазами, был красив почти до неприличия и притягивал взгляды даже самых благочестивых жен и дочерей. Хотя ему едва исполнилось девятнадцать, на цепи вокруг шеи он уже носил один из двенадцати золотых апостольских кинжалов – честь, которой большинство вефильских мужчин не удостаивались и за всю жизнь, несмотря на все старания.

Блондинка, окликнувшая Лию – Хоуп, – заговорила первой:

– Похоже, вы вдвоем отлично проводите время.

Лия поднесла ладонь ко лбу, заслоняясь от солнца, и улыбнулась им.

– Присоединяйтесь!

Иммануэль выругалась про себя, когда все четверо расположились на траве рядом с ними. Амбал Питер сразу начал рыться в их корзине для пикника, и щедро угостился хлебом с вареньем. Хоуп втиснулась между Иммануэль и Лией и тут же принялась делиться свежими городскими сплетнями – по большей части новостями о какой-то бедняжке, которую заковали в базарные колодки за то, что она склонила местного фермера к прелюбодеянию. Эзра занял место напротив Иммануэль, а у него под боком, так близко, что они соприкасались плечами, пристроилась Джудит.

Они все говорили и говорили, а Иммануэль изо всех сил старалась вести себя тихо и незаметно, как мышка, мечтая стать невидимкой. В отличие от Лии, светских бесед она не переносила. В сравнении с грациозными и обаятельными Хоуп, Лией и Джудит, она казалась самой себе простушкой, совсем как кукурузная кукла ее сестры.

Сидевший по ту сторону корзины для пикника Эзра тоже молчал. Его церемониальный кинжал сверкал на солнце, а сам он казался рассеянным, почти скучающим, он даже не утруждался кивать по ходу разговора, то и дело скользя взглядом по равнинам вдали, с востока на запад, а затем обратно. Он вглядывался в горизонт, словно что-то искал, и Иммануэль против воли задалась вопросом, что именно. Эзра еще не испытал своего Первого Видения и не мог испытать, пока жизнь его отца не начнет подходить к концу. Таков был принцип преемственности: пробуждение сил молодого пророка всегда вело за собой гибель старшего.

Расположившаяся рядом с Эзрой, Джудит слизывала масло с кончиков пальцев, с прищуром поглядывая на Иммануэль из-под густой бахромы ресниц. На ней было такое же желтое платье, как и на других женах пророка, но оно слишком плотно облегало ее тело, чтобы можно было назвать его скромным. Юбки путались вокруг ее ног, а лиф был туго затянут и ужимал талию, подчеркивая изгиб бедер под складками подъюбников. Печать между бровями пока оставалась розовой и слегка припухшей, но заживление явно шло быстро.

Иммануэль помнила день, когда у Джудит впервые пошла кровь. Они втроем – Лия, Иммануэль и Джудит – собирали грибы с ведьминых кругов на школьном дворе, когда Джудит внезапно расплакалась. Она задрала юбки выше колен, демонстрируя тонкую струйку крови, стекавшую по правой ноге в ботинок. Учительница быстро увела ее, но Иммануэль успела услышать, как она прошептала на ухо Джудит: «Ты стала женщиной. Теперь ты женщина».

Так оно и было.

Джудит быстро отринула детство. Расплела косы и завязала волосы в пучок на макушке, сменила оборки и передники на корсеты и лифы, освоила изящные манеры и начала носить женственные наряды так, будто была рождена для них.

Слизнув с пальцев остатки масла, Джудит наклонилась к Иммануэль – так близко, что та уловила сладкий аромат ее духов.

– Правда ли то, что о тебе говорят?

Вопрос застал Иммануэль врасплох, хотя и не должен был. Она видела этот вопрос в глазах всех болтунов и сплетников Вефиля. Все они судачили об одном и том же с той самой ночи, когда ее мать обратила меч пророка против него, едва не перерезав тому горло, прежде чем скрыться в чаще леса. Они выплевывали ее имя, как что-то мерзкое, и вместе с тем смаковали его на своих устах.

– Смотря о чем речь, – ответила Иммануэль, изображая непонимание. – А что обо мне говорят?

Джудит пожала плечами, усмехнувшись.

– Полагаю, если ты до сих пор не в курсе, значит, все это выдумки.

– Видимо, так, – процедила Иммануэль сквозь зубы.

Джудит склонила голову набок.

– Значит, Дара у тебя нет?

Иммануэль отрицательно покачала головой.

В далеком прошлом Даром никого нельзя было удивить. Давным-давно, в век Света, Отец благословлял многих людей, наделяя их силой творить чудеса. Но со времен Священной Войны и последовавших за ней темных веков Дар стал редкостью. Год за годом древние святые ложились в свои могилы, забирая с собой силы, и одаренных людей становилось все меньше. Нынче Марта была одной из немногих повитух в Вефиле, наделенных Даром Наречения, и только пророки обладали Даром Провидения. Более того, не все апостолы имели Дар Проницательности, что позволял отличить правду от лжи, и уж тем более Дар Исцеления Прикосновением. В поколении Иммануэль Даром награждались лишь редкие из избранных Отцом, а она, будучи рожденной вне брака, уж точно не входила в их ряды.

– Жаль, – сказала Джудит, глядя на нее в упор. – Я надеялась, в тебе есть хоть что-то примечательное. Учитывая…

Иммануэль напряглась.

– Учитывая что?

Джудит изогнула бровь идеальной дугой, и на ее губах заиграла надменная улыбка.

– Твою мать, разумеется.

Иммануэль знала, без упоминания о ее матери не обойдется. Никогда не обходилось. Но сейчас что-то в интонации Джудит как будто усилило оскорбление, ужалившее больнее, чем обычно.

На долгое мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь журчанием реки и жужжанием ос в полевых цветах. Даже болтовня прихожан вдалеке, казалось, затихла, утонув в шуме лесного ветра. А потом…

– А знаешь, – сказала Иммануэль, – если так подумать… меня и впрямь постоянно тянет на танцы голышом в лесу – со зверями и демонами, конечно. Трудно найти свободное время, когда постоянно пасешь овец, но как только выходит полная луна, я стараюсь, как могу, – она весело улыбнулась Джудит. – Что поделать: яблочко от яблоньки.

Повисла пауза, послышались свистящие вздохи. Лия поежилась, и вся компания погрузилась в полную и абсолютную тишину.

Впервые за все время, что он сидел с ними, сын пророка Эзра отвлекся от созерцания горизонта и вперил взгляд в Иммануэль.

И тут она поняла, что допустила ошибку. Греховную, глупую ошибку, совершенную в пылу гнева. Ошибку, за которую она, без сомнения, поплатится выговором, поркой, или даже днем в колодках.

Но затем, к ее удивлению, Эзра растянул губы в кривой усмешке и расхохотался. Не злым, а тем искренним смехом, что исходит из глубины живота. Его плечи затряслись, черные локоны упали на глаза. Через секунду к нему присоединился Питер, громогласный хохот которого разнесся по церковному двору и привлек взгляды их семей, стоявших в тени собора. Это, в свою очередь, заставило Эзру рассмеяться еще сильнее. Через несколько секунд к ним присоединились Лия и Хоуп, и даже Иммануэль несмело улыбнулась. Не успела она и глазом моргнуть, как все уже смеялись в голос, словно старые друзья.

Все, кроме Джудит, которая вскочила на ноги, проглотив возмущенный кашель. Она потянула Эзру за руку, увлекая за собой, но тот, поднявшись, снова взглянул на Иммануэль с кривой улыбкой.

– До следующей субботы, – бросил он через плечо, когда Джудит повела его обратно к собору – к его отцу, пророку, подальше от Иммануэль.

Но когда он вошел в море колышущейся высокой травы, то остановился и обернулся посмотреть на нее. Что-то мелькнуло в его глазах, и в этот момент она могла поклясться, что он понял всю правду о ней.

Ибо Отец благ, и благость Его вечна. Он улыбается с небес, благословляя паству свою, дабы те нашли упокоение в свете Его.

Вечером Муры собирались за одним столом на традиционный субботний ужин. Марта суетилась вокруг кипящего котла с тушеной курицей, висевшего на железном крюке над потрескивающим огнем. Склонившись над очагом, она то и дело вытирала пот со лба тыльной стороной ладони, а Анна двумя руками месила тесто для хлеба, добавляя пригоршни льняных семян и толченых грецких орехов, между делом напевая гимны. Иммануэль сновала между ними, хватаясь за разные дела и изо всех сил стараясь быть полезной. Несмотря на неуклюжесть в быту, она, как могла, старалась помогать по хозяйству.

Анна, как всегда в прекрасном расположении духа, первой начала разговор:

– До чего хорошая была сегодня служба, правда?

Иммануэль поставила оловянную тарелку во главе стола, перед пустым дедовым стулом.

– Очень хорошая.

Марта ничего не ответила.

Анна снова погрузила руки в тесто.

– Когда пророк заговорил, я словно ощутила, как весь воздух покинул мое тело. О, вот кто истинный наместник Отца! Не то что другие пророки. Нам с ним очень повезло.

Одну ложку Иммануэль положила рядом с тарелкой Марты, а другую – рядом с миской Онор. Эту маленькую деревянную вещицу она сама выстрогала и зашкурила около трех лет назад, когда малышка была не больше пескаря в утробе Анны. Для старшей дочери Анны, Глории, она приберегла ее любимую старинную медную ложку, много лет назад купленную Мартой у рыночного торговца.

Глория, как и ее мать, обожала красивые вещи: ленты, кружева, конфеты и прочие радости, которых Муры не могли себе позволить. Но Иммануэль не упускала случая по мере сил баловать девочку маленькими безделицами. В их доме осталось слишком мало красивых вещей. Большую часть ценностей и украшений пришлось продать зимой в попытке восполнить скудный урожай и падеж скота, который случился прошлым летом. Но пока хоть что-то зависело от Иммануэль, ложка Глории оставалась на своем месте – эта символическая безделушка оттеняла нищету их будней.

Когда еда была приготовлена, Марта взяла котел с тушеной птицей и с громким стуком, разнесшимся по всему дому, водрузила на стол. На шум в столовую прибежали Онор и Глория, торопясь занять свои места и приступить к ужину. Следом расселись жены: бабушка Иммануэль, Марта, по заведенному обычаю заняла место на противоположном конце стола, а Анна, вторая жена деда – место рядом с пустым стулом мужа.

Наконец, после долгой паузы послышался скрип петель, звук открывающейся двери, а затем – натужное и громогласное шарканье Абрама, спускающегося по лестнице. Деду сегодня особенно нездоровилось – Иммануэль поняла это по его поступи, по тому, как волочилась по стонущим половицам его непослушная нога, пока он шел к столу. В то утро он снова пропустил поход в церковь – уже третью субботу за месяц.

Когда-то, давным-давно, Абрам входил в ряды апостолов и пользовался немалым влиянием. Он был правой рукой пророка Саймона Чемберса, служившего до избрания и посвящения нынешнего пророка, Гранта Чемберса. В этом статусе Абрам владел одним из семи поместий в заповедных Святых Землях и обладал Отчим Даром Проницательности. В возрасте девятнадцати лет он женился на Марте. Они были друг другу ровней, что по возрасту, что по статусу, но, несмотря на это, Отец еще долго не благословлял их потомством. И только после многолетних попыток Абрам смог зачать Марте Мириам, но за ее рождением последовала череда мертворожденных – и всех, как на подбор, сыновей. Позже многие утверждали, что это рождение Мириам обрекло детей, появившихся на свет после нее, на смерть – дескать, само ее существование навлекало беду на доброе имя Муров.

В наказание за преступления Мириам Абрам был лишен апостольского чина и всех причитавшихся ему угодий. Земли Муров, некогда – необъятные холмистые просторы, которые могли сравниться разве что с владениями пророка, поделили между другими апостолами и соседними фермерами, а те растерзали их, как стервятники мертвую тушу. Абраму же остался лишь небольшой клочок земли, спрятанный в тени того самого грозного леса, в котором потерялась его дочь. Сегодня он влачил жалкое существование, осмеянный и обнищавший, он перебивался скудными урожаями с пастбищ и неплодородных кукурузных полей, кроме которых у него ничего не осталось.

То, что восемнадцать лет назад Анна согласилась пойти с Абрамом под венец, несмотря на позор, навлеченный грехопадением Мириам, нельзя было назвать иначе, как чудом. Иммануэль объясняла преданность Анны тем обстоятельством, что однажды, когда та, будучи еще юной девушкой, умирала от лихорадки, Абрам спас ее своим Исцеляющим Прикосновением. Словно с тех пор она была обязана ему жизнью и намеревалась во что бы то ни стало вернуть долг. Возможно, именно поэтому ее любовь к Абраму больше напоминала почитание апостолами Святого Отца, нежели обычные чувства между мужем и женой.

Когда Абрам вошел в столовую, Анна, как всегда, расплылась в широкой улыбке. Но тот не обратил на нее никакого внимания. Прихрамывая, он переступил порог и остановился, чтобы перевести дыхание, опершись руками на спинку сломанного стула. Всю правую сторону его тела перекосило, неестественно скрюченные пальцы казались переломанными, рука была согнута и прижата к груди, будто перевязанная невидимым бинтом. Проходя через столовую к своему месту во главе стола, дед ковылял, подтягивая левую ногу, и держался за стену, чтобы не упасть. Он тяжело опустился на стул и стал читать молитву, с трудом выговаривая слова. Закончив, Абрам взял здоровой рукой вилку и принялся за еду. Его примеру последовали остальные. Дети жадно набросились на мясо, словно боялись, что оно исчезнет прежде, чем они успеют все съесть. Горькая правда заключалась в том, что тушеная курица больше всего походила на жидкий костный бульон с пастернаком, парой капустных листьев и жалкими куриными обрезками. Иммануэль, однако, старалась есть не спеша, смакуя каждую ложку.

Анна снова попыталась завязать разговор, но тщетно. Марта сидела, уставившись в тарелку, а девочки благоразумно помалкивали, опасаясь гнева отца.

Абрам говорил мало. В плохие дни он почти все время молчал. Иммануэль видела, как мучительно он переживает свое падение. Когда-то его называли гласом пророка, а теперь, спустя годы после смерти матери Иммануэль, он превратился в деревенского изгоя, проклятый Отцом за попустительство. Во всяком случае, такие ходили слухи.

Иммануэль почти ничего не знала о том, что происходило с Абрамом после смерти ее матери. Скудные обрывки информации, которые поведала ей Марта, были лишь фрагментами истории, слишком ужасной, чтобы рассказывать ее целиком.

Семнадцать лет назад ее мать Мириам, недавно обрученная с пророком, вступила в порочную связь с деревенским пареньком с Окраин. Несколько месяцев спустя, когда их отношения были раскрыты, юноша погиб на костре в наказание за свои преступления против пророка и церкви.

Мириам была помилована – пророк, ввиду их помолвки, пощадил ее.

Но в ночь накануне свадьбы она, обезумев от горя и жаждая мести за смерть возлюбленного, прокралась в опочивальню пророка, пока тот спал, и попыталась перерезать ему горло его же собственным ритуальным кинжалом. Но пророк проснулся и оттолкнул ее, отразив удар.

Прежде чем ее успела схватить стража, Мириам убежала в запретный Темный Лес – обитель Лилит и ее ведьмовского ковена, – где бесследно исчезла. Со слов Мириам, суровые зимние месяцы она провела одна, в хижине в непроходимой лесной глуши. Зима в тот год выдалась морозная, хижину в лесу так и не нашли, поэтому никто в Вефиле ей не поверил.

Прошли месяцы, а Мириам все не появлялась. И вот однажды ночью, в разгар страшной метели, она вышла из темноты леса. Она была на сносях, беременная плодом порочной связи с ее возлюбленным, погибшим на костре. Спустя считаные дни после своего возвращения Мириам родила Иммануэль.

В то время, как его дочь кричала в агонии родов, Абрама хватил страшный удар, и он уже никогда не стал прежним. Удар отнял у него силы и стать, а вместе с ними и его Святые Дары. Мириам тужилась и мучилась, пока, в конце концов, не ушла в мир иной, и с ее отцом едва не произошло то же самое. Только чудо Отцово уберегло его, вновь подняв со смертного одра.

Абрам пострадал за грехи Мариам и продолжит страдать за них до самой смерти. Возможно, он страдал бы меньше, если бы у него хватило духу отречься от Иммануэль за грехи ее матери. Возможно, если бы он сразу отрекся от Мириам, когда та вернулась из леса, то вернул бы благосклонность пророка.

Но он этого не сделал. И за это Иммануэль была ему благодарна.

– Утром… пойдешь… на рынок… – проговорил Абрам со своего места, сквозь зубы. – Продашь черного барашка.

– Сделаю все, что смогу, – кивнула Иммануэль.

Должно быть, дела шли совсем плохо, если дед решил продать годовалого барашка. Это был тяжелый месяц – тяжелый месяц в череде паршивых месяцев. Денег отчаянно не хватало. Зимой после тяжелого приступа лихорадки болезнь Абрама обострилась, и расходы на лекарства опустошили их карманы. Для Иммануэль было важно тянуть эту лямку наравне со всеми, по мере сил облегчая лежащее на них бремя.

Никто в семье Муров не сидел без дела. Марта была повитухой, благословленной Устами Отца даром озвучивать имена, данные на небесах. Анна была швеей с такими легкими пальцами, и таким острым взглядом, что могла заштопать даже тончайшее кружево. Абрам, в прошлом бывший плотником, в годы после удара наловчился вырезать из дерева примитивные статуэтки, которые Муры иногда продавали на рынке. Даже Глория, хотя ей едва исполнилось двенадцать, оказалась талантливой художницей и рисовала небольшие гравюрные портреты, которые потом продавала своим однокашникам. Онор была еще слишком юна, чтобы заниматься ремеслом, но по мере сил помогала по хозяйству.

А Иммануэль пасла овец с помощью батрака с фермы. Каждое утро, за исключением субботы и тех редких случаев, когда Марта брала ее с собой на особо сложные роды, Иммануэль отправлялась на пастбище приглядывать за овцами. С посохом в руке она вела их к западной гряде, где овцы целыми днями паслись в тени Темного Леса.

Иммануэль всегда испытывала странную тягу к Темному Лесу, чувствовала волнение, когда приближалась к нему. Этот запретный лес будто бы пел песню, которую слышала она одна, звал ее подойти ближе.

Но, несмотря на искушение, Иммануэль держалась в стороне.

В базарные дни она брала с собой разные товары на продажу, будь то шерсть, мясо или баран, и отправлялась с ними на рынок. Целый день она проводила на площади, торгуясь с покупателями. Когда удача ей улыбалась, она возвращалась домой после захода солнца с достаточным количеством медяков, чтобы покрыть их недельную десятину. А если нет, семья жила впроголодь, а десятина и долги лекарям Абрама оставались неоплаченными.

Абрам через силу проглотил еще одну ложку похлебки.

– Возьми за него… хорошую цену. Не продешеви.

Иммануэль кивнула.

– Я выйду пораньше. Если пойду по короткой дороге через Темный Лес, то доберусь до рынка раньше других торговцев.

Разговор оборвался, стал слышен лишь лязг вилок и ножей о тарелки. Даже Онор, несмотря на свой юный возраст, держала язык за зубами. Воцарилась тишина, нарушаемая только мерным капаньем из подтекающего в углу кухни крана.

Марта вдруг стала белее мела.

– Никогда не ходи в эти леса, слышишь? Там живет зло.

Иммануэль нахмурилась. В ее понимании, грех не был заразой, которую можно подцепить, если подойти слишком близко. И она не особенно верила во все эти легенды о зле, обитающем в глуши Темного Леса. По правде говоря, Иммануэль и сама до конца не понимала, во что верит, но была твердо уверена, что, срезав путь через лес, не обречет себя на погибель.

Однако споры ни к чему бы не привели, ведь она знала, что Марту ей ни за что не переубедить. У ее бабушки было железное сердце и непоколебимая вера, способная пошатнуть горы. Идти поперек нее было бессмысленно.

Поэтому Иммануэль прикусила язык, склонила голову и послушно уступила.

В ту ночь Иммануэль снились чудовища: девочка с разинутой пастью и зубами, желтыми как у койота; женщина с крыльями мотылька, воющая на восходящую луну. Она проснулась на рассвете, все еще различая отголоски этого воя, эхом гудящего в ее голове.

Несмотря на сонную слабость, Иммануэль кое-как оделась. Застегивая пуговицы и готовясь к выходу, она пыталась выкинуть из головы жуткие образы лесных тварей. Покинув спящий дом, Иммануэль направилась к дальним пастбищам. Так, с выпаса овец на рассвете, начиналось почти каждое ее утро. В те редкие дни, когда она не могла выйти в поле – например, несколько лет назад, когда она подхватила коклюш и болела целую неделю, – ее место занимал наемный батрак по имени Джозайя Кларк.

Иммануэль нашла свое стадо на восточных пастбищах сбившимся в кучу у самой кромки лесной тени. В ветвях дубов и берез близлежащей рощи сидели вороны, но даже они не каркали. Стояла тишина, густая, как утренний туман, и только колыбельная Иммануэль нарушила ее, эхом разносясь по предгорьям и далеким полям, как погребальный плач.

Это была не простая колыбельная – не народная, и не детская песенка, которые матери поют своим малышам, – а что-то вроде перепевки старинного траурного гимна, однажды услышанного ей на похоронах. Ее голос пронесся по пастбищу, и, услышав его, отара ринулась на восток, словно волной огибая покатые холмы. Вскоре овцы уже обступали ее. Они радостно блеяли, скакали вокруг, и жались к ее юбкам, но годовалый баран Иуда держался в стороне от остальных, уперев копыта в землю и низко свесив голову. Несмотря на возраст, он был крупным и устрашающим животным с лохматой черной шерстью и двумя парами рогов: первые росли у него из макушки, как кинжалы, а вторые закручивались за ушами и торчали вдоль острой морды.

– Иуда, – позвала Иммануэль чуть громче свиста ветра в высокой траве. – Иди ко мне, пора на рынок.

Баран ударил копытами по земле, сузив глаза. Он шагнул вперед, и овцы засуетились и расступились, а молодые ягнята чуть ли не спотыкались, спеша уступить ему дорогу. Он остановился в нескольких шагах от Иммануэль и, слегка склонив голову набок, уставился на нее сквозь изогнутый рог.

– Мы с тобой идем на рынок, – она показала ему веревку, подняв руку, так что ее конец болтался над землей. – Мне придется привязать тебя.

Баран не двинулся с места.

Опустившись на одно колено, Иммануэль ослабила узел веревки, чтобы продеть в петлю рога, после чего потянула ее на себя, закрепляя поводок. Баран противился и брыкался, мотая головой и стуча копытами по земле. Но она держала крепко, упираясь ногами в землю и сильно, до мозолей, стискивая веревку в ладонях, когда Иуда вставал на дыбы и вырывался.

– Тише, – шептала она. – Успокойся.

Баран напоследок вскинул голову и шумно вздохнул, выпустив из ноздрей облако пара, густого, как табачный дым в холодном утреннем воздухе.

– Успокойся же ты, старый ворчун, – Иммануэль повела его за собой, снова потянув за веревку. – Нужно отвести тебя на рынок.

Путь по Перелесью был долгим, а солнце, несмотря на утреннюю прохладу, уже припекало. Пот струился у Иммануэль по спине, пока она брела по извилистой тропинке к городу. Выбери она короткий путь через чащу – вместо долгого обхода, – она уже была бы в городе. Но она обещала Марте не входить в лес и слово свое нарушать не собиралась.

Иммануэль держала путь дальше. Сумка за спиной оттягивала плечи, ноги в сапогах на полтора размера меньше нещадно ныли, а на пятках натерлись мозоли. Иногда казалось, что все ее вещи были ей либо слишком велики, либо слишком малы, как будто она не подходила миру, в котором родилась.

На полпути к рынку Иммануэль остановилась позавтракать. Она нашла прохладное место в тени березы и, порывшись в сумке, извлекла оттуда по ломтю сыра и черствого, как кирпич, черного хлеба, который Анна испекла накануне. Она быстро поела, бросила хлебные корки Иуде, который тут же подобрал их и мотнул головой, так туго натянув повод, что Иммануэль пришлось схватить его за рога, чтобы тот не убежал.

Вдалеке зашумел Темный Лес. Ветер подул в ветвях, словно сам лес звал ее на своем шелестящем, непонятном языке.

Согласно преданиям и Священному Писанию, Темный Лес, как и все проклятые и нечистые места в мире, был порожден Темной Матерью, богиней преисподней. Пока Добрый Отец создавал мир из света и пламени, вдыхая жизнь в прах, Она призывала Своих бесов из тьмы, родила легионы чудовищ и демонов, уродцев и ползучих гадов, которые затаились в смрадном полумире между мирами живых и мертвых.

Вот из этого-то полумира, из коридоров проклятого леса, и появились первые ведьмы – Лилит, Далила и Возлюбленные Иаиль и Мерси. Четверо Нечестивых (как их прозвали позже) нашли пристанище среди первых вефильских поселенцев, которые приняли их за беженок и разрешили остаться в городе. Женщины нашли себе мужей, родили детей, они жили среди Отцовой паствы как соратники и единомышленники. Но, несмотря на то, что четыре ведьмы носили кожу обычных женщин, души их были созданы по образу и подобию Матери, и, подобно Ей, они вознамерились уничтожить все, сотворенное Добрым Отцом, утопив Его свет во мраке и темени.

Четыре ведьмы сеяли семена раздора в сердцах благочестивых вефильских мужчин, искушая их и сбивая с пути истинного. Корни их обмана проросли глубоко, и вскоре власть над вефильской землей перешла в их руки. И только благодаря Отцовой милости молодому человеку по имени Дэвид Форд, первому пророку, удалось собрать храбрую армию святых ратоборцев, свергнуть четырех ведьм огнем и кровавым мятежом и прогнать их души в проклятые леса, откуда они пришли.

Но сила ведьм и темной Богини, которой они служили, не исчезла даже после окончания Священной Войны. И по сей день их призраки бродили по Темному Лесу, изголодавшись по душам тех, кто отваживался войти в их царство.

Во всяком случае, так гласили предания.

Разделавшись с завтраком, Иммануэль продолжила путь по Перелесью. Главная дорога здесь змеилась вдоль Темного Леса, и отсюда виднелись мемориалы на фоне мрачных деревьев. Были тут и венки из полевых цветов, и памятные сувениры, и даже одна пара детских башмачков свисала на шнурках со столба, будто в надежде, что ребенок, которому они принадлежали, однажды появится из-за деревьев и вновь их наденет. Только эти реликвии и остались от тех, кто пропал в Темном Лесу. Этот лес редко возвращал то, что однажды забрал.

Иммануэль и ее мать стали исключением из этого правила – чудом, говорили некоторые. Но когда ей бывало особенно тяжело, когда ветер шелестел в соснах и вороны пели свои песни, Иммануэль казалось, что Темный Лес так и не отпустил ее и как будто зовет домой.

Поежившись, Иммануэль пошла дальше, мимо лачуг и хижин, мимо холмистых кукурузных полей, по лесной опушке, вдоль берега ручья. Солнце сдвинулось куда-то вбок, и воздух стал густым и тяжелым. Бескрайние пастбища Перелесья сменились каменными мостовыми Амаса – деревни в самом центре Вефиля. Здесь амбары и фермы уступали место хаосу вымощенных булыжником коттеджей, городских домов с шиферной кровлей и каменных зданий с витражными окнами, ярко сверкающими в свете полуденного солнца. Вдалеке, над крышами возвышалась одна из самых высоких построек во всем Вефиле, уступавшая лишь собору с его шпилем. Это были Священные Врата – величественные ворота из кованого железа, построенные самим Дэвидом Фордом, первым пророком.

За воротами начиналась широкая мощеная дорога, по обе стороны которой никогда не гасли фонари. Она называлась Путем Паломника. Если Вефиль был островом в бескрайнем море леса, то эта дорога была мостом, ведущим в чужие земли далеко за его пределами. Но насколько знала Иммануэль, только страже пророка, апостолам и отдельным достопочтенным евангелистам дозволялось покидать Вефиль, и то лишь в исключительных случаях. И никогда, за все шестнадцать лет жизни Иммануэль, через эти ворота не прошел ни один чужестранец.

Иногда Иммануэль задумывалась, могут ли города за границами вефильских земель оказаться не более чем мифами. А может, неустанно расползающийся лес полностью поглотил их, как поглотил бы и Вефиль, если бы свет Отца не отпугивал его тьму? Впрочем, Иммануэль понимала, что это все не ее ума дело. Пусть в сложностях мироустройства за Священными Вратами разбираются апостолы и пророки, которые куда лучше нее образованы и сведущи в подобных вопросах.

Крепче перехватив поводок Иуды, Иммануэль плечами прокладывала себе путь в стремительно густеющей рыночной толчее. Площадь, как обычно, была до отказа набита лотками. Имелся тут и свечной прилавок, и мясницкий, с разложенными на плитах тающего льда кусками мяса, вокруг которого роились мухи. По соседству с мясником большой развал, где продавались рулоны ткани, демонстрировал ассортимент парчи и бархата, саржи и тонкого шелка. Проходя мимо палатки парфюмера, Иммануэль уловила аромат дорогого масла, вываренного из цветов и мускуса мирры.

Часовщик торговал прямо рядом со своим коттеджем, разложив на длинном дубовом столе часы и хронометры и продавая их статным мужчинам, которые, судя по одежде, могли себе это позволить. В обувной лавке всего в нескольких шагах от часовщика продавались кожаные сапожки с пряжками, красивее которых у Иммануэль никогда ничего не было, а, скорее всего, никогда и не будет.

Но она решила выбросить эти мысли из головы. Гордо расправив плечи, она шла вперед, никуда не сворачивая с главной дороги и даже не сбавляя шаг, чтобы поглазеть на товары. Рядом с ней трусил Иуда, цокая черными копытами по булыжникам. Он дергал ушами то в одну, то в другую сторону и раздувал ноздри, впитывая рыночные запахи и звуки. Иногда баран норовил отбиться от хозяйки, но Иммануэль держала повод накоротке, чтобы он не отходил от нее больше, чем на шаг.

По дороге ей периодически встречались попрошайки с Окраин. Согнувшись в три погибели, они стояли на углах мощеных улочек и держали в руках миски и чашки для монет. У многих из них даже не было обуви, но они всегда подскакивали к сердобольным прохожим, протянувшим им милостыню. Большинство посетителей рынка просто не обращали на них внимания. В конце концов, люди с Окраин считались изгоями, отвергнутыми как недостойные и неугодные дети Отца. Кое-кто из радикально настроенных членов паствы заявлял, что сама их внешность являлась карой, и что темный, эбеновый оттенок их кожи служил внешним признаком их внутренней приверженности Темной Матери, которая породила им подобных.

Много было разных историй о том, как в Вефиле впервые появились окраинцы, но общая их суть сводилась к тому, что они произошли от беженцев, которые нашли здесь пристанище в древние времена. О причинах их бегства ходило много слухов. Одни говорили о засухе, превратившей землю в пепел. Другие – о дожде из огня и серы. Еще чаще сказывали о голодном океане, затопившем их родину, и о приливе такой высоты, что волной захлестнуло горы, вынудив их бежать в неизведанные ранее места.

В то время церковью правил святой по имени Авдий. Он заявил, что так Отец наказывает беглецов за почитание Матери. Якобы, стихии, прогнавшие их из дома, были формой божественного возмездия. Он постановил, что именно воля Отца привела их в Вефиль, чтобы те могли ступить на путь исправления через служение церкви. Так, по приказу Авдия, впервые за свою многовековую историю, Вефиль открыл свои ворота чужакам.

Чтобы не допустить того, что Авдий называл распространением заблуждений, чужаков закрыли в поселении на южной оконечности Вефиля. Там за них взялись служители церкви: проповедовали слово Отцово, постепенно обращая их души к вере. Впоследствии это получило название Великий Евангелизм. В течение следующих десятилетий окраинцы привыкали к жизни в Вефиле. Они приняли его веру и единый язык, продолжая служение церкви во имя искупления грехов. Постепенно, по мере того как сменялись поколения, живущие в Окраинах отвернулись от своей истории, становясь вефилянами совершенно и окончательно. Но Иммануэль ясно видела, что относятся к ним – к ней – не так, как к другим вефилянам.

И неважно, что в жилах большинства современных окраинцев текла кровь коренных поселенцев Вефиля, и что они тоже сражались против армий Лилит в Священной Войне. Общая кровь, или же кровь пролитая, казалось, не играла такой роли, как внешний облик. А значит, сколько бы веков ни прошло, что бы ни было сделано на благо Вефиля, окраинцы будут обречены на жизнь на периферии.

Сегодня Иммануэль насчитала на главной дороге около дюжины попрошаек. Когда она проходила мимо, они поворачивались к ней так же, как и ко всем, но никто не протянул ей миски или чашки для милостыни, никто даже не поприветствовал ее, разве что смерив холодным взглядом. Вместо этого они словно изучали ее со странным выражением на лицах, которое Иммануэль описала бы как смесь любопытства и презрения.

И она их не винила.

Пусть она была похожа на них внешне – темная кожа, крепкий нос, большие черные глаза, – на самом деле она не была одной из них. Она никогда не знала настоящей нищеты и жизни за Перелесьем, не ходила по дорогам Окраин и не встречала родню, которая, вероятно, жила там. Впрочем, кто-то из этих попрошаек вполне мог оказаться одной с ней крови – дядей ее отца, например, или кузеном, – но она не искала их, а они, в свою очередь, не искали ее.

Иммануэль прибавила шаг, глядя на свои башмаки и старательно игнорируя пристальные взгляды окраинцев, и направилась на скотный базар. Она была уже почти на месте, когда увидела лучшую лавку на свете: книжный киоск.

По сравнению с другими лавками, с их яркими вывесками и затейливыми витринами, киоск выглядел неброско. Небольшая палатка состояла из куска мешковины, натянутого на три деревянных колышка. Под этим навесом в пять рядов стояли высокие – выше Иммануэль – полки, доверху забитые книгами – настоящими книгами, а не декоративными фолиантами и гимнариями, что стояли нечитанными над камином в доме Муров. Это были книги по ботанике и медицине, стихи и легенды, атласы и книги по истории Вефиля и поселений за его пределами, и даже тонкие брошюры, обучающие грамматике и арифметике. Удивительно, как их не завернула стража пророка.

Привязав Иуду к ближайшему фонарному столбу, Иммануэль приблизилась к киоску. Даже зная, что ей уже давно пора выдвигаться на скотный базар, она не могла не задержаться у полок, не открыть книги, чтобы вдохнуть мускусный запах переплетов и пробежаться пальцами по страницам. Хотя Иммануэль перестала учиться в двенадцать лет, как и все девочки в Вефиле, потому что того требовали Священные Предписания пророка, читала она хорошо. Более того, чтение стало для нее редким поводом для гордости, одним из немногих занятий, в которых она чувствовала себя по-настоящему уверенно. Иногда она думала, что если бы у нее и открылся какой-нибудь Дар, то это непременно был бы дар к чтению. Книги стали для нее тем же, чем вера была для Марты. Она никогда не чувствовала себя ближе к Отцу, чем в те минуты, когда читала в тени книжной палатки рассказы о незнакомцах, которых никогда не встречала.

Первым делом она взяла с полки толстый том в светло-сером тканевом переплете. У книги не было названия, только слово «Элегии», оттиснутое на корешке золотой краской. Иммануэль открыла книгу и прочла первые строки стихотворения о буре, налетевшей на океан. Она никогда не видела океана и не знала никого, кто видел, но, читая эти строки вслух, она словно слышала рев волн, чувствовала вкус соли на языке и ветер, треплющий локоны.

– Опять ты.

Иммануэль оторвала глаза от книги и заметила, что за ней наблюдает Тобис, владелец лавки. Рядом с ним, к ее удивлению, стоял Эзра, сын пророка, который вчера сидел с ними на берегу реки.

Он был одет в простую одежду фермеров, которые как раз возвращались с полей, и только священный апостольский кинжал так и висел на цепи вокруг его шеи. В одной руке он держал две книги. Первая была толстым изданием Священного Писания в переплете из коричневой кожи, а вторая – тонким томиком в тканевом переплете и без названия. Он улыбнулся ей в знак приветствия, и она кивнула в ответ, возвращая книгу на полку. Купить ее она все равно не могла. Мурам едва хватало денег на еду и уплату десятины пророку и церкви. У них не было лишних медяков, чтобы тратить их на такое баловство, как книги. Это было прерогативой апостолов и мужчин, у которых водились лишние деньги. Таких, как Эзра.

– Не торопись, – сказал Тобис, подойдя ближе, и над книгами поплыл пряный дым его трубки. – Мы тебе не помешаем.

– Вы мне вовсе не мешаете, – пробормотала Иммануэль, делая шаг к выходу. Она указала на Иуду, который стоял в тени фонаря и бил копытами по мостовой. – Я все равно собиралась уходить. Я здесь не для того, чтобы тратить деньги – я пришла торговать.

– Чепуха, – отмахнулся книготорговец, не вынимая трубки изо рта. – Для каждого найдется своя книга. Тебе ведь наверняка что-то приглянулось.

Иммануэль перевела взгляд на Эзру – на его тонкое шерстяное пальто и начищенные сапоги, на зажатые под мышкой книги в кожаных переплетах – таких искусных, что, наверное, одной книги хватило бы, чтобы оплатить лекарства Абраму на несколько недель вперед. Она смутилась.

– У меня нет денег.

Продавец улыбнулся ртом, полным стали и меди.

– Ну, а если сделка? Дам тебе книгу в обмен на барана.

На долю секунды Иммануэль заколебалась.

Безрассудная часть ее души уже была готова выменять Иуду на несколько страниц со стихами. Но потом она подумала об Онор в дырявых башмаках, в носки которых ей подкладывали тряпки, чтобы она не замочила ног; о Глории в платье с чужого плеча, висящем на ней, как старый мешок. Подумала об Абраме с его лающим кашлем, и о том, сколько лекарств ему понадобится, чтобы пойти на поправку. Она сглотнула и покачала головой.

– Я не могу.

– А как насчет этого? – торговец ткнул большим пальцем в кулон из полированного речного камешка на кожаном шнурке, принадлежавший ее матери. Эта безыскусная вещица не могла сравниться с жемчугами и самоцветами, которые носили другие вефилянки, но кулон был одной из немногих вещей, доставшихся Иммануэль от матери, и она дорожила им больше всего на свете. – Этот камень неплохо смотрится на твоей груди.

Иммануэль непроизвольно прикрыла кулон рукой.

– Она сказала нет, – грубо вмешался Эзра, застав ее врасплох. – Ей не нужна книга. Оставь ее в покое.

Продавцу хватило ума его послушать. Он сделал шаг назад и закивал головой, как цыпленок.

– Как скажете, господин, как скажете.

Эзра проследил за тем, как торговец возвращается к своим книгам, прищурившись и поджав губы. Что-то в его взгляде напомнило Иммануэль о том, как он смотрел на нее в субботу, и как он застыл, словно увидел в ней что-то, чего не хотел видеть. Эзра снова повернулся к ней.

– Читаешь?

Иммануэль к собственному удивлению покраснела, очень довольная тем, что он обратил на нее внимание. Многие ее сверстницы – Лия, Джудит, и не только они едва ли могли прочесть хоть что-то, кроме своих имен и, возможно, некоторых ключевых стихов из Писания. Если бы Абрам не настоял на том, чтобы Иммануэль выучилась читать и вести вместо него хозяйство на ферме Муров, сейчас она могла быть такой же, как и большинство ее знакомых девушек, еле-еле умеющих подписаться собственным именем и не отличающих книги сказок от сборника стихов.

– Да, и весьма неплохо.

Эзра выгнул бровь.

– Ты здесь одна? Без сопровождающих?

– Мне не нужны сопровождающие, – ответила она, зная, что в лучшем случае идет в обход Предписаний, а в худшем – попросту их нарушает, но Эзра не казался ей стукачом. Она отвязала Иуду от фонаря и вывела его на дорогу. – Я хорошо знаю путь и в состоянии дойти одна.

К ее удивлению, Эзра пошел с ней рядом. Толпа перед ним расступалась сама собой.

– Не слишком ли долгая дорога для путешествия в одиночку? Отсюда до земель Муров… сколько? Девять миль?

– Десять, – Иммануэль удивило, что он знает хоть что-то об их владениях. Большинство людей не знали. – Для меня это не проблема. Я выхожу из дома после восхода солнца, и к полудню уже здесь.

– И тебя это не утомляет? – спросил он.

Иммануэль покачала головой и крепче сжала веревку в руке, когда они вошли на скотный базар. Даже если бы ее что-то не устраивало, какое бы это имело значение? Жалобами и недовольством не будешь сыт, не уплатишь десятину, не починишь крышу и не покроешь долги, которые нужно возвращать уже осенью. Только богачи могли позволить себе такую роскошь, как мысли о комфорте. Остальные просто опускали головы, прикусывали языки и делали то, что от них требовалось. Эзра явно входил в первую категорию, а она – во вторую.

Надо признать, она вообще не ожидала встретить его на рынке. Ей всегда казалось, что у преемника пророка должны быть дела поважнее, чем торговля и покупки. Все это никак не соответствовало его статусу. Однако он до сих пор шагал рядом с ней, точно прогуливаясь после церкви, и нес купленные книги, как будто пророк послал его с поручением вместо слуги.

Эзра поймал ее взгляд и протянул одну из трех книг, самую большую, с надписью «Священное Писание» золотым тиснением на обложке.

– Держи. Можешь взглянуть.

Иммануэль покачала головой, оттаскивая Иуду от курятника.

– У нас дома есть свой том Священного Писания.

Эзра слегка улыбнулся одним уголком рта и, бросив взгляд через плечо, выхватил у нее из рук поводок Иуды.

– А это не Писание.

Иммануэль осторожно взяла книгу. Снаружи та выглядела в точности как Священное Писание, но под обложкой Иммануэль не обнаружила ни стихов, ни псалмов, зато увидела множество картинок, эскизов и чернильных оттисков с изображениями диковинных животных и гигантских деревьев, гор, птиц и насекомых, подобных которым она никогда прежде не встречала. Несколько страниц занимали изображения великих храмов и королевств, и языческих городов далеко-далеко за воротами Вефиля.

В этот момент за рыночным гомоном стали слышны чьи-то громкие смешки. Иммануэль подняла глаза и в расступившейся толпе мельком увидела колодки для порки. Там, связанная и с кляпом во рту, еле держась на ногах, стояла светловолосая девушка – та самая, о которой сплетничали в субботу Джудит и ее подруга, – беднячка, своим распутным поведением склонившая фермера к греху.

Увидев ее, Иммануэль захлопнула книгу Эзры с такой силой и поспешностью, что чуть не выронила ее в грязь под ногами. Она сунула книгу ему в руки.

– Забери это. Прошу тебя.

Эзра закатил глаза и протянул ей повод Иуды.

– А я-то думал, девушка, которая рискнула танцевать с демонами, не испугается такой ерунды.

– Я не испугалась, – соврала она, хотя в ушах звенело от криков толпы. – Но эта книга… Это же…

– Энциклопедия, – подсказал он. – Книга знаний.

Иммануэль твердо знала, что есть только одна книга знаний, и в ней нет иллюстраций.

– Нельзя. Это грех.

Эзра некоторое время молча разглядывал ее, а потом его взгляд скользнул по базару и остановился на девушке в колодках. Она плакала и рвалась из цепей.

– Разве не странно, что читать книги – грех, а сажать девушку в кандалы и бросать ее всем на растерзание – обычное дело во славу Доброго Отца?

Иммануэль изумленно уставилась на него.

Она никогда бы не подумала, что сын пророка, и тем более наследник церкви, может сказать такое – даже если это чистая правда.

Эзра снова криво усмехнулся ей, но взгляд его оставался хмурым.

– Увидимся в субботу, – сказал он и ушел, даже не кивнув на прощание.

Мертвые ходят среди живых. Это первая и главная истина.

В тот день Иммануэль не удалось продать барана. Она и нахваливала товар, и пыталась торговаться, и зазывала прохожих – делала все возможное, чтобы сбыть его с рук, но никто не хотел покупать животное. Не будет ни нового платья для Глории, ни башмаков для Онор, ни десятины пророку.

Она потерпела неудачу.

Улица уже почти опустела, когда Иммануэль покинула рынок и вышла в долгий обратный путь к Перелесью. В дороге она то и дело возвращалась мыслями к той распутнице в колодках. Воспоминание о девушке, умоляюще мычавшей в кляп, ослабевшей в кандалах и такой юной, преследовало Иммануэль, сколько бы она ни пыталась выбросить его из головы и сосредоточиться на своем возвращении.

Она все шла и шла. Солнце уже клонилось к горизонту, когда на равнины налетела черная буря. Ливень хлынул из облаков, а вокруг, точно живое существо, завывал ветер.

Иммануэль ускорила шаг, подтянув повыше лямку мешка за спиной. Она тащила за собой Иуду, а тот упирался, спотыкался черными копытами о булыжники и вращал глазами. Перекрикивая раскаты грома, она пыталась его успокаивать, но он не слушал ее.

Когда они вышли с главной дороги на грунтовую тропу, пересекавшую Перелесье, облака прорезала молния. Иуда так резко встал на дыбы, что Иммануэль потеряла равновесие и растянулась на скользком от дождя камне. Ребра пронзило ослепительной вспышкой боли, вышибив из Иммануэль весь дух. Корчась в грязи, она хватала ртом воздух, а рядом Иуда бешено мотал головой.

– Не дергайся, – прохрипела она, пытаясь подняться на ноги. – Только не дергайся.

Баран снова встал на дыбы и отпрыгнул к другой стороне дороги, глубоко вонзаясь в землю копытами. Он повернулся, заглянул Иммануэль в глаза, а затем нагнул голову и бросился прямо на нее.

Иммануэль отпрянула вправо. Иуда вывернул влево и задел острием рога уголок ее рта, порвав нижнюю губу. Она снова упала на колени, обдирая их в кровь.

Разъяренный баран совершил еще один мощный рывок, и веревка его повода лопнула надвое. Освободившись, Иуда взбрыкнул еще раз, после чего ринулся в лес и скрылся за деревьями.

Иммануэль судорожно ахнула и закричала:

Она поднялась с земли и на нетвердых ногах вышла к обочине, где тропа расходилась надвое, одной половиной уводя в сторону далекого леса. Тропинка через лес была во стократ короче, чем окольный путь, и если Иммануэль свернет на нее, то наверняка доберется домой раньше.

В голове у нее пронеслось предостережение Марты: «В том лесу живет зло».

Но потом она подумала о приближающемся сборе десятины, о прохудившейся крыше и дырках в башмаках Глории. Подумала о неурожаях, объедках на ужин и оскудевших запасах на зиму. Подумала обо всем, в чем они нуждались, и обо всем, чего у них не было, и сделала шаг в направлении деревьев. Затем другой.

На краю леса стало спокойнее, ветер начал стихать. Иммануэль поднесла ладони к губам и еще раз окликнула Иуду, всматриваясь в тени между деревьями. Но только шепот ветра, петляющего в соснах и беснующегося в высокой траве, был ей ответом. «Ближе, ближе», – чудилось ей в этом шепоте.

Что-то неприятно шевельнулось у нее в животе. Сердце забилось быстро, как крылья колибри, выскакивая из груди. Она оглянулась – на дорогу, на город. Солнце все еще было неплотно затянуто грозовыми тучами, но по его положению в небе Иммануэль понимала, что у нее есть около часа, прежде чем оно окончательно сядет. Это означало час на поиски Иуды. Час на то, чтобы все исправить.

Если она поторопится, то успеет. Она исправит свою ошибку, и никто – даже Марта – ни о чем не узнает.

Иммануэль сделала один робкий шаг в гущу деревьев, потом другой, ее ноги внезапно словно налились свинцом, стопы онемели в сапогах.

Ветер гулял в ветвях, увлекая ее за собой: «Ближе, ближе».

Опрометью она бросилась бежать, продираясь между вязами и дубами. В воздухе пахло дождем и древесным соком, суглинком и приторной лесной гнилью. Грянул гром, и снова поднялся ветер. Она сломя голову неслась по лесу, а за ее платье и лямки сумки цеплялись колючие сучья.

– Иуда! – кричала она, прокладывая путь сквозь подлесок, спотыкаясь о корни деревьев и узловатые коряги.

Она бежала и бежала со всех ног, стремительно углубляясь в лес.

Но барана простыл и след.

А солнце уже почти село.

И вскоре Иммануэль поняла, что заблудилась.

Щурясь из-за завесы дождя, она развернулась, надеясь вернуться по своим следам. Но Темный Лес как будто менялся с каждым ее шагом, и тропинка, ведущая обратно, никак не находилась. Ей было холодно и одиноко, хотелось есть. Колени подкашивались, а сумка казалась такой тяжелой, будто была набита камнями. Она с сожалением поняла, что Марта была права, когда предостерегала ее не ходить в лес, и она поступила глупо, ослушавшись.

Подняв глаза к верхушкам деревьев, Иммануэль заметила, что последние грозовые тучи начали рассеиваться. Ветер по-прежнему сотрясал ветви деревьев, но ливень успокоился, перешел в моросящий дождь, и сквозь стволы сосен просачивалось тусклое свечение заходящего солнца. Она бросилась бежать на его свет, на запад, и бежала, что было мочи в ее онемевших ногах. Но тени сгущались еще быстрее, и вскоре на лес опустилась ночь.

Когда последние лучи солнца растворились в темноте, у Иммануэль подкосились ноги. Она качнулась и рухнула на раскисшую землю в ложбинке между корнями дуба. Там, ежась в грязи, она подтянула колени к груди и попыталась восстановить дыхание. Пока в деревьях завывал ветер, она сидела там, крепко стиснув мамин кулон на удачу.

Но Иммануэль не молилась. Не решалась на такую дерзость.

Над головой гроза утихла окончательно, оставив после себя лишь россыпь звезд и горбатую луну, низко висящую в вечернем небе. Вглядываясь в высокие небеса, Иммануэль почувствовала, как ее охватило спокойствие, словно укутав в мягкие одеяла, и чувство острого одиночества отступило вместе со страхом. В том, как свет луны облизывал листья, и ветер шелестел в верхушках деревьев, было столько нежности, что казалось, это сам Темный Лес поет ей уже знакомую колыбельную: «Ближе, Иммануэль. Ближе».

Голос ветра сочился сквозь деревья, тени поплыли у нее перед глазами, и лунный свет перемешался с темнотой, как акварель. Она как будто встрепенулась и ощутила металлический привкус в горле, похожий на кровь. Но страха почему-то не было. Он вышел из нее, как будто она стала чуть менее, чем целым – полудевочкой, существующей между тем, что есть, и тем, чего нет.

Сейчас она была не просто Иммануэль. Она была чем-то большим. И чем-то меньшим.

Она попала в Темный Лес, и Темный Лес тоже попал в нее.

Опираясь на ствол дуба, она поднялась с земли, еще чувствуя дрожь в коленях и немоту в стопах. Шепот ветра стал громче, и она последовала за ним по темноте, на ощупь, надеясь, что он выведет ее к опушке.

Деревья мало-помалу редели, и на мгновение Иммануэль показалось, что она нашла выход из леса. Но эта надежда угасла, когда она поняла, что очутилась на небольшой поляне в форме круга в самой гуще леса, ярко залитой светом луны. По периметру круга плотным кольцом росли сморчки, такие крупные, каких Иммануэль никогда прежде не видела.

А в самом центре кольца лежали, слившись друг с другом, две обнаженные женщины. Их голые ноги переплелись, рты были распахнуты. Первая, высокая и черноволосая, своим видом напоминающая паука, лежала сверху другой, изогнувшись в позвоночнике и так напрягая плечи, что Иммануэль было видно, как сокращаются и перекатываются мускулы под кожей, тонкой и серой, как у покойника. Вторая женщина извивалась под своей любовницей и тянулась губами к ее плечу.

Сумка Иммануэль соскользнула с ее плеча и упала на землю.

Женщины замерли, дернулись в судороге и, оторвавшись друг от друга, встали с земли. Одна из них выхватила что-то из тени высокой травы – темный предмет, которого Иммануэль не могла разглядеть со своей позиции. Женщины синхронно повернулись к ней.

В полный рост женщины оказались на фут выше нее. Лица обеих выражали одинаковую отрешенность: рты разинуты, алые губы блестят, как зияющие раны. Меж их бровей было высечено что-то вроде печати невесты, только звезда в центре рисунка незначительно отличалась, возможно, меньшим вниманием к деталям. Женщины стояли неподвижно, но кости в их телах словно ходили ходуном, как будто сами скелеты норовили вырваться из-под кожи. Их глаза казались мертвенно-белыми, цвета выбеленной солнцем кости. Ни зрачков, ни радужки, и все же, каким-то образом, их взгляды были устремлены на Иммануэль.

Удивительна любовь между Отцом и Матерью, светом и тьмой. Одно не может существовать без другого. И все же им никогда не стать единым целым.

Сначала вперед вышла женщина со светлыми волосами, высвободив руку из хватки любовницы. В несколько широких шагов она пересекла поляну и остановилась буквально на расстоянии вытянутой руки от Иммануэль. Вблизи стало заметно, что лицо женщины было сильно изуродовано: нос переломан, кость на переносице выпирала под острым углом. Ее полные губы немного припухли, и Иммануэль увидела, что нижняя была рассечена посередине. Ее обнаженные груди грузно висели, а голова упала набок, словно шее не хватало сил, чтобы удерживать череп вертикально.

Следом за ней, пробираясь сквозь траву и папоротники, к ним подошла и черноволосая женщина. И ростом и красотой она превосходила первую женщину, и ступала с робкой грацией лани. Она остановилась рядом со своей возлюбленной и обвила рукой ее талию, словно утягивая обратно. Но женщина отмахнулась от нее, упрямо шагнула вперед и медленно протянула руку к Иммануэль, как будто приветствуя. В пальцах, бледных и искореженных, совсем как у Абрама, она сжимала небольшой предмет черного цвета.

Это была тетрадь в кожаном переплете.

Бледная женщина прижала тетрадь к груди Иммануэль, и она отшатнулась, припав к стволу ближайшей сосны. Рот женщины скривился в подобии улыбки.

«Возьми». Слова разнеслись на ветру, беснующемся в ветвях деревьев. Когда Иммануэль их услышала, у нее подогнулись колени. «Она твоя».

Дрожащими руками она приняла подарок. Тетрадь оказалась тяжелой и непривычно теплой на ощупь, словно под ее переплетом струилась кровь. Вцепившись в тетрадь, Иммануэль не чувствовала ни страха перед этими женщинами, ни стыда за их наготу. Необыкновенное чувство охватило ее. Слово она оторвалась от земли, словно ее душа больше не была привязана к ее телу.

Лес огласился задушенным криком, выводя ее из оцепенения.

Иммануэль резко вскинула голову и повернулась к деревьям. Она с усилием преодолела несколько шагов, подняла с земли упавшую сумку, сунула тетрадь в наружный карман, и только после этого бросилась бежать со всех ног.

Ветки цеплялись за ее платье и хлестали по щекам. Она не могла разобрать, то ли это ветер завывал в ушах, то ли женщины с поляны звали ее обратно. Но с каждым шагом, с каждым рывком вперед, она как будто глубже проваливалась в дебри леса. Кустарник здесь рос гуще, кроны деревьев нависали ниже, а тени ползли, как пролитые чернила.

Ей было все равно. Она бежала дальше.

Ботинок Иммануэль зацепился за корень дерева, и она упала, глухо ударившись о землю. Ловя ртом воздух, она заставила себя подняться с земли, и вдруг увидела знакомые глаза, вперившиеся на нее из темноты: Иуда.

Но не весь Иуда: лишь его отрубленная голова, истекавшая кровью, покоилась на пне неподалеку.

При виде этого зрелища она зажала рот ладонью, сдерживая крик и тошноту, подступившую к горлу. Ее заколотил озноб такой страшной силы, что она еле удержалась на ногах.

Она снова бросилась бежать, еще быстрее, чем прежде, ломясь напролом через заросли, продираясь сквозь сосны, лишь бы унести ноги. И, слава Отцу, у нее получилось.

Мрак рассеялся, деревья стали редеть, и мало-помалу лес уступил свои права вефильской равнине, когда Иммануэль увидела наконец извилистую тропу, ведущую к ее дому. Уже у самой опушки у нее подкосились ноги, и из тени деревьев она выползала на четвереньках, едва не задыхаясь. С трудом поднявшись с земли, она преодолела остаток пути до Перелесья, еле волоча негнущиеся ноги и загнанно дыша, точно к ее лодыжкам были прикованы гири. На подходе к землям Муров она увидела Марту, Анну и Глорию. Неся перед собой факелы, они бродили по пастбищам на холмах и безжизненным кукурузным полям, и звали ее по имени.

Иммануэль окрикнула их, и женщины обернулись. Глория первой бросилась ей навстречу, путаясь в подоле ночной сорочки. Она обвила Иммануэль за талию и крепко стиснула в объятиях.

Следом подошла Анна. Вознося хвалу небесам, она потянулась к лицу Иммануэль, дотрагиваясь пальцами до кровоточащих ранок на щеке, где ее оцарапали колючки, до разбитой губы и ушибленного подбородка.

– Что с тобой стряслось?

Иммануэль открыла рот, чтобы ответить, но не смогла вымолвить ни слова. Она перевела взгляд на Марту. Та стояла в нескольких ярдах от них, опустив фонарь и сузив глаза. Не говоря ни слова, она мотнула головой, жестом командуя девушкам возвращаться на ферму. Глория убрала руки с талии Иммануэль, Анна отстранилась, и вчетвером они пошли по пастбищу в полной тишине.

Едва переступив порог дома, Анна увела Глорию вверх по лестнице, задержавшись лишь затем, чтобы пожелать Марте и Иммануэль доброй ночи. Когда мать и дочь скрылись в своих комнатах, бабушка повернулась к Иммануэль и сказала:

– Следуй за мной.

Марта провела ее через гостиную в кухню, где было почти темно, если не считать теплого мерцания очага. Там она сняла с крюка кочергу и поворошила угли в камине, затем поставила кочергу к стенке, прислонив рукоять к кирпичной кладке, оставив железное острие в центре пламени.

– Ты продала барана?

Иммануэль отрицательно покачала головой.

– Тогда где же он?

Иммануэль закрыла глаза. Она и сейчас как наяву видела голову Иуды, водруженную на том пне, видела его кровь, замаравшую деревья вокруг.

– Я его потеряла. В лесу.

– Ты ходила в Темный Лес? Ночью?

– Я не специально, – тихо ответила Иммануэль, чувствуя, как пульсирует от разговоров разбитая губа. – Иуда сорвался с повода и убежал в чащу. Я думала, что смогу его найти, но тут началась гроза, и я заблудилась, а потом наступила ночь. Прости. Я повела себя глупо и неосторожно. Я виновата. Нужно было тебя послушаться.

Марта прижала ладонь ко лбу. В эту минуту она выглядела ужасно старой и немощной, словно события ночи выжали из нее последние капли молодости. За минувшие годы не только Абрам угасал на глазах. Иммануэль видела, что и Марта тоже страдает. Она понимала, что бабушка цепляется за церковные догматы и писания не столько из-за веры, сколько из страха. И пусть Марта никогда не произносила вслух имени дочери, было несомненно, что она живет в тени Мириам. Все, что делала Марта, начиная с молитв и заканчивая благотворительностью, она делала в тщетных попытках снять с себя проклятие, наложенное смертью дочери.

– Я кое-что видела там, – сказала Иммануэль, и собственный голос показался ей далеким и чужим, как будто кто-то незнакомый заговорил из соседней комнаты.

– Что? – в глазах Марты вспыхнул жуткий огонек. – Что ты видела?

– Женщин. Двух женщин в лесу. Они были там одни.

Ее пальцы сжались на лямке мешка. Таинственная тетрадь лежала на самом его дне, тяжелая, как камень. Иммануэль знала, что должна отдать ее Марте. Но она не хотела этого делать – она не могла. В памяти всплыли слова женщины, принесенные ветром: «Она твоя». У Иммануэль никогда не было ничего своего. Иногда ей казалось, что она и сама себе толком не принадлежит. Мысль о том, чтобы расстаться с одной из немногих вещей в мире, которую она могла по праву считать своей, была почти невыносимой и хуже любой порки. Нет, она не станет отказываться от тетради.

– И что же эти женщины делали в лесу?

Иммануэль тяжело сглотнула. На секунду она вспомнила, что чувствовала во время своей первой исповеди: она сидела на краешке стула в тени кухни, а напротив нее сидел апостол Амос, держа в руке Священное Писание, и хмурил брови. Он спрашивал, предавалась ли она когда-нибудь греху плоти, и не кладет ли по ночам руки туда, куда не пристало.

Марта вздохнула, и Иммануэль вынырнула из воспоминаний.

– Они были вместе, держались за руки. И глаза у них были такие странные, остекленевшие, и совсем белые. Они выглядели болезненно. Как будто… мертвые.

Губы Марты дрогнули, лицо исказила лютая гримаса, в тусклом свете очага почти уподобившая ее Абраму. Дрожащей рукой она снова потянулась к кочерге и, обхватив железную рукоять, выудила из углей, дымящуюся и раскаленную докрасна.

– Протягивай руку.

Иммануэль сделала полшага назад. Она ни в какую не могла заставить себя разжать пальцы. Ногти глубоко впивались в мягкую кожу ладоней.

Взгляд Марты помрачнел.

– Либо рука, либо щека. Выбор за тобой.

Стиснув зубы, Иммануэль протянула руку в пятно кровавого света, исходящего от очага.

Тогда Марта зачитала молитву грешников.

– Отвернись от искушений, не молви и не слушай зла. Прочь гони чертей и бесов, но явись на зов Отца. Если все же ты впотьмах с верного пути собьешься, исповедуйся в грехах, и молитвою спасешься.

Марта стиснула кочергу крепче в руке и занесла ее мерцающее острие над ладонью Иммануэль.

– Во славу Отца.

От нестерпимо жгучей боли у Иммануэль подогнулись колени. Сквозь ее стиснутые зубы вырвался крик, и она рухнула на пол, заливаясь слезами и прижимая руку к груди.

В глазах на миг потемнело, а когда зрение снова вернулось к ней, она обнаружила, что сидит на полу, прислонившись к кухонному шкафу, и Марта сидит рядом. В воздухе витал едва различимый запах обуглившейся плоти.

– Зло – это болезнь, а болезнь – это боль, – произнесла Марта, сама готовая расплакаться, как будто наказание далось ей не менее тяжело, чем Иммануэль. – Ты слышишь, что я говорю тебе, дитя?

Иммануэль закивала головой, давясь всхлипами. Здоровой рукой она подтянула к себе заплечный мешок, опасаясь, что бабушка обыщет его и найдет тетрадь.

– Скажи, что ты все поняла. Дай мне слово.

Иммануэль вытянула слова на свет из глубины своего чрева. Ложь, слетевшая с ее языка, оказалась горькой на вкус.

– Даю слово.

Отец любит тех, кто служит Ему верой и правдой. Но те же, кто сбился с пути истинного – язычники и ведьмы, развратники и еретики, – познают жар Его небесного пламени.

В ту ночь, после того, как Анна забинтовала ей руку, и все Муры крепко спали в своих постелях, Иммануэль достала со дна мешка запретную тетрадь и поднесла ее к пламени свечи. Рассмотрев ее со всех сторон, Иммануэль пришла к выводу, что это была очень добротная тетрадь, с обложкой, сшитой из лоскутов кожи, мягкой, как щечки новорожденного теленка. Промеж страниц торчала шелковая закладка, такая тонкая, что слегка трепетала от дыхания Иммануэль.

Она открыла обложку, хрустя потревоженным корешком, и вдохнула запах старой бумаги с примесью белого клея. Внизу на первой странице стояла подпись: «Мириам Элизабет Мур».

У Иммануэль так сильно задрожали руки, что она чуть не выронила тетрадь. Имя и почерк ее матери. Эта тетрадь принадлежала ей. Но как мамин дневник мог оказаться у женщин из Темного Леса? Что их связывало?

Ниже подписи Иммануэль с удивлением обнаружила небольшой набросок, выполненный тушью. Края рисунка были неровными, точно его вырвали из какой-то другой тетрадки и вклеили на страницы этой, но в тщательно прорисованных деталях Иммануэль без труда узнала черты матери, знакомые ей по портретам, висящим в гостиной. Мириам с наброска была молода, лет семнадцати-восемнадцати от роду, едва ли старше самой Иммануэль, и одета в длинное платье, бесцветное здесь, но на самом деле винно-красное – Иммануэль знала это, потому что оно хранилось, сложенное, на дне ее сундука. За спиной нарисованной Мириам простирался лес, она улыбалась.

На следующей странице был изображен молодой мужчина, внешностью похожий на Иммануэль. Густая копна тугих вьющихся кудряшек, самые непослушные из которых падали ему на лоб. Остро очерченный подбородок, темные глаза, обрамленные густыми ресницами, и кожа – на несколько оттенков темнее, чем у Иммануэль. Несмотря на строгое выражение лица, глаза его казались добрыми. Под портретом не стояло даты, только имя, впервые упомянутое на страницах дневника: «Дэниэл Льюис Уорд». За портретом шли заметки, больше всего похожие на любовную лирику:

«Порой мне кажется, у нас одна душа на двоих. Я разделила его боль. Он разделил мою».

И несколько страниц спустя:

«Я люблю его. Это он научил меня. Думаю, не встреть я его, я бы так и не сумела открыться навстречу этому чувству».

Потом записи стали короче, нацарапанные более небрежным, чем прежде, почерком, как будто в сильной спешке. По большей части в них Мириам описывала свои короткие встречи с Дэниэлом под покровом ночи, или после церкви в субботние дни, тайком ото всех. Ни в одной из записей, коих здесь были десятки, она и словом не обмолвилась о пророке. Однако Иммануэль чувствовала его присутствие на страницах дневника – тенью на полях, кляксой между строк. И хотя она знала, что этой истории уготован трагичный финал, она все же тешила напрасные надежды на другой исход. Счастье Мириам сменилось надеждой, затем страхом, и наконец, чистым отчаянием… А вслед за отчаянием пришла какая-то беспомощность.

Несколько месяцев прошло без единой записи, и Иммануэль оставалось только догадываться, что в этот период Мириам держали под стражей в Обители Пророка. А потом: «Они отняли его у меня. Они отвели его на костер. Пламя поднялось так высоко. Они заставили меня смотреть, как огонь забирает его».

Иммануэль пыталась сдержать слезы, но несколько слезинок все равно сорвались с ресниц. Она заставила себя перевернуть страницу. Следующая запись была датирована «летом года Омеги». Запись гласила: «Я жду ребенка».

Слезы потекли ручьем, и Иммануэль прервалась, вытирая лицо рукавом ночной сорочки. Следующая запись была сделана «зимой Омеги», целых восемь месяцев спустя предыдущей. Иммануэль прочла: «Я видела зло этого мира, и я полюбила его».

Со временем записи приобретали все более и более странный вид. Размашистый каллиграфический почерк, в котором Иммануэль уже узнавала руку своей матери, стал неряшливым, как будто она писала в дневник в темноте. Рисунки тоже изменились. Портреты и пейзажи превратились в лихорадочные каракули, абстракции, забрызганные кляксами, до того маловразумительные, что Иммануэль смутно понимала, что на них изображено. На одном таком рисунке женщину, согнувшуюся в три погибели, похоже, рвало ветвями деревьев. На другом – автопортрете Мириам – она стояла нагая, одной рукой обнимая себя за груди. Ее распущенные волосы спадали по спине, а на животе, округлившемся от бремени, был начертан неровный символ, напомнивший Иммануэль о печатях, которыми клеймили невест между бровями, только намного большего размера.

На следующей странице сплетались в одно целое две женские фигуры. Нагие, как и все женщины на рисунках, они держались за руки. У обеих меж бровей виднелось то, что Иммануэль поначалу приняла за печать пророка. Только при ближайшем рассмотрении она заметила, что звезда в середине этой печати была семиконечной вместо привычной восьмиконечной. В углу рисунка стояло название и дата: «Возлюбленные. Зима года Омеги». Это были те самые женщины, которых видела в лесу Иммануэль. Женщины, которые вверили ей этот дневник. Не какие-то случайные женщины, а сами Возлюбленные, Иаиль и Мерси, ведьмы и служанки Темной Матери, погибшие в огне Священной Войны, расплачиваясь за свои грехи и распутство.

Каким-то образом, вопреки всякой логике, они были живы в Темном Лесу, и ее мать была с ними знакома. Возможно, жила с ними. Иначе зачем бы ведьмы отдали ее дневник Иммануэль? Иначе откуда бы в нем взялись портреты ведьм? Возможно, Возлюбленные считали, что выполняют волю Мириам, когда отдавали его Иммануэль? И это стоило расценивать как некое подобие наследства? Выполнение обещания, давным-давно данного Мириам?

Потрясенная до глубины души, Иммануэль вернулась к изучению дневника. Записи становились короче и реже. Остались в основном только простенькие наброски, то и дело перемежаемые неразборчивыми зарисовками. На одном из рисунков были изображены два дуба со странными вильчатыми символами, вырезанными в их стволах. А сразу за деревьями, в небольшой лощине посреди Темного Леса, стояла маленькая пасторальная хижина. Иммануэль не сразу сообразила, что именно видит перед собой. Это была та самая хижина, где, со слов Мириам, она провела зиму после своего бегства в Темный Лес.

Иммануэль продолжала листать странную тетрадь – казалось неправильным и дальше называть ее дневником, учитывая, насколько бессвязными стали записи. Но один рисунок привлек ее внимание. На переднем плане проступало лицо – штрихованная линия рта, два узких глаза, полные губы и длинный кривой нос, казавшийся сломанным. А на фоне маячил искривленный абрис обнаженной женщины, у которой вместо головы было нечто, что Иммануэль описала бы как череп оленя, увенчанный развесистыми рогами.

Имя невольно всплыло в памяти Иммануэль, обрывком истории, которую пересказывали друг другу у костров или нашептывали по секрету, прячась за сложенными ладонями. Лилит, дочь Темной Матери. Владычица грехов. Королева-ведьма Темного Леса. Иммануэль узнала бы ее где угодно.

Следующую страницу занимал рисунок женщины, выходящей из какого-то будто бы озера. Как и Возлюбленные, она была без одежды, и длинные черные волосы безжизненно свисали с ее плеч. Рисунок назывался «Далила, ведьма воды». А рядом – приписано: «Я снова видела Зверя и ее дев. По ночам в лесу я слышу их возгласы. Они взывают ко мне, и я взываю к ним. И нет любви более чистой».

Что-то противно закопошилось у Иммануэль в животе. Дрожащими руками она переворачивала страницы, приближаясь к концу дневника. Из всего увиденного, эти каракули внушали ей наибольшее беспокойство. А подписи к ним были до того невразумительны, что прочесть их оказалось почти невозможно. Но Иммануэль удалось разобрать одну фразу, которая снова и снова повторялась по краям рисунков, выдавленная на полях криво исписанных страниц: «Ее кровь порождает кровь. Ее кровь порождает кровь. Ее кровь порождает кровь».

Чем дальше продвигалась Иммануэль, тем абстрактнее становились рисунки. Некоторые страницы были просто забрызганы чернилами, другие – испещрены росчерками, нанесенными с неистовством, рвавшим страницы в клочья. Среди этих последних рисунков, если их вообще можно было так назвать, Иммануэль поняла только один. Это… нет, она, потому что, по какой-то неведомой причине, Иммануэль не сомневалась, что это именно она… она была вихрем. Месивом из зубов, глаз и изорванной плоти. Тюльпанный бутон, знаменующий, вероятно, женское начало существа или, быть может, разинутую пасть. Переломанные пальцы и обестеленные глаза с узкими зрачками-щелочками. Необъяснимым образом, чернила до их пор выглядели влажными и зыбью устремлялись к краю страницы, словно норовя пролиться на постель и дочерна пропитать простыни.

Последняя запись в дневнике разительно отличалась от остальных. Каждый дюйм этого разворота был исписан четырьмя повторяющимися словами: «Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь. Мор. Тьма. Резня…»

И далее, и далее.

А прямо под ураганом из этих слов, в самом низу последней страницы дневника, как послесловие, было нацарапано: «Отец, спаси их. Отец, спаси нас всех».

Впервые я увидел тебя на берегу реки. Солнце играло на твоих щеках, ветер трепал локоны, а ты сидела, спустив ноги в воду, и улыбалась мне. Думаю, до этого момента я никогда не испытывал настоящего страха, но Отец мне свидетель, я боялся тебя.

Восемь дней минуло без происшествий. По утрам Иммануэль гнала овец на пастбище. Иногда отводила девочек в школу. Продавала на рынке шерсть и боролась с соблазнами книжной палатки и леса. В субботу она пришла в собор и сложила свои грехи к ногам пророка. Во время молитвы она закрыла глаза и не открывала их. Она пела гимны с таким усердием, что охрипла к середине службы, и остаток многочасовой мессы ей пришлось разговаривать шепотом. Дома она не перечила Марте и не цапалась с Глорией.

Она следовала всем догматам и заповедям.

Но по ночам, когда Муры расходились по своим комнатам и дети ложились спать, Иммануэль доставала из-под подушки дневник матери и читала его с тем благоговением, с каким Марта штудировала страницы Священного Писания.

Во снах она видела женщин в лесу. Сплетение их ног и цепкие пальцы. Мертвые взгляды, невидяще вперившиеся в черноту лесных коридоров, разомкнутые губы, точно после долгих поцелуев. И наутро, когда Иммануэль просыпалась от этих окаянных сновидений, вся в холодном поту, запутавшись ногами в простынях, Темный Лес подолгу не шел у нее из мыслей, и ее желание вернуться туда снова неумолимо росло.

Утром, которым Лия должна была получить печать и обвенчаться с пророком, Иммануэль проснулась, лежа щекой на дневнике своей матери. Встрепенувшись, она резко села и разгладила страницы, прежде чем захлопнуть тетрадь и сунуть ее под матрас.

Втиснув ноги в резиновые сапоги, она спустилась по лестнице и через черный ход вышла во двор, откуда двинулась к загону, чтобы выпустить овец на пастбище. Затем, готовясь запрягать коляску перед поездкой в собор, вывела из стойла старого мула, отмыла его, накормила и подуздала.

За полями и за пастбищами чернел лес, погруженный в тень светом восходящего солнца. Иммануэль поймала себя на том, что ищет среди ветвей лица Возлюбленных, которых встретила той ночью в лесу; силуэты, зарисованные в дневнике ее матери.

Но она никого не видела. Лес вдали стоял тихо и неподвижно.

К тому времени, как Иммануэль вернулась на ферму, дочери Муров завтракали в столовой. Онор сидела за столом, зачерпывая ложкой остатки каши, а Глория изучала свое отражение на дне начищенной кастрюли, дергая себя за косы и хмурясь.

Анна нарядилась в свое лучшее субботнее платье. Ее волосы были собраны на макушке, украшенные полевыми цветами. Она сияла; она всегда сияла в такие дни.

– Кто бы мог подумать, что нашему пророку приглянется Лия, – протянула она почти нараспев.

Из-за угла кухни вышла Марта, ведя за собой Абрама. Тот волочил по половицам искалеченную ногу, тяжело привалившись к ее плечу. Марта бросила на Иммануэль многозначительный взгляд, сморщив печать между насупленных бровей.

– Это свидетельствует о ее добродетели.

Иммануэль вспыхнула, пристыженная скрытым уколом.

– Так и есть.

С этими словами она удалилась в умывальную, путаясь ногами в подоле ночной сорочки. Там она стала приводить себя в порядок. Делать ей было практически нечего, разве что отмыть руки от грязи и смочить непослушные локоны в жалкой попытке усмирить их. Иммануэль попыталась уложить их в прическу, как у Анны, но кудри только сбивались в колтуны, в которых терялись шпильки и путались зубья ее гребешка.

Поэтому она оставила волосы распущенными, позволив густым локонам спадать на загривок. Она пощипала себя за щеки, чтобы нагнать в них румянец, покусала и облизала губы.

Хмурым взглядом она окинула свое отражение в зеркале над раковиной. Но чем дольше она всматривалась себе в глаза, тем сильнее искажалось и изменялось ее лицо. Ее кожа побледнела. Глаза расширились. Губы скривились в гримасе.

И вдруг уже в зеркале перед ней было вовсе не ее лицо, а лицо одной из Возлюбленных. Той самой покойницы, что дала ей дневник. Губы женщины раскрылись. Эхо странного, переливчатого голоса эхом прозвучало в голове Иммануэль: «Кровь. Мор. Тьма. Резня».

Иммануэль в то же мгновение отскочила от раковины и, врезавшись в ванну, упала на пол. Вскочив на ноги, она выбежала из умывальной и взмахнула по железной лестнице вверх, в свою спальню на чердаке, ногой захлопнув за собой дверь.

Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Иммануэль прижала к лицу дрожащие ладони и зажмурилась, как будто темнота могла сдержать наплыв воспоминаний. Но Иммануэль была не в силах забыть тех женщин в лесу. И, что еще хуже, она не знала, хочет ли забывать. Ведь если бы хотела, то наверняка отвернулась бы от греха и выдала дневник. Или, еще лучше, бросила его в каминное пламя и сожгла дотла. Но она этого не сделала. Она не могла. Она скорее согласилась бы на прикосновение раскаленной кочерги, лишь бы не видеть, как то немногое, что оставалось у нее от матери, обращается в прах.

Но ведьмы, передавшие ей дневник, и их злые козни были совершенно другим делом. Она отказывалась подпадать под их тлетворное влияние, как это случилось с ее матерью. Так просто она не отвернется от своей веры. Она решила, что сохранит дневник, хотя бы в напоминание о том, до чего может довести грех человека, который достаточно слаб, чтобы поддаться ему.

Отняв ладони от лица, Иммануэль увидела платье, разложенное в изножье своей кровати – то самое, в котором она ходила на церемонию печати Джудит. Оно было выцветшего соболиного цвета, с тонкой юбкой, длинными рукавами-фонариками и рядом ржавых медных пуговиц, которые заканчивались под самой грудью. Детское платье, больше уместное для девочки возраста Глории, нежели Иммануэль.

Она вздохнула. Ничего не поделаешь. Уж наверное, она не могла надеть свой обычный субботний наряд, слишком повседневный для такого важного события. Но тут она вспомнила портрет матери, который нашла несколькими днями ранее под обложкой ее дневника. Рисунок, на котором Мириам стоит на опушке запретного леса.

Иммануэль опустилась на колени перед сундуком для приданого и принялась рыться в своих сокровищах. По большей части это были просто памятные вещицы, одеяла и ленты, засушенные букетики и прочие безделицы, накопившиеся у нее за годы. Ничего столь же ценного, как дневник, ничего запрещенного. Но на дне сундука, завернутое в пергаментную бумагу, лежало платье ее матери, то самое, в котором она была изображена на портрете.

Ничем не примечательное, оно не могло сравниться с тем, какое наденет на церемонию Лия, но это было добротное субботнее платье винного цвета с медными пуговицами под горло. В редкие случаи, когда Иммануэль примеряла его – в своей комнате на чердаке, после того, как вся семья отходила ко сну, – она казалась себе достойной, и даже красивой, как девушки, которых она часто видела на рынке, слонявшимися по магазинам в перчатках и шелковых шалях.

Сняв ночнушку, она натянула на себя платье. Оно сидело на ней не идеально, слишком широкое в талии, а в бедрах, напротив, обтянувшее туже, чем одобрила бы Марта, но все равно оно было ей больше впору, чем обноски Анны, и выглядело не в пример лучше. К тому же юбки платья спадали до самой земли и запросто прятали голенища ее сапог, слишком потертых, чтобы их не стыдно было надеть куда-либо, кроме как в поле.

Одевшись, Иммануэль сняла со шкафа венок из полевых цветов. За неделю, прошедшую с того дня, когда они нарвали их вместе с Лией, цветы отлично засушились, и кольцо венка – тугая паутина переплетенных между собой стеблей – держалось крепко. Иммануэль осторожно надела венок на голову, приколола булавкой и повернулась, чтобы посмотреть на свое отражение в окне комнаты.

Она не могла бы назвать себя писаной красавицей. Еще не зажила ранка на губе и не сошли синяки после потасовки с Иудой больше недели назад. Но она решила, что сегодня она не затеряется рядом с Джудит, Лией и другими девушками, которые будут присутствовать на церемонии. Цвет платья подчеркивал насыщенный оттенок ее кожи и придавал глазам выразительность, а с венком в волосах ее прическа приобретала довольно приятный вид.

Ее юбки шуршали вокруг лодыжек, когда Иммануэль вышла в коридор. Не спеша она спустилась по лестнице и направилась в кухню. Онор, в платьице цвета сумерек и тесных башмачках из кожи на пухлых ножках, первая заметила Иммануэль и при виде ее запищала от восторга.

– Дай поносить венок! – взмолилась она, хохоча и хватая воздух протянутыми руками.

Иммануэль косо улыбнулась и уступила, водрузив венок на рыжие детские кудри.

– Это платье Мириам.

На пороге кухни стояла Марта, сжимая в руках мокрую посудную тряпку.

Иммануэль даже не помнила, когда бабушка в последний раз произносила имя дочери. В ее устах оно звучало странно, инородно.

Иммануэль сняла венок с головы Онор и снова надела на себя, ловко перекалывая булавки.

– Я нашла платье на дне сундука и подумала, что могла бы надеть его на церемонию, если ты сочтешь его подобающим.

– Подобающим? – губы Марты дрогнули. – Да, этого не отнять.

Иммануэль замолчала, не находя ответа и раздумывая, не вернуться ли ей к себе и не переодеться в платье, приготовленное для нее Анной. Но ее ноги словно приросли к полу.

На удивление, Марта смягчилась и посмотрела на нее если не с теплотой, то, как показалось Иммануэль, со смирением.

– В нем ты похожа на свою мать, – сказала она.

Коляска, запряженная мулом, тащилась по равнине, везя семейство Муров в собор. День стоял погожий. Солнце жарко целовало Иммануэль в шею, в воздухе пахло летом – потом, медом и яблоневыми цветами.

Всю дорогу она старательно воротила взгляд от Темного Леса. Марта с той самой ночи наблюдала за ней. Глаз у нее был зоркий, и Иммануэль понимала, что ей не избежать скорого и болезненного наказания, если ее снова поймают в лесу. Поэтому она и сидела, уставившись в пол телеги и сложив на коленях руки.

К тому времени, когда они подъехали к собору, большинство прихожан уже собрались на лужайке у входа. Иммануэль выпрыгнула из коляски и оглядела толпу в поисках Лии, но вместо этого наткнулась взглядом на Эзру, который стоял с компанией юношей своего возраста и стайкой девушек, среди которых были Хоуп, Джудит и еще несколько жен пророка.

Заметив Иммануэль, он кивнул ей в знак приветствия. Она помахала ему в ответ, все время ощущая на себе изучающий взгляд Джудит и остальных девушек, и скрылась во мраке собора. Там она и нашла Лию, которая стояла на коленях у подножия алтаря и молилась. Услышав гулкие шаги Иммануэль, она открыла глаза и повернулась к подруге.

Облаченная в белое, с длинными распущенными волосами, достававшими до поясницы, Лия была необыкновенно хороша. Она расплылась в улыбке и бросилась к Иммануэль со всех ног, сразу заключая ее в крепкие объятия.

Какое-то время они стояли молча и просто обнимались.

Наступал конец их дружбы – дружбы, которая связывала их с детства. В какой-то момент, за минувшие годы Лия успела стать женщиной, а Иммануэль – нет, и теперь их дороги должны были разойтись.

– Выглядишь, как настоящая невеста пророка, – сказала Иммануэль, стараясь не выдавать голосом своей грусти.

Лия просияла и немного покружилась, и бледные юбки ее обрядового платья разлетались, невесомые, как туман. Она собственноручно сшила их из шифона за несколько месяцев до свадьбы, работая ночи напролет при свечах, подшивая в нижние юбки стихи из Священного Писания, как это было принято у молодых невест. Ее ноги были босые и чистые, волосы – разделены пробором посередине. На шее у нее висел новый церемониальный кинжал из золота, очень похожий на те, что носили апостолы, разве что с более тусклым и очень коротким лезвием. Вертя его в руках, она заговорила:

– Я уж думала, ты не придешь. Я волновалась.

– Наш мул решил не торопиться, – отозвалась Иммануэль.

– Что ж, главное, что сейчас ты здесь. Ты нужна мне. Для поддержки.

– Я буду рядом. Я всегда рядом.

Лия потянулась к ней и ледяными пальцами взяла Иммануэль за руку. Разглядывая бинты, она спросила:

– Ты не хочешь мне рассказать, что случилось?

– Не горю желанием.

– А я хочу знать, и ты не можешь мне отказать, потому что сегодня день моей печати. Так что выкладывай.

Иммануэль уставилась на свои сапоги.

– Меня прижгли в наказание.

– Неужели Марта постаралась?

Иммануэль кивнула, не глядя на нее.

– Она слишком строга к тебе. И сейчас, и всегда.

– На этот раз наказание было заслуженным. Можешь мне поверить.

Лия нахмурилась.

– Чем ты провинилась?

Иммануэль помедлила с ответом, отчасти стыдясь, отчасти боясь признаться.

– Я ходила в Темный Лес. Мой баран сорвался с веревки и убежал в деревья. Я хотела его догнать, но резко стемнело, и я заблудилась. Я уже отчаялась, думала там и заночевать, а утром снова попытаться найти дорогу домой… Но потом я услышала голоса.

– И что же говорили эти голоса?

Иммануэль запнулась.

– Я не понимала ничего из того, что они говорили.

– Так это были… чужеземцы?

– Нет. Не думаю. Но звуки, которые они издавали, даже не были похожи на речь. Это больше напоминало всхлипы и стоны. Это и привело меня к ним.

Лия сильно побледнела и казалась совсем плохой на вид.

– Как они выглядели?

– Высокие, худые. Ужасно худые. И они лежали вдвоем на лесной поляне, заключив друг друга в объятия, как должно мужу и жене.

У Лии округлились глаза.

– Что они сделали, когда тебя увидели?

Иммануэль уже почти начала рассказывать о дневнике своей матери, но вовремя осеклась. Им обеим будет лучше, если сейчас она придержит язык за зубами. Она боялась, что и так наговорила лишнего. В конце концов, совсем скоро Лия свяжет себя с пророком священной печатью. Иммануэль знала, какую силу несут в себе подобные обеты, и хотя Лия заслуживала ее доверия как подруга, став женой пророка, она больше не будет принадлежать сама себе.

– Ничего. Просто стояли. Я убежала, прежде чем они успели подойти ближе.

Лия долго молчала, словно решала, верить ей или нет. А потом…

– Чем ты думала, скажи на милость? В этих лесах опасно! Нас не зря учат держаться от них подальше.

Вспышка гнева пробежала по ее позвоночнику.

– Думаешь, я этого не знаю?

Лия схватила ее за плечо и стиснула так крепко, что Иммануэль поморщилась.

– Мало ли, что ты знаешь, Иммануэль. Ты должна пообещать мне больше никогда не ходить в Темный Лес.

– Вот и славно, – сказала Лия, и ее хватка ослабла. – Надеюсь, женщины, которых ты там видела, провалятся обратно в преисподнюю, откуда они выползли. Здесь им не место.

– Но здесь их и не было, – тихо сказала Иммануэль. – Они были в Темном Лесу.

– Разве власть Отца не простирается и над лесом?

Иммануэль подумала о дневнике матери, о четырех словах на его последней странице: «Кровь. Мор. Тьма. Резня».

– Быть может, Отец отвернулся от леса, – проговорила она, стараясь не повышать голоса. – У Него – свое царство, у Темной Матери – свое.

– И все же ты прошла по коридорам Темного Леса целая и невредимая. Это должно что-то значить.

Прежде чем Иммануэль успела ответить, зазвонил церковный колокол, и парадные двери распахнулись. Освещенный косым лучом солнца, вошел пророк. Он был одет в простую одежду – ни ризы, ни орария, в которые он облачался во время богослужений. Странным образом, повседневная одежда придавала ему особенно устрашающий вид. Иммануэль не могла не отметить его осунувшегося лица. Под глазами у него залегли темные мешки, и она могла поклясться, что в уголках губ запеклась кровь.

Взгляд пророка упал сначала на Иммануэль, потом на ее платье, и в глазах у него мелькнуло узнавание. Он смотрел словно сквозь нее, в то утраченное время, когда была еще жива Мириам. Она никогда до конца не понимала, что привлекло пророка в ее матери. Одни объясняли это любовью, другие страстью, но большинство верили, что Мириам околдовала пророка своими ведьмовскими чарами. Столько историй и столько тайн, запутанных узелков и ниточек без конца и начала, что Иммануэль гадала, не прячется ли истина где-то на пересечении их всех.

После долгой паузы пророк отвернулся от нее и кивнул Лие, словно только сейчас вспомнил, что она здесь. Он молча подошел к алтарю, останавливаясь лишь для того, чтобы покашлять в рукав. За ним собор заполнили остальные прихожане, рассаживаясь по скамейкам. Апостолы, включая Эзру, расположились по периметру зала.

Иммануэль старалась не смотреть в его сторону.

Лия, в свою очередь, перевела взгляд на пророка.

Иммануэль кивнула, сжав на прощание ее руку, после чего Лия ускользнула к алтарю. Иммануэль ушла искать свободное место, а апостолы совершили обряд благодарения, и Лия поднялась на алтарь, осторожно придерживая юбки, чтобы не оголить коленей. Она улеглась там и лежала неподвижно в ожидании клинка.

Пророк положил руку ей на живот.

– Благословляю тебя семенем Отца, – его рука переместилась ей на грудь. – Сердцем агнца.

Лия несмело улыбнулась. Слезы потекли по ее щекам.

Пророк взялся за цепь, на которой висел кинжал, и снял через голову.

– Да пребудет в тебе сила Отцова, отныне и во веки веков.

– Благословенны будьте во веки веков, – вторили в унисон прихожане.

Тогда он поднес нож ко лбу Лии и провел лезвием по коже, вырезая первую линию священной печати. Она не кричала и не сопротивлялась, даже когда кровь стекала у нее по вискам и собиралась в ушных впадинах.

Паства наблюдала за происходящим молча. Иммануэль вцепилась в скамью так, что побелели костяшки пальцев, заставляя себя не двигаться с места все время, пока тянулся ритуал нанесения печати.

Казалось, прошли часы, когда пророк наконец положил руку Лии на голову и ласково погладил по волосам, задержавшись там пальцами и ероша ее локоны.

Почувствовав его прикосновение, Лия медленно села. Струйка крови потекла по ее носу и окропила губы. С дрожащей улыбкой и полными слез глазами она повернулась лицом к собравшимся и слизнула кровь.

После церемонии закатили пир, один из самых обильных со времени осеннего сбора урожая. Гостей Лии и пророка разместили за девятью столами, такими длинными, что каждый тянулся из одного конца церковного двора до другого. Все они были заставлены разнообразными блюдами и яствами: тушеной говядиной и картофелем, жареной кукурузой, хлебом и сыром. Пили яблочный сидр и ячменное вино, которое мужчины хлестали из огромных деревянных кружек, проливая пену на свои бороды. На десерт угощались моченой сливой со сливками и сахаром.

В небе, усыпанном звездами, висела наливная круглая луна. Гости гуляли на широкую, пировали, общались и смеялись, опьяненные силой обряда. Семьи собирались вместе, и жены пророка ходили между столами, ухаживая за гостями и находя время перемолвиться словом с каждым.

Во главе пиршества, за маленьким столиком, накрытым на двоих, восседали Лия и ее супруг, пророк. Девушка улыбалась, невзирая на боль в свежей ране, которую успели промыть и перевязать. Когда она увидела Иммануэль, сидящую с Мурами в задней части церковного двора, улыбка Лии стала еще шире. Ее глаза сверкали в свете костров, щеки румянились от жары и, возможно, от выпитого сверх меры ячменного вина. Пророк сидел рядом, опираясь локтями на стол и сцепив пальцы в замок. Когда он проследил направление взгляда своей молодой жены, у Иммануэль возникло стойкое ощущение, что пророк изучает ее.

При этой мысли холодок пробежал у нее по спине, но не успела она отвести взгляд, как пророк встал, и его паства вмиг стихла. Он отвернулся от Иммануэль и, обогнув стол, обратился к собравшимся:

– Сегодня мы отмечаем радостное событие, – произнес он слегка охрипшим голосом. – Я вступаю в священный союз с праведной дочерью Отца нашего, и за это воздаю благодарность.

Гости захлопали в ладоши.

– Отец в своем божественном провидении наградил меня многими женами, каждая из которых воплощала добродетели нашей веры. Посему я хотел бы почтить Отца нашего в ознаменование Его бескрайней милости и щедрости, – он прервался, чтобы прокашляться в складку рукава, затем оправился и продолжил с улыбкой: – Выносите ведьм.

Прихожане возрадовались. Мужчины высоко поднимали кубки, жены стучали тарелками по столу, дети хлопали себя по коленям и животам. Под звуки фанфар из собора вышли апостолы, неся чучела, изображавшие женщин. Чучела крепились на железных крестах таким образом, что деревянные руки фигур были простерты в стороны, а шеи и тела связаны веревками.

Завидев их, толпа взорвалась аплодисментами. Подняв кулаки в воздух, мужчины выкрикивали проклятия ветру.

Вперед выступил апостол с первой ведьмой – небольшим плетеным чучелком ростом едва ли выше Онор.

– Это Мерси, – сказала Анна, улучив момент для обучения дочерей тонкостям веры.

Следующий апостол держал свою ведьму высоко над головой, и ее сорочка неистово развевалась на ветру. Когда ее юбка взметнулась вверх, обнажая срамное место, некоторые из мужчин, что понаглее, стали глумиться:

– Блудница! Потаскуха!

– А кто бы это могла быть? – Анна ткнула пальцем в чучело, которое апостол нес к ревущему пламени.

Иммануэль ответила:

– Это Иаиль, – назвав ведьму по имени, она повела плечами, вспоминая жалкое создание, с которым столкнулась в Темном Лесу несколько дней тому назад. – Вторая Возлюбленная.

– Верно, – сказала Анна и презрительно скривила губы. – Она и есть. Опасная тварь. Порочна и хитра, как сама Темная Мать.

Она потянулась к Онор и принялась щекотать ей живот. Девочка взвизгнула, захихикала и задрыгала ногами, так что посуда звенела, когда она задевала башмаком ножку стола.

Настала очередь третьей ведьмы. На ней было надето платье, чем-то похожее на платье Иммануэль, только под юбки ей набили соломы, имитируя округлость беременного живота.

– Далила, – сказала Марта. – Ведьма воды. Блудница из ада.

Последнюю ведьму нес на железном шесте Эзра. Фигура была в два раза больше остальных, обнаженная, с телом в виде вязанки березовых веток. По обе стороны от головы чучела отходили изогнутые ветви молодого деревца, образуя рога.

Анна не назвала имени ведьмы вслух, хотя и захлопала в ладоши, когда Эзра проносил ее мимо. Но Глория и Онор умолкли и как будто съежились, когда по ним скользила тень последней ведьмы.

Имя всплыло из глубин сознания Иммануэль: Лилит. Первая дочь Темной Матери. Лесная королева-ведьма, державшая всех в страхе, губя любого, кто посмеет встать у нее на пути.

Апостолы занесли свои кресты с ведьмами над головами и крепко вогнали их в землю, чтобы чучела держались вертикально, каждое на своем кресте. Пророк поднял факел – пылающую ветку размером почти с Иммануэль. Он поднес огонь к ведьмам и поджег каждую из них по очереди. Сначала – Возлюбленных, Иаиль и Мерси, затем – ведьму воды, Далилу.

Иммануэль ощутила в горле кислый привкус, желудок скрутило. Гул крови в ушах на мгновение затмил улюлюканье толпы.

Последней ведьмой, сожженной в ту ночь, стала Лилит, и пророк не преминул воспользоваться моментом. Он поднял охваченную огнем ветку высоко над головой и воткнул ее ведьме меж рогов, как меч. В глазах пророка отражалось пламя, а на дне зрачков, казалось, тлели угли костра.

Иммануэль молча смотрела, как горит Лилит, снедаемая прожорливым пламенем, даже после того, как остальные гости вернулись к угощениям и разговорам. Она смотрела на горящих ведьм, пока не погасли костры, и только почерневшие кости Лилит не остались дымиться на железном кресте.

Иммануэль сбежала с праздника, разогретая ячменным вином. Голова была налита свинцом. Она прошла мимо детей, носившихся вокруг обугленных останков ведьминых костров и горланивших гимны поверх музыки скрипача; мимо Лии, пророка и выводка его жен; мимо Муров, никем не замеченная.

На заплетающихся ногах Иммануэль обогнула собор и двинулась дальше, в сторону кладбища. Там она упала на колени, и ее вырвало в кусты ячменным вином. Она поднялась на ноги, чувствуя головокружение, и сделала еще несколько шагов, прежде чем ее снова вырвало. Зловонная жижа, забрызгав ближайшее надгробие, впиталась в землю.

Несмотря на летний зной, Иммануэль била дрожь. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и вытерла рот рукавом.

Она наивно пыталась гнать от себя воспоминания о ведьмах. Но все, случившееся с ней той ночью в лесу, произошло наяву. Возлюбленные не были плодом ее разыгравшегося воображения. Плоть и кровь, они были так же реальны, как и она сама. Дневник, письма, запретный лес – все это теперь не отпускало ее, и она не могла отпустить их. Никакие покаяния и молитвы не принесли бы ей избавления.

То, что она увидела в лесу, стало частью ее самой… и эту часть она должна была в себе уничтожить, и безотлагательно.

Поднявшись с земли, Иммануэль пошла бродить по кладбищу, петляя среди могильных камней и читая эпитафии в попытке привести мысли в порядок. Некоторые из надгробий принадлежали пророкам и апостолам далекого прошлого, но большинство отмечали места захоронения воинов-ратоборцев, погибших в междоусобной войне с ведьмами. Ей встретилось несколько братских могил, где посвящения гласили просто: «Вечная память слугам Отца, очистившим мир от скверны». Что же до ведьм, на их могилы не ставили надгробий. Их кости и память были упокоены в Темном Лесу.

В центре кладбища стоял массивный мраморный мемориал высотой почти с двухэтажный дом, вытесанный в форме скалы, которая торчала из земли, как плохо погребенная кость. Иммануэль опустилась на колени, чтобы прочесть текст в основании памятника, хотя в этом не было необходимости. Как и большинство жителей Вефиля, она знала его наизусть.

Он гласил: «Здесь покоится первый пророк Отца, Дэвид Форд; весна года Пламени – зима года Бдения». А ниже – вытесанные прямо в мраморе слова: «Кровь за кровь».

Несмотря на духоту летней ночи, Иммануэль поежилась. Там, где она стояла, были закопаны останки Истребителя Ведьм, пророка, который выжег, выпотрошил и очистил Вефиль от зла. Ибо именно Дэвид Форд отвел Лилит и остальных ведьм ее ковена на костер, он разжег огонь и не давал пламени угаснуть. Именно он со своей победоносной войной Темных Дней стоял у истоков всех последующих чисток.

Иммануэль оттолкнулась от земли и встала. В этот момент до ее слуха донесся чей-то тихий плач. Осторожно лавируя между надгробиями, она добралась до границы кладбища, которое заканчивалось на подступах к лесу. Здесь вдоль кладбища тянулась железная ограда, отделяя его от деревьев, подобравшихся вплотную к Святым Землям. Там-то она их и обнаружила – Эзру и Джудит вдвоем под покровом ночи, всего в нескольких шагах от памятника, за которым пряталась Иммануэль. Они стояли близко друг к другу, и Джудит обеими руками хватала его за рубашку, комкая ткань в кулаках.

– Прекрати, – сказал Эзра, пытаясь разжать ее пальцы.

Но она только крепче вцепилась в него.

– Ты не заставишь меня желать его.

– Ты дала клятву, – взорвался Эзра. – Ты приняла печать, так же, как Лия, не забывай об этом.

Он стал отстранять ее от себя, но в этот момент Джудит дернулась ему навстречу, прижавшись губами к его губам. Она запустила руки под его рубашку и прильнула к нему своими бедрами.

– Пожалуйста, – мычала она ему в губы, в шею, – прошу тебя, Эзра.

Он схватил ее за плечи и оттолкнул от себя.

– Я же сказал, нет.

Глаза Джудит наполнились слезами. Она снова потянулась к нему, поймав его за рукоять кинжала, и дернула на себя с такой силой, что цепочка у него на шее лопнула. Серебряные звенья рассыпались по темноте, а несколько отлетели так далеко, что упали на землю у ног Иммануэль.

Ее сердце замерло и пропустило удар. Она развернулась и поспешила унести оттуда ноги, на бегу путаясь в подоле платья матери, когда кто-то из игравшей у огня детворы закричал.

Эзра повернулся на крик и тогда заметил Иммануэль. Он окрикнул ее по имени, и она бросилась бежать через кладбище так же быстро, как в ту грозовую ночь в лесу.

Отец, спаси их. Отец, спаси нас всех.

В ту ночь Иммануэль снился лес. Ее воображение порождало образы Темной Матери, блуждающей по коридорам леса; в руках она держала забитого ягненка, и черная вуаль волочилась за ней по траве. Иммануэль снились чучела ведьм, пылающих, как факелы в ночи, снились сплетенные руки и украденные поцелуи. В кошмарах ей являлись Возлюбленные, они катались по земле, хватались друг за друга, оскалив зубы, и их глаза ярко белели в лунном свете.

Проснулась она в холодном поту, промочившем насквозь ночную рубашку, которая теперь липла к плечам, как вторая кожа. Она села в кровати. Голова шла кругом, сердце часто билось о ребра. В ушах не смолкало жалобное блеяние.

Поначалу она приняла его за эхо ночного кошмара. Но когда блеянье послышалось снова, она подумала о своих овцах, и морок сна сняло как рукой. Она вскочила на ноги и сняла плащ с крючка на двери, сунула ноги в резиновые сапоги, схватила лампу с прикроватной тумбочки и спустилась по чердачной лестнице в холл.

В доме было тихо, если не считать свистящего храпа Абрама. Судя по тому, как близко раздавались звуки, он заснул в постели у Анны. В последнее время он часто ложился с ней и почти никогда не посещал постель Марты.

Иммануэль была этому рада. В те ночи, когда Абрам приходил к Марте, бабушка не спала, и Иммануэль часто слышала, как та слоняется по дому. Как-то раз, несколько лет назад, около полуночи, Иммануэль застала Марту на кухне. Она стояла с кружкой, полной виски Абрама, уставившись в темноту леса, в то время как ее муж спал в ее постели.

Тишину разорвал очередной вопль, и мысли Иммануэль вернулись к стаду. Она метнулась вниз, стараясь по возможности не шуметь. Лампа в ее руках раскачивалась от быстрого шага, отбрасывая свет и тень во все стороны. Вой продолжался – протяжный и жалобный, он, казалось, проникал в самый скелет дома. Когда Иммануэль выскочила на задний двор, она поняла, с ужасом, заледенившим кровь, что звук доносился из Темного Леса.

Сойдя с крыльца, Иммануэль двинулась в сторону пастбищ, и свет ее масляной лампы казался единственным теплым пятном в густой черноте ночи.

Снова крик, на этот раз еще более пронзительный и громкий.

Иммануэль сорвалась на бег, но, добравшись до пастбища, обнаружила свое стадо, тихо и неподвижно сгрудившееся в полуночном холоде, целое и невредимое. Она быстро пересчитала овец по головам. Все двадцать семь, каждый ягненок и каждая овца на своем месте. Но звуки не утихали, все более похожие на вой, чем на плач.

Но потом что-то изменилось: рвавшийся наружу крик показался женским.

От этого крика острая боль пронзила Иммануэль. Она согнулась пополам от рези в животе, лампа выскользнула у нее из рук. Стиснув зубы, Иммануэль спешно подобрала лампу с земли, пока не пролилось масло, и трава не успела заняться огнем.

Крики становились все истошнее, пока Иммануэль не поняла, что это и не крики вовсе, а некое подобие песни. Она понимала, что должна вернуться в дом, в свою постель, где будет в безопасности, и не бередить зло, живущее в лесу. Но она этого не сделала.

Будто кто-то обвязал ее нитью вокруг грудины и притянул ближе. Будто кто-то, или что-то влекло ее в Темный Лес. И возможно, если бы она захотела, она могла бы воспротивиться этому. Могла бы прислушаться к инстинктам, призывающим ее развернуться и бежать обратно на ферму. Могла бы сдержать свои обещания.

Но она не стала делать ничего подобного.

Вместо этого она шагнула к линии деревьев, сквозь колышущуюся траву пастбища, и перелезла через окружавшую его ограду, влекомая криками из чащи. С лампой в руке Иммануэль шла на лесной зов, продираясь сквозь заросли кустарника и через деревья. Она не знала, куда идет, и что ее там встретит, но знала, даже не отдавая себе в этом отчета, что не заблудится.

Она все шла и шла. Колючие ветки цеплялись за ночную сорочку, ночной холод дышал ей в шею. Звуки словно скользили между деревьев, постепенно затихая, обрываясь на вздохах и шепоте, который терялся в свисте ветра. Теперь она могла расслышать в мелодии свое имя: «Иммануэль. Иммануэль».

Но ей не было страшно. Она ничего не чувствовала, кроме головокружения и легкости, будто не шла, а плыла в деревьях, невесомая, как сами тени.

Хрустнула ветка. Пальцы Иммануэль сжались вокруг лампы, и она поморщилась от зуда в забинтованной обожженной руке.

В воздухе витал запах сырости и дурмана, крики становились все тише, и до ее слуха донесся ласковый плеск воды.

Повинуясь инстинкту, она пошла на звук, подняв лампу повыше, чтобы осветить деревья. Продравшись через кусты, она вышла на небольшую поляну. Посередине поляны находился пруд, вода в котором была черная, как нефть. В нем, как в зеркале, отражался лик луны. Иммануэль остановилась у кромки воды, крепче сжимая рукоять лампы.

– Есть тут кто? – крикнула она в ночь, но звук растворился в чаще.

Несмотря на тишину, эха не было. Крики совсем стихли. Деревья стояли, не шелохнувшись.

Иммануэль понимала, что нужно бежать – по своим следам выйти из леса и бежать сломя голову обратно на ферму. Но она лишь расправила плечи и переступила с ноги на ногу, собирая в кулак последние силы.

– Если вы меня слышите, покажитесь. Я знаю, что ваш род обитает в Темном Лесу. И что вы знали мою мать и призываете меня так же, как призывали ее.

Какое бы зло они ни замышляли, Иммануэль должна была узнать обо всем сейчас и покончить с ним раз и навсегда.

От середины пруда широкими кругами разошлась рябь. Волны облизнули берег, и лампа в руках Иммануэль зашипела, как будто в ней заканчивалось масло.

В мерцающем свете из воды на отмель выплыла женщина. Иммануэль отступила на полшага назад и подняла лампу выше.

– Кто здесь?

Женщина не ответила. Она скользила по воде как рыба, путаясь конечностями в водорослях. Она подплыла ближе, и Иммануэль отметила ее красоту: такое лицо могло вскружить голову пророку и украсть сердце мужчины у него из груди. В этот момент Иммануэль узнала ее со страниц дневника матери. Та же резко очерченная линия рта была и у одной из женщин с рисунков – она могла бы показаться карикатурно широкой, если бы не пухлые, красивые губы. Темные и гладкие волосы имели оттенок ила на камнях отмели. Женщина была мертвецки бледна, точь-в-точь, как Возлюбленные, и, как у них, между бровями у нее красовалась семиконечная звезда, вписанная в круг.

Иммануэль поняла, что это была Далила, ведьма воды.

Женщина протащилась животом по склону берега и поднялась на ноги. Черная грязь прикрывала ее оголенную грудь и промежность, но в теплом свете лампы явственно различались все линии и изгибы ее тела. Ведьма подошла ближе, и Иммануэль увидела, что это отнюдь не взрослая женщина, но юная девушка примерно одного с ней возраста, не старше шестнадцати-семнадцати, самое большее – восемнадцати лет.

Далила подошла так близко, что Иммануэль почуяла ее запах. От нее разило мертвечиной и лишайником, листвой и тиной. Там, при свете луны, Иммануэль разглядела ее синяки – темные, почти чернильно-черные кляксы, портившие лицо. Правый глаз немного заплыл, обе губы были рассечены.

Ведьма протянула руку, и ее пальцы сомкнулись на запястье Иммануэль. Одним резким движением она разорвала бинты, подставляя ожог Иммануэль холодному ночному воздуху. Несмотря на все припарки и мази Анны, рана отказывалась заживать. Красная и воспаленная, она сочилась гноем и грозила оставить уродливый шрам даже после того, как сойдут струпья.

Осторожно, как мать с младенцем на руках, ведьма поднесла ладонь Иммануэль ко рту и лизнула. Прикосновение ее губ источало леденящий холод.

Потом Далила поцеловала ее: сначала холмик ладони, потом запястье, потом скользнула губами по сухожилиям вниз до самых кончиков пальцев. Все это время она не сводила с Иммануэль своих темных глаз.

Страх затопил грудь Иммануэль, перед глазами поплыл туман. В лице женщины – в ее худом, бледном, мертвом лице – она угадывала фрагменты рисунков со страниц дневника матери. Лампа выскользнула из рук и с глухим звуком упала на землю.

Далила потянула ее за собой. Иммануэль сделала робкий шаг вперед, потом еще один, на ходу сбрасывая обувь. Она вошла в воду босиком. Она чувствовала, как поднимаются вокруг волны, доставая лодыжки, икры, бедра, щекочут изгиб ее лобка, выпуклость грудей, пока вода не дошла ей до подбородка, а пятки едва касались дна.

Далила вела ее на глубину, спиной вперед, чтобы не выпускать Иммануэль из поля зрения. Мертвые, опухшие глаза вперились в нее.

А потом они ушли под воду, растворяясь в темноте, холоде и тенях. Хватка ведьмы ослабла, ее пальцы соскользнули с запястья Иммануэль, и она улизнула в темный омут пруда.

Иммануэль пыталась следовать за ней, но ноги, налитые свинцом, не слушались ее, и каждое движение давалось ей с огромным трудом. Из глубины пруда повеяло холодом, и она стала тонуть, точно к ее лодыжкам были привязаны кирпичи. Грудь сдавило, она проваливалась все глубже во мрак.

В ледяной темноте мелькали лица, мимолетные миражи: улыбка матери, портреты бледных как луна Возлюбленных, плетеное тело ведьмы, горящее на кресте, новорожденная девочка, женщина с по-мальчишески коротко остриженными волосами.

Иммануэль тянулась к ним и пыталась дозваться, но ее голос искажался и растворялся в толще воды.

А потом, в тот момент, когда она уже была готова отдаться на волю бездны, ее снова потянуло вверх, и она вырвалась на поверхность, судорожно глотая воздух. На оставшемся вдалеке берегу стена леса плыла и двоилась в глазах. Ведьмы не было. Иммануэль осталась одна.

В Вефиле купание почиталось за грех. Приличным и благоразумным особам не пристало заходить в водоемы, ведь там властвовали демоны. Но одним летом, когда они обе еще были юны и отважны, Лия втайне научила Иммануэль плавать. Они бултыхались на речном мелководье, зажимая себе носы, пока Иммануэль не научилась дышать между гребками.

Иммануэль думала о Лие все время, пока она плыла и толкалась ногами, следуя на свет своей лампы, оставшейся на берегу пруда. Подводные течения тянули ее за лодыжки, и каждый гребок давался с трудом. Наконец выбравшись на отмель, она выползла на сушу на четвереньках и рухнула там без сил, отплевываясь от ила.

Иммануэль спас ее грех.

Когда на дрожащих руках она привстала с земли, то увидела, как из тени подлеска вышли две босые ноги и шагнули в бледный ореол света лампы. Убрав со лба мокрые локоны, она подняла глаза и увидела нависшую над ней фигуру – женскую, и вместе с тем звериную.

Она – ибо Иммануэль не сомневалась, что существо было женского пола – казалась высокой и нескладной. У нее были длинные и стройные ноги, руки низко опущены, кончики пальцев касались коленей. Она стояла совершенно голая, и даже скромный пушок не прикрывал ее лобка. Но не ее нагота привлекла внимание Иммануэль, а олений череп, венчавший ее тонкую бледную шею. Костяная корона.

Ее имя сорвалось с губ Иммануэль, словно проклятие:

Зверь звучно фыркнула. Пар повалил из отверстий ее черепа, заклубился вокруг рогов.

Иммануэль низко припала к сырой земле. Даже перепуганная насмерть, она понимала, что перед ней стоит королева. Она потупила взгляд, сердце билось о ребра с такой силой, что отдавалось болью. Так она и лежала, простертая на земле в темноте, прерывисто дыша, и слезы оставляли дорожки в грязи и иле на ее щеках.

Там она и умрет, Иммануэль была в этом уверена. Умрет, как и остальные глупцы, которые додумались забрести ночью в лес. Она сомневалась, что попадет на небеса, со всеми ее грехами и выходками, но все равно молилась.

Зверь пошевелилась. Босые пальцы ног впились в землю, когда она опустилась на корточки. Иммануэль рискнула поднять на нее взгляд. Гигантский череп был склонен набок в движении столь человеческом, девичьем даже, что на мгновение Иммануэль подумалось о Глории.

Зверь подняла руку, лишь отдаленно напоминающую человеческую. Длинными, неправдоподобно тонкими пальцами она провела по переносице Иммануэль, затем скользнула вниз, к ямке над верхней губой.

Иммануэль в оцепенении искала взглядом глаза Лилит, всматриваясь в пустые черные глазницы грозного черепа. Но не находила в них ничего, кроме пара и клубящихся теней.

У нее подогнулись колени.

Лилит обхватила ее запястье своей большой ледяной ладонью и подняла на ноги. Ветер дрожью прошелся по лесу, и деревья, казалось, склонились и затрепетали перед ее ликом. Вода в пруду забурлила и поднялась, туман затянул поляну, заклубившись у нее в ногах. Лилит подняла руку, чтобы заправить локон за ухо Иммануэль, и что-то похожее на плач сорвалось с ее губ.

А затем живот Иммануэль снова пронзила боль, и она согнулась пополам, еле устояв на ногах. Она снова взмолилась о своем спасении – на этот раз вслух, взывая к Отцу, а потом к Матери и, наконец, к самой Лилит – ко всем богам, которые только соблаговолят ее услышать.

Но ответа не было ниоткуда. И только невыносимая боль скручивала живот.

И когда колени Иммануэль совсем ослабли, по ее ноге заструилась кровь. Кровь текла по округлой икре и, соскользнув вниз к лодыжке, растворялась в воде, плескавшейся у ног Иммануэль.

И вдруг пруд застыл.

Ветер утих, и деревья перестали неистовствовать.

Лилит медленно отступила в тень, низко нагибая голову, чтобы не зацепиться рогами за ветки. Иммануэль могла поклясться, что в этот момент что-то промелькнуло в ее черных глазницах. А потом ведьма исчезла.

Иммануэль бежала. Но с каждым шагом, с каждым рывком через кусты и папоротники, боль в животе усиливалась, темнота сгущалась, и лес, казалось, засасывал ее, возвращая на десять шагов назад после каждых пяти, проделанных ею. Над головой выгибались в странном калейдоскопе ветви, лунный свет дробился на осколки, смазывались тени, и звезды мерцали в темноте ночи.

Но она упрямо бежала вперед, пока темнота хватала ее за ноги и пыталась утянуть обратно в чащу леса. Она увидела в темноте мерцающий вдали огонек. Тусклый свет согретых свечами окон. Ферма Мура выглядывала в просветы между деревьями.

Боль вспорола живот, уши наполнились громким ревом, и тени обступили ее со всех сторон. Последним, что увидела Иммануэль, прежде чем ночь поглотила ее, был яркий глаз луны, подмигивающий через деревья.

С кровопусканием приходит сила небесная и сила адская. Ибо железное подношение дарует искупление во всех его многочисленных формах.

Очнулась Иммануэль распростертой на полу. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что она находится не в дебрях Темного Леса, а у себя дома, лежит вниз лицом под кухонной раковиной. В другом углу комнаты, у черной двери, которая осталась слегка приоткрытой, валялся ее плащ, промокший и грязный.

Вмиг нахлынули воспоминания о минувшей ночи. О Далиле, скользящей в камышах и водах отмели; о Лилит, удаляющейся в тень Темного Леса так же бесшумно, как появилась; о том, как смыкались вокруг ветви, и все окутывала тьма. Она вспомнила, как бежала по лесу, как болел живот, как истекала кровью, как упала без сил на опушке, и как луна смотрела на нее в просветы между деревьями.

Она бы решила, что все это был сон, если бы не черная грязь, запекшаяся под ногтями, слипшиеся волосы и мокрая ночная сорочка.

Нет, все это случилось. Все случилось на самом деле.

По голубому свету, пробивающемуся в кухонное окно, она поняла, что близится рассвет, впрочем, насколько она могла судить, остальные домочадцы еще не проснулись. Она вздохнула с облегчением. Она боялась себе даже представить, какую взбучку устроила бы Марта, узнай она, что Иммануэль снова ходила в лес.

Чувствуя в горле подступающую тошноту, Иммануэль выбросила эти мысли из головы. Живот снова прошило тупой болью, и она поморщилась. Прищурившись, она посмотрела вниз и увидела на полу между своих ног маленькую лужицу остывшей крови. Из Иммануэль обильно текло, и красная влага пропитывала юбки насквозь и пачкала половицы.

Ее первые крови.

Иммануэль срочно взялась за уборку, протирая кровь старым кухонным полотенцем и отмывая грязь. Когда пол был начисто выдраен, она прокралась наверх в умывальную, взяла горсть тряпок из корзины у раковины и кое-как запихала их себе в панталоны, чувствуя себя не женщиной, а маленьким ребенком, который испачкался и пытается переодеться самостоятельно. Ее крови должны были принести радость и облегчение – несмотря на все прогнозы, она наконец стала женщиной, – а вместо этого она чувствовала себя маленькой, уязвимой и слабой.

Иммануэль поделилась новостью сперва с Анной, а потом и с Мартой. В возбужденной суете ее усадили за стол в столовой, подали чашку дымящегося малинового чая и яичницу с жареными пирожками, хотя из-за плохого самочувствия у нее совершенно не было аппетита. Но, несмотря на настойчивые уговоры Анны оставаться в постели, к восходу солнца Иммануэль уже направлялась к пастбищам с посохом в руке. Выпас овец давался ей с трудом. Она была медлительной и уставшей после ночи в лесу, и в животе болело от кровей. Казалось, ее состояние передалось и овцам. Бараны не могли угомониться, ярки нервничали. Ягнята блеяли при каждом дуновении ветерка, словно боялись, что очередной порыв сорвет мясо с их костей. У Иммануэль все силы ушли на то, чтобы перегнать отару на западные пастбища, и, справившись наконец с этой задачей, она упала в высокую траву, обессиленная от болей.

Сразу за пастбищем высился Темный Лес, и тень от него наползала на равнину по мере того, как солнце поднималось в небе. Пара стервятников кружила над соснами, зависая в воздухе, но ведьм не было и следа. Ни лесных женщин. Ни страстных Возлюбленных. Ни Далилы, которая пряталась бы среди деревьев. Ни Лилит.

Лес был тих.

Свет восходящего солнца уже пробивался сквозь деревья, и мысли Иммануэль вернулись к последней записи в дневнике Мириам: «Кровь. Мор. Тьма. Резня. Отец, спаси их».

Что такого Мириам видела в этом лесу, что побудило ее написать эти строки? Что такого она знала, чего не знала Иммануэль? И, возможно, самое главное: что за животная тяга заставляла Иммануэль возвращаться в лес снова и снова, несмотря на все риски?

Почему лес звал ее?

Иммануэль могла бы просидеть так весь день, глядя на деревья и пытаясь разобраться в себе, если бы ее не отвлек звук собственного имени.

Она повернулась, щурясь против солнца, и увидела, что к ней направлялся Эзра со свертком в руке.

– Доброе утро, – поздоровался он.

Иммануэль с горечью вспомнила, как видела его вечером накануне на опушке леса, в объятиях Джудит.

Иммануэль перевела взгляд на своих овец. Поодаль батрак Муров, Джозайя, отгонял стадо подальше от Темного Леса.

– Да будет на то воля Отца.

Эзра остановился в паре шагов от нее, но ветер донес до Иммануэль его запах – запах свежескошенного сена и кедра. Повисло молчание. Он сунул руки в карманы.

– Я пришел извиниться.

Иммануэль опешила и не знала, что сказать. Служителям церкви редко приходилось извиняться, потому как и грешили они редко.

– Извиниться за что?

Эзра присел около нее на траву, совсем рядом, почти соприкасаясь плечами. Он молча посмотрел на пастбище, а потом повернулся к ней.

– За то, что ты видела вчера, после пира. Я вел себя недостойным своего имени образом. С моей стороны это было низко, и к тому же я поступаю эгоистично, посвящая тебя в свои грехи.

Его грехи ее не касались. Иммануэль перевела взгляд на деревья. Она молчала, подтянув колени к груди. Не дождавшись ответа, Эзра сунул ей в руки сверток, который принес с собой.

Иммануэль собиралась отказаться от подарка, пока не ощутила в руках его вес и форму. Это была книга.

– Это книга, которую ты читала на рынке, – пояснил он, когда она разорвала обертку. На его щеках заиграл легкий румянец, и он выглядел почти смущенным, хотя она знала, что это невозможно. Девушки вроде нее не способны вгонять в краску юношей вроде него. – Почти такая же.

Иммануэль пролистала книгу до середины, пока не нашла стихотворение, которое читала в тот день. И верно, книга была та же самая, только переплет другой, и почти на каждой странице стояла церковная печать. Похоже, этот том Эзра отыскал в личной библиотеке пророка, догадалась она вдруг. Широкий жест, если не считать того, что это был подкуп.

– Мне не нужна книга, чтобы держать язык за зубами, – она захлопнула фолиант и протянула ему обратно. – Это твое личное дело. Я никому не расскажу. Можешь не беспокоиться.

– Я и не беспокоюсь. Просто… чувствую перед тобой вину за то, что приходится просить тебя хранить мои секреты.

– Не надо ни о чем просить, – сказала Иммануэль, упрямо протягивая ему книгу. – Мне нетрудно.

– Но это грех.

Вот тут Эзра попал в точку. Это действительно был грех, и притом тяжкий. За подобное преступление Дэниэл, ее отец, сгорел на костре. Но в свете того, что она видела прошлой ночью в лесу, это казалось таким ничтожным.

– Грехи могут быть прощены, – ответила она, повторяя слова Лии, произнесенные несколько суббот тому назад.

– Да, – согласился Эзра, – но от чувства вины не так-то просто избавиться.

– Поэтому ты решил отдать мне книгу? Чтобы избавиться от чувства вины?

– Если тебе это не слишком сложно, – пожал плечами Эзра. – Кроме того, я был бы рад такому собеседнику.

– Чтобы говорить о поэзии?

Он кивнул.

– В библиотеке есть еще много всего. Я могу поискать, принести тебе еще книг.

– Не стоит, – отказалась Иммануэль, – хватит и этого. Но спасибо. Даже если ты просто хочешь купить мое молчание.

Она поморщилась, испугавшись, что опять перегнула палку и ляпнула лишнего, но Эзра только улыбнулся.

Только сейчас она заметила россыпь бледных веснушек у него на носу, слегка искривленном, как будто по нему крепко заехали кулаком в школьной драке. Возможно, так оно и было. Слухи об Эзре разлетались так же стремительно, как и слухи о ней самой. Он пользовался репутацией человека чрезвычайно умного, вечно занятого чтением или учебой; человека, который умел задавать правильные вопросы. Он был силен, обладал волевым характером своего отца, и, так же как он, внушал к себе уважение большинства вефилян, а если и не уважение, то во всяком случае страх – страх перед силой пророка, пылавшей в нем священным огнем, хотя Первое Видение до сих пор и не посетило его.

– Что у тебя с губой?

Вопрос Эзры вывел ее из задумчивости, и она поймала на себе его изучающий взгляд. Она дотронулась до того места, куда стукнул ее Иуда. Разбитая губа уже давно затянулась коркой, но синяк и припухлость в углу рта так и не зажили.

– Проиграла неравный бой с бешеным бараном.

– С которым ты приходила на рынок?

– Да, – она подумала об окровавленной голове Иуды, оставленной на пне, как сувенир, и выпалила: – Его убили.

– Принесли в жертву? – он снова бросил взгляд на пастбище.

Она начала отрицательно качать головой, но передумала.

– Возможно.

Эзра поднялся на ноги и потянулся, разминая плечи.

– Скажешь, понравилась ли тебе книга. В Обители есть библиотека, там этого добра навалом. Я могу достать тебе все, что угодно.

Иммануэль только собралась ответить ему, что девушке вроде нее лучше не связываться с книгами пророка, как бы ей ни хотелось их прочесть, как вдруг над пастбищем разнесся крик. Иммануэль узнала голос Глории.

На мгновение повисла тишина, и следом раздался второй крик.

Иммануэль пулей вскочила на ноги. Эзра встал перед ней, словно стараясь заслонить ее от опасностей, которые могли поджидать их на пути. Но у Иммануэль не было времени на его кавалерство. Она оттолкнула его и ринулась на отзвуки криков Глории. И пока она бежала, все ее мысли занимали только женщины из леса – ведьмы с мертвыми глазами.

Она нашла Глорию у колодца на краю пастбища, в нескольких ярдах от границы леса, у ее ног валялось опрокинутое ведро.

– Тебе больно? – спросила Иммануэль, сбавив скорость.

Глория помотала головой, разинув рот, светлые локоны прилипли к губам. Ее взгляд замер на Эзре, как будто его присутствие здесь шокировало Глорию не меньше, чем то, что напугало ее. Но секунду погодя она опомнилась. Трясущимся пальцем она указала на ведро, будто слова не шли у нее с языка.

Эзра наклонился, чтобы поднять его. И тогда Иммануэль учуяла в воздухе запах гнили, сырой и смрадный. Что-то черное утекало в почву, оставляя склизкий след на стенках ведра.

У Иммануэль свело живот, и она судорожно сглотнула, а Эзра повесил ведро на крюк и снова погрузил его в недра колодца. Он провернул ручку, и ведро полетело вниз, исчезая на глубине. Когда кромка ведра ушла под воду и по шахте колодца прокатилось эхо, он снова налег на рычаг, работая быстрыми движениями, с усердием напрягая плечи.

Наконец ведро показалось над камнями колодезной кладки. Эзра снял его с крючка, и Глория отшатнулась, словно он выловил из воды гадюку.

Он опустил ведро на землю, и Иммануэль, к вящему своему ужасу, увидела, что оно до краев наполнено густой темной жидкостью, которая выплескивалась через край и окрашивала землю в черный. Иммануэль опустилась на колени и погрузила пальцы в ведро. Когда она достала руку, подушечки ее пальцев оказались скользкими и красными.

– Кровь, – прошептала она, и с этим словом ее охватило жуткое чувство дежавю, до того сокрушительное, что ее душу чуть не вышибло из тела. Потребовалась минута, чтобы прийти в себя. – Где Марта?

– Уехала с мамой в Святые Земли принимать роды, – сказала Глория, заикаясь. – Шестая жена апостола Айзека…

– А Абрам? Где он?

– Он… в своей мастерской.

– Веди его, – велела она и, видя, что девочка не трогается с места, слегка подтолкнула ее в нужном направлении. – Живо!

К ней подошел Эзра, окинув хмурым взглядом.

– С тобой все в порядке?

Иммануэль кивнула, попыталась ответить, но не сумела вымолвить и слова, уставившись на свою испачканную кровью руку. Она снова ощутила эту невидимую силу, которая всего несколько мгновений назад отделила ее от тела – силу, такую похожую на притяжение леса.

Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь.

– Иммануэль…

– Спасибо за книгу, – с этими словами Иммануэль развернулась и бросилась бежать по направлению к ферме, преодолевая пастбища на полном ходу.

Дом пустовал, как и сказала Глория, и Иммануэль пересекла гостиную и взлетела по лестнице в свою спальню. В изножье постели она опустилась на колени, сунула руку под матрас и вытащила дневник. Не вставая с пола, она открыла тетрадь и принялась листать страницы, размазывая по ним кровь, в поисках последней записи: Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь. Мор. Тьма. Резня. Кровь…

Ну конечно.

Шок сменился ужасом, а ужас – паникой, когда Иммануэль перечитала эти слова, впервые осознавая их значимость. Дневник. Список. Рисунки леса и лесных ведьм. Слова Мириам не были бредом сумасшедшей. Они были предостережением о грядущем.

Четыре предостережения. Четыре ведьмы. Четыре бедствия, первое из которых уже обрушилось на них.

– Иммануэль, что… – Эзра вошел в ее спальню и опустился рядом на корточки. Его взгляд упал на раскрытый дневник, лежащий на ее коленях. – Что это?

Иммануэль захлопнула дневник, швырнула его обратно в сундук и закрыла крышку. Она повернулась к Эзре, подыскивая подходящее оправдание, но ее оборвал звон церковных колоколов. Двенадцать ударов, один за другим, пауза, а потом колокола затрезвонили по всему Вефилю, когда сигнал тревоги подхватили остальные. Так началось первое из бедствий.

Любовь – это акт верности.

Провожая взглядом умирающие равнины, Иммануэль сидела рядом с Мартой на запряженной мулом повозке, тащившейся по главной дороге к Святым Землям. В воздухе висел душный запах крови, а громкое жужжание упившихся кровью комаров почти заглушало стук колес повозки.

В древние времена, когда дочери Темной Матери воевали с Отцовой паствой, на этих равнинах велись сражения. Иммануэль помнила рассказы ее школьных учителей о раненых солдатах и залитых кровью полях брани, которые простирались так далеко, насколько хватало глаз.

Иммануэль вспоминала об этом, пока они ехали к собору, минуя умирающие угодья Перелесья и многомильные кукурузные поля, черные от крови. За несколько недель, прошедших с тех пор, как началось кровавое бедствие, зараженные воды проникли глубоко в почву, отравляя землю и губя посевы.

Весь мир прогнил и окрасился красным.

У Иммануэль саднило горло. С самого рассвета у нее во рту не было ни капли воды. Муры теперь, как и все вокруг, экономили воду, но питья все равно не хватало. В пределах Вефиля чистой воды было не сыскать, и поговаривали, что церковные запасы тоже почти иссякли.

Неожиданно Марта натянула поводья, поворачивая мула к Окраинам, обширной деревне трущоб, притаившейся в тени южной стороны леса. Большинство вефилян избегали Окраин, остерегаясь грешников, живших там в позоре и нищете.

– Кровь заливает Святые Земли, – сказала Марта, объясняя свое решение ехать в собор длинной дорогой. – Там теперь не пройти и не проехать.

Повозка миновала ряд покосившихся хибар, таких ветхих, что казалось, стоит подуть ветру, и они развалятся в щепки. На подъезде к центру деревни Иммануэль заметила небольшую полуразрушенную церковь, где проводили субботнюю мессу жители Окраин, в то время как остальные жители Вефиля встречались в соборе. Здание венчал короткий кривой шпиль, а единственный витраж изображал женщину в черной вуали, которую Иммануэль поначалу приняла за святую или за ангела, хотя на ней не было диадемы. Только когда повозка подъехала ближе, она узнала в женщине ее истинный прообраз: Темную Мать.

На фресках, украшавших сводчатые потолки собора, богиня всегда имела уродливый облик: скрюченные конечности, когти на руках и рот, перепачканный в крови ратоборцев, которых она пожрала в битве. Но на этом портрете Темная Мать выглядела красивой и даже изящной. Ее кожа была густого эбенового оттенка, почти такого же черного, как Ее вуаль, а широко раскрытые глаза – бледными, как луна. Она ничем не походила на проклятую богиню ведьм и преисподней. Нет, на этом портрете Она казалась скорее смертной, нежели чудовищем… И почему-то от этого становилось только хуже.

Повозка покатила дальше. Какие-то мальчишки без рубашек носились босиком по уличной грязи. Когда Марта и Иммануэль поравнялись с ними, те прекратили игры и застыли, молча уставившись на них своими совиными глазами, пока мул не провез грохочущую повозку мимо.

Вдали маячила тень Темного Леса. Чем дальше они углублялись в деревню, тем ближе он надвигался. И хотя леса на востоке Перелесья росли буйно и густо, они не шли ни в какое сравнение с дикими чащами, подпиравшими Окраины. Почему-то на западе лес казался почти живым. Деревья там кишели зверьем: лисьи белки величиной с кошку шмыгали по ветвям, вороны гнездились в кронах дубов и кизилов, грея на солнышке крылья и каркая свои ночные песни. Высоко над бескрайним лесом кружил белобрюхий ястреб, сильный ветер шелестел в деревьях, донося запахи глины и падали.

Вдоль леса то и дело виднелись дары и подношения: бушель кукурузы, пристроенный между корнями деревьев; овечья шкура, перекинутая через низкий дубовый сук; корзина с яйцами, оставленная на пне; что-то, похожее на венки из сушеного розмарина; мертвые куры и кролики, подвешенные за лапы к сосновым веткам.

Иммануэль привстала с сиденья, чтобы лучше рассмотреть странное многообразие.

– Что все это такое?

– Жертвы, – ответила Марта, не сводя глаз с дороги.

Повозка с грохотом проехала мимо какого-то подобия алтаря в виде замысловатой плетеной конструкции из веток и сучьев, на которой возлежал выпотрошенный козел.

– Жертвы кому?

– Лесу, – процедила Марта сквозь зубы. – В этих краях ему поклоняются. За такой-то грех пророку следовало бы изгнать их в дикие земли. Если так любят лес, пусть туда и возвращаются.

– Почему он этого не сделает?

– Из милосердия, полагаю. Но я не смею ставить под вопрос решения пророка, и тебе не советую, – она пронзила Иммануэль строгим взглядом, прежде чем снова повернулась к дороге. – И потом, те, кто живет в Окраинах, знают свое место, равно как и мы знаем свое. Даже грешники заслуживают своего угла в этом мире. И даже еретик может по-своему восславить Отца.

Они уже въехали в самое захолустье, когда из руин полуобвалившейся лачуги навстречу им вышла молодая женщина с кожей цвета красного дерева и остановилась на середине дороги. Ее босые ноги были покрыты синяками, а к груди она прижимала орущего младенца в перевязке. Она раскинула руки и разлепила пересохшие губы, глядя на них безумными глазами.

– Воды ребенку, умоляю. Не пожалейте для нас пары капель.

Марта пробормотала себе под нос молитву и щелкнула вожжами. Колеса повозки проехались по луже, окатив женщину кровью. Она отпрянула, крепче прижимая к себе ребенка, и упала, споткнувшись о подол платья.

Иммануэль обернулась, чтобы что-нибудь сказать, но Марта остановила ее, схватив за руку.

– Забудь об этой грешнице.

Но Иммануэль не могла оторвать от нее глаз. Она все смотрела и смотрела на плачущую на обочине дороги женщину, пока та не стала песчинкой на горизонте, а затем не исчезла вовсе.

Они продолжали путь. Жужжание мух и комаров стало громче, когда повозка повернула на юг, к Святым Землям. Трущобы сменились бескрайними равнинами и кровавыми лугами, затопленными разливом отравленных грунтовых вод. Вдали раскинулись угодья, принадлежащие апостолам церкви: кукурузные поля и обширные пастбища, простиравшиеся на запад далеко за горизонт. Они были усеяны разлагающимися, облепленными мухами трупами коров, лошадей и других животных, умерших от жажды в первые дни бедствия.

– Мириам любила кататься верхом на этих холмах, – сказала Марта, все еще крепко держа поводья. Она еле заметно улыбнулась, и на мгновение Иммануэль увидела перед собой женщину, которой ее бабушка могла быть до смерти дочери. Добрую женщину, как будто даже ласковую. – Абрам подарил ей пони летом ее тринадцатилетия. Она каталась на нем почти каждый день, вот по этим самым тропкам. Скакала быстро, как сам дьявол, пока однажды не загнала лошадку. Та споткнулась о камушек, валявшийся на дороге, и переломила ногу в колене. Я видела, как все случилось. Вон там она и упала, – Марта указала на рощицу мертвых яблонь, растущую у обочины.

– Что случилось с лошадью? – спросила Иммануэль, и из ее потрескавшихся губ пошла кровь. Она пыталась смочить их языком, но во рту тоже пересохло.

– Мириам пристрелила ее, – ответила Марта глухим безразличным тоном, словно говорила о погоде. – Абрам собирался это сделать вместо нее, но она не позволила. Она сама выстрелила из ружья, попав пони прямо в глаз.

Иммануэль молча обдумывала услышанное, и мурашки бежали по ее спине. Повозка тряслась в дороге, пока тени сгущались, а солнце садилось за горизонт. В тот вечер они ехали в собор вдвоем с Мартой. Анна осталась дома ухаживать за остальными домочадцами.

– Ступайте с миром, – сказала она им на прощание, и Иммануэль поняла, что ей страшно. Всякому, кого Отец не обидел рассудком, было сейчас страшно. Земля кровоточила у них под ногами, и, несмотря на все их молитвы и старания, никто не мог этого остановить. Все сбывалось именно так, как предсказывала Мириам в своем дневнике.

Если пророк и его апостолы знали причины кровавого бедствия или способ остановить его, они не спешили делиться этими открытиями с остальной паствой. Они лишь призывали людей молиться и поститься, дабы заслужить благосклонность Отца. До тех пор же всем было велено экономить ресурсы: выжимать сок из фруктов и овощей, собирать дождевую воду и росу по утрам и вечерам – хоть сколько-нибудь. Но этого все равно было ничтожно мало. Уже шесть овец из стада Иммануэль умерло от жажды или отравления.

Но, несмотря на столь отчаянное положение, случались и проблески надежды. Через несколько дней после начала кровавого бедствия в Вефиле зарядили ливни. И, благодаря слаженной работе фермеров и церкви, удалось собрать немалое количество воды. Вдобавок, как нельзя кстати пригодились запасы льда в катакомбах Обители Пророка, а также его бездонные винные погреба. Ходили даже разговоры о ввозе пресной воды из поселений по ту сторону Священных Врат. Но все равно ресурсы стремительно истощались, и за несколько дней, прошедших без дождя, паника снова дала о себе знать. С каждым днем умирало все больше скота, и если кровавое бедствие не прекратится в ближайшее время, потери ожидались еще более серьезные – человеческие потери.

После долгой, ухабистой поездки они остановились у собора, где яблоку негде было упасть. Несмотря на будний день, фермеры ушли с полей пораньше, и все апостолы уже собрались.

Иммануэль выскочила из повозки. В толпе мужчин и мальчишек, одетых в пропахшие полями потные рубахи и заляпанные кровью штаны, чувствовалось волнение.

Поодаль виднелся ручей, у берегов которого Иммануэль и Лия раньше часто встречались после церкви. Теперь он превратился в кровоточащую рану, вырезанную в холмах. Выступающие из-под воды камни были покрыты кровавой жижей. Вся лощина напоминала место бойни, и Иммануэль со своего места чуяла запах гниения.

– Идем, – поторопила ее Марта.

Вместе они пробирались сквозь толпу, уклоняясь от повозок и телег. По сравнению с обычными субботними сборищами, настроение здесь царило мрачное. Все перешептывались вполголоса, словно боялись прогневить Отца громкостью разговоров.

Марта и Иммануэль поднялись по ступенькам и вошли в собор. Внутри было нечем дышать от запахов крови и пота. Люди битком набивались на скамьи и стояли в проходах. Впереди, за алтарем выстроились в ряд апостолы и другие высокосвященные лица церкви, но Эзры среди них не оказалось. Он ходил по залу собора, от скамьи к скамье, с ведром молока и железным ковшом. Он наклонился к какому-то старику и поднес ковш к его губам. Минутой позже к нему подошла маленькая девочка, и он поставил ведро на пол, опустился на одно колено и шепнул ей на ухо что-то, что заставило ее рассмеяться. Когда девочка напилась молока, он вытер ей губы рукавом своей рубашки, взял ведро и продолжил обход.

Когда он вышел на центральный проход, его взгляд встретился со взглядом Иммануэль. Эзра замешкался на мгновение, словно смущенный тем, что его застали в разгар служения, но быстро взял себя в руки и направился к ней, пробираясь сквозь толпу.

Остановившись рядом, он поднес черпак к ее губам.

– Пей, – проговорил он хрипло.

Судя по голосу, ему и самому не мешало бы попить.

Иммануэль наклонилась вперед, прижимаясь нижней губой к холодной кромке ковша. Она сделала маленький глоток. Потом еще один. Молоко было теплым и сладким. Оно успокаивало ее саднящие губы и облегчало жжение горле. Она осушила ковш до дна, и Эзра зачерпнул еще молока из ведра, чтобы предложить ей добавки, когда Марта окликнула ее по имени.

Пальцы Марты крепко сомкнулись на плече Иммануэль. Она перевела взгляд с Иммануэль на Эзру, потом снова на Иммануэль.

– Идем, нужно найти свободное место, а не то придется стоять.

– Она может сесть с нами, – предложил Эзра, кивком головы указав на скамью в паре футов от них, где плотно сидели его друзья и единокровные братья и сестры.

Похоже, его приглашение возбудило их интерес. На правах преемника Эзра считался самым завидным из завидных женихов Вефиля и периодически ухаживал за девушками, когда ему это было выгодно. Но судя по недоуменным лицам его друзей, они никогда не видели, чтобы он оказывал знаки внимания девушке, мало-мальски похожей на Иммануэль, в этом она нисколько не сомневалась.

Марта тоже все прекрасно понимала, и Иммануэль видела, как сильно она презирает такое внимание.

– Иммануэль останется там, где ей положено быть, со мной.

– Ладно, – согласился Эзра, возможно, понимая, что Марту ему не переспорить.

Он аккуратно забрал ковш из рук Иммануэль и вернулся к своим друзьям. Иммануэль же потащилась вслед за Мартой, остро чувствуя на себе их провожающие взгляды.

Вскоре после того, как они расселись, к алтарю вышел первый апостол Айзек. Это был высокий мужчина с бледным и хищным лицом, поджатыми губами и волевым подбородком. Иммануэль полагала, что в свое время он был весьма хорош собой, и его жены могли служить тому доказательством. Зычный тембр его голоса напоминал хорошо отлаженный орган и, когда он говорил, его слова эхом разносились по собору.

– Мы собрались сегодня, чтобы поговорить о страшной хвори. Я буду говорить от имени пророка, который перед лицом сего великого зла удалился в святилище, чтобы посвятить себя молитве и преклонению.

Это заявление было встречено волной приглушенных голосов. В одном только прошлом году пророк провел в своей Обители несколько недель, уединившись там для поста и медитации. Но в народе росли опасения, что в действительности его внезапные каникулы были вызваны ухудшением здоровья.

– Наши земли осквернены, – заявил апостол, расхаживая у подножия алтаря. – Великое зло поселилось в наших водах. Течет в наших реках. Я знаю, что все вы боитесь за свои семьи, урожаи и землю. И правильно делаете. Эта напасть – не природное бедствие в привычном для нас смысле. Не простое стечение обстоятельств. Кто-то среди нас, даже, быть может, кто-то, сидящий сегодня здесь, навлек на нас это проклятие.

Отовсюду стали доноситься вздохи и начались шепотки, сливающиеся в общее шипение, похожее на стрекот цикад в летнюю пору.

Апостол Айзек повысил голос, почти переходя на крик.

– Пророк убежден, что кто-то вступил в сговор с силами тьмы, чтобы пробудить это доселе дремавшее зло.

У Иммануэль перехватило дыхание. Она вспомнила Далилу, плывущую в водах пруда; Возлюбленных, корчащихся на земле поляны; босые ноги Лилит, мелькнувшие в поле зрения, когда она выступила из тени Темного Леса. Возможно ли, что эти короткие встречи положили начало чему-то гораздо более масштабному и ужасному, чем она представляла себе тогда? Возможно ли, что во всем этом есть и ее вина?

– Скажи, чем было вызвано это зло? – донесся голос из глубины собора, тонкий и трескучий. Вперед вышла старуха, и Иммануэль тотчас узнала ее. Это была Агарь, первая жена предыдущего пророка и одна из немногих, еще оставшихся в живых. Опираясь всем телом на трость, Агарь вышла, прихрамывая, в проход и вперила строгий взгляд в Айзека. – Ты говоришь, этот грешник вступил в сговор с силами Темного Леса, но не может все быть так просто. Мало ли глупцов попадали в лес и становились свидетелями его ужасов, но никто еще не порождал подобных напастей. Со времен Дэвида Форда мы не видали проклятия такой силы. Так почему же это страшное зло пробудилось именно сейчас?

– Пророк полагает, что имело место некое… поощрение, – ответил апостол Айзек не без запинки. – Отец не единственный, кто принимает подношения крови. Если бы кто-то из нас совершил ритуал, принес кровавую жертву Матери, этого могло быть достаточно, чтобы пробудить зло.

Иммануэль вздохнула спокойнее. Пусть она согрешила, когда вошла в Темный Лес и стала свидетельницей вещей, не предназначенных для ее глаз, но она еще не пала так низко, чтобы делать жертвоприношения Матери. Значит, в этом бедствии был повинен кто-то другой.

И все же, Иммануэль казалось, что апостол Айзек обращался лично к ней, когда он продолжил:

– Если кто-то из вас связал себя с силами Тьмы, я заклинаю вас исповедаться в своем грехе прямо сейчас – тогда вы еще сможете спасти свою душу от гибели на костре в священном очищающем пламени.

Ибо в очистительном огне обретают веру человеческие души.

По окончании собрания разговоров только и было что об огне. В Вефиле испокон веков карали сожжением за колдовство и ересь, но со времени последней чистки минуло уже много лет. Одни говорили об этом с благоговением, другие с трепетом вспоминали великие костры, полыхавшие на вершинах холмов во времена чисток далекого прошлого. Всех явно глубоко потрясло заявление апостола Айзека о том, что проклятие было наложено злоумышленно, однако Иммануэль могла только гадать, что страшило их больше: кровавое бедствие или угроза священного огня.

– Иммануэль!

Она обернулась на звук своего имени и заметила Лию, которой наконец удалось вырваться из лап других жен пророка.

Иммануэль видела подругу впервые со дня церемонии. Печать меж ее бровей заживала хорошо, вот только синюшные круги под глазами стали еще темнее, хотя и несильно.

– Хорошо выглядишь, – позволила себе немного приврать Иммануэль, когда они обнялись. – Как к тебе там относятся?

– По-всякому, – ответила Лия и оглянулась через плечо. В нескольких ярдах от них жены пророка сбились в стайку и, плотно поджав губы, изучали толпу. Лия взяла Иммануэль под локоть и отвела на несколько шагов в сторону, где любопытные уши не могли их услышать. – По большей части без жестокости, но также и без доброты. Эстер, мать Эзры, единственная, кто относится ко мне по-настоящему хорошо.

– А твой муж? Он хорошо к тебе относится?

Лия зарделась, но ее взгляд не потеплел.

– Он часто зовет меня к себе.

Он часто ложится с ней в постель. Иммануэль внутренне сжалась при этой мысли.

– Тебе… это нравится?

Лия уставилась на свои руки, и Иммануэль заметила, что их немного потряхивает. Лия схватила себя за пальцы в попытке усмирить дрожь и сжала так сильно, что в них не осталось ни кровинки.

– Я счастлива исполнять волю Отца.

– Я спрашиваю не о воле Отца. Я спрашиваю о твоей воле, – она наклонилась ближе к подруге и понизила голос. – Ты счастлива с ним? Тебя все устраивает?

– Я счастлива быть сейчас здесь, с тобой.

– Не надо, – отрезала она с упреком. – Я прошу тебя, Иммануэль. Можем мы поговорить о чем-нибудь другом, о чем угодно? Мы с тобой не виделись уже несколько недель. Как твои дела?

– Терпимо, – сказала Иммануэль, неохотно меняя тему разговора, но понимая, что у нее нет выбора. – Овцы в относительном порядке, правда, из-за болезней мы потеряли несколько ягнят и одну из наших лучших овцематок…

– А ты сама, Иммануэль? Как дела у тебя?

– У меня… хм. У меня начались крови…

Как только Иммануэль произнесла эти слова, внутри у нее что-то щелкнуло.

Почему-то она почти забыла. Той ночью в Темном Лесу, когда над ней возвышалась Лилит, а в мглистом омуте пруда скользила Далила, у нее пошли первые крови. Когда она проснулась на следующее утро, распростертая на полу кухни, из нее обильно текло, но первые капли она пролила накануне ночью, в ведьмином пруду.

У Иммануэль задрожали руки. Сердце зашлось в частом и болезненном ритме.

Что, если ее месячное кровотечение стало той самой кровавой жертвой, о которой говорил апостол Айзек? Что, если она породила зло? Возможно ли, что она, сама того не подозревая, выступила сообщницей в кознях Лилит? Одна мысль об этом вызывала у нее тошноту, но она не могла отделаться от крепнущего подозрения, что происшествие в Темном Лесу было чем-то большим, нежели случайной встречей.

Чудовищная мысль посетила ее, словно в ответ на вопрос, который она задавала себе с того раза, как впервые попала в лес: что, если дневник был ловушкой? Много недель назад, когда ведьмы одарили Иммануэль словами ее матери, она решила, что те руководствовались неким родством с Мириам, приязнью к ней. Но что, если все обстояло иначе? Что, если в действительности они отдали ей дневник только затем, чтобы Иммануэль непременно вернулась в лес и пролила там свою кровь, тем самым принося жертву, необходимую им, чтобы призвать бедствие? А дневник – не более, чем хитрый ход, заманивший ее в западню?

Земля чуть не ушла у Иммануэль из-под ног, когда она с ужасом осознала истину во всей ее полноте. Той ночью в Темном Лесу ее обманом вынудили принести ведьмам жертву, ставшую необходимым толчком к началу кровавого бедствия. Она сама запустила этот процесс. Открыла дверь, которую теперь не знала, как закрыть, и весь Вефиль страдал за ее грехи и наивность.

Это она виновна во всем.

Лия взяла ее за руку.

– Иммануэль? Что с тобой?

Иммануэль не ответила. Мысли проносились в голове с такой скоростью, что не успевали оформиться в слова. Будь она хорошим человеком, она созналась бы во всем здесь и сейчас. Пошла бы к апостолу Айзеку и рассказала ему все, что было ей известно о бедствии: как оно началось, где, и то, что, скорее всего, за ним последуют другие. Отдала бы ему дневник. Но Иммануэль знала, что если она сделает это, то с большой долей вероятности попадет на костер по обвинению в колдовстве. Поставить в известность церковь означало бы обречь себя на гибель, в этом она не сомневалась. К тому же, одна мысль о том, чтобы передать дневник Мириам церкви, казалась невыносимой. Пусть его использовали как приманку, но все-таки он достался ей от матери, и более того, это был ее единственный источник информации о ведьмах и лесах, где они обитали. Как знать, может, он еще сослужит ей службу.

И тут ее осенила опасная мысль… Что, если был и другой выход? Способ снять проклятие, не привлекая церковь и не ставя себя под удар? Что, если она сможет положить всему конец точно так же, как и начала: своей кровью?

Идея была не лишена смысла. Ведь если все напасти обрушились на Вефиль из-за жертвоприношения, то вполне логично предположить, что развеять их могло ответное жертвоприношение. И возможно, если Иммануэль снова попадет в лес, ей удастся исправить содеянное. В конце концов, именно с ее крови началось это бедствие – пусть ее кровью оно и закончится.

Но если она вернется в лес… нет, когда она вернется в лес, она должна быть во всеоружии. Не время полагаться на чутье и догадки – тут требовались факты. Она понимала: для того, чтобы снять проклятие, мало просто войти в Темный Лес и пролить там немного крови. Процесс жертвоприношения наверняка был намного сложнее и подчинялся строгим правилам. Но Иммануэль никак не могла получить доступ к такой информации самостоятельно. Ей бы понадобился сообщник – сообщник с ключами от библиотеки пророка, – и она точно знала, к кому обратиться.

– Мне нужно поговорить с Эзрой, – сказала Иммануэль, вытягивая шею и глядя поверх редеющей толпы. – Не знаешь, где он?

Лия непонимающе нахмурилась.

– Зачем тебе с ним говорить?

– Он у меня в долгу, – ответила Иммануэль, вспоминая их разговор на пастбище.

Эзра тогда сказал ей, что библиотека пророка – настоящее средоточие знаний. Если где-то и можно было найти сведения о колдовских практиках и о том, как ведьмы насылают и снимают проклятья, то только там.

– Может, тебе выйти на улицу? – предложила Лия тем осторожным тоном, каким успокаивают вспугнутую лошадь. – Подышать свежим воздухом? На тебе лица нет.

В этот момент Иммануэль заметила Эзру. Он стоял у подножия алтаря, где всего несколько минут назад выступал с речью апостол Айзек. Эзра беседовал о чем-то с друзьями, но, к удивлению Иммануэль, поймать его взгляд оказалось совсем несложно. И когда она жестом указала на темный коридор в восточном крыле собора, он поспешно покинул компанию, протиснувшись мимо товарищей и едва не забыв с ними проститься.

– Постой, – окрикнула ее Лия, почти вне себя от беспокойства.

Иммануэль отмахнулась.

– Я на минутку.

С этими словами она двинулась вслед за ним, пробираясь сквозь толпу, пока не оказалась у пустой скамьи, где ее дожидался Эзра.

– Я уж думал, твоя бабушка горло мне перережет. Она всегда такая грозная или… – он осекся, вглядевшись в ее лицо. – Что случилось? У тебя ведь не будет из-за меня неприятностей, правда?

– Нет, что ты. Я лишь хотела отнять минуту твоего времени, если ты никуда не торопишься.

Эзра прищурил глаза, но кивнул и отвел ее к небольшой апсиде в основной части собора. Здесь впритык друг к другу перед каменным изваянием Святого Отца стояли две молитвенные скамьи. На невысоком алтаре мерцали десятки зажженных свечей. На керамическом блюде горел фимиам, и пахучий дым висел в воздухе, как нити паучьего шелка.

Эзра и Иммануэль опустились коленями на скамью и, стоя плечом к плечу, зажгли свечи, по одной на каждого, как было заведено. Иммануэль сцепила руки в замок и опустила голову.

– В наш прошлый разговор ты упоминал библиотеку пророка. Ты говорил, что там полно всяких книг. И есть даже книги знаний, вроде той, что ты показал мне тогда на рынке.

Он кивнул.

– Если тебе нужна книга, только скажи мне название, и я все достану.

– В том-то и дело, что я сама толком не знаю, что ищу. Мне нужно присутствовать там лично, самой перебирать книги – только так я смогу найти то, что хочу – то, что мне нужно.

– И что же это?

– Способ остановить кровавое бедствие.

Эзра уставился на нее, хлопая глазами, и к своему немалому удовольствию она поняла, что сумела его удивить. Задумчивое выражение его лица сменилось обеспокоенностью.

– Не лучше ли предоставить борьбу с бедствием церковникам?

– С какой стати, если церковники осведомлены не лучше меня? – конечно, дело было не только в этом; она скрывала от него правду о своей роли в кровавом бедствии и о том, как ведьмы использовали ее в своих целях. Но доверять Эзре в таком вопросе она не могла. Пусть он был своего рода мятежником и скептически относился к церкви, которой служил, но он все-таки оставался преемником пророка. – Я хочу помочь, и не вижу причин сидеть сложа руки.

Эзра погрузился в молчание и долго смотрел на свечи, потирая загривок.

– Женщинам запрещено входить в библиотечный зал.

– Я знаю. Я бы не просила, если бы речь шла о каком-то пустяке, но…

– Тебе пришлось принять мой грех, и теперь ты хочешь, чтобы я взял на себя твой?

Иммануэль надеялась, что до этого не дойдет, но в ответ кивнула.

– У меня есть компромат на тебя, а у тебя будет компромат на меня. Будем квиты. Тайна за тайну.

Эзра ненадолго задумался.

– Когда? – спросил он наконец.

– Лучше всего – завтра во второй половине дня, пока за овцами приглядывает наш батрак, – когда у нее будет время улизнуть незамеченной.

Он поднялся на ноги.

– Тогда до завтра. Встретимся у ворот Обители в полдень.

Мы – посвященные, избранные Отцом. А то, что принадлежит Ему, Его навеки.

Обитель Пророка, построенная в Темные Дни, когда их вера еще не обросла священными писаниями и надлежащими догматами, была старейшим зданием во всем Вефиле. Она стояла на одиноком холме, откуда открывался вид на покатые поля для выпаса скота. Это было высокое, мрачное сооружение, состоящее из главного корпуса – обветшалого каменного собора, где когда-то молились первые верующие, – и многочисленных флигелей, часть которых достроили не далее как месяц назад.

Поместье со всех сторон окружала стена из кованого железа высотой около девяти футов. Сказывали, что по окончании Священной Войны на железные пики стены насадили отрубленные головы четырех ведьм и их союзников. Согласно тем же легендам, обезглавленный труп Лилит подвесили к воротам стены и по приказу Дэвида Форда увенчали короной из оленьего черепа, в насмешку над ее царствованием и кончиной. Подходя к воротам, Иммануэль видела эту картину как наяву: отрубленные головы грешниц таращатся на нее с железных прутьев стены, которыми намертво сомкнуты их челюсти, а в арке рядом покачивается на ветру коронованный черепом труп королевы-ведьмы. Иммануэль мотнула головой, чтобы избавиться от жуткого видения, и продолжила путь к Обители.

Эзра поджидал ее сразу за воротами. Он сидел под ветвями высокого тополя, спиной привалившись к стволу дерева, и скрестив ноги в лодыжках, читал какую-то книгу размером не больше ладони.

По двору сновали люди, по большей части слуги и батраки, ухаживавшие за обширными пастбищами пророка, но Эзра все равно вскинул голову при ее приближении, словно узнал ее по звуку шагов. Он встал, пряча книгу в задний карман брюк, и кивнул на двери Обители.

– Нам сюда.

Обитель Пророка и снаружи производила величественное впечатление, но интерьер совершенно поражал воображение. Парадный холл с высокими сводчатыми потолками почти не уступал в размерах самому собору. Окна здесь достигали в высоту десяти футов, и в каждой раме помещались витражи из цветного стекла, так что солнечный свет, льющийся через них, окрашивал стены и пол в цвета радуги. В воздухе пахло пряностями – густой аромат ударял в голову, напоминая о праздниках урожая и жаренном на зимних кострах мясе.

Эзра вел ее длинными коридорами, где шаги резонировали эхом. Он старался держать дистанцию, когда кто-то попадался им на пути, но как только они оставались одни, не ленился показывать ей интересные детали дома. К примеру, стены, увешанные картинами (в основном – портретами первых пророков, правивших после Священной Войны), и коридоры, ведущие в кухни Обители или в комнаты, где проводили время в затворничестве молодые жены пророка.

Иммануэль вскользь подумалось, какой из них вел туда, где ее мать совершила покушение на пророка, но спросить не решилась.

Завернув за угол, они оказались в небольшом, ярко освещенном холле. Здесь вдоль стен тянулись узкие оконца, отстоящие друг от друга не более чем на полушаг, а напротив них – ряд дверей, на поперечине каждой из которых золотыми чернилами были выведены имена: Ханна, Шарлотта, Сара, Чарити, Наоми, Эстер, Джудит, Бетани, Джастис, Дина, Рут, Тильда. Покои жен пророка. Иммануэль внимательно прочитала каждое имя, выискивая комнату Лии.

– Эзра, это ты? – донесся тонкий голосок из открытой в начале коридора двери. В нем звучал легкий акцент, которого Иммануэль не слышала в речи ни у одного уроженца Вефиля.

Эзра застыл на месте и выругался себе под нос. А потом, взяв себя в руки, направился к комнате.

– Да, матушка?

Иммануэль остановилась вместе с ним и заглянула в открытую дверь. В центре комнаты стояла мать Эзры, Эстер Чемберс. Иммануэль видела ее лишь мельком, в зале собора или через церковный двор, но и этих беглых встреч ей хватило, чтобы признать, что это была одна из самых красивых женщин, которых доводилось видеть Иммануэль. Эстер была высокой, совсем как Эзра, разве что немного худощавой. Голубые вены ползли по ее бледной шее, поднимаясь к вискам. Волосы, того же чернильно-черного цвета, что и у сына, она собирала в пучок на макушке, который крепился одной-единственной золотой шпилькой. Подойдя ближе, Иммануэль уловила в воздухе запах жасмина.

Женщина окинула ее взглядом, и бледная улыбка скользнула по ее губам и исчезла в то же мгновение.

– Кто твоя подруга, сын мой? – спросила она, снова посмотрев на Эзру.

– Это мисс Иммануэль Мур, – он отступил в сторону, чтобы женщина могла лучше ее разглядеть. – Мисс Мур, позвольте представить вам мою мать, Эстер Чемберс.

– Ага, – протянула женщина, и на ее лице снова мелькнула эта улыбка, точь-в-точь как у Эзры. – Дочь Мириам.

– Да, мэм, – прошелестела Иммануэль в ответ, уставившись себе под ноги.

Ни для кого не являлось секретом, что женщина, стоявшая сейчас перед ней, была любимой женой пророка.

– Прошу, зови меня Эстер, – она вложила свою холодную руку в ладонь Иммануэль. – Очень приятно с тобой познакомиться.

Иммануэль кивнула и выдавила улыбку. Она ожидала, что женщина уберет руку, как того требовали Предписания, но этого не произошло. Она продолжала сжимать пальцы Иммануэль, пока ее зеленые глаза скользили по ней, бесстрастно оценивая.

– Что привело тебя в Обитель?

Вмешался Эзра.

– Она пришла повидать Лию.

– Лия, насколько мне известно, в западном крыле, – сказала Эстер тише. Вблизи внимание Иммануэль привлекло нечто такое, чего она до сих пор не замечала. В уголке рта у Эстер темнел синяк, почти незаметный под слоем белильной пудры. – Она сейчас не отходит от пророка. Сегодня он был весьма… беспокоен. Вероятно, лучше отложить визит до будущих времен.

Эзра долго молчал, внимательно вглядываясь в лицо матери.

– Я поговорю с ним.

– Даже не вздумай, – отчеканила Эстер неожиданно резко, но продолжила, уже взяв себя в руки и нацепив на лицо добродушную улыбку. – Не забывай, у тебя гостья. С твоей стороны было бы некрасиво бросить ее одну. Прошу, ступай своей дорогой, и пусть Отец благословит твой путь.

Эзра притих после того, как его мать удалилась к себе в комнаты. Он запер за ней дверь на замок и молча зашагал прочь, сунув руки в карманы и уставившись под ноги, погруженный в хмурую задумчивость. Иммануэль хотелось его растормошить, но она понятия не имела, как это сделать.

Она не вполне понимала, что произошло с Эстер в коридоре, но подозревала, что это как-то связано с пророком и синяком в уголке рта Эстер. От одной мысли, что Лия проводит время с пророком, когда тот пребывает в скверном расположении духа, внутри Иммануэль все переворачивалось. Пророки – всего лишь мужчины, а мужчинам присуще ошибаться, и они нередко склонны к плотским страстям и даже к насилию, когда их гнев выплескивается наружу.

В конце концов, пророк – это не более чем сосуд Отца, а Отец мог быть не только милосердным богом света. Он представал также яростью и огнем, громом и молнией, и часто использовал свое всемогущество, стирая ведьм и язычников в порошок. Иммануэль могла только вообразить, насколько опасным может стать мужчина, охваченный этой праведной яростью.

Вскоре, миновав несколько тускло освещенных коридоров, они вышли в широкую галерею. Та заканчивалась парой двойных черных дверей, почти вдвое выше Иммануэль. Ей пришло в голову, что эта часть здания должна была быть первоначальным элементом постройки, где молились первые верующие.

Эзра достал из заднего кармана ключ и вставил в замочную скважину. С мягким щелчком засов сдвинулся с места. Обе двери распахнулись, и Эзра с Иммануэль вошли в библиотеку.

Иммануэль никогда не видела столько книг в одном месте и в одно время, и наверняка больше никогда не увидит. Библиотека не шла ни в какое сравнение с каморкой, запрятанной в глубине школы. Это был полноценный собор, только вместо скамей здесь высились книжные шкафы, бесконечными рядами выстроившиеся от алтаря и до самого порога, где она стояла. Витая лестница у правой стены вела на верхний ярус, где раньше находился орган, но сейчас от него оставалось лишь несколько торчащих ржавых труб, между которыми были зажаты покосившиеся шкафы. Спереди площадку перекрывали кованые железные ворота – копия тех, что окружали саму Обитель.

– Вот и она, – сказал Эзра, взмахнув рукой. – Библиотека пророка.

– Она огромная.

– Пожалуй, что так, – ответил Эзра, как будто раньше не задумывался об этом.

Наверное, так оно и было. В конце концов, он не знал иной жизни, кроме как в роскоши Обители. Жестом он поманил Иммануэль за собой и провел мимо книжных шкафов к лестнице, которая спиралью вилась к органной площадке. Подобрав юбки, Иммануэль стала подниматься следом за ним, и Эзра по-джентльменски подал ей руку.

– Это закрытая секция, – объяснил он, пока они шли наверх. – Все тексты, касающиеся темных искусств, хранятся здесь. Если тебе нужна информация о бедствиях, тут ты все найдешь.

Иммануэль рискнула опустить глаза и взглянуть вниз, на первый этаж. Земля осталась так далеко под ногами, что у нее чуть не закружилась голова.

– Кажется, я еще никогда не поднималась на такую высоту.

– Нужно будет как-нибудь сводить тебя на соборную колокольню. Вид оттуда гораздо лучше, чем здесь.

Эзра взмахнул по последним ступенькам, остановился перед воротами и отпер их маленьким ржавым ключом, что извлек из кармана. Он придержал дверцу перед Иммануэль и рукой провел ее внутрь.

Иммануэль ступила на площадку. Та оказалась больше, чем она ожидала, но большую часть пространства занимали девять высоких шкафов, протянувшихся от лестницы до дальней стены. Почти все хранившиеся здесь книги были прикованы цепями к полкам, на которых стояли.

Эзра немедля принялся перебирать книги. Облака пыли, густые как дым, повисали в воздухе, когда он снимал с полок тома, гремевшие ржавыми цепями.

– И часто ты приходишь сюда читать? – спросила Иммануэль, следуя за ним по проходам.

– Нет, – отозвался Эзра. – В последний раз я приходил, когда мне было девять лет. Тогда у меня не было кинжала, поэтому я перелез через ворота, чтобы попасть внутрь. Сломал локоть, когда приземлился на обратной стороне, но все равно успел пролистать несколько книг, прежде чем меня нашли.

– Они того стоили?

Эзра улыбнулся и с сожалением покачал головой.

– Нет, но выражение лица моего отца, когда он понял, что мне удалось успешно проникнуть в одно из самых запретных мест во всем Вефиле, определенно стоило.

Иммануэль попыталась спрятать улыбку, отвернувшись к ближайшему книжному шкафу. Многие экземпляры на этих полках были такими старыми, что Иммануэль боялась, как бы они не рассыпались в пыль от ее прикосновения. Некоторые представляли собой не более, чем сшитые бечевкой листы иссохшей бумаги. Другие оказались обычными дневниками, такими же, как дневник ее матери, но принадлежавшими пророкам прошлого.

Иммануэль и Эзра начали исследовать собрание в поисках упоминаний о бедствиях. Такая работа требовала времени и порой скрупулезного подхода, но Иммануэль было все равно. Поначалу одно то, что она читала слова давным-давно умерших людей, приводило ее в неописуемый восторг. Но энтузиазм угасал по мере того, как она осознавала масштабы стоящей перед ней задачи. Только на верхнем ярусе хранились сотни книг, а внизу – еще тысячи. Понадобятся годы, чтобы разобрать их все.

В течение нескольких часов они безрезультатно прочесывали библиотеку, и Иммануэль была уже близка к тому, чтобы сдаться, когда заметила книгу, одиноко стоящую на пустой полке в дальнем углу органной площадки. Бережно взяв ее в руки, Иммануэль движением пальцев стерла с нее слой пыли и открыла обложку. Надпись на титульном листе гласила: «Нечестивая четверка: Компендиум», датировано годом Плуга. Без указания автора.

Далее следовала история ведьм и их преступлений – от истоков восстания ковена до их поражения от руки Дэвида Форда семь лет спустя. Сначала Иммануэль решила, что книга посвящена исключительно событиям Священной Войны, но полистав страницы, обнаружила, что в ней глубоко исследуются также ведьмовские практики и языческая сила, которую ковен Лилит использовал против вефильского воинства. Среди всех преданий одна практика особенно привлекла внимание Иммануэль: кормление Матери.

В нем в общих чертах описывалось ритуальное жертвоприношение, которое совершалось в озере в самом сердце леса, известном лишь под названием Чрево Матери. Хоть книга претерпела неоднократные редакции (некоторые страницы были вырваны, где-то – вымараны черными чернилами отдельные слова), Иммануэль удалось уловить суть ритуала. В книге утверждалось, что принесшие кровавую жертву Матери в этом нечестивом месте зачастую вознаграждались темными силами.

Далее сообщалось, что, согласно преданию, Лилит и ее сестры совершали жертвоприношения во Чреве Матери, дабы завоевать власть и привлечь удачу. То и дело поступали сведения о ведьмах, которые посреди озера резали себе вены и пускали кровь в воду, тем самым утоляя голод Матери. Некоторые уверяли, что Лилит бросала в воду отрубленные головы пленных ратоборцев. В одном отрывке рассказывалось о том, как ведьмы, с поднятыми до колен юбками, заходили на мелководье и садились там на корточки, чтобы их месячные крови стекали в воду. В книге также сообщалось, что по окончании войны, в которой Лилит и ее ковен потерпели поражение, Дэвид Форд и его ратоборцы казнили ведьм за грехи против церкви, топя их в пруду.

Далее же отмечалось, что таким подношениям всегда предшествовала своеобразная молитва, зов, которому внимал Темный Лес. Ведьмы пропевали заклинание, напоминавшее свист и шелест ветра в лесных деревьях. Или заходили на глубину пруда, попутно шепча лесу свои самые сокровенные желания. Одним словом, было очевидно, что Темный Лес требовал молитвы перед принятием жертвы, и у Иммануэль сложилось впечатление, что первостепенную роль в этой молитве играли не слова, а само действие. Крови было недостаточно. Темный Лес хотел, чтобы души, пришедшие почерпнуть его силы, обратились к нему со своими мольбами.

Под этими жуткими описаниями нашлась подробная иллюстрация пруда посреди леса. У Иммануэль руки задрожали так сильно, что заходили ходуном по открытой странице. Это было почти идеально точное изображение пруда, где она впервые встретила Лилит и Далилу. Каждая деталь рисунка совпадала с ее воспоминанием.

В иных подтверждениях Иммануэль не нуждалась. Тот пруд, где она впервые повстречала Лилит, и был алтарем Темной Матери, и первая кровь Иммануэль была принесена ей в жертву. Теперь ей было ясно как день, что если она хочет покончить с бедствиями, то должна вернуться туда и принести вторую жертву, чтобы обратить первую вспять.

Но в этом плане имелась одна проблема: Иммануэль и близко не представляла, как вернуться к пруду. В огромном лесу легко заблудиться. На то, чтобы найти пруд, могли уйти дни, а то и недели, и то, если ей вообще удастся его отыскать.

Иммануэль закрыла книгу, поднялась на ноги и подошла к Эзре.

– Ты можешь найти для меня карту Вефиля? Мне нужно взглянуть на нее.

Эзра вздернул бровь, но, к огромному облегчению Иммануэль, не стал задавать вопросов. Он только кивнул в сторону лестницы, как бы говоря: «После тебя». Спустившись, Эзра скрылся среди длинных книжных шкафов. Несколько долгих мгновений спустя он вернулся с увесистым фолиантом, таким огромным, что его переплет в ширину был примерно с плечи Иммануэль.

– Идем, – он кивнул в центр часовни.

Иммануэль проследовала за ним к треснувшей каменной плите, у которой стоял одинокий деревянный стул. Она не сразу сообразила, что это был алтарь, где первые верующие, вероятно, совершали жертвоприношения.

За алтарем находилось витражное окно, занимавшее всю стену от соборного пола до сводчатого потолка примерно в двадцати футах над головой. Левая часть витража изображала святых ратоборцев верхом на лошадях – они мчались по равнинам, обнажив мечи, пылающие Отцовым огнем. А присмотревшись, в гигантском солнечном оке Иммануэль разглядела лик самого Отца, взиравшего на то, как Его дети рвутся в бой.

С другой стороны витража бесновались демоны, легион чудищ и ведьм тщился спастись от Отцова пламени. А прячась под покровом ночи, нависала над своими исчадьями Темная Мать. Луна служила ей короной, и она рыдала кровавыми слезами.

Железная плашка под витражом гласила: «Священная Война».

– Это нечто, согласись? – сказал Эзра, глядя на витражи, и его щеки окрашивались красным от лучей света, пропущенных сквозь языки пламени. – Целый легион обратился в прах, как по волшебству.

Иммануэль уставилась на него в немом шоке. Его слова граничили с откровенным святотатством – грехом, за который кого угодно, кроме преемника пророка, могли бы покарать публичной поркой. Она перевела взгляд в левый угол витража, где сжимался от страха маленький темнокожий мальчик, в то время как Отцово пламя пожирало женщину, которая, возможно, была его матерью.

– Но это было не волшебство, – проговорила она, когда к ней наконец вернулся дар речи. – Ратоборцы воззвали к милосердному Отцу, прося, чтобы Он избавил их от ведьм, и Отец ответил на их молитвы даром священного огня. Он спас всех от проклятия и не дал им сгинуть от рук Темной Матери. Огонь был Его благословением.

Глаза Эзры сузились, и он поднял на витраж полный нескрываемого презрения взгляд.

– Так сказано в Священном Писании.

– Ты не веришь Писанию?

– Я лишь хочу сказать, что если бы я был всемогущим богом, вольным делать все, как мне заблагорассудится, я бы нашел другой способ окончить войну, – он вновь перевел взгляд на Иммануэль. – А ты?

– Я не бог, поэтому не могу сказать. Откуда бы мне знать волю Отца. Но если бы я и знала, уверена, у меня не было бы повода для сомнений или вопросов.

– Говоришь как истинно верующая, – сказал Эзра, но в его устах это прозвучало как оскорбление.

После недолгого поиска он нашел нужную страницу и разгладил ее ладонью. Там, чернилами на чем-то похожем на телячий пергамент, была нарисована карта. На ней был изображен весь Вефиль: западная стена, деревня и рыночная площадь, обширные Святые Земли и за ними – холмистые пастбища Перелесья. Крошечным пятнышком в верхнем левом углу карты обозначались Окраины. И все окружала широкая область темного цвета, коротко подписанная: «Темный Лес».

– Ты нашла то, что искала? – в тишине вопрос Эзры отозвался эхом.

Иммануэль отрицательно покачала головой. Пруд, где она повстречалась с Лилит, здесь отмечен не был.

– Нет ли в библиотеке чего-нибудь более предметного? Скажем, карты Темного Леса?

Эзра нахмурился. Она снова успела испугаться, что переступила черту, или слишком легко ему доверилась.

– Карты леса, насколько мне известно, не существует, – сказал он, закрыв книгу. – Но я постараюсь тебе помочь. В детстве я любил гулять в Темном Лесу, и до сих пор достаточно неплохо знаю местность. Если ты скажешь мне, куда тебе нужно, то с большой долей вероятности я смогу тебя туда проводить.

Иммануэль разинула рот.

– Ты… гулял в лесу? В детстве?

– Было дело, иногда, когда мне удавалось улизнуть из Обители, – Эзра пожал плечами, будто дело было пустяковое, но выглядел он при этом довольным собой. – Конечно, я никогда не оставался там после захода солнца. Мысль о лесных ведьмах, которые могли растерзать меня на куски, никогда мне не нравилась.

Иммануэль повела плечами, вспомнив ведьм с голодными глазами и скрюченными пальцами.

– Тебе бы еще повезло, если бы они ограничились только этим.

Он хмыкнул, как будто принял ее слова за шутку, как будто все истории Темного Леса были не более, чем городскими легендами.

– Ты не веришь преданиям? – удивилась она. – Не веришь, что ведьмы существуют?

– Дело не в моей вере.

– Тогда в чем же?

Он не торопился с ответом, взвешивая слова.

– Дело в том, кто интерпретирует истину на свой лад, – произнес он наконец.

Иммануэль не вполне понимала, что он подразумевает, но звучало это кощунственно.

– Интерпретации истины не объясняют того, почему на протяжении веков люди исчезают в лесу.

– Люди не исчезают. Они сбегают. И поэтому никогда не возвращаются – потому что не хотят.

Иммануэль не могла себе представить, чтобы кто-то решил намеренно покинуть Вефиль. Да и куда им податься? В безбожные и варварские западные города? К безжизненным руинам на востоке? Кто станет искать счастья в таких местах? За Вефилем не было ничего. Некуда было идти.

– А пропавшие дети? Что случилось с ними?

Эзра пожал плечами.

– Темный Лес – опасное место. Хищникам нужно что-то есть, и беззащитный ребенок в лесу легко станет кормом для волка.

– Тогда где же все тела? Где кости?

– Природа умеет наводить за собой порядок. Полагаю, животные просто добираются до трупов раньше, чем другие.

– А что ты скажешь насчет кровавого бедствия?

– А что тут сказать?

– Если оно пришло не из леса, тогда откуда? Неужели тебе так сложно поверить в то, что в Темном Лесу может обитать что-то, что хочет получить свое? Что легенды не врут, и погибшие ведьмы так никуда и не ушли, и теперь жаждут… – она провела пальцами по словам, вырезанным в алтаре, узнав эпитафию с надгробия Дэвида Форда: «Кровь за кровь». – Мести.

Эзра хотел что-то ответить, но не успел и слова сказать, как он услышали звон ключей и резкий щелчок открываемого замка. Он встретился с ней взглядом, на его лице застыла паника.

– В конце библиотеки, за шкафами с медицинскими текстами, есть дверь. За ней увидишь лестницу, ведущую в подвалы. Там пройдешь по коридору и выйдешь через самую дальнюю дверь. Я буду ждать у ворот, – дверь библиотеки с протяжным стоном отворилась. – Ну же, иди!

Иммануэль метнулась к двум ближайшим шкафам и едва успела за ними спрятаться, когда в центральный проход одиноко вышел мужчина.

– Опять торчишь в библиотеке?

Несмотря на хрипотцу, Иммануэль сразу узнала этот голос по субботним и праздничным мессам.

Он принадлежал пророку.

– Хотел провести небольшое исследование, – сказал Эзра.

Пророк кивнул, развернулся и встал у шкафа, находившегося всего в нескольких футах от Иммануэль. Она отступила назад, изо всех сил стараясь не шуметь, ступая по камням.

Пророк остановился – теперь их разделяло не более нескольких книг. На таком близком расстоянии Иммануэль не сомневалась в том, что видит плохо скрытую неприязнь в глазах пророка, когда тот смотрел на Эзру. Его верхняя губа слегка кривилась, когда он говорил.

– Исследование чего?

Эзра скосил глаза на Иммануэль. «Иди», – казалось, говорил его взгляд. Но она в полуприсяде застыла за шкафом в страхе, что пророк заметит ее, если она сдвинется хотя бы на дюйм.

Эзра снова перевел взгляд на отца, выражение его лица было непроницаемым.

– Матушка опять… подхватила эти зловредные синяки. Я искал способ облегчить ее боль, но начинаю думать, что в этих стенах не найду лекарства.

Пророк дрогнул от этой скрытой угрозы, теряя на миг самообладание. Но он быстро взял себя в руки, выхватил с ближайшей полки толстую книгу без названия и принялся не спеша листать ее страницы.

– Если твоей матери нездоровится, пусть позовет лекаря. У меня на тебя другие планы.

Эзра застыл как изваяние, как будто боялся, что может пожалеть о своих следующих словах. Когда он все-таки ответил, голос его звучал напряженно.

– Что от меня требуется?

Пророк повернулся поставить книгу обратно на полку, и Иммануэль юркнула в соседний проход, чтобы не попасться ему на глаза. Там она и нашла дверь. Дверь была совсем маленькая, на добрых полфута ниже Иммануэль, будто проделанная для ребенка. Она уже потянулась к ручке, когда услышала, как пророк сказал:

– Мне нужны данные по переписи всех женщин Вефиля.

По спине Иммануэль пробежал холодок. Второпях она выскользнула за дверь и стала закрывать ее за собой. Скрип петель эхом разнесся по библиотеке.

– Ты это слышал? – голос пророка был резок.

Иммануэль застыла, не выпуская из руки щеколду. Она выглянула в щель между дверью и косяком. Она понимала, что нужно срочно уходить, как велел ей Эзра, но не могла оторвать глаз от разворачивающейся перед ней сцены.

Пророк сухо кашлянул в сгиб локтя. Когда он снова заговорил, от его голоса остался лишь слабый хрип.

– Готов поклясться, я что-то слышал.

Эзра оттолкнулся от алтаря и зашагал по центральному проходу.

– Скорее всего, просто камни усаживаются. Обитель стоит на старых костях.

– Это верно.

Голос пророка эхом прокатился по проходу, где всего пару минут назад пряталась Иммануэль. Она была готова поклясться, что он слегка прихрамывал, но, возможно, это ей только примерещилось из-за неудачного угла обзора.

Она затаила дыхание, когда пророк подошел еще ближе, и втянула голову в плечи, все еще стоя за дверью и зная, что нужно уходить. Но она хотела услышать о переписи вефильских женщин. Чего хотел от них Пророк? Вдруг он увидел что-то в своем видении или подозревал, что в бедствии виновен кто-то из них? Что, если он подозревал ее?

Тяжелая поступь пророка слышалась уже всего в нескольких шагах от двери.

– Отец, перепись, – окликнул Эзра, отвлекая его внимание на себя. – Это не меньше восьми или девяти тысяч женщин, если тебе нужны данные обо всех вефилянках.

– Пожалуй, и того больше, – пророк, к облегчению Иммануэль, прошел мимо двери. Она рискнула еще раз выглянуть в щель. – Сделай выборку из общих данных и отправь записи в мои комнаты. Чтобы к концу недели все сводки лежали у меня на столе. Если понадобится, обратись за помощью к писцам. И меня не волнует, если им придется работать всю ночь, чтобы уложиться в срок. Мне нужен результат. Я понятно выразился?

Эзра кивком поклонился.

– Это все, что от меня требуется?

Пророк обдумывал вопрос, глядя на Эзру с чем-то близким к отвращению. Все хорошо знали, что пророк отнюдь не всегда благоволил своему избранному сыну. Иммануэль подумала, что, наверное, никому бы не понравилось смотреть в лицо собственной гибели. В Священном Писании было полно историй о пророках, которые пытались убить своих преемников, чтобы продлить собственную жизнь и царство. И напротив, некоторые преемники покушались на своих предшественников, чтобы ускорить свой приход к власти.

И сейчас, наблюдая за пророком и Эзрой, Иммануэль вспоминала те ужасные истории: о коварстве сыновей и отцов, учителей и учеников, о схизмах, угрожавших расколоть церковь на части. Зловещее напряжение между ними двумя можно было резать ножом. Эзра и пророк казались скорее врагами, нежели родней. Жизнь одного – гибель другого. Иммануэль невольно подумала, насколько ужасно, должно быть, находиться в таком положении, независимо от того, предначертано ли оно Отцом.

– И вот еще что.

Пророк подошел к сыну и встал перед ним. Он вынул что-то из заднего кармана брюк. Прищурившись, Иммануэль поняла, что это был кинжал.

Кинжал Эзры.

Цепочка была порвана, застежка сильно погнута, как будто кинжал сорвали у Эзры с шеи силой – и Иммануэль вдруг сообразила, что так и произошло. Ведь это был тот самый клинок, в который вцепилась Джудит в пылу ссоры с Эзрой в ночь, когда Лия приняла печать.

Пророк протянул клинок, и тот повис между ним и его сыном и, мерно покачиваясь взад-вперед, ловил солнечный свет.

– Я нашел это в покоях Джудит. Объясни мне, как кинжал оказался у нее?

Каким-то чудом Эзра не растерялся.

– Я потерял его в тот день, когда Лия получила печать.

– Ты потерял свой кинжал?

– Я отвлекся.

– На мою жену?

– Нет, – ответил Эзра, и Иммануэль поразилась тому, насколько ложь в его устах звучала похожей на правду. – Не на Джудит. На кое-что… кое-кого другого. Когда я вернулся к месту, где, как мне казалось, я обронил кинжал, того уже не было. Видимо, его подобрала Джудит. Уверен, что она намеревалась вернуть его мне.

– Но он лежал у нее под подушками, – тихо прохрипел пророк. – С какой стати моей жене хранить священный кинжал моего сына под подушками, на которых она спит ночью?

Сейчас Иммануэль больше всего на свете хотелось бежать что есть силы подальше от Обители, но она не могла заставить себя пошевелиться, ее ноги оставались прикованы к полу.

Пророк схватил Эзру за запястье и вложил кинжал прямо ему в ладонь, вынуждая Эзру обхватить лезвие голыми руками. Его отец помолчал, положив ладонь поверх руки сына, и заглянул ему прямо в глаза. Затем он стиснул ее, так внезапно и сильно, что хрустнули костяшки пальцев.

Затаив дыхание, Иммануэль с ужасом наблюдала, как кровь сочится у Эзры между пальцами. У него заходили желваки, но сам он не дрогнул и не отвел взгляда от отца, даже когда кровь потекла уже по его запястью, и лезвие глубже впилось под кожу.

– Все, что делается под покровом темноты, становится явным при свете дня, – пророк наклонился ближе к сыну. – Я думал, что воспитал тебя правильно, и ты сам это понимаешь. Возможно, я ошибался.

– Ты не ошибался, – Эзра не изменился в лице, но в его взгляде читалось что-то холодное и вызывающее, словно это за его отцом, а не за ним, водились незамоленные грехи.

Пророк резко отпустил Эзру. Он казался удивленным и почти с отвращением смотрел на все, что натворил: на кинжал и свои собственные руки, испачканные кровью сына.

– Отцово милосердие одно, – проговорил он, попытавшись взять себя в руки. – Но мое – иное. Постарайся не забывать об этом.

С этими словами пророк развернулся и пошел прочь, но Эзра так и не выпустил кинжала. Иммануэль даже показалось, что он стиснул его еще крепче, и она ахнула, когда свежая дорожка крови заструилась по его запястью. Он молча наблюдал за отцом, пока тот шел к дверям библиотеки.

Кровь уже окропила камни у Эзры под ногами, а он так и продолжал сжимать в руке лезвие кинжала. И только после того, как его отец покинул библиотеку, он негромко ответил:

– Я не забуду, отец.

Я пыталась полюбить его и забыть о тебе. Но не так-то просто отказаться от дома, а ведь именно его я обрела рядом с тобой.

Подвалы Обители странным образом напоминали Иммануэль лабиринты Темного Леса. Тени здесь были густые, влажные, и казалось, липли к одежде, пока она шагала по коридорам. В воздухе пахло железом и гнилью, и при свете мерцающих факелов она замечала, что каменные стены сочатся кровью.

Она брела, растерянная и замерзшая, держась одной рукой за скользкую от крови стену, чтобы не сбиться с дороги. В одиночестве ничто не мешало ей раз за разом прокручивать в голове сцену в библиотеке: паранойя пророка, его внезапная ярость, кровь на булыжниках и пустой взгляд Эзры. С каждым шагом ей все больше казалось, что коридоры смыкаются вокруг нее, и темнота заползает в легкие, так что каждый вдох давался ей с трудом.

К тому времени, когда она наконец добралась до первого этажа, ее сердце колотилось так часто, что болело в груди. Она вывалилась в дверной проем, попав из темноты и сырости в узкий холл со сводчатым потолком.

Открылась и закрылась дверь, и, обернувшись, Иммануэль увидела Джудит, которая стояла в нескольких шагах от нее. Она была одета в бледно-голубое платье, а в руке держала лоскут вышивки, которая даже измахрившись выглядела намного красивее всего, что когда-либо вышивала Иммануэль.

– Что ты здесь делаешь? – возмущенно спросила Джудит, смерив ее взглядом, подмечающим каждый изъян: залатанные дырки на ботинках, пятна крови на юбках, растрепанную копну непослушных кудрей. – Разве ты не должна сейчас быть со своими овцами в поле… или где-нибудь в Окраинах?

Иммануэль дернулась. Она подняла руку, чтобы поправить волосы, но вовремя спохватилась и передумала. Сколько ни прихорашивайся, Джудит не перестанет быть жестокой. Она всегда найдет недостаток, к которому можно придраться, всегда уколет обидным словом, заставляя Иммануэль чувствовать себя хуже других.

– И тебе доброго дня, Джудит.

Та не отреагировала на приветствие. Взгляд Джудит переместился с Иммануэль на дверь за ее спиной.

– Откуда ты сейчас вышла?

Иммануэль сделала шаг, пытаясь обогнуть ее.

– Заблудилась.

Джудит крепко, до синяков, ухватила ее за руку, но ее голос оставался таким же тонким и сладким, как и всегда.

– От тебя разит кровью. Ты что, шлялась по катакомбам?

– Нет. Я здесь по делу, – ответила Иммануэль, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– По какому еще делу?

– Это тебя не касается.

Джудит склонила голову набок. На ее губах заиграла улыбка, в которой не было ни капли доброты. Она убрала руку.

– Я знаю, что ты видела нас тогда.

На этом всему бы и закончиться, но Иммануэль чего-то ждала, продолжая стоять в центре холла.

– Считаешь себя самой умной, не так ли? Вздумала мне угрожать?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Не считай меня за дуру, прикидываясь невинной овечкой. Я знаю, что ты видела нас той ночью. Тогда ты тоже шпионила за нами, и сейчас снова суешь свой нос, куда не следует.

– Я здесь не затем, чтобы за кем-то шпионить.

Джудит в ответ хмыкнула, а потом рассмеялась в голос. Странно, но с улыбкой на лице она выглядела еще более жестокой, чем с хмурой гримасой.

– Ложь тебе к лицу не больше, чем корсет младенцу, – заявила Джудит и потянула за шнурок на лифе своего платья. – Ты совершенно не умеешь врать, да и нестрашно, если ты таскаешь ириски на рынке или заговариваешь зубы отцу о мальчишке, с которым целовалась за школой. Но мне кажется, ты хранишь совсем другие секреты. Мне кажется, за те грехи, которые ты скрываешь, ты вполне можешь попасть на костер, если не будешь осторожна.

Иммануэль поняла, что Джудит, видимо, не знает об опасности, в которой она находится, и что пророку известно о ее связи с Эзрой. Джудит ни за что не стала бы тратить время, препираясь с Иммануэль в коридоре, если бы сознавала, какие ей грозят неприятности. Эта избалованная девчонка слишком привыкла всегда получать желаемое и теперь не могла и представить, что однажды что-то может пойти против ее воли. Вероятность того, что ее уличат в обмане, казалась столь малой, столь непостижимой, что такая мысль даже ни на минуту не приходила ей в голову.

– Зря ты думаешь, что из нас двоих опасность грозит именно мне.

Впервые на ее памяти – впервые, возможно, за все шестнадцать лет, что Иммануэль была с ней знакома – Джудит выглядела по-настоящему растерянной. На ее лице, чередой быстро мелькающих теней, отразилась целая гамма эмоций, от гнева до страха и сомнения. Она открыла рот, чтобы ответить на предупреждение Иммануэль или, возможно, потребовать объяснений, когда в конце коридора распахнулась дверь. Обе девушки тут же обернулись и увидели, как оттуда вышел высокий бледный мужчина. Слуга, если судить по его грязным сапогам и блузе. В петлице на его ремне висели священный кинжал и небольшой железный молоток чуть длиннее ладони Иммануэль. Единственным, что как-то указывало на его статус, был символ стражи пророка, вышитый в правом уголке на его блузе.

Мужчина улыбнулся им, но в этой улыбке не было и намека на теплоту.

– Прошу прощения, госпожа. Ваш супруг желает говорить с вами.

Джудит перевела взгляд со слуги на Иммануэль, а затем снова на слугу.

– Прошу за мной, – в его голосе зазвучало нетерпение.

Глаза Джудит внезапно наполнились слезами, она задрожала. На один безумный миг Иммануэль захотелось потянуться к ней, словно она могла как-то избавить ее от участи, ожидавшей в конце коридора в лице этого странного, ухмыляющегося человека.

Но тут Джудит двинулась вперед, медленно и тяжело, в то время как бархатные юбки волочились за ней по полу. От Иммануэль не укрылся ужас в глазах девушки, когда она переступила через порог к ожидавшему ее мужчине, а потом она завернула за угол и исчезла.

Мы разбивались, чтобы быть вместе. Мои осколки совпадают с твоими осколками, и то, что от нас осталось, стало больше, чем сумма того, чем мы были раньше.

Иммануэль нашла Эзру у ворот, выходивших к восточным пастбищам. Он стоял рядом с тополем, под сенью которого немногим ранее читал книгу. Здоровой рукой он держал под узду высокого черного скакуна, а раненой – сжимал влажную от крови тряпку, чтобы остановить кровотечение.

– Почему так долго? – недовольно поинтересовался он.

Иммануэль заставила себя оторвать взгляд от его руки.

– Твоя очаровательная госпожа перехватила меня в коридоре. Ей приспичило пообщаться.

– Да, Джудит, – вдруг вспылила Иммануэль. – А что, всех уже и не упомнишь?

Эзра нахмурился. Он протянул ей здоровую руку и кивнул на телегу.

– Залезай. Отвезу тебя домой.

Иммануэль не сошла с места.

– Что вас с ней связывает?

– Тебя и Джудит. Что вас связывает?

– Ничего не связывает.

Иммануэль с трудом сдержалась, чтобы не скрестить руки на груди.

– Я видела, как вы целовались, и не было похоже, что это случилось в первый раз.

Эзра крепче стиснул тряпку, и у него на скулах заходили желваки.

– Нет, не в первый. Но в последний.

Иммануэль знала, что ей пора прикусить язык и оставить в покое Эзру со всеми его грехами. Но потом она вспомнила об этом странном, ухмыляющемся мужчине в коридоре, и о выражении ужаса, застывшем на лице Джудит, когда та шла ему навстречу. Ярость переполнила ее, и слова вырвались наружу прежде, чем она успела себя остановить.

– Зачем вообще было начинать? Девушек сжигали на кострах и за меньшие грехи, чем те, что вы совершали вместе. Мой родной отец сгорел за меньшие преступления.

Во всяком случае, у Эзры хватило совести устыдиться.

– Иммануэль…

– Ты знал, чем это грозит. Ты не мог не знать.

– Знал. Мы оба знали.

– Тогда зачем? – спросила она и указала на его руку. – Зачем рисковать всем?

– Ты не поймешь.

На ум Иммануэль невольно пришли мысли об отце. Она представила их тайные встречи с ее матерью – такие же, как встречи Эзры с Джудит. Она подумала обо всем, что они поставили на кон друг ради друга: свое счастье, свою веру, любую мало-мальскую надежду на будущее.

– Ты прав, – сухо отозвалась Иммануэль. – Мне никогда не понять, как люди могут сознательно причинять боль тем, кого якобы любят.

– Я не люблю Джудит, и она не любит меня. Это не любовь. Это другое.

– Со стороны выглядело иначе.

– Что ж, не всегда все обстоит так, как выглядит со стороны, – протянул он устало. – Знаешь, Иммануэль, если ты искала историю о любви, утрате и разбитом сердце, взяла бы книгу из библиотеки. Между нами с Джудит не было ничего подобного.

– Тогда вообще чего все это ради?

– Закроем эту тему, – он кивнул в сторону повозки. – Поехали.

– Я пойду пешком.

– Нет, не пойдешь, – возразил Эзра и отвернулся, начиная запрягать коня в телегу. Он возился с пряжками, морщась каждый раз, когда приходилось орудовать раненой рукой. – Слушай, я ответил на все твои вопросы, на какие только мог ответить. Я солгал отцу, чтобы провести тебя в библиотеку, нарушив по меньшей мере половину параграфов Вефильских Предписаний. Поэтому, если ты будешь так любезна и позволишь мне проводить тебя домой, я буду тебе за это очень признателен. Тебя устраивает такой вариант или ты предпочтешь, чтобы я встал на колени?

Она обогнула его стороной.

– Я предпочту пройтись пешком.

– Черт тебя дери, Иммануэль!

Она молниеносно развернулась к нему, глубоко взрыв землю каблуками.

– Какие грязные выражения для сына пророка!

– Это грязный мир, – парировал он. – Именно поэтому я бы очень хотел, чтобы ты позволила мне проводить тебя домой.

В высокой траве тихо подвывал ветер.

Иммануэль снова скосила взгляд на руку Эзры. Тряпка в его кулаке почти насквозь пропиталась кровью, и хотя он сохранял невозмутимое выражение лица, Иммануэль понимала, как ему должно быть больно. Еще бы, с такой-то раной. И это не говоря уже о ранах куда более глубоких – невидимых ранах, которые нельзя залечить бинтами и мазями.

– Дело в твоем отце? – тихо спросила она.

Эзра не смотрел на нее, но его пальцы крепче сжали тряпку.

– Залезай в телегу. Солнце скоро сядет.

– Ты не ответил на мой вопрос о вас с Джудит.

– И не собираюсь, – он похлопал ладонью по сиденью. – Лезь. Быстрее.

– Ответь, и я подумаю.

Эзра плотно сжал челюсти, и на долю секунды Иммануэль подумалось, что они оба так и останутся стоять там как вкопанные, пока на смену ночи не придет рассвет, и у них не отнимутся ноги. Однако, к ее удивлению, Эзра сдался первым.

– Люди совершают глупые, безрассудные поступки, когда отчаянно пытаются убежать от себя, – он вздохнул и повесил голову. – Как бы некрасиво это ни звучало, правда иногда такова.

С минуту Иммануэль молча изучала его. А потом забралась в повозку.

Какое-то время они ехали в тишине. Пока миновали Святые Земли, закат растворился в ночи, а между деревьями протянулись тени. На подъезде к Перелесью Иммануэль достала из кармана сумки рулон бинтов. Поддавшись на уговоры, Эзра позволил ей взять его руку и убрать тряпку с раны. Порез выглядел жутко и был таким глубоким, что требовались швы, но Иммануэль постаралась наложить бинты потуже, очень стараясь остановить кровотечение. Ухаживая за раной, она думала об иронии судьбы. Каких-то несколько недель назад она и сама залечивала похожую рану. Возможно, у них с Эзрой было больше общего, чем ей казалось. Не в этом ли крылась причина дружбы, которая, как ей казалось, зарождалась между ними? В их общей боли?

Холодный, пронизывающий ветер налетел с севера и пронесся по кронам деревьев. Конь, встрепенувшись, дернулся в сторону, и Эзре пришлось натянуть поводья и успокаивать животное, перекрикивая рев ветра.

Иммануэль повела плечами и вцепилась в край сиденья. Эзра, не отрывая глаз от далекой темноты, убрал одну руку с поводьев и потянулся в кузов повозки, извлекая оттуда одеяло.

– Спасибо, – отозвалась она, по плечи кутаясь в одеяло.

– Не стоит благодарности.

– И все-таки.

Дорога до Перелесья заворачивала на восток, пересекая самое сердце Вефиля. Когда они в очередной раз приблизились к опушке Темного Леса, чары этого места как будто окрепли. Иммануэль задумалась, возможно ли, что Отцова сила взывает к Эзре так же, как взывает к ней лес? И в то время, как ее тянет к тьме, его тянет к свету?

Эзра взглянул на нее краешком глаза.

– Что такое?

Она вспыхнула, смущенная тем, что он заметил ее пристальный взгляд.

– Да ничего, просто… короче, мне стало интересно…

Он усмехнулся, явно забавляясь ее лепетом.

– Рассказывай.

– Ты всегда чувствовал, что пророчество – твое призвание?

Эзра отрицательно покачал головой.

– Я никогда не хотел быть преемником. Я хотел путешествовать, хотел покинуть пределы города.

– Но зачем?

– Потому что мир не заканчивается одним Вефилем. Дикие леса не бесконечны. За ними есть жизнь. Непременно должна быть.

– Ты имеешь в виду языческие города?

– Можно и так их назвать. Но до того, как Форд построил стену, эти языческие города были нашими союзниками.

– Но это было много веков назад.

– Знаю, – сказал Эзра, не сводя глаз с горизонта. – Поэтому я и хотел уехать – разобраться в том, что случилось, выяснить, одни ли мы здесь.

Она непонимающе нахмурилась. На правах преемника, Эзра был одним из немногих вефилян, кому дозволялось открывать Священные Врата и пропускать через них людей. По всему выходило, что если бы он действительно хотел покинуть Вефиль, то давно бы уже это сделал.

– Почему ты не можешь просто взять и уйти?

Вместо ответа Эзра вынул из кармана кинжал. Иммануэль отметила, что он еще не почистил лезвие, и то до сих пор было покрыто его запекшейся кровью.

– Мне было сказано, что мое место здесь.

Они снова замолчали. Когда они въехали в Перелесье, повозка, гремя колесами, покатилась по выбоинам и лужам крови. В непроглядной темноте не было видно ни зги, однако Иммануэль слышала тихое шуршание ветра в ветвях западного леса.

– Завтра можем подняться на соборную колокольню, – заявил Эзра, нарушая молчание. – Во второй половине дня у меня встреча с апостолами, но утром я свободен.

Его предложение удивило ее не только своей дерзостью, но и тем, что оно вообще прозвучало. Когда Эзра вскользь упомянул, что сводит ее на колокольню, Иммануэль ни на секунду даже в голову не пришло, что он собирался выполнить это обещание. И все же, как бы ни заинтриговало ее это приглашение, она отрицательно покачала головой.

– Я не могу.

– У тебя другие планы? – спросил Эзра, и у Иммануэль возникло странное ощущение, что за этим вопросом крылось что-то другое, что-то важное, хотя она и не могла точно сказать, что именно.

– Я иду в Темный Лес.

Как только признание вырвалось из нее, она задалась вопросом, что побудило ее сказать правду. Наверное, какая-то крохотная и безвольная частичка Иммануэль хотела произвести на Эзру впечатление… и она презирала себя за это.

Но, к ее удивлению, Эзра отреагировал на ее откровение относительно ровно.

– Я думал, ты боишься леса.

– Да, боюсь. Как боялся бы любой здравомыслящий человек, – ответила Иммануэль. И хотя это было правдой, она пришла к осознанию, что страх не являлся достаточным оправданием, чтобы не делать того, что сделать необходимо. Для Иммануэль, которая никогда не отличалась особой смелостью, это была странная мысль. Но за дни, прошедшие с начала кровавого бедствия, она начала по-своему набираться храбрости. Ей нравилось это чувство. – Есть вещи, которые должны быть сделаны, несмотря на то, пугают они меня или нет.

Эзра придвинулся к ней ближе, чуть запрокинув голову, и она видела по глазам, что он пытается разгадать ее, вытащить из нее правду.

– Что могло понадобиться такой девушке, как ты, в ведьмином лесу?

Лгать ему Иммануэль не видела смысла.

– Я хочу остановить кровь, – просто сказала она. – И мне кажется, я знаю, как это сделать.

Иммануэль ожидала, что он рассмеется, обратит ее слова в шутку, но ничего подобного не произошло.

– Встретимся на рассвете у колодца.

Настала ее очередь удивляться.

– Ты со мной никуда не пойдешь.

– Еще как пойду, – ответил Эзра, как будто речь шла об уже давно решенном деле. – Ни за что не позволю тебе идти в Темный Лес в одиночку.

– Но мужчинам опасно ходить по лесу, – сказала Иммануэль, припоминая байки, которые рассказывала ей в детстве Марта в предостережение о лесе и о живущем там зле. И она не раз упоминала, что в Темные Дни мужчины, осмелившиеся войти в лес, нередко возвращались оттуда, попав под чары лесного ковена и начисто лишившись рассудка.

– Досужие суеверия, – отмахнулся Эзра.

Когда-то Иммануэль и сама так думала, но это было до ее встречи с лесными ведьмами. Но теперь она знала, что Темный Лес таил в себе реальные опасности, и хотя она была готова рискнуть собственной жизнью, чтобы остановить бедствие, ею же начатое, она отказывалась рисковать еще и жизнью Эзры.

– Это слишком опасно. Поверь мне. К тому же, ты человек церкви, а лес особенно враждебен к вашей братии.

Он закатил глаза.

– Это ложь, придуманная язычниками в древние времена, чтобы не подпускать вефильских солдат к своим границам.

– Неправда. То, что ты не видел ужасов Темного Леса своими глазами, не значит, что они выдумка. Этот лес опасен, и если твоя жизнь тебе дорога, то лучше держись от него подальше.

Эзра собирался ей ответить, но тут конь громко заржал, и повозка так сильно накренилась вправо, что Иммануэль точно свалилась бы наземь, если бы Эзра не подхватил ее за талию.

Впереди, посередине дороги, стояла собака. Огромное, облезлое создание рычало, а в его глазах отражался свет фонарей, покачивавшихся на повозке. Собака клацнула на коня зубами – из ее пасти сочилась кровавая пена.

Эзра передал вожжи Иммануэль.

– Подержи их и не двигайся с места.

– Но твоя рука…

– Я в порядке.

Он повернулся к кузову повозки и достал из-под вороха сена ружье.

– Ты же не…

– У нее бешенство, – бросил он, спрыгивая с повозки.

Вскинув ружье, он двинулся к собаке. Та зарычала при его приближении, низко прижимаясь к земле.

Лошадь взбрыкнула, и Иммануэль дернула за поводья с такой силой, что чуть не ободрала ладони.

Эзра приложил ружье к плечу.

Пес бросился на него.

Темноту расколол хлопок пули, вырвавшейся из ствола. Собака пошатнулась на подкосившихся лапах и замертво рухнула на дорогу.

К горлу Иммануэль подступила горечь, но она подавила тошноту, когда Эзра вернулся на свое место и прислонил ружье к скамье. Он забрал поводья из ее дрожащих рук и дважды ими щелкнул, подгоняя лошадь, пока окровавленный труп собаки не остался позади. Ни он, ни Иммануэль не произнесли ни слова.

Еще через несколько минут их повозка проехала поворот и покатила по длинной ухабистой дороге, которая вела к землям Муров. Вдали замаячили огни ее дома, виднеясь сквозь колышущийся пырей.

Когда они подъехали, Эзра сказал:

– Ну так что, утром? На рассвете?

Иммануэль пробормотала какое-то ругательство себе под нос, но уступила, понимая, что спорить тут бесполезно.

– Будь на месте до восхода солнца. И винтовку свою захвати. Она может тебе пригодиться.

Эзра с самодовольным видом щелкнул поводьями.

– Встретимся у колодца.

Иммануэль кивнула. Но тут она кое-что вспомнила.

– Зачем твоему отцу понадобились имена?

– В Обители пророк попросил тебя собрать имена всех женщин и девушек в Вефиле. Для чего?

Эзра не без колебаний ответил:

– Говорят, что проклятие может исходить только из уст женщины. Из уст ведьмы.

Проклятие. Вот оно что. Значит, правда вышла наружу.

– Так он считает, что это проклятие?

– Ну, уж точно не благословение, – сказал Эзра. – Как еще это можно назвать?

Иммануэль снова подумала про собор, про витраж, изображавший сожжение и истребление легионов Матери. Про девушку с кляпом во рту, закованную в колодки на рынке. Про толпы зевак и пылающие костры. Про Лию, недвижимо лежащую на алтаре, кровь, затекающую ей в уши, и клинок, поднесенный ко лбу. Про юных девушек, которых выдавали замуж за мужчин, годившихся им в дедушки. Про голодающих попрошаек с Окраин, ждущих подаяния у обочины. Про взгляд пророка, который ощупывал ее, задерживаясь там, где не должен был.

Иммануэль ответила на вопрос Эзры глухим шепотом:

– Наказание.

Когда лес голоден, накормите его.

На следующее утро Иммануэль проснулась еще до рассвета и отправилась в пустую мастерскую Абрама за амуницией. Порывшись в его инструментах, она остановила свой выбор на толстом мотке веревки (достаточно длинной, чтобы опоясать весь дом по периметру и еще бы осталось), рулоне чистой марли и самом остром ноже Абрама для резьбы по дереву. Веревка была довольно тяжелая и даже перевешивала, но Иммануэль кое-как пристроила моток на плече и побежала паровыми полями к огороженному загону, куда овец запирали на ночь. Она второпях выпустила их на пастбище, где они будут пастись под бдительным присмотром батрака Джозайи все время ее отсутствия.

Разобравшись со стадом, Иммануэль отправилась к колодцу на восточной окраине пастбища и стала ждать Эзру. Чтобы скоротать время, она листала дневник матери, снова возвращаясь к рисункам ведьм, и внутренне готовилась к тому, что ей предстояло сделать. Если все пойдет по плану, она отыщет пруд, войдет в воду и принесет свою жертву, и к тому времени, когда она выйдет из Темного Леса, с кровавым бедствием будет покончено. Она лишь молилась, чтобы дневной свет смог удержать ведьм Лилит на расстоянии.

В нескольких ярдах от нее показался Эзра, спустившись на пастбище с вершины холма. Он был одет в рабочую одежду, руку ему забинтовали несколькими полосками свежей белой марли, а за его плечом на кожаном ремне висело ружье.

Иммануэль нахмурилась, поглядев на солнце. Был почти полдень.

– Опаздываешь.

Овцы бросились врассыпную, когда Эзра двинулся стаду наперерез. Подойдя к ней совсем близко, он остановился. Он выглядел уставшим – вероятно, после ночи, проведенной за конспектированием переписи.

– А ты читаешь запрещенную литературу.

Иммануэль захлопнула дневник и поспешно сунула его в свою сумку.

– Откуда ты знаешь, что она запрещенная?

– У тебя виноватый вид. Никто не выглядит виноватым, читая книги, одобренные Предписаниями, – он кивнул на моток веревки у ее ног. – А это еще зачем?

– Рыбу ловить, – сказала она и, встав, отряхнула юбки. – Ну что, идем?

Эзра пошел первым, пробираясь сквозь волны высокой травы к границе леса. Иммануэль нырнула за ним в кустарники, ненавидя себя за то, как на душе сразу стало легче, когда вокруг нее сомкнулись деревья. В лесу сегодня было особенно красиво. Солнечный свет просачивался сквозь листву и брызгами ложился на узкую тропинку, стелившуюся через лесную чащу.

Никогда еще лес не казался ей таким живым и ласковым. Эта картина резко контрастировала с Вефилем, где все сейчас увядало и умирало. Здесь, в Темному Лесу, возникало чувство, что кровавое бедствие было не более, чем смутным и далеким кошмаром. Если бы не проблески красной реки среди деревьев, и не налитые кровью рытвины в тропе, Иммануэль могла бы решить, что зараза не распространилась за черту Вефиля.

Но реальность изумляла еще больше. В отличие от Вефиля, истерзанного последствиями этого кошмара, здесь все благоденствовало. Лес был словно напоен кровью. Деревья цвели буйным цветом, на ветвях густо распускалась молодая поросль. Кусты ежевики разрослись так буйно, что заползали на тропинку, порой затрудняя проход. Могло даже показаться, что сам лес рос вширь, выходя за извечные пределы.

Возможно, это и было целью кровавого бедствия, и ведьмы задумали таким образом захватить господство над Вефилем? Неужели Лилит пыталась вернуть себе все, что у нее отняли столько лет назад?

Эзра оглянулся на Иммануэль.

– Ты утверждаешь, что боишься Темного Леса, но явно чувствуешь себя здесь как дома.

И он был прав, отчасти. Что-то в Темном Лесу заставляло ее чувствовать, как будто она становилась собой, когда входила в него, и переставала, когда выходила. Но, конечно, это могли быть и просто ведьминские фокусы.

– А ты довольно напряжен, хотя утверждаешь, что не боишься.

– Если ты готов к самому худшему, тебе уже просто нечего бояться.

– Так вот что ты ожидаешь здесь найти? – спросила Иммануэль, поднырнув под дубовую ветку. Ее слегка грызла совесть за все, что она от него утаила. – Самое худшее?

– Может быть, – ответил он. – Я хоть и не верю в сказки про ведьм, но знаю достаточно, чтобы понимать, что от Темного Леса нельзя ожидать ничего хорошего.

Слова задели за живое, и Иммануэль вскоре поняла, почему: в каком-то смысле, она сама была родом из Темного Леса. Здесь она росла в чреве матери, и это место стало ее первым домом, хотела она признавать это или нет.

Эзра снова повернулся к ней.

– Ты не согласна?

– Не знаю, – сказала она, подходя к нему на шаг ближе, вдвое сокращая то небольшое расстояние, что до сих пор разделяло их. – Но мне нравится думать, что хорошие вещи могут случаться и там, где этого меньше всего ожидаешь.

Эзра поднял здоровую руку над головой, хватаясь за ветку, и слегка повис на ней. Они стояли близко – неподобающе близко по меркам Вефильских Предписаний. Но сейчас они были не в Вефиле, и закон не имел власти над Темным Лесом.

Тишину нарушил Эзра, заговорив с напряжением в голосе:

– А ты не так проста, как кажешься, ты в курсе?

Иммануэль вздернула подбородок, чтобы рассмотреть Эзру как следует. Рот его был приоткрыт, и солнечный свет играл на щеках, оставив теням скулы и подбородок. Их разделяло расстояние едва ли больше мизинца, но Иммануэль ничего сейчас так не хотелось, как сократить его. Но она не решалась отпустить себя. Она не могла.

– Мне говорили.

После они некоторое время шли молча. Иммануэль остро ощущала повисшую тишину и осторожную дистанцию между ними. Казалось, прошли часы, когда Эзра наконец остановился и указал на просвет между деревьями.

– Мы на месте.

Иммануэль обошла его спереди. И верно, пруд простирался прямо перед ней, широкой кровавой раной посреди леса. Обступавшие его деревья стали гораздо выше, чем помнила Иммануэль, они тянулись корнями в глубь пруда, утопая в крови, упиваясь ею. Стоял такой вязкий и приторный гнилостный запах, что Иммануэль чуть не задохнулась.

Она повернулась к Эзре, сбросила с плеча моток веревки и опустила сумку на землю.

– Закрой глаза и отвернись.

Иммануэль подняла подол юбки до колен и посмотрела на него через плечо. Песнь леса казалась дразнящей. Она звучала в быстром ритме ее сердцебиения, в свисте ветра, в глухом топоте сапог Эзры по земле, когда он придвинулся ближе.

– Глаза закрой, – напомнила она.

На этот раз Эзра повиновался, закрыв глаза и задрав лицо к кронам деревьев.

– Почему у меня такое чувство, что у тебя на уме очень плохая затея, которая попирает все догматы церкви?

– Понятия не имею, – она прервалась, чтобы сбросить сапоги. – Быть может, потому, что ты – плохой, попирающий догматы преемник, которому по душе такие затеи?

Она не смотрела на него, но слышала улыбку в его голосе, когда он ответил:

– Думаешь, я плохой преемник?

– Думаю, что ты себе на уме, – она стянула с себя платье, и оно невесомо упало к ее ногам. Быстро сложив одежду, Иммануэль подобрала с земли веревку и обвязала один конец вокруг своей талии. Когда веревка была надежно закреплена, она подошла к Эзре и сунула свободный конец в его здоровую руку. – Держи это и не отпускай.

Эзра развернулся к ней лицом, и в его глазах что-то вспыхнуло, когда он проследил взглядом от веревки в своей руке до ее талии. Сорочка Иммануэль вдруг показалась ей тонкой, как утренний туман.

– Я же просила закрыть глаза.

Эзра перевел взгляд на пруд и снова повернулся к ней. Она могла поклясться, что он выглядел немного… взволнованным.

– Ты же не станешь…

– Я должна. Кровавое бедствие не закончится, если я этого не сделаю.

– Что за глупости, – Эзра замотал головой. До этого момента он соглашался потакать ее причудам, но сейчас чаша его терпения была переполнена. – Если тебе так неймется, чтобы кто-то вошел в этот пруд, пусть это буду я. А ты держи веревку.

Иммануэль отрицательно покачала головой.

– Это нужно сделать мне.

– Но почему? – раздраженно, сердито даже, спросил он. – Какое отношение пруд имеет к кровавому бедствию? Я не понимаю.

– Сейчас у меня нет времени все тебе объяснять, а даже если бы и было, сомневаюсь, что ты бы мне поверил. Но сейчас это неважно. Ты здесь потому, что сам так захотел, поэтому либо помогай мне, либо уходи – твой выбор. Я прошу только об одном: не затягивай, и постарайся без лишнего шума. Я сохранила твои секреты, и ты сохрани мои.

Эзра в нерешительности сжал челюсти.

– Это пустая затея.

– Просто держи веревку, – сказала она и наклонилась, чтобы достать из рюкзака нож Абрама. – Сделаешь это, и беспокоиться будет не о чем.

– Но вода заражена.

– Ну, я же не собираюсь ее пить. Я прикинусь рыбкой и поплыву. Веревка у тебя. Если что-то пойдет не так, если я слишком долго пробуду под водой или начну сопротивляться – тащи меня на берег. Делов-то.

Эзра крепче сжал веревку.

– Хорошо. Но если хоть что-то пойдет не так, даже если ты просто слишком резко хлопнешь рукой по воде, я в ту же секунду вытягиваю тебя обратно.

– Договорились.

С ножом в руке Иммануэль начала спускаться к берегу. Холодная, кроваво-черная грязь засасывала ее ступни, просачиваясь между пальцами, и от соли щипало мозоли. Подавив приступ тошноты, она вошла в воду по щиколотки, по колени, по пояс, морщась, когда студеная кровавая жижа коснулась ее живота и промочила сорочку. Переведя дыхание, чтобы собраться с силами, она двинулась дальше, глубже погружаясь в кровавую воду. Когда ее нижняя губа едва торчала над поверхностью воды, Иммануэль зажмурилась и зашептала молитву Темному Лесу.

– Я не называю своего имени, потому что оно уже известно тебе. Я давно слышу, как ты зовешь меня, – она замолчала на мгновение, приподнимаясь на цыпочки, потому что удерживать голову над поверхностью становилось трудно. – Я пришла к тебе от лица всего Вефиля, чтобы просить… нет, молить о прекращении тех бедствий, что взяли свое начало здесь, несколько недель тому назад. Прими эту жертву. Прошу тебя.

С этими словами она поднесла нож к предплечью и сделала глубокий надрез.

Когда ее кровь смешалась с кровью пруда, на лес налетел могучий ветер, клоня к земле молодые сосны. От середины пруда пошла сильная рябь, как будто кто-то бросил булыжник на глубину. Волны, одна за другой, разбивались о берег, и Иммануэль зарылась ногами в грязь, чтобы ее не снесло течением.

Эзра дважды дернул за веревку, и Иммануэль обернулась на него через плечо. Он снова потянул, уже сильнее, и позвал ее, стараясь перекричать рев ветра. Но не успела она ему ответить, как чья-то ледяная рука обвилась вокруг ее щиколотки и утащила под воду.

Женщина – создание хитроумное. Сотворенная по образу и подобию Матери, она и созидает, и разрушает. Она добра, пока не станет жестокой, и покорна, пока не станет беспощадной.

В подводной мгле плавала ведьма воды. Резвая, как пескарь, она кружила вокруг Иммануэль, пока та металась и вырывалась, стараясь не утонуть. Ведьма склонила голову набок, подплыла ближе, так что они оказались почти нос к носу. Вдруг ее лицо исказила гримаса, уста разверзлись, и когда она взвыла, кровь запузырилась вокруг, и большие черные силуэты стали подниматься из темноты омута.

Иммануэль забилась в истерике, чуть не захлебнувшись от испуга. Силуэты принадлежали женщинам и совсем юным девочкам. Некоторые были одного возраста с Онор, некоторые даже младше. Они приближались, и Иммануэль увидела, что все эти женщины, каждая по-своему, были сильно изувечены, немногим отличаясь от трупов, подхваченных течением. У одной из них было перерезано горло. У другой вокруг шеи болталась петля. У третьей распухшее лицо превратилось в сплошной синяк, почти не оставляя в ней сходства с человеком. Четвертая бережно, как младенца, прижимала к груди собственную отрубленную голову. Все больше и больше душ поднималось со дна омута, пока мертвые не заполонили собой все вокруг.

Послышался звон, словно на глубине кто-то забил в соборный колокол. Мертвые зашевелились и снова растворились в темноте.

А затем в мутной мгле показалось новое лицо.

Нет, не он.

Иммануэль знала это лицо по статуе на рыночной площади и по портретам на стенах собора и Обители.

Первый пророк, Истребитель Ведьм, Дэвид Форд.

Губы Форда растянулись в жутком оскале, его рот широко разверзся, словно он намеревался проглотить ее целиком. Он сделал глубокий вдох, и по пруду разнесся протяжный крик.

А потом из темноты возник огонь.

Пламя охватило пруд и набросилось на женщин. Их крики слились в нестройный хор, к которому примешивался глубокий раскатистый хохот Дэвида Форда. Женщины метались и рыдали, одни взывали к матерям, другие – к милосердию. Но огонь не щадил никого.

Иммануэль тянулась к ним, хотела взять их за руки, не зная, как еще помочь, но веревка на поясе не пускала, и узел впивался в живот. Иммануэль не сдавалась, устремляясь туда, к этим женщинам и девочкам, вокруг которых бушевал огонь.

Очередной рывок веревки вышиб из нее дух. Она вдохнула, и в рот ей хлынула кровь. В подводной мгле пруда она до сих пор слышала крики Далилы.

Иммануэль не помнила, ни как она вынырнула из пруда, ни как ее вытаскивали на берег. Только что она тонула в кровавом омуте, а в следующее мгновение уже лежала на спине, таращась на верхушки деревьев. Она села, перекатившись на колени, и ее вырвало. Кровь пополам с желчью брызнула на берег. Лишь после того, как отступила вторая волна тошноты, она подняла голову и прищурилась, вглядываясь в сумеречные тени. Она могла поклясться, что день едва перевалил за середину, когда Далила утащила ее на глубину. Сколько же времени она провела под водой?

Видения из пруда снова нахлынули на нее: женские силуэты, мольбы, крики, огонь. Не все эти женщины и девушки были ведьмами, а некоторые вовсе не доросли ни до каких религиозных практик. Но все они стали жертвами, безвинно пострадавшими от рук Дэвида Форда и его братии, которые, прикрываясь святым делом очищения от скверны, хладнокровно их убивали. Священное Писание всегда преподносило эти конфликты как сражения и войны, но на деле они оказались обыкновенной резней.

Чудовищное откровение, но Иммануэль пришлось отодвинуть его на задний план. Сейчас ей нужно было сосредоточиться на проклятиях, ведьмах, возвращении в Вефиль и… Эзре.

Иммануэль подняла голову, стараясь найти его взглядом, и встала с земли на подгибающихся ногах. Но на берегу, там, где она видела его в последний раз, Эзры не оказалось. И веревку вокруг ее пояса ничто не держало.

Она поплелась вперед, выкрикивая его имя, но он не откликался.

А потом, когда Иммануэль шла вдоль берега, она заметила его в камышах. Она бросилась к нему, спотыкаясь на бегу, и упала на землю рядом с ним. Эзра не двигался, лежа с распахнутыми глазами, и его расширенные зрачки почти закрывали собой радужку. Нос и рот были вымазаны в крови, но Иммануэль не знала, его ли это кровь или кровь из пруда. Рана на ладони кровоточила, бинты порвались, и швы разошлись от трения о веревку, которую он до сих пор сжимал мертвой хваткой. А его конечности… Эзра был связан по рукам и ногам колючими ветками и корнями деревьев, намертво пригвоздившими его к земле.

В нескольких футах от места, где он лежал, в камышах бесполезно валялось его ружье, металлическое дуло которого было скручено в узел, словно сделанное из проволоки.

Иммануэль попыталась сорвать с него растительность, изодрала руки в кровь о ветки ежевики, но лес держал Эзру крепко, и как ни старалась, она не могла его освободить. В отчаянии она схватилась за нож Абрама и принялась рубить спутанные колючки и корни, усердно высвобождая его руки.

Эзра потянулся к ней, но его рука застыла в воздухе на полпути. Он смотрел на нее в каком-то немом изумлении, и его взгляд казался отсутствующим и расплывчатым, как будто он видел перед собой не ее одну, а нечто большее. Но чем дольше он на нее смотрел, тем отчетливее менялось выражение его лица: изумление уступило замешательству, замешательство – страху, а страх – неприкрытому ужасу.

В лесу что-то переменилось.

В воздухе похолодало. В пруду забурлило, мелкие волны забились о кровавые берега. Над головой заклубились темные тучи, штормовой ветер завыл в кронах деревьев. Несколько ворон взмыли в небо, улетая на восток, и ветер разбушевался, терзая деревья и низко клоня их к земле.

Иммануэль резала корневища ножом Абрама, стараясь не терять ни секунды. Сражаясь с колючками вокруг его лодыжек, она изранила в кровь и свои ладони.

– Все будет хорошо. Я тебя освобожу. Потерпи еще немного, я почти… Эзра?

Он смотрел на нее так, словно видел впервые в жизни… Нет, хуже: он смотрел на нее, как на врага. Он перестал бороться с корнями и ветвями, обездвижившими его, и начал бороться с ней, кидаясь на нее и крича, чтобы она держалась от него подальше.

Но Иммануэль отказывалась идти на попятную. Она продолжала упрямо рубить ветки, освобождая его из цепких лап Темного Леса, даже теперь, когда он метался и вырывался, словно ее прикосновение обжигало его. И едва Иммануэль перерезала последнее корневище, мешавшее ему двигаться, Эзра набросился на нее и тотчас вцепился ей в горло, так что она не успела даже вскрикнуть.

Его пальцы, скользкие от грязи и крови, глубоко впились во впадины по бокам ее шеи, напрочь перекрывая дыхание. Иммануэль пыталась разжать их, хваталась за его руку, плечи, рубашку. Безрезультатно. Эзра держал ее мертвой хваткой, которая с каждой секундой становилась только крепче. У нее пропал слух, потом подвело зрение, и глаза начала застилать черная пелена. В эту минуту она поняла, что сейчас умрет здесь, в лесу, от руки юноши, которого хотела бы называть своим другом.

В порыве отчаяния Иммануэль подняла нож Абрама и приставила его к груди Эзры. Острие лезвия впилось в ложбинку между его ключицами. На какое-то мгновение они оба застыли в этом положении и не смели пошелохнуться: Эзра, обхвативший Иммануэль за горло, и Иммануэль, державшая нож у его горла.

Но как только она начала терять сознание, взгляд Эзры прояснился. В нем промелькнуло осознание, а следом – ужас.

Он отпустил ее.

Иммануэль попятилась от него, хватая ртом воздух, и выставила нож перед собой, приготовившись пустить его в ход, если он снова бросится на нее.

Но Эзра успел лишь пробормотать ее имя, как вдруг его конечности скрутила долгая судорога. Он забился в конвульсиях, до хруста вращая головой и выгибая спину под таким углом, что Иммануэль испугалась, как бы его позвоночник не переломился надвое. И каким-то чудом, несмотря на столь мучительный припадок, Эзра… разговаривал, цедя молитвы и катехизисы, псалмы и притчи, и незнакомые строки Писания, которых Иммануэль никогда прежде не слышала. И только в этот момент она наконец осознала то, чему стала свидетельницей: это было видение – первое видение Эзры.

По лесу пронесся ураганный ветер. Низко склонились сосны, задрожали верхушки деревьев. Пока Иммануэль натягивала платье, она лихорадочно соображала, что ей делать дальше. Ее первая мысль была эгоистичной: не рисковать новым нападением и оставить Эзру здесь. Пусть сам ищет выход из леса. Но когда она уже собралась уходить, в ней взыграла совесть. Она повернулась к Эзре, который теперь, когда самая страшная часть видения осталась позади, неподвижно лежал на земле.

Либо они покинут этот лес вместе, либо не покинут его вообще.

Поэтому она усадила Эзру, подлезла под его руку, стиснула зубы и с огромным трудом выпрямилась, поднимаясь вместе с ним на ноги, после чего поволокла его к деревьям. Иммануэль пыталась звать на помощь, перекрикивая рев ветра, в надежде, что какой-нибудь охотник или полевой работник их услышит, но ее мольбы терялись в бушующей стихии. И она продолжала идти, хотя каждый шаг давался ей с трудом, и легкие горели от усилий.

Каждый раз, когда она делала два шага вперед, опушка Темного Леса как будто отползала на три назад, и Иммануэль прибавляла ходу, не обращая внимания на то, что темнота затапливала все вокруг, как вода. Вдалеке она едва могла различить яркую полосу – опушку леса, откуда сквозь деревья пробивался солнечный свет. Вот только, как бы странно и неправильно это ни звучало, несмотря на ее ужас и ее отчаяние, и несмотря на состояние Эзры, какая-то проклятая частичка ее души до безумия хотела остаться здесь.

Но Иммануэль так просто не поддастся искушению.

Не сейчас, когда от ее дальнейших действий зависела судьба Эзры.

Она заставляла себя идти вперед, шаг за шагом приближаясь к солнечному свету. А там, сделав последнее усилие над собой, вырвалась из леса и рухнула на колени на самой опушке. Она утянула Эзру за собой, и они упали вместе, больно ударившись о землю.

Иммануэль встала на четвереньки, перекатила Эзру на спину и откинула волосы с его глаз. Она приложила ладонь к его груди, но не услышала там сердцебиения.

Издалека, с пастбища их увидел батрак Джозайя и бросился к ним во весь опор, распугав стадо. Иммануэль обхватила голову Эзры ладонями и стерла грязь с его щек, умоляя его вернуться к ней.

Но он не ответил. И не шелохнулся.

Отец изольет дух Свой в плоть раба Своего, и паства будет звать его Пророком, ибо Он узрит дива небесные и станет говорить на языке ангелов. Тайны земли и крови откроются Ему, и он познает глас Отца своего.

Прошло девять дней, прежде чем Иммануэль услышала хоть какие-то новости об Эзре. Когда Джозайя поскакал за помощью к Амасу, он вернулся в сопровождении доброй половины конницы пророка. Иммануэль все это время оставалась на пастбище вместе с Эзрой, его голова покоилась у нее на коленях, а рядом Анна смачивала ему лоб влажной тканью в тщетной попытке облегчить мучительные видения. Глория плакала, стоя в нескольких ярдах от них, где мертвая высокая трава волнами колыхалась на уровне ее талии. А вдалеке с холмов на пастбище спускалась стража пророка.

Дальнейшее происходило стремительно. Во всяком случае, так казалось Иммануэль.

В одно мгновение голова Эзры лежала у нее на коленях, и он сжимал ее руку в своей, мучаясь вторым припадком. А в следующее – его уже уносили прочь безликие стражники пророка. Несколько из них остались на пастбище допросить Иммануэль. В ответ она скормила им немного лжи и немного полуправды. Достаточно, чтобы развеять их подозрения, не ставя себя под удар и не раскрывая страшной истины о том, что на самом деле произошло в этот день в Темном Лесу.

Иммануэль оставалось лишь надеяться, что если Эзра очнется… нет, когда Эзра очнется, он не выдаст ее лжи. Но даже в противном случае она бы не стала винить его. Только не после всего пережитого им в этом лесу.

Когда она наконец получила известие о состоянии Эзры, оно пришло в виде священного эдикта, доставленного из рук в руки одним из личных посыльных пророка. Хотя письмо было адресовано Абраму, он позволил Иммануэль сорвать печать и первой ознакомиться с его содержанием. Трясущимися руками она разломила восковую печать надвое. В письме сообщалось следующее:

С превеликой радостью мы спешим уведомить вас о том, что Эзру Чемберса посетило его Первое Видение. После восьми дней пребывания с Отцом посредством дара Провидения, он пришел в сознание и теперь восстанавливает здоровье в Обители перед мессой, которая состоится в наступающую субботу. Да здравствует Эзра Чемберс, преемник Священного Пророчества, и да благословит Отец его предшественника Гранта Чемберса в его последние дни.

C пожеланиями света,

В следующую субботу в церкви проводилось заклание в честь Первого Видения Эзры. Муры проснулись ни свет ни заря, оделись во все самое лучшее, по такому особому случаю не забыв отутюжить складки на юбках и начистить туфли. Они выехали в путь на рассвете и прибыли на место еще до того, как солнце осветило верхушки деревьев.

В соборе яблоку негде было упасть. В паре шагов от церковного двора вольно текла река. Большую часть крови с камней смыло течением, и вода очистилась до оттенка ржавчины. Кровавая зараза наконец миновала. Многие провозгласили это чудом – первым чудом Эзры.

Иммануэль обвела взглядом толпу во дворе, высматривая Лию. Она обратила внимание, что ее подруги не было видно среди жен пророка, которые понуро стояли на пороге собора, все одетые в одинаковые черные платья. Некоторые промакивали мокрыми носовыми платками опухшие глаза, без стеснения оплакивая то, чего им предстояло лишиться: мужа, отца, наставника. Теперь, когда Эзра обрел силу, пророку оставалось совсем недолго. Если слухи о его болезни окажутся правдивы, он не доживет и до Нового года.

Ударили в колокол, Иммануэль пересекла двор и, поднявшись по ступенькам, вошла в собор. Там она заняла место на скамье всего в паре футов от алтаря.

Люди набились на скамейки, жались друг к другу стоя, и в помещении было жарко. В воздухе густо висел запах пота и горящего фимиама.

Захлопнулись двери собора. Апостолы двинулись вдоль стен, попутно закрывая ставни на окнах. Следом за ними шел пророк, одетый в парадную сутану, шаркая по полу босыми ногами. Он сильно хромал, и складывалось впечатление, что каждый шаг давался ему со все большим трудом. Несколько раз он хватался за спинки скамей, для поддержки. Когда пророк тащился мимо нее, Иммануэль услышала тяжелое дыхание, глубоким хрипом вырывавшееся у него из груди. Было ясно, что от какой бы хвори он ни страдал, будь то подагра, лихорадка или какая-то иная, безымянная болезнь, его состояние стремительно ухудшалось.

Вслед за отцом вошел Эзра, замедлив шаг, чтобы не обгонять его. Они подошли к алтарю вместе и встали плечом к плечу, поворачиваясь лицом к пастве. Раздались редкие аплодисменты, но пророк поднял руку вверх, призывая к тишине.

Парадные двери снова распахнулись. По залу эхом разнесся стук копыт по мостовой, в то время как апостол Айзек внес в собор жертву. Это был маленький теленок, с большими карими глазами, как у олененка, у которого только начали проклевываться сквозь шкуру рога.

Онор вцепилась в юбки Иммануэль. Ей никогда не нравились заклания.

– Все будет хорошо, – прошептала Иммануэль, гладя ее по волосам.

Апостол Айзек втащил теленка на алтарь. Тот поскользнулся на липком камне, копытца под ним разъехались, ножки задрожали, пока он ловил равновесие. Айзек переместил руку теленку на бок и обхватил его ноги, укладывая плашмя животом на холодную алтарную плиту. Теленок послушно лег, слишком маленький и глупенький, чтобы почуять в воздухе запах смерти.

Пророк, с Эзрой под боком, вышел вперед, шурша по полу босыми ногами. Он занес клинок высоко над головой.

– За Эзру.

Паства в один голос ответила:

– Долгих лет царствования!

Через несколько часов после субботней мессы и заклания Иммануэль простилась с семьей и в экипаже Лии отправилась в Обитель. Стоило Иммануэль войти в галерею, как все взгляды оказались устремлены на нее. Вопреки ее первоначальным опасениям, Эзра, благослови его Отец, не выдал ее церкви. И даже напротив. Что бы он ни наплел, объясняя, как они оказались в тот день в Темном Лесу, это выставило ее в героическом свете. И теперь всем хотелось узнать историю бедной пастушки, которая вырвала преемника пророка из цепких когтей Темного Леса. Но Иммануэль устала от историй и вранья. И она, как могла, избегала любопытных взглядов, пока усаживалась на свое место за праздничным столом и вяло ковырялась в еде. Она старалась следить за ходом беседы, но когда разговор свернул к теме тягот деторождения, она потеряла интерес и стала блуждать взглядом по помещению.

Убранство галереи восхищало. Столы украшали венки из свежих роз, срезанных в оранжерее пророка. Вдоль стен на равных интервалах друг от друга стояли канделябры с Абрама ростом, и свет от них согревал лица гостей, которые болтали, поглощая горы мяса и картофеля. Теперь, когда кровавое бедствие закончилось, и приказ о нормировании пайков был отменен, вино и вода текли в изобилии.

В начале галереи стоял длинный дубовый стол, за которым восседал пророк. По левую руку от него сидела Эстер в бледно-сиреневом платье, а по правую – Эзра с остекленевшими и налитыми кровью глазами.

Пророк наклонился вперед, чтобы отрезать кусок мяса от жареной козы на блюде в центре стола. Орудуя ножом между костями, он обвел глазами гостей, пока не нашел среди них Иммануэль. Их взгляды встретились, и пророк отложил нож и с некоторым усилием поднял свой бокал, как бы поднимая тост за нее, что вслед за ним повторили и некоторые из собравшихся.

В ответ на этот жест Иммануэль смогла лишь коротко кивнуть. Она уставилась в тарелку, сглатывая тошноту, которая подступала к горлу всякий раз, когда в нее упирался взгляд пророка.

В последнее время это случалось особенно часто.

Лия положила руку ей на плечо.

– Ты в порядке?

– В полном, – ответила Иммануэль, водя вилкой в лужице подливки. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что у тебя бледный и испуганный вид, как будто ты увидала лик самой Темной Матери. Ты не заболела? – поинтересовалась Лия.

– Устала, наверное?

Иммануэль кивнула. Еще как устала. Ей до смерти надоело снова и снова рассказывать одну и ту же историю, отвечать на одни и те же вопросы и развлекать одних и тех же людей, которые при обычных обстоятельствах не пожелали бы иметь с ней ничего общего. Ей хотелось только одного: вернуться домой и лечь спать. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько не в своей тарелке.

Вообще, в иной ситуации Иммануэль никогда бы и не посетила столь почетное мероприятие, но раз уж именно она «спасла» Эзру, пророк послал ей официальное приглашение на праздничный пир. Ей бы обрадоваться, но единственной реакцией Иммануэль на приглашение был мерзкий леденящий страх. Она никогда не любила светские мероприятия, а без поддержки семьи они становились и вовсе невыносимы. Она испробовала все возможные отговорки, чтобы остаться дома, но Марта настояла на своем и заставила принять приглашение и не оскорблять церковь отказом. И вот, она здесь.

– Прости меня. Я сегодня сама не своя.

Лия сочувственно потерла ее руку.

– Ничего страшного. Пейшенс всего лишь спросила, не расскажешь ли ты нам еще раз эту историю.

Стройная миловидная девушка, которая, очевидно, и была Пейшенс, лукаво улыбнулась с дальнего конца стола. Заметив шелушащийся рубец печати между бровями девушки, Иммануэль поняла, что та недавно вышла замуж. И если судить по ее дорогому платью и утонченным манерам, то вышла удачно.

Чтобы потянуть время, Иммануэль сделала глоток подогретого вина, которое оказалось таким горячим, что она обожгла себе язык. Не вдаваясь в подробности, она пересказала девушкам ту же ложь, что и апостолам:

– Я пасла овец на пастбище и нашла Эзру на опушке леса. Я попыталась его растормошить, но он не шевелился, и тогда я позвала на помощь… и помощь пришла.

Хоуп протяжно вздохнула и поникла.

– Звучит как начало любовной истории.

– Не говори глупостей, – Пейшенс закатила глаза. – У Эзры Чемберса есть дела поважнее, чем пропадать в Темном Лесу с… – она окинула Иммануэль взглядом, задерживаясь на ее кудрях, темной коже, пухлых губах, – какой-то девчонкой с Окраин.

Иммануэль вздрогнула. Жестокие слова Пейшенс были недалеки от истины. Тому душевному родству, которое еще недавно связывало их с Эзрой, похоже, пришел конец в день его Первого Видения. В Вефиле существовали определенные правила поведения, не допускающие проникновения жителей Окраин в сердце города, и хотя эти правила оставались негласными и неписаными, Иммануэль понимала, что обязана их соблюдать.

– Кроме того, – продолжала Пейшенс, – имея в виду новый титул Эзры и то, что случилось с Джудит, готова поспорить, наш наследник предпочтет держаться на расстоянии.

При упоминании имени Джудит за столом воцарилась тишина. Лия уставилась в свой бокал, словно завороженная тем, как вино плещется на дне, а младшие девушки, которые до этого хихикали между собой с краю стола, теперь сидели неподвижно.

– А что случилось с Джудит? – Иммануэль надеялась, что ее голос прозвучал беззаботно и ровно, но сердце ее забилось чаще при воспоминании о том дне в Обители, когда странный мужчина в грязной блузе возник в конце коридора, чтобы проводить Джудит к пророку.

Никто ей не ответил. Все сосредоточенно ковырялись в своих тарелках или потягивали вино.

Наконец Лия сказала:

– В ночь после видения Эзры Джудит забрали из ее комнаты и отправили на покаяние.

Покаяние. Наказание, предназначенное для наиболее злостных нарушителей Священных Отцовых Предписаний. Никто не знал, в чем конкретно оно состоит, не считая немедленного отлучения от церкви и заключения под стражу. Одни утверждали, что оно строится на соблюдении принудительного поста, изгоняющего грех измором и очищающего душу. Другие пересказывали байки о долгих заточениях в темницах Обители, где тех, кто нес наказание, подвергали жестоким избиениям, чтобы отвадить от них демонов и грехи. Несомненно было одно: все, кого отправляли на покаяние, возвращались… другими. Оно становилось актом абсолютного освящения для душ, которым хватало силы, чтобы пережить его.

Иммануэль резко стало дурно и ей показалось, что вся еда, которую она заставила себя проглотить, вот-вот выйдет наружу. Она едва смогла выдавить из себя вопрос:

– В чем был ее грех?

– Никто не говорит, – Пейшенс поднесла бокал к губам и добавила: – Но если ее прелюбодеяния имеют к этому какое-то отношение, думаю, она задержится там надолго.

Лия нахмурила брови.

– Не говори таких ужасных вещей.

– Почему нет? Это же чистая правда, – девушка снова перевела взгляд на Иммануэль. – Кое-кому из нас стоило бы намотать на ус.

Иммануэль напряглась. С щемящим сердцем она перевела взгляд в другой конец галереи, к столу пророка. Эзра сидел рядом с отцом, развалившись в кресле и допивая остатки вина в бокале. Он сделал паузу, вытер рот тыльной стороной ладони, потом поднял графин, наполнил бокал до краев и набросился на вино так, словно пытался в нем утопиться.

Иммануэль задумалась, чувствует ли он свою вину в наказании Джудит, их ли интрижка привела к ее заключению. Если так, то Иммануэль боялась за нее. Ее с Джудит не связывали дружеские отношения, но если святое покаяние и впрямь было таким чудовищным, как считала Иммануэль, она не могла не пожалеть ее. И с этой жалостью пришла странная ярость, обращенная не на Джудит и не на Эзру, а на систему, которая возлагала ответственность за грехи двоих на одного, в то время как другого прославляла.

Эзра поднял голову и впервые за этот день встретился взглядом с Иммануэль. Когда она улыбнулась ему, он отвел глаза и резко вскочил из-за стола, так что зазвенели столовые приборы. Ни с кем не прощаясь, он нетвердой походкой пересек галерею, направляясь к дверям в противоположном ее конце. Гости провожали его взглядами, но никто не бросился за ним вдогонку. Эстер хотела, но пророк крепко взял ее за запястье, пригвоздив к столу. За их спинами безмолвно стояла стража, ожидая приказа.

Как ни в чем не бывало, пророк отодвинул стул и встал. Он приказал квартету музыкантов играть жизнерадостный гимн и, взмахнув рукой, велел распечатывать новую бочку медовухи. От стола к столу засновали слуги, до краев наполняя кружки и бокалы гостей. В считаные минуты об уходе Эзры забыли и думать.

Шаркнув ножками стула, Иммануэль встала из-за стола.

– Куда это ты собралась? – удивилась Лия. – А как же десерт? Мне известно, что повара приготовили яблочные тарталетки с топлеными сливками.

– Что-то меня сегодня не тянет на сладкое, – сказала Иммануэль, сквозь толпу поглядывая на двери, за которыми исчез Эзра. – Я, наверное, пойду, подышу свежим воздухом.

Лия пригляделась к ней, сощурив глаза. Затем она тоже встала из-за стола и взяла Иммануэль за руку, переплетя их пальцы.

– Я пойду с тобой.

Как только они прошмыгнули между столами и вышли в коридор, Лия повернулась к Иммануэль.

– Ты ведь собралась идти за Эзрой, не так ли?

– С чего ты это взяла?

– Всякий раз, когда ты поворачивалась к нему спиной, он бросал на тебя взгляды украдкой, и ты делала то же самое. Вы двое глаз друг от друга оторвать не можете.

Иммануэль вспыхнула, но не сбавила шага.

– Ты все не так поняла.

– Тогда объясни мне, что ты от меня скрываешь! Или ты мне не доверяешь?

– Конечно, доверяю. Я просто не хочу доставлять тебе лишних проблем.

– Проблем? – Лия поймала ее за руку в тот момент, когда мимо прошел слуга, неся на плече поднос с яблочными тарталетками. Она понизила голос до шепота. – О каких проблемах ты говоришь? Что-то случилось в тот день в лесу? Эзра что-то сделал с тобой?

– Конечно, нет! Эзра бы никогда так не поступил.

Говоря это, Иммануэль уже понимала, что на самом деле поступки Эзры не имели значения. Главная опасность заключалась в том, чтобы просто быть с ним рядом под бдительным оком Вефиля. И Джудит служила ярким тому примером. Иммануэль стыдилась в этом признаваться, но она испытывала трусливое облегчение от того, что это Джудит расплачивалась сейчас покаянием, потому что на ее месте запросто могла оказаться и она сама.

– Если дело не в Эзре, то в чем? Что с тобой происходит? – спросила Лия, указывая на нее взмахом руки. – Ты выглядишь ужасно, Иммануэль… вся такая ранимая и тихая. Это на тебя не похоже. Это как-то связано с женщинами, которых ты видела той ночью в Темном Лесу?

Иммануэль не хотела врать подруге, но она понимала, что в свете происходящего ложь была предпочтительнее правды.

Лия с минуту разглядывала ее, словно решая, во что ей больше хочется поверить. Иммануэль приготовилась к новым вопросам, но их не последовало. Лия улыбнулась и взяла ее под руку.

– Вот и славно. А то я уж немного испугалась, что Эзра превратил тебя в жеманную кокетку. – Иммануэль ткнула ее локтем под ребра, и Лия рассмеялась. – Конечно, если бы так и было, я не стала бы тебя винить. Несмотря на все его Святые Дары, глаза у него дьявольские, и язык тоже. Я ему ни капельки не доверяю.

– Он не такой плохой, каким кажется, – возразила Иммануэль. – И говори тише. В этих коридорах гуляет эхо, он может тебя услышать.

– Ну, он не услышит ничего такого, чего не знал бы раньше. Уверена, этот мальчишка строил свои коварные планы с того самого дня, как мы все встретились на речном берегу. Я видела, как он смотрел на тебя.

Лия улыбнулась Иммануэль, многозначительно поиграв бровями, и они весело рассмеялись. К тому времени, как они добрались до библиотеки, они хохотали, покачиваясь, спотыкались на ходу и обменивались историями и анекдотами.

– Пруденс думала свекольным соком покрасить волосы в рыжий, – проговорила Лия между смешками. – А ее локоны стали синими, как васильковые лепестки. Столько усилий ради того, чтобы привлечь внимание Иова Сидни? Ему же сто лет в обед. Как по мне, так он уже одной ногой в могиле.

– Ты невыносима.

– Мы обе невыносимы. Вот почему мы идеально друг другу подходим. Всегда так было.

– И всегда будет, – отозвалась Иммануэль, сворачивая в коридор, ведущий к библиотеке, но не успела она сделать и нескольких шагов, как Лия потащила ее обратно.

– Я должна тебе кое-что сказать, – сказала она, внезапно посерьезнев.

– Что такое?

Лия медлила.

– Обещай мне, что сохранишь это в секрете. Что бы ты ни подумала, и как бы на меня ни злилась.

– Мой рот на замке, – ответила Иммануэль. – Даю слово.

– Хорошо, – сказала Лия, и ее подбородок слегка задрожал. – Дай мне руку.

Иммануэль без лишних вопросов протянула руку, и Лия запустила ее ладонь под складки своего платья, пока Иммануэль не нащупала выпуклость ее живота, весьма ощутимо округлившегося.

– Ты… ты же… ты не можешь быть…

– Беременна.

Иммануэль только разинула рот.

– Сколько месяцев?

Лия насупила брови, как это всегда бывало, когда она решала, солгать или сказать правду. Наконец она прошептала:

– Шесть. Плюс-минус пара недель.

Иммануэль застыла как изваяние, безмолвно и неподвижно.

– Скажи что-нибудь, – взмолилась Лия тихим и юным голосом, который почти ничем не напоминал ее собственный. – Что угодно. Покричи на меня, если хочешь. Все лучше, чем твое молчание.

– От него?

– Конечно, от него, – фыркнула она сердито, совсем на себя не похоже.

– Но как это возможно? Вы женаты всего месяц.

Лия стыдливо уставилась себе под ноги.

– Нас помолвили вскоре после этого.

– Вскоре после чего?

Лия нахмурилась, и Иммануэль не могла сказать, ярость или боль сейчас плескались в ее глазах.

– Он пришел ко мне как-то ночью, когда я несла послушание.

Послушание. Ну, конечно.

Вефильских девушек нередко приглашали служить церкви в качестве служанок для жен пророка и других жителей Обители. Будучи незаконнорожденной, Иммануэль никогда не имела такой возможности, но Лия часто служила в годы, предшествовавшие ее помолвке. К концу ее послушания стало казаться, что в Обители она проводит ночи чаще, чем в собственном доме. Теперь Иммануэль знала, почему.

– Когда это началось?

Лиа не находила себе места от стыда.

– За несколько недель до моих первых кровей.

– То есть, тебе едва исполнилось тринадцать? – прошептала Иммануэль, и все это было так ужасно, что даже сказав эти слова вслух, она с трудом могла поверить, что это правда. – Лия, ты была… он был…

Подбородок Лии задрожал.

– Мы все грешны.

– Но он же пророк…

– Он всего лишь человек, Иммануэль. Люди совершают ошибки.

– Но ты была ребенком. Ты была совсем девочкой.

Лия повесила голову, пытаясь сдержать слезы.

– Почему ты мне не говорила?

– Потому что ты бы сделала то же самое, что делаешь сейчас.

– Что я делаю, Лия?

– Обнажаешь свое разбитое сердце. Делишь со мной мой позор и мой грех, как будто они и твое бремя тоже, – тут Лия потянулась к ней, взяла за руку и подвела к себе. – Но это моя боль. Мне не нужно, чтобы ты страдала за меня. Когда-нибудь ты поймешь, что мы не можем делиться всем. Иногда нам приходится нести этот груз в одиночку.

Слова прозвучали как пощечина. Иммануэль открыла рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, лишь бы заполнить гадкое молчание, возникшее между ними, боясь, что оно затянется навсегда, если она этого не сделает, но Лия опередила ее.

– Я оставлю вас наедине.

– О чем ты…

В конце коридора хлопнула дверь, и, обернувшись, Иммануэль увидела Эзру, который выходил из библиотеки с высоченной стопкой книг, которые ему приходилось придерживать подбородком. Он направился в их сторону, и несколько увесистых томов выскользнули у него из рук, с грохотом попадав на пол. Иммануэль шагнула ему навстречу и помогла собрать книги.

Эзра пробормотал что-то, похожее на благодарность, и выхватил книгу у нее из рук. Вблизи от него разило алкоголем – чем-то куда более крепким, чем подогретое вино, которое подавали на пиру. Иммануэль повернулась к Лие, разрываясь между желанием уйти и остаться. Но когда Эзра поплелся дальше по коридору, она последовала за ним. Перед тем как завернуть за угол, она обернулась и посмотрела на подругу. Та стояла посреди коридора и не двигалась, словно пригвожденная к месту. Пока Иммануэль наблюдала за ней, Лия опустила голову, обняла живот обеими руками и медленно отвернулась.

Иногда я думаю, что мои тайны лучше держать в себе, чем выпускать наружу. Возможно, моя правда уже наделала достаточно дел. Возможно, мне следует унести эти воспоминания с собой в могилу и представить мои грехи на суд мертвых.

– Нам нужно поговорить, – сказала Иммануэль, с трудом поспевая за длинными шагами Эзры.

– Если тебя интересует, рассказал ли я кому-то о том, что произошло в лесу, то тебе не о чем волноваться, – отозвался он хмуро, глядя прямо перед собой.

Он говорил так, словно знал больше, чем то, что рассказала ему Иммануэль, откуда напрашивался вопрос… что? Что, по его мнению, произошло в лесу?

– Я знаю, что ты не рассказывал, – ответила Иммануэль, ускоряя шаг, чтобы не отставать от него. – В противном случае, это я бы сейчас несла покаяние…

– Или горела на костре, – он помолчал, а потом сказал: – Иди за мной.

Подобрав одной рукой юбки, Иммануэль поспешила за Эзрой и поднялась следом за ним по винтовой лестнице. Наверху оказалась железная дверь, которую Эзра распахнул пинком, чуть не рассыпав при этом книги. Он повернулся и взглянул на нее.

– Ты будешь входить или нет?

Иммануэль никогда прежде не бывала в мужских покоях и понимала, что Марта с нее семь шкур спустит, если хотя бы заподозрит ее в столь серьезном непристойном проступке. Она потопталась на месте, но все-таки кивнула.

Едва Иммануэль переступила порог, Эзра свалил книги на ближайший к нему стол и запер за ней дверь. Наверху задрожала люстра, бряцая хрусталиками. Иммануэль отметила, что потолок здесь был расписан под небеса, усыпанный рисунками планет и звезд, с вытравленными на нем созвездиями, такими большими, что некоторые из них тянулись через всю комнату от одной стены до другой. На каменных стенах висели гобелены и портреты угрюмых святых и апостолов давно минувших веков. Правую часть комнаты занимала большая железная кровать, застеленная темной парчой и толстыми овечьими шкурами. А за кроватью стоял деревянный стол, безыскусно стесанный на манер мясницкого, по всей поверхности которого были разбросаны перья и пергаментные свитки.

Вдоль стены напротив входа простирался камин. Над ним, от руки прямо на кирпичах, была нарисована карта мира за пределами вефильских земель. Иммануэль разглядела названия языческих городов: Галл на бесплодном севере, Хеврон в срединных землях, Син в горах, Иудея на краю пустыни, Шоан на юге, где облизывало берега бушующее море, и черная клякса Вальты – владений Темной Матери – на дальнем востоке.

По всей комнате, стопками высотой с Иммануэль, громоздились книги. Книги были рассованы по шкафам, стояли на каминной полке и даже лежали под кроватью. И только когда Иммануэль подошла достаточно близко, чтобы прочитать названия, она увидела, что почти все они были посвящены истории, изучению и практике колдовства.

У нее сдавило грудь, как будто чья-то невидимая рука дотянулась до ее сердца и крепко сжала. Она видела только одну причину внезапного интереса Эзры к книгам о колдовстве, и причина эта заключалась исключительно в ней и во всем, что случилось в Темном Лесу.

– Что это, Эзра? Ты меня пугаешь.

– Что-то затащило тебя под воду, – проговорил Эзра, и от тяжести его взгляда у нее по коже побежали мурашки.

– Там, в лесу, на пруду… что-то затащило тебя под воду и долго не отпускало.

Несмотря на огонь в камине, она похолодела.

– Что значит долго?

– Минут двадцать. Может, и дольше.

– Этого не может быть, – прошептала Иммануэль, мотая головой. – Ты ошибаешься, я пробыла под водой не больше минуты. Я предупреждала, что Темный Лес может заморочить тебе голову…

– Не заговаривай мне зубы, – отрезал он. – Я знаю, что видел. Ты вошла в пруд, что-то утащило тебя под воду и не отпускало, – его голос сорвался на последнем слове, и он свесил голову. – Я хотел нырять за тобой, но лес вцепился в меня, и я не успел. Мне оставалось только беспомощно стоять, держать в руке эту проклятую веревку и смотреть, как ты тонешь. Под конец я надеялся хотя бы вытащить твой труп на берег, чтобы твоя семья могла тебя похоронить.

– Эзра… Мне так жаль…

Иммануэль сомневалась, что он ее услышал. Не отрывая взгляда от огня, он стал рассказывать:

– В детстве бабушка рассказывала мне истории о девушках, которые во сне отрывались от своих постелей и парили в несколько дюймах над ними. О девушках, которые могли склонить мужчину оборвать свою собственную или чью-то чужую жизнь. О девушках, которых казнили, бросая в озеро прикованными к жерновам, а через час вытаскивали из воды живыми. О девушках, которые смеялись, сгорая на костре. Я никогда не верил этим историям, но ты… – он сбился с мысли. Помолчал, чтобы совладать с собой. – Откуда эти навязчивые идеи насчет кровавого бедствия? Ты сказала, что хочешь покончить с ним, но за этим стоит нечто большее, не так ли? Тебе известно что-то, чего не знают все остальные. Но что же?

Выходит, Эзра знал правду или, по крайней мере, знал достаточно, чтобы отправить ее на костер. В таком случае, лгать больше не было смысла.

– Я ходила в Темный Лес незадолго до начала кровавого бедствия, и пока я там находилась, я… встретила кое-кого.

– Кое-кого?

– Лесных ведьм. Они существуют. Я была с ними в ночь накануне кровавого бедствия. Я боюсь, что мое присутствие в лесу дало толчок к началу чего-то страшного. Возвращаясь туда, я хотела все исправить. Я бы и раньше тебе обо всем рассказала, я хотела, но…

– Ты не могла мне доверять.

– Ты сын и преемник пророка. Одно твое слово – и меня отправят на костер. Я не знала, могу ли доверить тебе свои тайны. И до сих пор не знаю.

Эзра обошел ее стороной, пересек комнату, направляясь к письменному столу, отпер верхний ящик лезвием священного кинжала, извлек оттуда стопку бумаг и протянул их ей.

Иммануэль взяла бумаги.

– Что это?

– Твои данные из переписи. Я должен был отдать это отцу еще несколько дней назад.

– Почему ты этого не сделал?

– Прочти и сама все узнаешь, – видя ее неуверенность, Эзра кивнул на стоявшие перед камином кресла и столик между ними, на котором покоились стеклянный графин и бокал. – Располагайся.

Иммануэль села в кресло, Эзра устроился напротив нее. Он налил себе вина и выпил, наблюдая за ней поверх кромки бокала. На первой странице подробно излагались личные сведения об Иммануэль: полное имя, имена ее родителей, дата рождения. А в конце сводки стояла странная, смазанная отметка, которую Иммануэль поначалу приняла за чернильную кляксу. Однако, присмотревшись, она распознала в ней какой-то странный символ: почти печать невесты, только лучи звезды казались длиннее, и их было семь вместо восьми. Чем дольше она изучала этот необычный знак, тем больше убеждалась, что видела его раньше.

И тут ее осенило.

Такой же символ был вырезан на лбу у Далилы и у Возлюбленных.

Рука Иммануэль дрогнула. Она подалась со своего места вперед, ткнула пальцем в метку внизу документа и протянула страницу Эзре, ожидая объяснений.

Он лишь кивнул, не отрывая взгляда от огня.

– Метка Матери. Давным-давно именно этот символ и был преобразован в брачную печать. От печати Дэвид Форд отказываться не хотел, поэтому он видоизменил метку и присвоил себе идею.

– Тогда почему здесь она не изменена?

Эзра допил вино, поднялся и отставил бокал на каминную полку.

– Как правило, церковь использует метку Матери, чтобы идентифицировать женщин, правомерно обвиненных в колдовстве. Но иногда ей помечают и прямых потомков ведьм, чтобы проследить их родословную. Давеча, когда отец поручил мне изучить данные переписи, он искал именно это.

– Ничего не понимаю.

Эзра потер шею, словно разминая ноющие мышцы. Он выглядел таким слабым и измученным, почти как несколько дней тому назад у пруда.

– Метка Матери появляется рядом с именем как минимум одного из твоих предков по отцовской линии раз в два поколения. Последняя была у твоей бабушки, матери твоего отца, Веры Уорд.

– Другими словами…

Эзра кивнул, молча и безрадостно. Ни один из них не озвучил немого обвинения, повисшего в воздухе, как пелена дыма от погребального костра.

– Когда ты это узнал? – прошептала Иммануэль.

– В ночь перед тем, как мы ходили в Темный Лес. Твою запись я прочитал в первую очередь.

У нее задрожали руки.

– Ты никому не рассказал?

– Разумеется, нет.

– И не расскажешь?

– Я не мой отец.

– И тем не менее я на допросе.

– По-твоему, это допрос? – оскорбился Эзра.

– А как еще это можно назвать? С того момента, как я переступила порог твоей комнаты, ты только и делаешь, что требуешь от меня ответов, словно я преступница на суде.

Между ними надолго повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Снаружи по равнине носился неистовый ветер, заставляя дребезжать оконные стекла. Снизу незримым хором доносились смех и музыка, но звуки были такими далекими, что казались почти эфемерными.

Эзра повернулся к Иммануэль и протянул к ней руку.

– Дай сюда.

– Твои документы. Отдай их мне.

– Документы? – прошептала Иммануэль, застигнутая врасплох и испуганная, возможно, более, чем когда-либо прежде. – Зачем они тебе?

Эзра не стал просить дважды. Он шагнул к ней и проворно выхватил бумаги у нее из рук, так что Иммануэль не успела ничего поделать.

– Эзра, прошу тебя…

Он швырнул бумаги в огонь, и они вдвоем молча смотрели, как их пожирает голодное пламя.

– Это останется между нами, – проговорил Эзра глухим шепотом. – Я никому не скажу о том, что произошло в тот день в Темном Лесу, и ты тоже. Никто не узнает правду о твоем наследии. Когда мы выйдем за эту дверь, все будет так, словно ничего и не было: ни леса, ни ведьм, ни переписи, ничего. Мы больше никогда не заговорим об этом.

– Но бедствие…

– Все позади, Иммануэль. Все закончилось на пруду.

– Ты не знаешь этого наверняка, – сказала она, вспоминая дневник матери и слова, нацарапанные на его последних страницах: «Кровь. Мор. Тьма. Резня». – Что, если это еще не все?

– О чем ты?

– О бедствиях, – ответила Иммануэль, с осторожностью выбирая слова. – Что будет, если они не закончатся на одной лишь крови?

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что кровавое бедствие может оказаться не последним. Что будут новые. Что тогда?

– Все кончилось на крови, – сказал Эзра, и его голос был так похож на голос отца, что Иммануэль передернуло.

– То, что ты хочешь, чтобы это оказалось правдой, еще ничего не значит. Да, Провидение – невероятный дар, но он лишь позволяет видеть проблески будущего. Он не дает тебе власти над его обликом. Я знаю, что тебе страшно, Эзра. Мне тоже страшно. Но это не дает нам права закрывать глаза и делать вид, что того, что нас пугает, попросту не существует. Если грянут новые бедствия…

– Отец милосердный, да не грянет ничего.

– Если грянут новые бедствия, мы должны быть готовы встретить их лицом к лицу и сразиться.

Эзра вернулся и сел с ней рядом, выглядел он выбитым из сил. Он наклонился вперед, упершись руками в колени и низко свесив голову.

– Послушай меня, Иммануэль. Либо все кончится сейчас, либо кончится твоей смертью. Третьего не дано. Поэтому я и говорю тебе, я умоляю тебя, оставить эту затею.

Его слова заставили ее замолчать. Эзра не угрожал ей, но он говорил так, словно будущее было неизменно, что, конечно, не могло быть правдой. Разве только…

– Ты видел это в одном из своих видений? Ты видел меня?

Он ушел от ответа.

– Мне не нужно Провидение, чтобы убедиться в том, что я и так знаю. Такие девушки, как ты, в Вефиле долго не протягивают. Поэтому ты должна держаться тише воды и ниже травы, если хочешь выжить. Пообещай мне это.

– Какое тебе дело до того, что я делаю, Эзра?

Он не отрывал взгляда от пола, словно не мог заставить себя посмотреть на нее.

– Сама знаешь, какое.

Иммануэль покраснела. Она не знала, как ответить, да и нужно ли тут что-то говорить.

– Тогда и ты мне кое-что пообещай.

– Конечно. Все, что захочешь.

– Это касается твоего отца.

Эзра замер. В считаные секунды целый спектр эмоций промелькнул на его лице, но она не могла понять его истинных чувств.

– Он тебя тронул?

Иммануэль покачала головой.

– Не меня. Подругу. Она была совсем юной, когда это случилось, и я боюсь, что она не единственная, кто стал жертвой… позывов пророка.

Эзра так резко вскочил на ноги, что ножки кресла со скрежетом царапнули пол. Он встал вполоборота к двери в комнату.

– Не надо, – остановила его Иммануэль, выставив вперед руку. – Он скоро умрет. Говорят, что не протянет и года. И он больше никогда не возьмет новую невесту. Он сейчас слишком слаб, чтобы поднять на кого-то руку.

– Тогда что ты мне предлагаешь? – спросил Эзра с напором, и тогда она поняла, в какой он был ярости. – Бездействовать?

– До поры до времени, да. Но обещай мне, что, когда придет твой черед носить кинжал пророка, ты будешь защищать тех, кто не способен защитить себя сам – от бед, от мужей, от всех и вся, кто может причинить им вред. Обещай мне исправить ошибки прошлого.

– Обещаю, – согласился Эзра, и она сразу поверила в серьезность его намерений. – Клянусь своей жизнью.

Иммануэль кивнула, довольная тем, что сделала хотя бы то немногое, что было ей под силу. Для пастушки с Перелесья она, несомненно, добилась многого. Казалось немыслимым, что она заключала сделки с преемником пророка, расправлялась с ведьмами, строила планы на будущее целого Вефиля, когда всего несколько недель назад ее обязанности заканчивались с границами земель Муров.

Но время приключений и грандиозных помыслов подошло к концу. Пока что, а может быть, и навсегда, с бедствиями было покончено. Эзра пойдет своей дорогой, а она – своей. Близость, которая их связывала, быстро сойдет на нет. Она сомневалась, что им еще хоть когда-нибудь снова удастся поговорить по душам. Придет время, Эзра вступит в свои права и займет место пророка, а Иммануэль останется смутным воспоминанием из его прошлого. Она должна была довольствоваться этим. Но этого казалось мало.

– Береги себя, – сказал Эзра, как будто тоже чувствовал, что они прощаются навсегда. – Я тебя очень прошу.

Она заставила себя улыбнуться и поднялась на ноги.

– Ты тоже себя береги.

– Если тебе когда-нибудь понадобится помощь…

– Не понадобится, – сказала Иммануэль, направляясь к двери. Она остановилась на пороге, уже взявшись за дверную ручку. – Но спасибо тебе. За все. Ты был рядом, когда я остро нуждалась в друге, и этого я никогда не забуду.

От Матери рождены хвори и лихорадки, язвы и мор. Она проклинает землю гниением и болезнями, ибо грех вышел из Ее чрева.

Три недели минуло без намека на проклятия. Звери Темного Леса затаились. По ночам никакие ведьмы не звали Иммануэль и не преследовали ее во снах. Если бы она не видела их воочию, если бы не чувствовала, как холодные пальцы Лилит смыкались на ее запястье, она бы даже поверила, что с бедствиями было покончено, и вздохнула спокойнее, как остальные вефиляне, свято убежденные, что обрушившееся на них зло очистилось светом Отца.

Но Иммануэль видела, и, несмотря на клятву, данную Эзре, забыть это оказалось непросто.

В тот вечер Глория и Онор ушли спать рано, приболев летним гриппом. Иммануэль и женщины Мур какое-то время не ложились, ухаживая за девочками. Но когда те погрузились в беспокойный лихорадочный сон, все разошлись на ночь по своим комнатам.

Когда все уснули и в доме стало тихо, Иммануэль вновь обратилась к дневнику матери. Она делала это каждую ночь с тех пор, как Эзра официально принял чин преемника пророка. Она раскрыла дневник на странице со своим самым любимым рисунком – портретом ее отца, Дэниэла Уорда, сделанного Мириам много лет назад.

Теперь, когда кровавое бедствие осталось позади, у нее появилось время погоревать об отце, чего она никогда не делала раньше. Она всегда жила с памятью о Мириам, потому что росла в ее родном доме, но с Дэниэлом все обстояло иначе. Прежде Иммануэль не видела в нем реального человека, как в Мириам… до того вечера в Обители, несколько недель назад, когда к ней в руки попали данные переписи и она впервые увидела ведьмин знак рядом со своим именем и рядом с именами других Уордов, которые жили до нее.

С одной стороны, она хотела сдержать обещание Эзре и оставить прошлое в прошлом, но с другой, еще больше она хотела выяснить правду о том, кто она и откуда. Она хотела узнать своих родственников с Окраин, спросить, мучают ли их те же искушения, что и ее. Она хотела понять, почему ее так манил Темный Лес, почему ведьмы дали ей дневник Мириам, и почему решили использовать ее кровь в качестве подношения, породившего это ужасное бедствие. Возможно, все дело было в ее гордыне, но как ни крути, она больше не могла довольствоваться жизнью, которую вела прежде. Она хотела получить ответы и догадывалась, где их искать: в Окраинах, у семьи, которой она никогда не знала.

Единственное, что удерживало ее от поисков, это клятва, данная Эзре. Хотя она не могла не чувствовать, что из них двоих она поступилась большим. Ведь Эзра знал, кто он такой: сын пророка, наследник церкви, – чего нельзя было сказать об Иммануэль. Вопрос о том, кто она, оставался без ответа, и останется навсегда, если она не решится разгадать загадки своего прошлого.

Иммануэль со вздохом закрыла дневник, подошла к окну в своей комнате, забралась на подоконник и раздвинула занавески. Луна серпом висела в ночном небе. Вдали неподвижно чернел Темный Лес, чей зов Иммануэль все еще чувствовала, хотя ветер больше не шептал ее имя. Она отрицала и игнорировала это долгие недели, но ничто не помогало его заглушить. Глядя на деревья, она гадала, освободится ли когда-нибудь от этого искушения. Или же чары Темного Леса текли у нее в крови, так же, как Провидение – у Эзры.

Может, у нее никогда не было выбора. Глупо ли с ее стороны было надеяться на иное?

Живот прошило насквозь тупой болью, и Иммануэль встрепенулась. С минуту она не могла сообразить, что так пришли ее месячные кровотечения. И верно, когда она приподняла подол ночной сорочки и проверила свое исподнее, то обнаружила на ткани мокрое красное пятно.

Соскользнув с подоконника, Иммануэль вышла из комнаты и спустилась по лестнице с чердака. Она прокралась в ванную и достала из шкафчика под умывальником корзину с тряпками. Анна научила ее подрезать их так, чтобы они не мешали в носке, но были достаточно плотными, чтобы не пропускать кровь.

Она проложила тряпками исподнее и вымыла руки в раковине, мимоходом отметив в зеркале свой усталый вид и покрасневшие глаза, под которыми пролегли темные мешки. Она уже возвращалась в комнату, когда услышала громкий стук со стороны черной двери дома. Было за полночь – не время для гостей. Но стук продолжался, мерный, как биение сердца.

Ведя рукой по стене, она выскользнула в коридор, спустилась по лестнице и вошла в гостиную. Там она обнаружила Глорию, стоящую перед креслом Марты с закрытыми глазами.

Иммануэль вздохнула с облегчением, поскольку за Глорией водилась привычка ходить во сне. В часы бодрствования она избегала приключений, и только по ночам ее часто можно было застать слоняющейся по коридорам. По вечерам Муры запирали все двери на замок, чтобы она ненароком не сбежала в лес.

– Глория, – Иммануэль взяла сестру за плечи, пытаясь ее разбудить. Горячечный жар прожигал даже сквозь ткань ночной рубашки. – Ты опять ходишь во сне. Неужели придется привязывать тебя за руки к изголовью кровати, чтобы ты никуда не…

Снова послышался стук. На этот раз он сопровождался глухим треском сломанной кости – и доносился из кухни.

Иммануэль убрала руки с плеч Глории. Направляясь на шум, она прошла через гостиную, задержавшись, чтобы прихватить увесистую подставку для книг с каминной полки. Когда она завернула за угол и вошла в кухню, она занесла подставку высоко над головой, готовясь дать отпор незваному гостю, пробравшемуся к ним в дом.

Но это был не гость.

На противоположной стороне кухни, в темноте, на пороге стояла Онор, лбом прижимаясь к двери. Вдруг она прогнулась в спине и дернулась вперед, с тошнотворным хрустом ударяясь головой о дерево. По ее переносице стекала кровь.

Книгодержатель со стуком выпал из рук Иммануэль, когда она бросилась к девочке.

Онор снова ударилась лбом об дверь, да с такой силой, что стекла задребезжали в рамах. Но в этот момент Иммануэль схватила ее, оттащила от двери и стала звать на помощь. Онор лежала у нее на руках, не двигаясь и не плача, сгорая от лихорадки, и не слышала криков Иммануэль.

Так их настигло второе проклятие.

Часть вторая Мор

Человек, познавший свое прошлое, волен выбирать свое будущее.

В последующие дни слегло более двухсот человек, сперва ставших жертвами лихорадки, а затем и безумия. До Иммануэль доходили рассказы о взрослых мужчинах, выцарапывавших себе глаза, и о целомудренных, воцерковленных женщинах, раздевавшихся донага и с криком убегавших в Темный Лес. Другие же, чаще всего дети, как Онор, страдали от другого, возможно, еще более зловещего недуга, впадая в глубокий и беспробудный, как смерть, сон. Насколько было известно Иммануэль, ни один лекарь в Вефиле не мог их разбудить.

Из заболевших в первые дни бедствия, шестьдесят человек умерло, не дожив до первой субботы. Чтобы предотвратить распространение эпидемии, тела мертвых сжигали на священных кострах. Но тех, кто в припадке безумия бежал в Темный Лес, никогда больше не видели и не слышали.

Все сходились во мнении, что пришла самая страшная эпидемия за всю тысячелетнюю историю Вефиля. В народе ее называли по-разному: зараза, лихорадка, вирус безумия, – но Иммануэль знала для нее только одно имя, десятки раз повторенное на последних страницах дневника ее матери: Мор.

– Еще воды, – велела Марта, вытирая капли пота со лба. Хотя все окна были распахнуты настежь, каждое дуновение ветра приносило с собой горячий дым от костров, горевших по всему Перелесью. – И захвати тысячелистник.

Иммануэль, путаясь в юбках, послушно метнулась на кухню, где схватила таз с водой и пучок сухих цветов тысячелистника из коробки с травами под раковиной. Быстро, как только могла, не споткнувшись о подол юбки, она взбежала вверх по лестнице и вошла в детскую.

Там она нашла Анну, которая затягивала узлы на запястьях Глории, крепко привязывая ее к изголовью кровати, чтобы не дать ей убежать, что она пыталась сделать уже шесть раз с той первой ночи своей болезни. Анна завязывала тканевые наручи на запястьях дочери так туго, что оставались синяки, но тут ничего нельзя было поделать. Почти половина из тех, кого поразил мор, калечили и даже убивали себя в приступах безумия, прыгая из окон или разбивая головы, как это почти сделала Онор в ту ночь, когда ее остановила Иммануэль.

От прикосновения матери Глория забилась в конвульсиях и завизжала, сбивая ногами простыни. Ее щеки были окрашены горячечным румянцем.

Иммануэль поставила таз рядом с кроватью, вынула изо рта пучок тысячелистника и взяла чашку, стоявшую на тумбочке. Она принялась старательно мять сушеные цветки, перетирая их в пасту. Затем подлила немного воды, все еще чуть подцвеченной последними напоминаниями о кровавом бедствии, и перемешала мякоть пальцами.

Марта скормила микстуру Глории, крепко взяв ее под шею и усадив в кровати, как приподнимают орущего младенца. Она поднесла чашку ко рту Глории, а та вырывалась и отплевывалась, натягивая веревки и закатывая глаза, когда зелье потекло по ее губам и по подбородку.

В другом углу комнаты Онор лежала с закрытыми глазами и натянутым до самого подбородка одеялом. Иммануэль коснулась ладонью ее щеки и нахмурилась. Девочку все еще лихорадило. Она лежала так неподвижно, что Иммануэль пришлось поднести палец к ее ноздрям, чтобы проверить, дышит ли она. Онор не шелохнулась ни разу с тех пор, как начался мор. В ту первую ночь она извела себя до того, что провалилась в глубокий сон, от которого, как все боялись, могла уже никогда не проснуться.

Так продолжалось несколько часов: Глория металась по постели, Онор спала коматозным сном, а Анна плакала на стуле в углу. В конце концов у Иммануэль не осталось сил это выносить, и она вышла из дома, направляясь на пастбище. Уже несколько дней назад батраку Джозайе пришлось вернуться в свой родной дом в дальнем Перелесье, чтобы ухаживать за поверженной мором женой. Так что пасти овец, кроме Иммануэль, теперь было некому.

С посохом в руке она шла через луга, пытаясь определиться с планом дальнейших действий. Оправдались ее самые мрачные предчувствия. Жертва, принесенная пруду, все-таки не сработала. Их настиг мор, и Иммануэль опасалась, что жизнь ее сестер висела на волоске, если эпидемия не отступит в ближайшее время. Но как она могла все остановить?

Ее кровавого подношения оказалось недостаточно, чтобы снять проклятие, и искать помощи было не у кого. Церковь только разводила руками перед лицом столь великого зла. Сначала Иммануэль думала обратиться к Эзре, который и раньше приходил ей на выручку, но отказалась от этой мысли. Он ясно дал понять, что не хочет иметь никаких дел ни с бедствиями, ни с колдовством – и никаких дел с ней. В прошлый раз, когда она втянула его в свои тайны, он едва не поплатился жизнью. Казалось неправильным снова с ним так поступать.

Но к кому ей обратиться, если не к Эзре? Ведь кто-то должен был что-то знать. Какой-то рецепт, или иной способ прекратить весь этот кошмар. Иммануэль должна была в это верить хотя бы из чистого упрямства, потому что если она потеряет веру, то она потеряет и последнюю надежду на то, что ее сестер удастся спасти.

Из глубин ее сознания всплыло воспоминание: переписной лист, ведьмина метка рядом с ее именем и именами Уордов, живших до нее. Возможно ли, что ответы на все ее вопросы – о бедствиях и ведьмах, и о способе победить их – ждали ее в Окраинах, в семье, которой она никогда не знала? Если верить ведьминой метке, Уорды были сведущи в магии Темного Леса и ковена, поселившегося в его лабиринтах. Иммануэль не сомневалась, что если где-то в Вефиле и можно было найти хоть какую-то помощь, то только у них.

Но как ей улизнуть в Окраины незамеченной, когда Онор и Глория так сильно больны? Она ничем не сможет оправдывать свое отсутствие дольше часа, а ей понадобится весь день, не меньше, чтобы найти родню в Окраинах.

Иммануэль нахмурилась, глядя мимо стада пасущихся овец на светящиеся вдалеке окна мастерской Абрама. В ее голове зародилась мысль.

Абрам. Ну конечно.

Пусть Иммануэль не удалось склонить на свою сторону Марту… возможно, Абрам проявит большее сострадание. Он всегда был добрым человеком, более мягким, чем Марта, и менее набожным, чем Анна. Возможно, он увидит здравое зерно в ее намерении отыскать своих родственников-окраинцев.

Ободренная этой мыслью, Иммануэль загнала последних овец в загон, где они проводили ночи, и направилась к мастерской Абрама. Это было скромное помещение с деревянными полами, покрытыми, как ковром, толстым слоем стружки. По обыкновению, все свободное место загромождали незавершенные поделки Абрама: пара приставных столиков из поленьев, табурет, кукольный домик, который, без сомнения, предназначался Онор в подарок на ее день рождения.

Все до единой картины, украшавшие стены мастерской, принадлежали кисти ее матери. Были здесь и масштабные пейзажи на деревянных досках, и бледные акварельные цветы на листах пергамента, и натюрморты. Был даже автопортрет, на котором Мириам изобразила себя улыбающейся и с распущенными волосами.

Иммануэль заглянула Абраму через плечо, чтобы посмотреть, над чем он работает, и у нее перехватило дыхание. Там, на его столе, стоял небольшой, вытесанный пока наполовину, гроб. Он мог быть впору только одному члену семьи Мур: Онор.

– Она все еще… с нами, – проговорил Абрам, не отрываясь от работы. – Но я хочу быть готовым… если случится худшее.

Иммануэль задрожала.

– Она еще очнется.

– Возможно. Но если нет… я должен быть готов… Всегда обещал себе… что если мне… придется снова хоронить свое дитя… я сделаю это как положено. В гробу… который сделал своими руками. С твоей матерью… у меня не было такого шанса. Не хочу… чтобы это повторилось снова.

Иммануэль понимала, о чем он. Вефильскими обычаями предписывалось хоронить тела непорочных и сжигать нечестивых с верой в то, что пламя погребального костра очистит их души от греха и обеспечит им попадание в чистилище. Мириам за свои преступления умерла в бесчестье, и в итоге у нее никогда не было ни гроба, ни даже участка на кладбище, где покоились все ее предки.

– Ты скучаешь по ней?

– Ты себе даже не представляешь.

Иммануэль села на табурет рядом с ним.

– Ты жалеешь, что тогда, много лет назад, нарушил Предписания и спрятал ее здесь?

Абрам мертвой хваткой вцепился в стамеску, но отрицательно покачал головой.

– Даже несмотря на то, что это был грех?

– Лучше взять грех… на собственные плечи… чем допустить, чтобы другим… причинили вред. Иногда человек… обязан действовать… в интересах… высшего блага.

Иммануэль поняла, что настал ее момент, и не преминула этим воспользоваться.

– За все то время мама хоть раз говорила о моем отце?

Рука Абрама дрогнула, и он опустил инструмент.

– Больше, чем… о ком-либо другом. Когда безумие… завладело ею, она… без конца звала его. Уверяла, будто по коридорам… бродит… его призрак. Еще говорила, что он… зовет ее домой. Я хотел бы верить… что в конце концов так и сталось.

У Иммануэль так сильно сдавило горло, что она едва могла говорить.

– Я хочу наведаться в Окраины, папа. Хочу узнать людей, которые знали его. Хочу познакомиться с его родней. Моей родней.

В лице Абрама ничто не дрогнуло. Он вернулся к работе, начиная зашкуривать стенку гроба.

– Почему сейчас?

– Если я не сделаю этого сейчас, я могу упустить свой шанс. Лихорадка, сам понимаешь.

– Когда ты хочешь… отправиться?

– Завтра, если возможно. Мне бы лишь хотелось, чтобы Марта ничего не знала. Ни к чему лишний раз ее тревожить.

– Так ты пришла просить моего благословения?

– Да, а еще твоей помощи. Если бы ты смог как-то отвлечь Марту…

– То есть, солгать… ради тебя. Ввести в заблуждение… заставить поверить… в заведомую ложь.

Иммануэль поморщилась, но кивнула.

– Как ты и сказал, иногда человек обязан действовать в интересах высшего блага, даже если для этого ему приходится согрешить. А разве это не благо для меня – успеть познакомиться со своими родственниками, пока у меня еще есть такая возможность?

Абрам наградил ее редкой улыбкой. Ей даже показалось, что в этот момент он почти гордился ей.

– Жаль, что ты не родилась… мальчишкой. Из тебя бы вышел… прекрасный апостол… с твоим-то талантом… морочить людям голову.

– Так ты мне поможешь? – прошептала Иммануэль, не веря своей удаче. – Прикроешь меня, пока я буду в Окраинах?

Абрам прервался, чтобы выдуть опилки из гроба.

– Ради тебя… чего я только не сделаю?

Ибо огонь очищения есть огонь праведный, и Отцу радостен вид его пламени.

Иммануэль отправилась в путь на рассвете. Дорога до Окраин пронеслась чередой разрозненных картинок, как будто перспектива встречи с семьей настолько ошеломила ее, что она не понимала, что видит перед собой. Вот промелькнуло лицо человека в маске, похожей на воронью голову, вилами ворошившего костер; закутанное в саван тело в кузове повозки, подлетающее вверх на каждом ухабе. Синий дым, такой плотный, что слезились глаза, волнами поднимался над верхушками деревьев, и воздух оглашался криками заболевших.

Она видела женщин, бродивших по округе в одном исподнем. Мужчин, волочивших по дорогам босые стопы – кого-то из них била дрожь, а кто-то выл и расцарапывал кожу до крови. Проходя мимо соседской фермы, Иммануэль заметила девушку, которая бежала по увядшему кукурузному полю, протягивая руки к Темному Лесу. Из одежды на ней не было ничего, кроме длинной, окровавленной ночной сорочки, в подоле которой она на бегу заплеталась ногами. Какой-то мужчина бросился ее догонять – возможно, отец или муж, с такого расстояния было не разобрать. Он схватил ее за талию, когда до края леса ей оставалось всего несколько футов, и поволок прочь, брыкающуюся и кричащую.

Иммануэль отвернулась. Что-то в этой сцене, не предназначенной для посторонних глаз, показалось ей особенно унизительным. Ошеломленная, она зашагала дальше по главной дороге, быстро преодолевая расстояние, пока из пелены погребального дыма перед ней не выступили Окраины.

Ее сердце сильнее забилось в груди, хотя сама она остановилась посреди дороги как вкопанная.

После стольких лет томления она наконец-то встретится со своей родней.

Иммануэль пошла вперед, отмечая про себя странную тишину, царившую здесь. Дети не бегали по улицам, зараженные в лихорадочном припадке не удирали в лес. Дороги пустовали, если не считать редкого проезжего фермера или торговца на запряженной мулом телеге. Ставни на окнах домов были закрыты. Собаки сидели на привязи у фонарных столбов и заборов и иногда лаяли Иммануэль вслед, когда она проходила мимо. Время от времени издалека доносились крики ворон, но в остальном здесь было совершенно тихо. По какой-то причине, будь то малочисленность населения или акт милосердия со стороны ведьм, истинные ужасы мора обошли Окраины стороной.

После долгих блужданий по извилистым улочкам Иммануэль вышла к центру деревни, где стояла часовня. Это было необычное сооружение. В отличие от собора пророка, возведенного из сланцевых плит, окраинную церковь венчала нехитрая крыша, плетенная из лозы и прутьев. Окна украшали витражи с ликами странных, темнокожих святых, чьих имен Иммануэль не знала. Каждый из этих странных святых нес перед собой какой-нибудь талисман: зажженную свечу, срезанную ветку, вплетенную в пальцы красную ленту, узловатую косточку.

За свои шестнадцать лет Иммануэль ни разу не видела, чтобы идолы и святые были на нее похожи. Ни одна из статуй и картин в соборе пророка не имела с ней ни малейшего сходства. Но когда она смотрела на этих святых, увековеченных в витражной мозаике, ее охватывало до боли знакомое чувство, словно что-то утраченное, и давно стершееся из памяти, наконец-то вернулось к ней.

Входная дверь, вытесанная из толстого массива дуба, выглядела так, словно место ей было не в церкви, а в склепе. Несмотря на то, что дверь оказалась слегка приоткрыта, Иммануэль пришлось упереться в нее плечом и навалиться всем телом, чтобы отворить до конца. Внутри царил полумрак и висел такой густой дым от благовоний, что у Иммануэль защипало глаза, и выступили слезы. Вместо молельных скамей тут стояли обычные узкие лавочки, занимавшие половину ширины помещения и расположенные рядами по обе стороны прохода. А наверху по всему периметру церкви тянулся балкон, откуда за Иммануэль наблюдали несколько женщин.

В конце прохода возвышалось некое подобие алтаря. Но в отличие от соборного, у этого имелись приподнятые бортики по краям, превращавшие алтарь в своеобразную неглубокую купель, в которой горел огонь. Над подношением в облаке дыма стоял мужчина с обритой головой. Приблизившись, Иммануэль заметила, что при себе он носил священный кинжал, только старый и ржавый. Его глаза цвета бледнейшего янтаря резко контрастировали с темной, иссиня-черной кожей. Навскидку, Иммануэль сказала бы, что мужчина был примерно одних лет с Абрамом, возможно, чуть-чуть моложе. Он был облачен в рясу, сшитую, похоже, из простой мешковины и подпоясанную кожаным шнуром, достаточно длинным, чтобы кисти касались пола. Подойдя к нему, Иммануэль словно кожей ощутила значимость момента, совсем как тогда, в лесу, когда Лилит впервые вышла из-за деревьев.

– Меня зовут Иммануэль Мур…

– Не стоит, – оборвал он ее и снова склонился над огнем. Рядом, на небольшом каменном постаменте, лежало несколько цыплячьих тушек, связанных вместе за шеи. Священник поднял их за веревку и опустил в огонь, пробормотав что-то себе под нос – вероятно, молитву, но все произошло так быстро, что Иммануэль не успела ничего разобрать. Запах горелых перьев и жареного мяса смешался с приторным запахом благовоний. – Мне известно, кто вы.

Священник усмехнулся, будто она рассказала ему крайне остроумный анекдот.

– Тут мало кому о вас не известно. Расскажите, что привело вас нынче в Окраины?

– Я хочу встретить свою семью.

– Почему вы разыскиваете их именно сейчас?

– Потому что сейчас я готова.

Священник вздернул бровь. Окинул ее оценивающим взглядом сквозь клубящийся дым.

– А раньше не были готовы?

Иммануэль расправила плечи.

– Раньше я боялась. Но это в прошлом. Так что я хотела бы встретиться с ними, если вам не составит труда направить меня в нужную сторону.

Выражение лица священника сменилось с холодного на сочувственное.

– Боюсь, вы пришли не по адресу, мисс Мур. Уорды здесь больше не проживают.

У нее перехватило дыхание, словно она получила кулаком в живот. Иммануэль наклонилась вперед и оперлась на спинку скамьи.

– Они мертвы? Все до единого?

– Нет, не все. Насколько мне известно, ваша бабушка Вера Уорд – последняя из ваших выживших родственников. Но она покинула Вефиль через несколько дней после убийства вашего отца.

Значит, надежда пока оставалась. Возможно, еще не все потеряно.

– Вы знаете, где она?

Священник кивнул вправо. Иммануэль пошла за ним по узкому проходу между двумя лавочками, и они очутились в небольшом алькове часовни. Все здесь напоминало о смежных апсидах и галереях собора, но в гораздо меньшем масштабе. Стены алькова украшала огромная фреска с изображением Вефиля и земель за его пределами. На дальней стене были нарисованы Перелесье, Окраины и Святые Земли, с соответственно обозначенными достопримечательностями, такими как гробница первого пророка, Обитель, окраинная церковь и, конечно же, собор пророка. Окружал все это Темный Лес… только на фреске все выглядело иначе. На ней лес принимал обличье обнаженной женщины, обернувшейся калачиком вокруг Вефиля.

Иммануэль долго, затаив дыхание, рассматривала фреску, шаря взглядом по силуэту женщины, безрезультатно пытаясь разгадать тайный смысл рисунка. Наконец ее взгляд упал на короткое посвящение, выгравированное на деревянной табличке в правой части фрески: «Чаща чувствует то, к чему мужчина бесчувственен. Она видит тысячью глаз и ничего не забывает».

– Это из Священного Писания? – спросила Иммануэль.

Священник покачал головой.

– Не из того, которое вы читаете по субботам. Считайте это… неофициальным дополнением.

– Это отсылка к Матери или к лесу?

– И к тому, и к другому, – ответил священник. – Мать – это и есть лес. Она – душа, а Темный Лес – Ее тело. Для нас две эти сущности имманентны. Они одно и они едины.

Иммануэль коснулась на фреске места у границы леса, повторяя пальцами линию деревьев, растущих вдоль земель Муров.

– Никогда раньше не слышала такой интерпретации.

– Это потому, что твой народ не обучен слову Матери.

Иммануэль не понравилось, как он сказал «твой народ», словно стирая двумя словами узы крови, связывавшие ее с Окраинами и Уордами. Но она оставила его замечание без комментариев. Вместо этого Иммануэль продолжила изучать фреску, задирая голову, чтобы рассмотреть карту наверху. Высокий потолок был расписан бледными контурами карт, но иллюстрации казались гораздо более абстрактными, чем на карте Вефиля. Несколько названий она узнала: Хеврон, Галл, Вальта.

– Языческие города?

– Говоря словами вашего пророка, да.

– Там я найду свою бабушку?

Священник покачал головой и постучал пальцем по маленькому безлесому пятнышку в дикой местности к северу от Вефиля. Это была деревня, Ишмель. К огромному удивлению Иммануэль, находилась она совсем недалеко от Вефиля. Исходя из масштаба карты, всего в нескольких лигах от Священных Врат. Она рассудила, что опытный всадник на быстрой лошади смог бы преодолеть это расстояние примерно за день пути.

– Есть ли какая-то возможность связаться с ней?

Священник вновь покачал головой.

– Отправлять письма за ворота незаконно, и даже если бы это чудом вам удалось, нет никакой уверенности, что вы бы получили от нее ответ. Сильно сомневаюсь, что Вера рискнет посылать письмо обратно в Вефиль, зная, что может навлечь гнев церкви. Если вы хотите поговорить с ней, вам придется сделать это лично. Найдите человека, который проведет вас за Священные Врата, и другого человека, который проведет вас обратно.

– Это вообще возможно?

– Нет почти ничего невозможного, когда задаешь правильные вопросы правильным людям и готов заплатить нужную цену.

Иммануэль ненадолго задумалась.

– Где гарантии, что бабушка все еще в Ишмеле?

– Их нет. Этого никто не знает наверняка. Уход из Вефиля – это испытание веры. Ваша бабушка сама так говорила перед тем, как уйти.

– Вы хотите сказать, перед тем, как ее изгнали?

Он нахмурился, как будто Иммануэль сказала что-то оскорбительное или глупое.

– Вера отринула этот город по своей воле. Прошла через ворота задолго до того, как ваш пророк объявил о ее изгнании в официальном порядке. Она ушла в ночь после того, как сожгли ее сына. Его тело еще не забрали с пепелища, когда она бежала.

Иммануэль подернула плечами, представив безжизненное тело отца на погребальном костре.

– Как вы думаете, она все еще там?

– Да, – ответил священник. – Эта женщина умела проливать кровь за то, чего хотела, и всегда была в ладах с лесом. Уверен, природа ее не обижает.

Иммануэль вспомнила тот день, когда она была в Окраинах в последний раз, с Мартой, несколько недель назад. Они тогда проезжали в повозке мимо леса, и Иммануэль заметила множество разнообразных подношений, расставленных вдоль всей его опушки. Не таким ли образом окраинцам удавалось избежать всего гнева бедствий? Кормя Темный Лес, чтобы завоевать его благосклонность?

– Вы хотите сказать, что она приносила жертвы лесу в обмен на… защиту?

Священник рассмеялся, и резкий звук эхом разнесся по часовне.

– Лес никого не защищает. Если вам нужна утешительная рутина безопасности, вы приносите кровавую жертву Отцу в надежде умилостивить Его. Но если вам нужна сила, тогда складывайте свои жертвы к ногам Матери.

– Но как проливать кровь, чтобы взамен получить силу Матери? – спросила Иммануэль, недоумевая все больше и больше. – Наверняка это должно быть сложнее, чем уколоть себе палец и произнести молитву.

Священник нахмурился, явно начиная что-то подозревать.

– И почему же девушка с Перелесья задает такие вопросы?

– Праздное любопытство, – ответила Иммануэль, но по лицу священника она поняла, что он ей не поверил.

Он обошел ее, прошелестев рясой, и остановился у выхода в часовню.

– А ведь Вера хотела сама взять вас на воспитание. Всегда говорила, что если у Дэниэла и Мириам будут дети, они должны расти в Окраинах.

– Я этого не знала, – прошептала Иммануэль надрывающимся от слез голосом.

Как глупа она была все эти годы, полагая, что ее родне с Окраин нет до нее никакого дела, что кроме Муров у нее не осталось никого на свете. Это было странное и восхитительное откровение, но оно принесло с собой и боль. Боль за то, что ее держали на расстоянии от человека, которого она могла бы знать и любить. От человека, который, возможно, тоже мог бы любить и понимать ее так, как никогда не понимали Муры.

– Если врата когда-нибудь откроются перед тобой, непременно отправляйся к Вере. Кроме тебя у нее никого не осталось. Она будет рада повидаться с тобой.

Иммануэль повернулась и посмотрела на маленькое пятнышко на стене – Ишмель, крошечный островок в бескрайнем море дикого леса.

– Возможно, так я и поступлю.

Они покинули альков и вернулись в часовню. Туши цыплят еще догорали на алтаре, рядом с которым стояла девушка, подбрасывая в огонь сосновые иголки, мох, веточки сушеного розмарина и другие травы, названий которых Иммануэль не знала.

– Если я ответил на все ваши вопросы, мне пора возвращаться к работе, – священник кивнул на горящий алтарь.

– У меня к вам будет еще одна просьба.

Он вздернул бровь.

– Надеюсь, это просьба не имеет отношения к колдовству и магии крови?

Иммануэль покраснела.

– Нет. Ничего подобного. Я лишь хотела, если это возможно, взглянуть на дом, где раньше жили мои отец и бабушка.

Священник задумался на мгновение, затем кивнул и подозвал к себе девушку, которая следила за жертвенным огнем. Она была ослепительно красива: высокая, темнокожая, с широким разрезом глаз и остро очерченными скулами. Ее волосы, на несколько оттенков темнее, чем у Иммануэль, были опрятно заплетены в четыре толстые косы и собраны в тугой пучок на затылке.

– Адрина, знакомься, это Иммануэль Мур, – сказал священник, кивнув на них по очереди головой. – Отведи ее к развалинам дома Уордов.

Адрина окинула ее бесстрастным взглядом, кивнула, развернулась на каблуках и вышла из часовни. Иммануэль повернулась к священнику, чтобы с ним попрощаться, но тот уже молился над алтарем, и вокруг его лица снова клубился дым.

Двери Отцова дома всегда открыты для тех, кто служит ему верой и правдой. Но грешника не пустят на Его порог.

Иммануэль и Адрина молча шли по пустынным улицам. Вокруг стояла мертвая тишина, Иммануэль могла бы даже подумать, что деревня давно заброшена. Дети не играли на улицах. Не лаяли собаки. Ничто не подавало признаков жизни – только стервятники кружили в вышине.

– Здесь так спокойно, – прошептала Иммануэль, когда они проходили мимо очередного дома с закрытыми ставнями. С крыльца свисали костяные поющие ветра и гулко постукивали друг о друга, когда по улице гулял ветер. – Все Перелесье кишит зараженными мором.

Адрина сморщила нос.

– Так вы называете это в Перелесье? Мором?

Иммануэль покачала головой, смутившись своей нечаянной оговорки.

– Нет, это… мое собственное выражение. Я не уверена, что у этой болезни есть конкретное название.

– Мы называем это хворобой души, – сказала Адрина. – От наших предков до нас дошли предания о ведьмах и прорицательницах, которые проклинали мужчин подобным недугом.

– То есть, использовали болезнь как оружие?

Адрина кивнула.

– В некотором смысле.

– Ты не знаешь, от этого есть лекарство?

– Думаю, что болезнь и есть лекарство, – ответила Адрина.

– Боюсь, я не понимаю, что это значит.

– Иногда то, что вроде бы причиняет нам боль, на самом деле является шагом к исцелению. Когда мы делаем кровопускание больному ребенку, укол ножа кажется ему наказанием, тогда как на самом деле это его лекарство. Когда ваш народ проводит чистки, вы приносите великий вред, но вы видите в огне и насилии лекарство от грехов, гораздо более тяжких. Может, так же и с этой болезнью. Может, это своего рода чистка, призванная искоренить более глубокое зло.

Иммануэль обдумывала ее слова, когда они свернули с главной дороги на тропу, петлявшую через трущобы. Воздух здесь смердел нечистотами. Под ногами была глина и сырая земля, и несколько раз Иммануэль наступала в такие глубокие выбоины, что слякоть доставала до верха ее сапог. Тропа, петлявшая через трущобы, была узкой, дома так тесно жались друг к другу, что порой проулки между ними были немногим больше ширины плеч. Большинство домов здесь были слишком скромны, чтобы позволить себе такие роскошества, как окна из стекла, но Иммануэль мельком успевала заглянуть в эти странные жилища, когда очередной порыв ветра откидывал занавески в сторону. Она видела семьи, взявшиеся за руки для молитвы, детей, играющих с кукурузными куклами, кормящую младенца мать, черную кошку, мирно посапывающую в изножье длинного матраца. Иммануэль было совершенно очевидно, что, несмотря на царящую здесь нищету, ни один из окраинцев не пал жертвой мора.

Иммануэль вздохнула с облегчением, когда небольшой пятачок домов снова уступил место открытым полям. В Перелесье, где зажиточные фермеры норовили прибрать к рукам каждый свободный клочок земли, эти дикие пастбища давно были бы освоены и преобразованы в материальные богатства. Но здесь земля оставалась совершенно нетронутой, если не считать одной-единственной дороги, прорезавшей ее.

Вдали виднелся Темный Лес, и деревья в нем росли так густо, что казались практически непроходимыми. Здесь притяжение леса ощущалось гораздо явственнее, чем в Перелесье: деревья пели ей, когда в их листве шелестел ветер, и Иммануэль лишь усилием воли продолжала держаться тропы вместо того, чтобы направиться на их зов.

– Мы на месте, – сказала Адрина и указала на обширный участок земли, у самой границы с лесом, где трава росла по пояс.

Иммануэль сошла с тропы на поляну, но только подойдя ближе увидела обугленный остов сгоревшего дома и треснутые камни там, где когда-то был заложен его фундамент.

Но даже одних руин ей было достаточно, чтобы понять, что этот дом был намного больше тех, которые они миновали в трущобах. Пожалуй, в лучшие времена он мог соперничать размерами с домом самих Муров. Было ясно, что, хоть они и проживали в Окраинах, Уорды пользовались хорошим положением в обществе. Только влиятельная семья могла позволить себе такой большой дом.

Иммануэль приподняла подол юбки и перешагнула через обуглившуюся деревяшку, прежде, возможно, служившую стропилом. Она обошла дом по периметру, осторожно ступая среди обломков, потом остановилась и присела на корточки рядом с одной из сланцевых плит фундамента. Вблизи она увидела, что на ней красовался странный глубоко вырезанный символ – крест в центре круга, похожий на букву какого-то иностранного алфавита. И чем дольше она смотрела на символ, тем больше он напоминал ей ведьмину метку.

– Что это за символ? – спросила Иммануэль, обводя резьбу кончиками пальцев. Несмотря на неумолимо жаркое полуденное солнце, камень оставался ледяным на ощупь.

– Это сигил, – отозвалась Адрина, делая шаг вперед. – По традиции мы вырезаем их в камнях фундамента наших домов. Для удачи, процветания, защиты.

– И что значит этот сигил?

– Это сифон, – проговорила девушка шепотом, хотя, насколько могла судить Иммануэль, вокруг не было никого, кто мог бы их подслушивать.

– И для чего он нужен?

Адрина отвечала с явной неохотой:

– Выкачивает силу. Из леса.

– А этот? – Иммануэль указала на плиту фундамента в другой части руин. На этой плите красовалась цепочка из восьми глубоких полос, вырезанных внахлест, которые выглядели так, словно были нанесены в гневе.

– Щит, – объяснила Адрина. – Чтобы отражать опасность.

Иммануэль не пришлось спрашивать о символе на следующей плите.

– Ведьмина метка.

Иммануэль подошла к последнему из четырех камней, который располагался в дальнем углу руин, ближе всего к лесу. Он был опрокинут и расколот на два больших куска. Девушки в четыре руки налегли на камни, перевернули их, обнажив слой дерна, в котором копошились пауки с червями, и сдвинули обломки вместе. Иммануэль стряхнула с камня землю, чтобы рассмотреть надпись, и когда она это сделала, Адрина так резко отпрянула, что чуть не навернулась об упавшую балку.

Иммануэль вгляделась в метку, очертила пальцами надрезы на камне. Символ выглядел достаточно безобидно: просто маленький шестиугольник с рядом крестов посередине.

– Что это такое?

– Нам пора уходить.

Иммануэль нахмурилась.

– Потому что это проклинающая печать, – прошипела Адрина. – Она призвана причинять зло.

– Но мы же никому не хотим навредить.

– Не имеет значения. Кто знает, что имел в виду заклинатель, когда накладывал эту печать.

– Но ведь сколько лет прошло, – возразила Иммануэль, – и дом давно заброшен. В этих камнях давно не осталось никакой силы.

– Как только сигил нанесен и проклятие наложено, это навсегда, – сказала Адрина, явно начиная терять терпение. – Не имеет значения, уходит ли человек, умирает или забывает – сила, которую символизирует эта печать, остается.

Внутри у Иммануэль что-то оборвалось, когда она подумала о ведьмах и бедствиях, навлеченных ее кровью.

– Ты хочешь сказать, что проклятия вечны?

– Я хочу сказать, что повернуть вспять то, что уже совершено, трудно, а зачастую и невозможно. Когда ты заклинаешь сигил, ты делаешь это раз и навсегда. Его можно видоизменить, но полностью стереть – никогда.

Если Адрина говорила правду, выходило, что надежды разорвать цикл бедствий практически не было. По всей видимости, темная сила леса все-таки возьмет свое. Но что это будет значить для Онор, для Глории и остальных зараженных мором? Доживут ли они до конца этого бедствия?

Иммануэль вспомнила пророческую запись в конце дневника ее матери: «Кровь. Мор. Тьма… Резня». Становилось очевидно, что если они не найдут способ снять проклятие, многим придется поплатиться жизнью. Наверняка существовал какой-то способ остановить это, и, исходя из того, что ей удалось выведать до сих пор, вернее всего было бы попытаться расшифровать сигилы – язык ведьминской магии. Если Иммануэль надеялась остановить вызванные Лилит бедствия, сперва она должна была разобраться в их сути и понять, против чего сражается.

Иммануэль сбросила с плеча сумку, порылась в ее содержимом и извлекла оттуда небольшой листок бумаги и огрызок графита. Бережными движениями она разложила чистый лист на камне и принялась натирать его графитом, переводя изображение с камня на бумагу с абсолютной точностью. Точно так же она перекопировала и три оставшиеся сигила, после чего собрала все листочки, аккуратно сложила и спрятала в сумку для сохранности. И снова повернулась к Адрине.

– Откуда ты так много знаешь об этих символах?

– Они часть нашего языка.

– Ты имеешь в виду ваш первый язык?

Адрина кивнула.

– Эти символы для нас обычные слова. Но намерение, стоящее за ними, делает сигилы чем-то большим… и опасным.

Иммануэль пересекла развалины и ступила на узкую полоску земли, отделявшую дом от Темного Леса. В паре шагов от нее торчал остов заброшенной постройки – не то отхожего места, не то небольшого сарая, как тот, в котором работал Абрам. А за ним – только непроглядно темная полоса леса. Его чары почти пьянили ее.

Иммануэль сделала шаг в сторону леса и споткнулась, зацепившись ботинком за то, что она поначалу приняла за торчащий камень. Но поискав глазами виновника своей неосторожности, она обнаружила небольшую ступеньку, и еще несколько сразу за ней, ведущих к простиравшемуся за участком лесу. По этой дорожке Иммануэль вышла к подножию двух раскидистых дубов-близнецов. Они стояли близко друг к другу, и их ветви переплетались над головой, образуя некое подобие арки. На каждом из стволов были вырезаны одинаковые символы: от первой ветки дерева вниз до самых корней тянулась одна сплошная линия, вершину которой пересекало штук двадцать более коротких зарубок различной длины.

Адрина покачала головой.

– Я не знаю таких сигилов.

– Я знаю, – прошептала Иммануэль.

Порывшись на дне сумки, она достала дневник матери и открыла его на странице с рисунком хижины, где, по словам Мириам, она провела зиму. На переднем плане она изобразила два больших дуба с отметинами, идентичными тем, что Иммануэль видела на деревьях перед собой.

Иммануэль подошла ближе, поводила сапогом по опавшим листьям, открывая взору ряд ступенек, уводящих в глубь Темного Леса, к хижине, где ее мать провела свою последнюю зиму. Она приложила ладонь к отметинам, вырезанным на стволе ближайшего к ней дуба, и вполоборота повернулась к Адрине.

Но та только покачала головой.

– Я с тобой не пойду. Туда – ни за что.

Иммануэль кивнула, отчасти испытав облегчение. Она точно ревновала к лесу, как будто ни с кем не хотела делить его тайны. И вот, даже не оглянувшись назад на прощание, Иммануэль подобрала юбки и шагнула под грозные дубы, в тени Темного Леса.

Я обжилась в лесу. Я сделала себе крышу из прутьев и возвела стены. И именно здесь, в доме из камней и палок, была заключена сделка – иначе не могло и быть.

Леса на южной стороне сильно отличались от тех, что росли по всему Перелесью. Они казались более дремучими; здесь величественные сосны обступали со всех сторон и перешептывались, когда ветер шелестел в их иголках. Весь мир словно отступал на второй план, когда Иммануэль шла между деревьями. Солнечный свет померк, и сгустились тени, угрожая проглотить ее без остатка. Тропинку, которой она пыталась следовать, вскоре затянули путаные заросли. Она больше не осязала ступенек под ногами. И хотя она знала, что ей должно быть страшно, она испытывала лишь чудовищное чувство наполненности. Словно она наконец оказалась там, где ей всегда было суждено оказаться.

Иммануэль не знала, долго ли она так брела, но день уже почти перевалил за середину, когда она вышла к хижине. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять: это место давным-давно заброшено. Она бы не сильно удивилась, узнав, что изначально оно принадлежало еще первым вефильским поселенцам, обосновавшимся в лесу много веков назад. Дом словно весь ссутулился на своем фундаменте, покосившийся и дряхлый, точно старик, опирающийся на клюку.

На самом деле, эту лачугу с трудом можно было назвать домом. В нем имелась всего одна дверь и одно окно. Крыша провалилась, а крыльцо до того прогнило, что почерневшие доски рассыпались под ее подошвами. Иммануэль положила руку на дверь и открыла.

Она вошла в тесную комнату, где пахло плесенью. Слева от нее стоял столик, всю поверхность которого занимали свечные огарки. У дальней стены располагался очаг, а над каминной полкой висело треснувшее зеркало небольшого размера, достаточного лишь, чтобы видеть отражение своего лица. В центре комнаты стояла ржавая кровать.

Иммануэль.

Она обернулась в поиске обладателя голоса, но вместо этого обнаружила то, что упустила с первого взгляда. Справа от камина развевалось белое полотно, за которым виднелся узкий порожек. Потянувшись дрожащей рукой, Иммануэль сорвала покрывало. Ткань упала на пол, взметнув облако кружащихся пылинок, и взору Иммануэль предстал короткий коридор, в котором было совершенно темно, если не считать жидкого солнечного света, освещавшего комнату в его начале.

Иммануэль пошарила в сумке, вынув сначала масляную лампу, а потом и спичку. Ею она чиркнула о кладку очага, затем зажгла лампу и снова повернулась к коридору. Когда она вошла в него, по стенам разлился красный отблеск пламени.

В конце коридора она остановилась и, подняв лампу высоко над головой, осветила комнату без окон, совершенно пустую, если не считать круглой горки пепла в ее центре. В потолке имелось небольшое грубо проделанное отверстие для выхода дыма. Среди пепла были разбросаны кости: смесь копыт и рогов, ребер, позвонков, а среди этих фрагментов – целый скелет животного, похожего на барана, только без черепа.

Но особое внимание Иммануэль привлекли стены. Они были сверху донизу испещрены символами, фигурами и словами, которые слипались и наслаивались друг на друга, так что на стене едва ли оставался хотя бы дюйм чистого места.

И она узнала почерк, которым были сделаны надписи: почерк ее матери.

Осознание настигло ее как обухом по голове. Это была хижина – та самая хижина, о которой Мириам писала в своем дневнике.

Слова Мириам ползли по стенам, как виноградные лозы. Одна и та же фраза повторялась снова и снова: «И дева родит дочь, и ее назовут Иммануэль, и она искупит грехи паствы гневом и бедами».

Дрожащей рукой Иммануэль водила по глубоким бороздкам, следуя за орнаментом от одной стены к другой. В надписях отчетливо проступали три самостоятельные фигуры: одна на левой стене, другая на правой и еще одна на дальней стене между двумя первыми, где два знака сливались в один. Потребовалось некоторое время, чтобы распознать в этих фигурах сигилы – точно такие же, как сигилы на камнях фундамента дома Уордов.

Три фигуры. Три… печати.

Иммануэль наклонилась, чтобы поставить на пол лампу, затем сняла с плеча сумку и вынула оттуда бумажные листочки с символами, переведенными с камней фундамента. Всего несколько секунд покопавшись в рисунках, она отыскала проклинающую печать. Иммануэль поднесла бумагу к стене, чтобы сравнить два знака, и убедилась, что они были идентичны во всем, кроме размера.

Проглотив нарастающий ужас, Иммануэль двинулась дальше.

Сигил на левой стене не соответствовал ни одному из сигилов с камней фундамента. Это была любопытная изогнутая фигура, чем-то напоминающая сложенные ладони или переплетенные пальцы. Но, несмотря на это, знак показался ей до боли знакомым. Она рассмотрела его со всех сторон, обвела бороздки кончиками пальцев и, после непродолжительных молчаливых размышлений, вспомнила. Опустившись на одно колено, она вытащила из сумки дневник матери и открыла его на странице со вторым автопортретом Мириам – абстракцией, нарисованной в дни после ее возвращения из леса. На портрете она стояла нагая, полуприкрыв руками срамные места, и на ее раздувшемся животе был нарисован сигил… точно такой же, что и на стене. И если первая печать несла проклятие, то эта, вторая, возможно, несла его зачатие. Своеобразный символ рождения, если угодно. Знак творения.

В замешательстве Иммануэль перешла к последнему символу на дальней стене – единственному, который она узнала сразу, потому что видела его каждый день на протяжении всей своей жизни. Это была печать невесты, которую вырезали на лбу каждой девушки в день ее свадьбы – знак союза, связующий символ.

Иммануэль встала и подошла ближе, чтобы как следует рассмотреть все сигилы. Она по очереди обвела пальцами размашистые контуры каждого орнамента, медленно двигаясь от одной стены к следующей: печать рождения, печать проклятия и связующий знак между ними.

«Ее кровь порождает кровь». Слова из дневника Мириам вспыхнули в ее памяти. Она мысленно вернулась к той ночи на пруду с ведьмами, к началу кровавого заражения. Первого бедствия, которое, как и все следующие за ним, началось с ее первого кровотечения.

Ее кровотечения. Ее крови.

«Ее назовут Иммануэль. Ее кровь порождает кровь».

Правда поразила ее, как удар ножом под ребра.

Не Лилит прокляла город. Это сделала Мириам.

И Иммануэль была ее проклятием.

Вскоре нам придется выбирать между тем, кем мы хотели стать, и тем, кем мы должны быть, чтобы выжить. Но, так или иначе, все имеет свою цену.

Иммануэль никогда не была вспыльчивой. Марта с детства воспитывала в ней добродетели терпения и сдержанности, и Иммануэль всегда охотнее подставила бы щеку, нежели сама дала пощечину. Но сейчас, когда она опустошала лампу, поливая стены хижины керосином, в ней бушевала такая ярость, словно запертый зверь пытался разорвать ее изнутри и вырваться наружу.

Ее использовали.

Правда оказалась так отвратительна, что ни в какую не укладывалась у нее в голове. Хуже, чем стать предвестницей бед, хуже, чем сами проклятия, была мысль о том, что ее мать, по которой она горевала почти семнадцать лет, никогда ее не любила и видела в ней лишь средство, орудие собственной мести.

Не видя перед собой от ярости, Иммануэль выплеснула на сигилы остатки масла. Она вытащила из рюкзака спички, подожгла одну и, зажав ее в пальцах, обвела взглядом блестящие от масла орнаменты.

Один – для проклятия. Один – для союза. Один – для рождения.

Она бросила спичку в лужицу керосина в нескольких футах от себя, и пол омыло морем огня. Иммануэль начала уходить, и пламя устремилось за ней по коридору, миновало порожек и охватило переднюю комнату. В считаные мгновения вся постройка полыхала в огне.

Иммануэль вышла из хижины в облаке пепла и золы. Она не знала, плачет она от ярости или едкого дыма. Вид горящей хижины не принес ей утешения. Нескольких всполохов было недостаточно, чтобы оградить ее от правды.

Чтобы отомстить за смерть возлюбленного, Мириам предала свою дочь, телом и душой, ковену Лилит. Иммануэль стала живым воплощением их проклятия, все зло которого – и кровь, и мор, и грядущие тьма и резня – теперь сидело внутри нее. Мириам не хотела справедливости, она хотела крови… и Иммануэль исполнила ее желание. Высвободила зло на волю той ночью в Темном Лесу, когда у нее пошла первая кровь. Таково было наследие Мириам, оставленное ею не во имя любви, но во имя мести и боли предательства.

Столб дыма поднялся выше деревьев, хижина продолжала гореть. Пекло так, что Иммануэль невольно попятилась, едва не задыхаясь в густом облаке пепла.

Но она не спешила уходить.

В глубине души она понимала, что все это ни к чему не приведет – ни пожар в хижине, ни пламя ее собственного гнева, ревущее в груди. Они не оставят после себя ничего, кроме золы, дотлевающей на ветру. Но сейчас ей было так хорошо, так приятно гореть, неистовствовать и растворяться в пламени. Сейчас этот персональный очистительный костер стал ее единственным утешением. Она почти опьянела от этого чувства, и, возможно, Мириам испытывала то же самое много лет назад, когда после смерти Дэниэла Уорда сбежала в Темный Лес и заключила сделку с ведьмами. Может, эта всепожирающая ярость стала значить для нее больше всего на свете… больше ее души, больше дочери, больше собственной жизни.

Но даже когда в Иммануэль бушевала ярость, даже когда злость и чувство вины раздирали ее на части, она знала, что не смогла бы продать свою семью тьме так, как продала ее Мириам.

И в этом заключалась вся разница между ними.

Иммануэль побежала, унося ноги подальше от леса и всех его зол, не оглядываясь на полыхающую хижину. Снова и снова, стоило ей закрыть глаза – стоило ей моргнуть, – она видела перед собой надписи на стенах, сигилы, связавшие ее с проклятиями… и она пускалась бежать быстрее.

После долгого, нещадного бега через заросли, она вышла из леса на свет заходящего солнца. Она стряхнула листья с юбок и попыталась привести себя в порядок, выдернув из волос мелкие веточки и утерев рукавами последние слезы.

Никто не должен был знать, что она нашла в лесу. Иначе ее жизни угрожала опасность.

Вернувшись с Окраин к дому Муров, она застала во дворе Марту, стоявшую у колоды с топором в руке. Даже не поздоровавшись, женщина подошла к курятнику, поймала курицу и, держа ее за горло, прижала к колоде. Одним уверенным взмахом Марта отсекла куриную голову от шеи. Хлопая крыльями и суча лапами, туловище птицы свалилось с пня наземь.

Обычно Муры забивали кур только по святым дням, так что это было редкое угощение, но Иммануэль не чувствовала радости. После открытия, сделанного ею в хижине, страх, сосущий у нее под ложечкой, уступил место ярости, но теперь он снова дал о себе знать, когда Иммануэль всмотрелась в мрачное выражение на лице Марты.

Ее охватила паника: мор, девочки. Иногда, в особо темные дни, Отец требовал жертвы: кровь в обмен на благословение. И если положение было отчаянным, если одной из них или обеим стало значительно хуже…

– Онор, Глория…

– Они в порядке, – перебила Марта, вытирая со щеки брызги куриной крови.

– Тогда что за повод?

– У нас гости, – Марта подняла пернатую тушу с земли. – Пророк здесь, и он хочет поговорить с тобой.

У Иммануэль упало сердце.

– Он не сказал, о чем?

Марта вытерла руки и лезвие топора о край фартука.

– Говорит, что пришел за исповедью. Я слышала, они весь день провели в Окраинах, он и его преемник, ходили по домам, отпускали больным их грехи на случай, если тем осталось недолго. Так что они пришли к Онор и Глории, – она взглянула на Иммануэль. – Но пророк столь великодушен, что готов выслушать и твою исповедь.

Сердце часто забилось у нее в груди, колени задрожали, но Иммануэль изо всех своих сил старалась не давать воли растущей панике. Страх ей сейчас не поможет. Чего бы ни хотел от нее пророк, он пришел получить свое. Бежать было некуда, и она отказывалась трусить перед лицом того, на что никак не могла повлиять. Расправив плечи, она направилась к дому.

– Постой, – сказала Марта.

Иммануэль замерла, взявшись за ручку двери.

– Несколько недель назад, той ночью, когда ты вернулась из леса, я повела себя с тобой резко. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

Иммануэль сглотнула. Ее ладони взмокли от пота.

– Разумеется.

Марта почти улыбнулась ей в ответ.

– Ты напугала меня тогда, уйдя в Темный Лес. Я уж думала, мы потеряли тебя – так же, как потеряли Мириам.

– Но она же вернулась.

– Нет, не совсем. Вернувшись, она принесла Темный Лес с собой. Вот почему я так испугалась, когда ты вышла оттуда… но страх не оправдывает моей жестокости. То был грех, и я прошу у тебя прощения.

– Но ты просто делала то, что считала правильным.

– Это ничего не значит, если я ошибалась, – сказала Марта и кивнула на дом. – А теперь ступай, сознайся в своих грехах, как я созналась в своих. Пророк ждет.

Пророк восседал во главе обеденного стола, на месте Абрама. Он сидел, сложив руки, будто приготовившись читать молитву, но когда Иммануэль вошла в комнату, он улыбнулся и указал на место Марты за противоположным концом стола.

– Рад, что ты благополучно вернулась домой.

Иммануэль села.

– Его милостью.

Эзра стоял у противоположной стены рядом с отцом, расправив плечи и сцепив руки в замок за спиной. И хотя Иммануэль сидела ровно напротив него, он почти не реагировал на ее присутствие. Она прекрасно понимала, что они оба поклялись оставить прошлое в прошлом, ради его и ее же блага, но ее все равно задевало, когда Эзра смотрел на нее, как на чужую.

Пророк откинулся на спинку стула, и тот заскрипел под его весом. Иммануэль могла поклясться, что пророк выглядел чем-то встревоженным. Он пошарил по ней взглядом, таким же пытливым, как и всегда, но более осторожным, чем в последние недели, когда он даже не пытался сдерживаться. Пророк кивнул на ее сумку.

– Что у тебя там?

– Травы, – ответила она, надеясь, что ее голос предательски не дрогнет. – Для моих сестер.

– Твоя бабка говорит, что ты хорошо о них заботишься.

– Я делаю, что могу.

– Как и все мы, – сказал он.

Наверху Глория испустила крик, огласивший весь дом. Улыбка сползла с лица пророка. Он повернулся к Иммануэль и заговорил было снова, когда задняя дверь со скрипом отворилась, вошла Марта с двумя окровавленными курами, и Анна следом за ней. Женщины взялись готовить ужин: ощипывать птиц, нарезать овощи, всячески стараясь делать вид, что не подслушивают, сосредоточенные на своей работе. В лице пророка мелькнуло раздражение. Он бросил взгляд в сторону кухни и повысил голос, перекрывая грохот кастрюль и сковородок:

– Нельзя ли оставить нас наедине?

Анна замерла на середине чистки морковки. Полоска оранжевой кожуры упала на пол, когда она повернулась к ним лицом. Марта положила руку ей на плечо, и тогда они обе присели в реверансе и удалились из комнаты.

Пророк повернул голову к сыну.

– Тебя это тоже касается.

Эзра напрягся, но кивнул и вышел из-за спинки отцовского стула. Он прошагал мимо Иммануэль, даже не посмотрев в ее сторону, и направился к лестнице.

Когда шаги Эзры стихли, пророк снова обратил взор на нее. Он изучал ее с пристальным вниманием, словно пытался запечатлеть в памяти мельчайшие черты ее лица. Его пронзительный взгляд был почти осязаем, как будто чей-то ледяной палец водил по ее лбу, губам, и ниже, по изгибу шеи к впадине ключиц. Она застыла, боясь, что малейшее движение выдаст ее истинную сущность: предвестницу всех бед, еретичку, орудие в руках ведьм.

– Ты пастушка, не так ли?

Она кивнула.

– Приглядываю за стадом моего деда.

Пророк поднес к губам чашку с овечьим молоком и выпил, разглядывая ее поверх кромки, после чего отставил чашку и слизнул пенку с верхней губы.

– В этом мы с тобой похожи. Мы оба приглядываем за своими стадами.

– Осмелюсь сказать, что ваше призвание возвышеннее моего.

– Как знать, – пророк на долгое мгновение задержал на ней взгляд, а потом сухо закашлялся в сгиб локтя. Он взял паузу, чтобы отдышаться. – Ты знаешь, зачем я пришел сегодня?

– Чтобы выслушать мою исповедь и помочь искупить мои грехи.

– И ты думаешь, что все так просто? Что грех можно просто взять и аннулировать минутным покаянием и чистосердечным раскаянием?

– Не всякий грех, нет, конечно.

– А грех колдовства? – голос пророка звучал размеренно, но в его глазах сверкала такая злоба, что мороз бежал по коже.

Иммануэль старалась сохранять невозмутимое выражение лица.

– Грех колдовства карается очищением через сожжение на костре.

– А ты когда-нибудь совершала такой грех? – мягко спросил пророк, пытаясь выудить из нее правду. – Ты когда-нибудь накладывала заклинания или проклятия?

Иммануэль застыла. Перед глазами пронеслись печати и сигилы, испещрявшие стены хижины. Если наложение проклятия каралось смертью, то какое же наказание ожидало ее за то, что она была носительницей проклятия?

– Нет, конечно же.

– Может, ты водила знакомство с обитателями Темного Леса, как твоя мать когда-то?

Ярость опалила ее изнутри, но она взяла себя в руки.

– Я не моя мать. Сэр.

Пророк посмотрел на свои руки, и в его глазах мелькнула какая-то эмоция. Обида? Сожаление? Иммануэль не разобрала.

– Это не ответ, мисс Мур.

Иммануэль ужасно боялась лгать, но знала, что, сказав правду, подпишет себе смертный приговор. К тому же, чего стоила ее ложь в сравнении с ложью пророков и церкви? Если она и лгала, то исключительно ради спасения собственной жизни, чего никак нельзя было сказать о них.

– Мне ничего не известно ни о лесах, ни о грехах моей матери. Меня воспитали верующим человеком.

Пророк хотел что-то ответить, но ему помешал очередной приступ кашля. Он долго откашливался в рукав, хрипя и ловя ртом воздух. Когда приступ прошел, он опустил руку, и Иммануэль увидела в сгибе его локтя небольшое красное пятнышко.

– А как насчет блуда?

Иммануэль насторожилась.

– Блуд, разврат, прелюбодейство, вожделение, – перечислял он преступления, загибая пальцы. – Ты ведь должна знать все грехи и помнить все, что сказано в Писании, раз уж ты называешь себя верующим человеком.

Щеки Иммануэль вспыхнули.

– Мне известны эти грехи.

– Не из личного ли опыта?

Ей следовало бы испугаться, но чувство, всколыхнувшееся в ней сейчас, было презрением – к пророку, к церкви, ко всем, кто бросал камни в других, скрывая свои собственные грехи.

Пророк подался вперед, поставив локти на стол и сцепив пальцы в замок.

– Не хочешь ли ты сказать, что никогда не была влюблена?

– Никогда.

– И ты чиста сердцем и плотью?

Она дрожала как осиновый лист.

– Именно так.

Последовало долгое молчание.

– Ты молишься по вечерам?

– Да, – соврала она.

– Ты воздержана на язык, стараешься не сквернословить?

– Ты чтишь старших?

– Стараюсь, как могу.

– Читаешь ли ты Священное Писание?

Она кивнула. Еще один честный ответ. Она действительно читала Священное Писание, только не то, которое имел в виду пророк.

Он наклонился над столом.

– Любишь ли ты Отца всем сердцем и душой?

– Тогда скажи это, – не просьба, а приказ. – Скажи, что любишь Его.

– Я люблю Его, – отозвалась она, помедлив с ответом на долю секунды.

Пророк отодвинулся от торца стола и поднялся со стула. Он прошел вдоль стола, остановился возле Иммануэль и опустил ладонь ей на голову. Большим пальцем он провел по чистой коже меж ее бровей, где красовались печати у замужних женщин.

Ей хотелось вскочить со стула и убежать, но она чудом усидела на месте.

– Иммануэль, – он покатал ее имя на языке, словно смакуя его, как кусочек сахара. Он склонился над ней, и его священный кинжал выскользнул из-под ворота рубашки. Лезвие в ножнах, раскачиваясь из стороны в сторону, задевало ее щеку. – Советую тебе никогда не забывать, во что ты веришь. Я не раз убеждался, что души слишком легко сбиваются с пути света.

Ее сердце стучало как сумасшедшее, и она даже опасалась, что пророк услышит.

– Боюсь, я не понимаю, о чем вы.

Пророк наклонился еще ближе. Она почувствовала его дыхание на своем ухе, когда он прошептал:

– А я боюсь, что ты все прекрасно понимаешь.

– Довольно. – Пророк поднял глаза, убирая руку с головы Иммануэль, когда в столовую вошел Эзра и, обойдя стол кругом, встал у нее за спиной. – Она ответила на твои вопросы. Скоро стемнеет, и нам пора выезжать в путь.

Взгляд пророка, обращенный на Эзру, стал мрачнее тучи, и Иммануэль подумала, способен ли тот смотреть на своего сына с чем-то, кроме ненависти.

– Поедем, – повторил Эзра, и на этот раз в его словах притаилась угроза.

Пророк растянул губы в ухмылке. Он хотел что-то ответить сыну, но осекся, услышав свое имя.

– Грант… юноша прав, – Иммануэль обернулась, и на пороге между столовой и кухней увидела Абрама. Он стоял, опираясь на свою любимую трость из березового сука с навершием в форме головы ястреба, поджав губы в тонкую линию. Он заговорил снова, громче, но Иммануэль знала, что каждое слово давалось ему с трудом. – Дороги ночью… опасны… столько больных.

В эту минуту Иммануэль была так рада видеть Абрама, что чуть не расплакалась. Немощного, тихого человека, который воспитывал ее с младенчества, словно подменили. На его месте стоял волевой мужчина, решительно расправив плечи и стиснув челюсти.

Она вспомнила, как Анна однажды сказала, что после смерти Мириам, когда Абрам утратил свои Дары и лишился апостольского титула, он стал тенью того человека, которым был прежде. Но сейчас, в ту минуту, когда он решительно переступил порог и встал рядом с Иммануэль, ей показалось, что тот, прежний Абрам восстал из небытия.

Эзра твердой рукой взял отца за плечо.

– Он прав, отец. Больные от лихорадки совсем выживают из ума. На дорогах после захода солнца небезопасно. Нам пора выезжать. Сейчас же.

Иммануэль ждала, что пророк им воспротивится, но он не стал. Вместо этого он снова перевел взгляд на нее. На этот раз в его глазах не было ни капли теплоты.

– Дни сейчас темные, это верно, но Отец еще не отвернулся от нас. Он все видит. Он всегда все видит, Иммануэль. Вот почему мы никогда не должны забывать, во что мы верим, и держаться за эту веру, даже если держаться больше не за что.

Как только пророк удалился, Иммануэль так резко вскочила с места, что стул с грохотом опрокинулся на пол. Но она не наклонилась и не подняла его. Дрожа и не произнося ни слова, она выбежала из столовой в переднюю часть дома. Абрам что-то кричал ей вслед, когда она распахнула дверь и выскочила на крыльцо. Там она опустилась на корточки, положив ладонь на дощатый пол для опоры. Она сделала несколько глубоких судорожных вдохов, но в воздухе густо висел дым от погребальных костров, который ничем не облегчил жжения в ее легких. Она до сих пор ощущала руку пророка на своем затылке, его большой палец, надавливающий между бровей, и одного воспоминания об этих прикосновениях было достаточно, чтобы заставить ее дрожать от страха.

– Иммануэль, – Эзра вышел из дома и закрыл за собой дверь. – Как ты?

Она поднялась на ноги, разгладила складки на юбках в тщетной попытке совладать со своими эмоциями.

– Почему ты еще здесь?

– Потерпи меня еще одну минутку.

– Это еще зачем?

– Затем, что я пытаюсь извиниться.

Она нахмурилась.

– Извиниться за что?

– За то, что был пьян, груб и неосторожен. За свои действия у пруда, когда меня посетило видение. За то, что причинил тебе боль. За то, что повел себя, как подобает скорее врагу, нежели другу. Я бы не хотел, чтобы мои действия заставили тебя усомниться в моей преданности. Ты сможешь простить меня?

Это было, пожалуй, лучшее извинение, которое доводилось получать Иммануэль. И уж точно самое откровенное.

– Как будто ничего и не было, – сказала она.

За пастбищем, сквозь завесу дыма Иммануэль увидела пророка. Он сидел верхом на лошади, дожидаясь Эзру. Она чувствовала его тяжелый взгляд и даже на расстоянии могла сказать, что он наблюдает за ними.

– Тебе нужно идти. Сейчас.

– Я знаю, – ответил Эзра, но не двинулся с места, продолжая стоять и смотреть на своего отца. Иммануэль не сразу сумела разглядеть в его лице откровенный страх. – Ты все еще веришь, что мы сможем найти способ покончить с этим?

Дым от костров клубами покатился по дороге, пряча пророка из виду.

– У нас нет выбора.

Я часто думаю, будет ли мой дух жить в моей дочери. Иногда я надеюсь на это, хотя бы потому, что не хочу быть забытой.

В ту ночь Иммануэль снилось, что она идет по янтарному полю. Волны золотистой пшеницы перекатывались на ветру, насколько хватало глаз. Слышался летний стрекот сверчков; воздух был душным и липким, небо – чистым от облаков.

Вдалеке, словно рыбы плыли по воде, по пшеничному полю шли двое. Девушку с золотыми волосами и озорной улыбкой Иммануэль узнала по автопортрету в дневнике: это была Мириам, ее мать.

Рядом с ней шагал рослый юноша с темной, как ночное небо, кожей и глазами Иммануэль. Кто он такой, она безотчетно поняла с первого взгляда: Дэниэл Уорд, ее отец.

Держась за руки, вдвоем они пробирались сквозь пшеницу, улыбаясь и смеясь, очарованные друг другом, и их лица были согреты лучами восходящего солнца. Когда они повернулись друг к другу и начали целоваться, в их поцелуе чувствовалось желание… и тоска.

Иммануэль пыталась идти за ними следом сквозь янтарные волны, но они были быстры, а она – нет, и когда они бежали, она падала и отставала.

Солнце сдвинулось в небе, словно его потянули за веревочку. На равнину упали тени, и двое исчезли за изгибом холма. Иммануэль пыталась догнать их, но наступила ночь, и ветер принес запах дыма.

Она услышала приглушенный рев пламени. Продираясь сквозь последнюю пшеницу, Иммануэль взглянула на простертую внизу равнину. Там, вокруг погребального костра, собралась толпа человек в сто. На костре был ее отец, Дэниэл Уорд. Раздетый по пояс, он истекал кровью.

Равнина огласилась криком. Иммануэль повернулась на голос и увидела Мириам, которая рыдала, корчась вблизи от подножия костра. Она была в цепях, как и ее возлюбленный: кандалы сковывали ей горло. Она бросилась к костру, ползя на четвереньках, но железная скоба впивалась ей в шею, и одного бесцеремонного рывка цепи хватило, чтобы она снова упала в грязь и растянулась по земле.

Иммануэль не хотела смотреть. Она не хотела даже шевелиться, но ноги сами понесли ее вниз по склону холма, и толпа перед ней раздвинулась, уступая дорогу. Она подошла к Мириам и встала с ней рядом в тени погребального костра.

Толпа раздвинулась вновь. К костру приближался мужчина. Иммануэль не сразу узнала его, но это был пророк Грант Чемберс, отец Эзры. Перед собой он нес пылающую ветку, больше любого факела, что ей когда-либо доводилось видеть. Держа ее обеими руками, в три длинных шага он преодолел расстояние до подножия погребального костра.

Мириам рыла ногтями землю, исторгая истошные мольбы и проклятия, увещевая, плача и заклиная всем немногим, что у нее оставалось: своей жизнью, своей кровью, своим добрым словом, обращаясь ко всем богам, которые могли ее услышать.

Но пророк оставался глух к ее мольбам и проклятиям. Он поднес ветку к костру, и растопку объяло ревущее пламя.

Дэниэл не шелохнулся. Даже не дрогнул. Не умолял, как Мириам. Когда пламя взметнулось по его ногам и поглотило его целиком, он испустил один-единственный мучительный крик и затих. И все закончилось, так же быстро, как и началось.

Плоть – кость – прах.

Иммануэль покачнулась, наклонилась и упала коленями на землю рядом со своей матерью. Она зажала уши ладонями, чтобы заглушить рев пламени, вой Мириам и улюлюканье толпы. Каждый вдох приносил зловонный запах горящей плоти.

Дым клубился над огнем, такой густой, что сквозь него ничего не было видно. Иммануэль задохнулась, ослепленная темнотой. Свет костра померк, оставив после себя лишь тусклое мерцание тлеющих в ночи углей.

Когда темнота рассеялась, Иммануэль была одна. Костра не стало, как и толпы. Пророк и Мириам тоже исчезли. Равнина опустела.

Над головой висела круглая полная луна.

Иммануэль прищурилась. Вдалеке она кое-как различила угловатую тень собора, торчащего над волнами пшеницы. Иммануэль направилась к нему, пересекая пустые пастбища, двигаясь на восток при свете луны.

Подойдя к собору, она остановилась и неподвижно застыла в тени колокольни. Двери собора медленно распахнулись, и даже издалека она уловила в воздухе сырой запах – крови и мяса.

Иммануэль поднялась по каменным ступеням и вошла в непроглядную, как ночь, темноту. Нетвердой поступью она пошла по центральному проходу, вытянув руки перед собой, пробираясь на ощупь от одной скамьи к другой.

За алтарем вспыхнуло пламя. В его сиянии Иммануэль разглядела тень – силуэт Мириам. На ней было белое облегающее платье, складками ниспадающее с ее округлого живота. Подойдя ближе, Иммануэль увидела, что Мириам улыбалась, влажным оскалом, похожим на порез. В правой руке она держала отломанный олений рог, и с его зазубренного края, как с кинжала, капала кровь.

Из-за спины Мириам выросла огромная фигура, напоминающая паука, который крадется к центру своей паутины. Лилит медленно вышла к алтарю и нависла над плечом у Мириам. С ее появлением тьма рассеялась, и собор осветился пламенем свечей. И когда глаза Иммануэль привыкли к свету, и помещение обрело четкость, из ее горла едва не вырвался крик.

Это место было настоящим склепом.

На скамейках сидели, обмякнув, десятки мертвецов, мертвецы лежали в проходах, кучами валялись под витражами и в тени алтаря. Все они были изувечены и истерзаны, их конечности – переломаны, шеи – свернуты, челюсти – вывихнуты.

В веренице мертвецов она узнавала некоторые лица. Сбоку от нее на скамье лежала Джудит с перерезанным над воротником платья горлом. В нескольких футах от нее лицом в луже крови лежала Марта. Рядом с ней – Абрам с шеей, свернутой вокруг своей оси. В его изувеченных руках лежала Анна с перемазанными чернильно-черной кровью губами. Онор и Глория лежали у ее ног неподвижно, как будто спали, но их глаза были открыты, а рты разинуты, словно смерть настигла их во время молитвы. Лия возлежала на алтаре со вспоротым, как брюхо выпотрошенного агнца, беременным животом. Высоко над ней, пригвожденный к стене мечом самого Дэвида Форда, висел Эзра.

У Иммануэль подогнулись колени. Пол поплыл под ногами. Она качнулась вперед, спотыкаясь о камни.

– Что ты натворила?

Свет свечей заплясал на лице Мириам. Ее жуткая улыбка стала шире, зияя, как рваная рана. Она расхохоталась.

– Ты прекрасно знаешь ответ.

Потолок над головой прогнулся, камни заскрежетали, словно собор собирался вот-вот обрушиться. Иммануэль попятилась, но бежать было некуда.

– Почему? Почему ты это делаешь?

– Потому что они забрали его у меня, – прошептала Мириам, и при звуке ее голоса все свечи погасли, погрузив собор в кромешную темноту. – Кровь за кровь.

Ребенок – это самый благословенный дар из всех.

– Просыпайся.

Иммануэль разлепила глаза и увидела резко очерченный в свете лампы силуэт Марты на пороге своей спальни.

Сон сняло как рукой, когда на нее нахлынули воспоминания о резне в соборе: трупы, кровь, заклание.

– Эзра приехал из Обители.

– Опять? – удивилась Иммануэль. – Зачем? – спросила она хриплым спросонья голосом.

Марта сдернула плащ с крючка на стене и бросила Иммануэль.

– У Лии начались схватки, и она сильно истекает кровью.

– Но ей оставалось еще несколько недель до срока…

Марта обернулась и посмотрела на нее в упор.

– Ты знала?

Иммануэль завозилась с пуговицами на платье.

– Да, но она рассказала мне об этом совсем недавно. Я хотела сообщить тебе, но Лия взяла с меня слово не выдавать ее тайну, и…

Марта подняла руку, призывая ее замолчать.

– Сейчас не время для чистосердечных признаний. Нам нужно отправляться в Обитель. Мне понадобится твоя помощь у постели роженицы, а Лие – твоя поддержка. Одевайся. Нас уже ждут.

Марта и Иммануэль спешили в Обитель по дороге, освещенной огнями погребальных костров. Эзра верхом на коне ехал впереди, мчась галопом по Перелесью. К тому времени, когда они подъехали к Обители, он уже встречал их у ворот. Иммануэль соскочила с повозки прежде, чем та успела затормозить, и бросилась навстречу Эзре через клубящийся дым костров. Он проводил их в дом и отвел по коридору в покои для новобрачных.

«Не дайте ей умереть, – заклинала Иммануэль, взывая к Отцу, к зверям Темного Леса, к ведьмам, ко всем, кто мог бы внять ее мольбам. – Умоляю, только не дайте Лие умереть».

После прохода по коридорам, показавшимся ей бесконечными, они вошли в покои, которых Иммануэль не видела прежде. Здесь не были слышны крики зараженных мором, и только один голос звучал громче остальных. Влажный, булькающий крик ударялся о стены и отзывался эхом.

У Иммануэль задрожали руки.

– Дальше мне нельзя, – сказал Эзра и обратил взгляд на Иммануэль. – Будь сильной.

Она хотела что-нибудь ответить ему, но Марта перебила:

– Скажи отцу, что я на месте.

Эзра кивнул и ушел, не проронив больше ни слова.

Марта опередила Иммануэль и сама открыла дверь, тихо пробормотав слова молитвы. В комнату они вошли вместе. Это было маленькое помещение, залитое светом камина. В воздухе стоял вязкий запах пота и древесного дыма. В дальнем углу комнаты серьезно и напряженно переговаривались о чем-то мать Лии и несколько из ее старших сводных сестер. Глаза женщин были налиты кровью, и почти все они плакали.

В центре комнаты, где толпились жены пророка, стояла кровать, на которой извивалась в мучительных корчах Лия. Она была почти раздета, если не считать тонкой ночной рубашки, задранной до самых подмышек. Между ног у нее темнела лужица крови. Живот раздулся и был исполосован растяжками, которые напоминали собой плохо зарубцевавшиеся ножевые раны. Ребенок внутри нее ворочался, и каждая новая схватка вырывала из Лии крик, сотрясающий стены.

Марта побледнела. Она перевела взгляд на мать Эзры, Эстер, стоявшую за изголовьем кровати. Та была одета в длинный халат, запачканный кровью, а ее волосы – собраны в растрепавшийся пучок. Иммануэль впервые в жизни видела ее не при полном параде.

– Давно она в таком состоянии?

– Два дня.

Иммануэль уставилась на Эстер, не веря своим ушам.

– Схватки затянулись на два дня, и вы даже не обратились за помощью?

– Лекари Обители не отходили от нее ни на шаг…

– Следовало послать за мной раньше, – строго упрекнула Марта.

– Знаю, но мы исполняли указания пророка, – поспешила объяснить Эстер. – Он настоятельно просил, чтобы мы еще некоторое время… не придавать огласке истинного положения Лии.

Все сразу встало на свои места. Пророк хотел сохранить в тайне рождение своего ребенка. Лия разрешилась бы от бремени без лишнего шума, в стенах Обители, под надзором личных лекарей пророка, связанных священной клятвой служить ему и не разглашать его тайны, которую не могли нарушить под страхом сожжения на костре. Сохранив это в секрете, пророк мог бы замолчать о таком нюансе, как незаконнорожденное положение ребенка и, что самое важное, о своем грехе. Через несколько месяцев он объявил бы о рождении ребенка, и никто бы не поставил под вопрос обстоятельства его зачатия. И все было бы чин чином.

Марта обошла вокруг родильной постели и начала осмотр. Пока она работала, Эстер промокала Лие лоб влажным компрессом. Она остановилась и что-то прошептала девушке на ухо, и того, что она сказала, оказалось достаточно, чтобы Лия улыбнулась сквозь слезы, хотя бы на мгновение. Женщина снова повернулась к Марте, понизив голос до шепота, такого тихого, что Иммануэль пришлось читать по губам, чтобы понять ее:

– Мы опоздали?

Повитуха не ответила.

– Иммануэль, – Лия разлепила распухшие глаза и протянула к ней руку. – Подойди, пожалуйста.

– Я здесь, – Иммануэль бросилась к подруге и взяла ее за руку. – Я рядом.

Лия улыбнулась, и несколько слезинок скатились по ее щекам.

– Прости меня. Прости меня за все, что я наговорила тебе в последнюю нашу встречу. Мне очень жаль. Пожалуйста, прости.

– Тише-тише, – Иммануэль убрала прядь волос с ее лба. – Тебе не за что просить у меня прощения.

– Я ошибалась. Я не хочу оставаться одна. Я не… – сильнейшая схватка оборвала ее на полуслове, и Лия со всей силы стиснула руку Иммануэль, так, что у той хрустнули костяшки пальцев. – Я не хочу оставаться одна.

– Ты не одна. Я теперь здесь, и я никуда не уйду. Обещаю.

– Но уйду я. Я это чувствую…

Она сорвалась на крик, не договорив начатого. У Иммануэль не осталось ни малейших сомнений в том, что Лия была не в себе. На ее щеках пылал горячечный румянец, а в глазах, когда они не вращала ими, читалось то же исступление, что и в глазах у Глории.

– Лихорадка, – прошипела Эстер, вцепившись обеими руками в плечи Лии, чтобы удержать ее на кровати. – С ней это с тех пор, как начались роды. Ни сиделки, ни служанки не могут ее успокоить.

Марта засучила рукава и вымыла руки в тазу с водой, стоящем у окна.

– Такова болезнь.

– Она не повредит ребенку? – шепотом спросила Эстер, на что Лия отозвалась очередным протяжным стоном.

Марта наградила ее испепеляющим взглядом, который мог бы иссушить могучий дуб. Эстер замолчала. Повитуха подошла к Лие и положила ладонь на ее оголенный живот, поводив пальцами по синякам и растяжкам.

– Что там? – спросила Лия с безумным взглядом. – Что там?

Марта побледнела.

– Она умирает.

– Девочка, – проговорила Лия, и ее глаза закатились кверху. – Маленькая моя.

– Ее нужно спасти, – Эстер обогнула кровать и подошла к Марте. – Она дочь пророка.

Из дальнего угла комнаты, опираясь на клюку, вышла старуха. Агарь, первая жена предыдущего пророка, сказала, перекрывая своим голосом вопли Лии:

Наступила гробовая тишина. Она поглотила даже крики Лии. Некоторые из жен зажали себе рты ладонями. Самые юные бросились к двери.

Иммануэль услышала собственный голос, прогремевший на всю комнату:

Агарь внимательно посмотрела на Марту.

– Режьте ее. Спасайте дитя. Такова воля Отца.

– Нет, – замотала головой Иммануэль. – Нельзя этого делать. Она же умрет.

– Девочка моя, – бормотала Лия, теряя рассудок. – Я слышу, как бьется ее сердце.

Иммануэль шагнула вперед и схватила бабушку за рукав.

– Марта, пожалуйста…

– Несите бинты, – велела повитуха, затягивая завязки своего фартука, – и что-нибудь ей в зубы. Кожаный ремень или хорошо зашкуренную деревяшку. Еще нам понадобится маковая настойка, от боли, – она перевела взгляд на Иммануэль. – Ребенок прежде всего. Только так, и никак иначе.

Слуги переместили Лию в другую комнату, где уложили на широкий дубовый стол, как на своеобразный деревянный алтарь. Иммануэль стояла у изголовья, шепча подруге на ухо всякую чепуху, как делала это для Онор и Глории.

– Все будет хорошо, – успокаивала Иммануэль, убирая ей за ухо влажную прядь волос.

На это Лия ничего не ответила. Она уже впала в забытье, вызванное маковой настойкой, которой Марта напоила ее несколько минут назад. Ее измученный живот пульсировал чередой сильных схваток, но успокоительное подействовало так хорошо, что она едва замечала боль.

– Достаньте ее, – пролепетала она заплетающимся языком. – Вы только достаньте ее из меня. Она не может дышать. И я не могу, пока она там.

Из коридора в комнату вернулась Марта, ее руки были мокрыми от алкоголя, которым она их ополоснула. Она подошла к столу со скальпелем в руке и встретилась с Иммануэль взглядом.

– Держи ее крепко, как будто это вопрос жизни и смерти.

Иммануэль кивнула и обеими руками взялась за плечи Лии.

– Сейчас будет больно, – предупредила Марта, глядя на девушку сверху вниз, хотя Иммануэль и сомневалась, что Лия, одурманенная наркотиком и лихорадкой, вообще ее слышала, – будет невыносимо больно, возможно, так, как тебе никогда в жизни не было больно. Но ты должна оставаться спокойной и сильной ради своей дочери, иначе она умрет.

Голова Лии закатилась набок.

– Достаньте. Достаньте ее из меня.

Марта поднесла скальпель к ее паху, чуть пониже холмика живота. Сделала глубокий уверенный разрез. Лия выла сквозь стиснутые зубы, пока Марта орудовала лезвием.

Когда она стала метаться и вырываться, Иммануэль навалилась на нее всем весом, силой прижимая обратно к столу. Напротив Эстер держала ее ноги, и еще несколько девушек подскочили с разных сторон и схватили Лию за руки, не позволяя ей двигаться.

Все это время Марта продолжала работать с непоколебимым профессионализмом. Ее руки были по локоть в крови, щеки блестели от пота. Иммануэль хотелось закрыть глаза и заткнуть уши, лишь бы спрятаться от криков, стоящих в комнате, но она могла только смотреть, как повитуха делает разрез все шире и шире, пока рана не раскрылась, зияя, как кровавая улыбка.

– Достаньте ее из меня! – взвыла Лия.

Оскалив зубы, Марта вытащила младенца через рану на теплый свет очага, и за ним, как гадюка, потянулся скользкий шнурок пуповины.

Обессилев, Лия обмякла на столе, и Иммануэль оставила ее и подошла к Марте, которая с округлившимися глазами и разинутым ртом прижимала младенца к груди.

– У нее нет имени, – прошептала Марта, и ее руки, придерживающие головку ребенка, так сильно дрожали, что Иммануэль испугалась, как бы она не уронила малышку. – У нее нет имени.

Чувствуя, как сердце колотится в горле, Иммануэль заглянула в складки пеленального одеяльца. Малышка была крошечная и розовенькая, с огромными, ярко-голубыми глазами. Она выглядела совершенно здоровой, если не считать маленькой трещинки на верхней губе. Иммануэль протянула к ней руку, и малышка схватила ее за палец и подняла на нее глаза, тихонько агукая.

Лия застонала, свежие слезы покатились по ее щекам. Темная лужа между ее ног становилась все больше и больше.

– Нет, – прошептала Иммануэль. – Она живая. Она дышит. С ней все в порядке.

Марта попыталась сунуть девочку в руки Агари, но та не приняла ребенка и попятилась к стене, стуча клюкой по половицам.

– Дитя проклято.

– Я ее подержу, – вызвалась Иммануэль и шагнула вперед, чтобы взять ребенка.

Она прижала безымянное дитя к груди, пряча ее от косых взглядов жительниц Обители и служанок, собравшихся поглазеть на происходящее.

Поодаль, Марта усердно работала у стола, дрожащими руками протыкая иголкой кожу Лии, торопясь зашить рану и остановить поток крови.

– Не показывай ей, – одними губами произнесла Эстер с другого конца комнаты, прикладывая холодный компресс ко лбу Лии.

Поэтому Иммануэль держалась на расстоянии, стоя в тени у камина и пряча дитя у себя на груди, безуспешно пытаясь ее успокоить. И только когда Агарь, опершись на свою клюку, прошептала:

– Прах к праху, – Иммануэль наконец подняла голову и увидела на столе Лию, обмякшую и бездыханную, остекленевшими глазами уставившуюся в потолок.

Иммануэль крепче прижала к себе ребенка.

– Нет, не может быть. Она же не…

– Мертва, – вынесла приговор Марта и отошла от стола. Когда она подняла глаза на Иммануэль, по ее щекам текли слезы. – Она мертва.

Иммануэль не помнила, кто забрал у нее ребенка. Она не помнила, как бежала по коридорам, унося ноги из Обители. Она пришла в себя, только когда холодный порыв ночного ветра ударил ее по лицу, словно оплеуха.

Вдруг она оказалась на коленях, задыхаясь и давясь воздухом, и всю ее лихорадило так, будто в ней тоже бушевала болезнь. Из глаз брызнули слезы, и Иммануэль сотрясли громкие рыдания, забравшие воздух из ее легких.

Иммануэль не знала, сколько времени провела так, стоя в темноте на четвереньках и рыдая, но она помнила, что видела сапоги Эзры, когда он спускался по лестнице, и чувствовала его запах, когда он обвил ее плечи рукой и притянул к себе.

Он обнимал ее, пока она плакала, уткнувшись лицом ему в рубашку и цепляясь за его руки так отчаянно, будто его плоть и кости оставались единственным, что держало ее в этом мире – впрочем, возможно, в те минуты все так и было.

– С тобой все будет хорошо, – снова и снова шептал он ей в волосы, словно молитву.

И пока он говорил, она начала ему верить – начала верить, что выживет, какое бы зло ни обрушилось на их земли. В конце концов, это она породила проклятие. Она была проклятием, и проклятие было ею. Грех и спасение, бедствия и очищение – все переплелось в одном человеке условием кровавого соглашения.

Да, Эзра был прав: с ней все будет хорошо. Весь Вефиль сгорит у нее на глазах, а она не получит ни единой царапины, потому что Лилит и ее слуги ни за что не навредят своей спасительнице, предвестнице бед и воплощенной душе самого проклятия.

Ее использовала и предала родная мать, продав ведьмам. И теперь, как будто судьба и без того обошлась с ней не достаточно жестоко, она вынуждена молча страдать, наблюдая за тем, как все, что было дорого и любимо ее сердцу, режут, калечат и ломают на части. А потом, когда с бедствиями, наконец, будет покончено, останется только она, единственная уцелевшая среди костей и пепла.

Я с тобой до конца.

Четыре дня спустя Лию сожгли. Для нее, как для жены пророка, провели небольшую церемонию прощания и сложили персональный погребальный костер, вокруг которого собралась толпа скорбящих, в основном родственников Лии, приехавших по этому случаю из деревни, и некоторых жен пророка, осмелившихся покинуть Обитель. Среди них была и мать Эзры, Эстер. Большинство скорбящих держались на приличном расстоянии от огня, прижимая ко рту мокрые тряпки, чтобы не заразиться от летящего пепла.

– Люди с большим сердцем всегда хранят большие секреты, – сказала Марта, щурясь против яркого пламени. – И лучше всех скрывают свои грехи.

Поленья под костром треснули, и в потемневшее от дыма небо взвился сноп искр.

– Лия не грешила, – отозвалась Иммануэль. – Мы забрали у нее то, что хотели, вырвали из ее чрева, а потом смотрели, как она умирает.

Она ждала, чем ответит Марта – отругает ли, даст ли пощечину, – но та удостоила ее лишь сухим молчанием. И молчание было хуже любой пощечины.

Иммануэль снова повернулась к костру. Через отблески кровавого пламени она встретилась взглядом с пророком. Он стоял в окружении своих апостолов, наблюдая, как горит его молодая жена. Его глаза, как и глаза Марты, казались мертвыми.

Что-то залегло у нее глубоко внутри. Иммануэль не сразу опознала это чувство. То был не опаляющий пожар ярости, и не леденящие муки горя. Нет, то было чувство, более мрачное, и тихое… зловещее чувство.

Негодование.

В конце концов, именно пророк довел Лию до погребального костра. Если бы он не возжелал ее, когда она была слишком юной, совсем еще ребенком, несущим послушание в Обители; если бы не позволил себе пойти на поводу собственной нездоровой похоти, она никогда бы не забеременела до получения печати. И ей никогда не пришлось бы хранить такую ужасную тайну. Если бы пророк не пытался скрыть свои грехи, за Мартой послали бы гораздо раньше, и тогда, как знать, может, Лия была бы жива сегодня. Но вместо этого ей позволили лишь истекать кровью и страдать за грех ее мужа. Но вина лежала не на одном пророке.

Это безразличие и потворство, повлекшие за собой смерти многих поколений женщин, были несмываемым позором всего Вефиля. Его недугом, ставящим мужскую гордыню выше жизни невинных, которых эти же мужчины клялись оберегать. Его устройством, подминающим под себя слабых на радость тем, кто был рожден для власти.

И от этого Иммануэль захотелось кричать. Хотелось упасть на колени и испещрить землю сигилами и проклятиями, и обещаниями грядущих бед. Хотелось разрушить собор до основания, не оставив от него камня на камне. Спалить часовни, Обитель и поместья апостолов, предать огню фермы и пастбища. Гнев ее был таков, что казалось, ничем и никогда его не усмирить, пока Вефиль не преклонит колени. И он пугал ее.

Иммануэль вместе с процессией скорбящих ходила кругами вокруг костра, подстраиваясь под их шаг. Эзра не выразил соболезнований вслух, но поравнялся с ней и зашагал рядом. Он вообще не стал ничего говорить, и некоторое время они так и шли молча, плечом к плечу, то и дело останавливаясь, чтобы посмотреть на огонь. Иммануэль чувствовала взгляды, устремленные им вслед. Через костер наблюдала Марта. Пророк стоял в стороне со своим выводком апостолов и тоже не спускал с них глаз.

«И пусть говорят», – подумала про себя Иммануэль. В конце концов, это ничего не изменит – а конец был уже близок, в этом она не сомневалась. Ее попытки снять проклятие не увенчались успехом. Ее молитвы к Отцу остались без ответа. Теперь – все; некому было их спасти, и невозможно предотвратить грядущие бедствия. Вскоре их настигнет тьма, а после тьмы – резня. И иногда, в свете всей этой лжи, всех тайн, смертей и грехов, она думала, что ничего, кроме резни, они и не заслуживали.

Но это в ней говорил гнев, ее горе, и ничего более.

Вефиль не заслуживал такой участи точно так же, как она не заслуживала становиться сосудом этого проклятия. В городе жили и безвинные души – Онор, Глория, жители Окраин, мужчины и женщины, не властные над своей судьбой. Хотя бы ради них Иммануэль должна была найти решение этой проблемы, способ остановить бедствия. И первые дни после смерти Лии она провела именно за этим занятием, зная, что если снова потерпит неудачу, поплатиться придется Вефилю.

Но ей был нужен союзник, к кому она могла бы обратиться за советом в сфере темных искусств и ведьмовских обрядов. Кто-то, кто постиг Темный Лес и знал секрет овладения его силой. Кто-то, кто знал, что сделала Мириам, и имел представление о том, как можно снять проклятие, наложенное ею много лет назад. Ей была нужна ведьма или на худой конец ментор, ведущий похожий образ жизни. И Иммануэль приходила к выводу, что помочь ей мог лишь один человек: ее бабушка, Вера Уорд.

Именно она была связующим звеном между Мириам и силами тьмы. Символы, начертанные на страницах дневника ее матери и на стенах хижины в лесу, были вырезаны и в камнях фундамента Вериного дома. А памятуя тропинку на краю участка Уордов, не приходилось сомневаться, что именно Вера привела Мириам к хижине, где та нашла себе пристанище. Вера же и навещала ее всю зиму. И, возможно, именно Вера впервые рассказала Мириам о проклятых бедствиях. В конце концов, откуда еще непутевая дочь апостола могла узнать о таких вещах? Как бы она открыла колдовство, если бы не Вера, которая, как известно, и сама была ведьмой?

Вот почему Иммануэль решила во что бы то ни стало разыскать ее и выяснить, как снять проклятие, к которому сама Вера и приложила руку. Потому что если кто и знал, что Мириам сделала в лесу много лет назад, и как это остановить, то это была Вера, Иммануэль не сомневалась.

Но чтобы найти ее прежде, чем разразится очередное бедствие, Иммануэль нужно было покинуть город, и как можно скорее. В глубине души ее мучила мысль, не мог ли ее уход из Вефиля изменить ситуацию к лучшему. Вдруг, если уйдет она, страшное проклятие уйдет вместе с ней, и все вернется на круги своя. И Вефиль будет спасен.

Но что-то подсказывало ей, что Лилит, при всем ее могуществе и многовековой мудрости, так легко не одолеть. Бедствия были призваны уничтожить Вефиль, и один проход через Священные Врата вряд ли их остановит. Иммануэль придется искать другой способ.

По ту сторону костра пророк отделился от группы апостолов и стал в одиночестве прохаживаться в толпе людей. Но он не смотрел на огонь.

Он смотрел на Иммануэль.

В день исповеди Иммануэль пророк предостерег ее, что Отец всегда все видит, вот только, похоже, наблюдал за ней не только Он. Как только она оказывалась в поле зрения пророка, его взгляд неизменно находил ее. В соборе этот взгляд провожал ее до скамьи. Во время субботних месс ей часто казалось, что пророк обращает свои проповеди к ней одной. И даже когда она оставалась одна в своей спальне, когда на улице было темно, а в доме – тихо, она никак не могла стряхнуть с себя ощущение его присутствия.

Иммануэль немного прибавила шаг и спросила, понизив голос до шепота:

– Как девочка? Я не слышала о ней ни полслова с той самой ночи, как она появилась на свет.

– Жива, – тихо ответил Эзра, как будто не мог сказать о ней ничего большего.

– Она в опасности? – спросила Иммануэль, припоминая ту ужасную ночь, когда Марта объявила, что у ребенка нет имени. Девочка была все равно, что проклята. – Ей не причинят вреда?

Эзра не торопился с ответом. Когда он заговорил, его голос был таким тихим, что она едва расслышала его за ревом пламени.

– Нет. Я этого не допущу. Она в безопасности.

– Тебе стоит приехать в Обитель, проведать ее. Через несколько дней, когда разъедутся скорбящие. Лия бы этого хотела.

Иммануэль покачала головой.

– Боюсь, я не смогу приехать.

Он резко остановился.

– Потому что мне нужно уйти, Эзра… И для этого мне понадобится твоя помощь.

– Я тебя не понимаю.

Иммануэль запустила пальцы в копну своих волос и сквозь языки пламени посмотрела на пророка и его апостолов. Если правда выйдет наружу – если они узнают, что она такое, – ее отправят на костер, подобный тому, что горит сейчас перед ней. И все же, она поймала себя на том, что хочет, просто невыносимо хочет во всем признаться. Эти тайны ужасно давили на нее, и сейчас ей больше всего на свете захотелось поделиться ими, хотя бы для того, чтобы почувствовать себя чуточку менее одинокой.

Наконец она заговорила – слабым, слезным шепотом, таким задушенным и незнакомым, что в первую секунду она приняла свой голос за чей-то чужой.

– Это я виновата в проклятии. Все бедствия происходят из-за меня.

– Что ты такое говоришь? – отрывисто спросил Эзра.

– Не уверена, что ты хочешь знать, а даже если хочешь, не уверена, что смогу тебе все объяснить.

– А ты попробуй.

Теперь ее голос звучал тверже.

– Несколько недель назад я сказала тебе, что из-за меня пробудилось проклятие. И в то время я думала, что так и было, но я заблуждалась. Я не пробуждала проклятие. Я и есть проклятие.

– Я тебя не понимаю.

– Много лет назад в Темном Лесу моя мать совершила нечто ужасное. Она заключила сделку с ведьмами, связав меня с их магией. Я стала сосудом ее проклятия. Вот почему я должна покинуть город.

– Ты… уходишь? – нетерпеливо перебил он, и Иммануэль показалось милым, что весть о ее отъезде потрясла его больше, чем вся правда о природе бедствий.

Она кивнула.

– Та женщина с ведьминой меткой из моего переписного листка, Вера Уорд, живет в деревне под названием Ишмель к северу от ворот. Я подозреваю, что именно она укрывала мою мать в месяцы, проведенные ею в лесу.

– С чего ты взяла?

– Несколько дней назад я ходила в Окраины. Там я обнаружила тропу на краю ее земельного участка, всего в нескольких ярдах от дома. Она привела меня к хижине в лесу, о которой моя мать упоминала в своем дневнике.

Эзра обдумал ее слова, разглядывая свои туфли.

– И ты точно уверена, что эта женщина, твоя бабушка, как-то связана с бедствиями?

Иммануэль кивнула.

– Ты сам видел метку в документах рядом с ее именем. Я знаю, что она практиковала темные искусства. Окраинцы говорят, что она была настоящей ведьмой, но сбежала из Вефиля прежде, чем твой отец успел отправить ее на костер. Думаю, это она научила мою мать ведовству. И если я найду ее…

– То ты найдешь способ прекратить бедствия, наколдованные твоей матерью. Бедствия, которые она поселила в тебе.

– Вот именно.

Эзра ненадолго задумался, переваривая услышанное.

– Все пропуска проходят через привратников. Нужно будет переговорить с ними за несколько дней до этого. Если пропуск попадет в правильные руки, есть надежда, что я смогу скрыть это от отца.

– И когда пропуск окажется у привратников, что тогда?

– Тогда по закону они будут обязаны открыть тебе ворота. Единственное, что может этому помешать – если отец подпишет приказ, аннулирующий мой. Но он не сможет помешать, если не узнает о существовании пропуска.

– Ты действительно можешь это сделать? Провести меня через ворота?

– Я могу вывести тебя из Вефиля. Но чтобы вернуться обратно…

– Я знаю, – Иммануэль кивнула. Законы Вефиля были суровы. Нарушители Священных Предписаний, нелегально пересекшие границу города, признавались иностранными шпионами. Если после ее отъезда пропуск Эзры будет отозван или, что еще хуже, аннулирован, ей больше никогда не позволят вернуться в Вефиль. – Я сознаю все возможные последствия своего решения. Как только я покину Вефиль, пусть моя дальнейшая судьба тебя не заботит. Все, о чем я прошу, это вывести меня за Священные Врата.

– Почему ты вообще должна куда-то уходить? Ты ведь ничего такого не просила.

– Через меня начались эти бедствия, поэтому они мое бремя, а не чье-то еще. Ты тоже не просил становиться пророком, но Дар Провидения у тебя все равно есть.

– Это другое.

– Нет, то же самое. Проклятие живет во мне, так же, как в тебе – Провидение. Это мой грех, мне его и искупать. Я должна все исправить.

– Тогда оставайся. Мы все можем исправить вместе. Вдвоем мы найдем способ.

Иммануэль покачала головой, глядя, как огонь омывает кости Лии.

– Покинуть Вефиль – лучшее, что я могу сделать для этого города.

– А если все будет зря? – спросил Эзра, облекая в слова вопрос, который она сама боялась себе задать. – Если ты не сможешь найти свою бабушку? Или найдешь, но она тоже не будет знать, как остановить бедствия? Что тогда? Ты будешь там совсем одна.

– Я и здесь одна.

Обиду в глазах Эзры нельзя было спутать ни с чем.

– Это не так.

– Послушай меня, – сказала Иммануэль, понизив голос. – Скоро ты станешь пророком, и, как пророк, больше не сможешь нарушать Предписания, чтобы меня выгораживать.

– Почему нет?

– Священное Писание этого не позволяет. Неужели ты не понимаешь? По церковным законам я уже должна гореть на костре.

– К черту Писание. Я буду поступать так, как считаю нужным.

– Этот путь выбрал твой отец, и посмотри, что из этого вышло, – Иммануэль махнула рукой в сторону костра, на котором догорало тело Лии. – Не позволяй себе править с той же вседозволенностью, что и он.

– Речь не о нем, – уже по-настоящему рассердился Эзра. – Ты сама сказала, несколько недель назад, что он умирает. Совсем скоро его кости будут заперты в склепе, вместе с костями всех его предшественников. Так не все ли равно? Прихожане, апостолы, пророк, стража… Пусть придут бедствия и поселят между ними разлад, и потом, когда все закончится, когда придет их время гореть на кострах или гнить в земле, тебе уже ничего не будет угрожать.

– Ты не можешь обещать мне безопасность. От реальности не скрыться, Эзра. Вефиль не изменится. Костры не потухнут, что бы мы ни делали, теперь я это понимаю. Девушки продолжат погибать. Апостолы – приходить к власти. Судебные процессы…

Эзра покачал головой.

– Пророка нельзя судить.

– Но я не пророк.

– Приравниваешься к нему, если носишь мое имя.

Потребовалось некоторое время, чтобы до конца осознать смысл его слов. Эзра огорошил ее предложением руки и сердца, брошенным к ее ногам как бы между прочим, словно он приглашал Иммануэль на полуденную прогулку.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты могла бы стать Первой Невестой и пользоваться всеми привилегиями своего положения. Могла бы взять опеку над дочерью Лии и воспитывать ее в Обители так, как тебе заблагорассудится. Там ты всегда будешь в безопасности.

Любая другая девушка в Вефиле разрыдалась бы от счастья, услышав такое предложение, и охотно ухватилась бы за возможность стать для Эзры женой и спутницей жизни. Об этом можно было только мечтать. Так, во всяком случае, казалось со стороны. Но Иммануэль подумала о своей матери. Ведь именно эта судьба – жизнь в союзе с пророком и церковью, жизнь в Обители – в свое время и вынудила ее бежать в Темный Лес.

– Ты хочешь поставить мне печать? – спросила Иммануэль, еле дыша. – Ты хочешь, чтобы я легла на соборный алтарь, как агнец перед закланием? Неужели ты думаешь, что я захочу оставаться в этой тюрьме, где нужно быть тише воды, ниже травы, и всегда бояться сказать лишнее слово? Что мне там делать? Молиться? Скорбеть? Жалеть себя, чтобы скоротать время, пока бедствия свирепствуют и уничтожают все на своем пути?

– Мы можем построить себе другой дом, – сказал Эзра. – Там, где безопасно, подальше от Темного Леса. Денег у нас хватит.

– Хорошо, если к концу всех бедствий у нас останется хотя бы пепел да зола. Или ты уже забыл все, что видел? Кровь? Мор? Каждое новое проклятие страшнее предыдущего. Сейчас не время для сказок.

– И чем так уж плоха эта сказка? Уверяю тебя, здесь, в Вефиле, я смогу тебя защитить, если только ты мне позволишь. Клянусь своей жизнью.

Иммануэль на мгновение задумалась, представляя, как может выглядеть ее будущее, если она решит принять предложение Эзры. Она не будет знать нужды ни в чем – ни во вкусной еде, ни в модных нарядах, ни в светских изысках, о которых она мечтала маленькой девочкой. Она будет женой пророка, его первой женой. Никто не посмеет насмехаться и издеваться над ней. Она никогда не останется одна.

Но чем дольше она размышляла над этим, тем отчетливее понимала, что все это глупые фантазии. Если она останется, ее не ждет ничего хорошего, да и сам Вефиль будет уничтожен до основания. Бедствия не пощадят никого.

– Мне не нужна твоя защита, – сказала Иммануэль и взяла его за руку. Ей вдруг пришло в голову, что у них были одинаковые шрамы – у него на правой руке, у нее на левой, и оба пересекали их линии жизни. – Но я бы хотела, чтобы ты помог мне все исправить прежде, чем бедствия возьмут свое. Еще не все потеряно, если ты сможешь провести меня через ворота.

Эзра опустил глаза, глядя на их соединенные руки. Он пропустил свои пальцы между ее пальцами.

– Пожалуйста, Эзра, пока не поздно. Подделай мне пропуск со своей печатью. Проведи меня через Священные Врата. От этого зависит судьба всего Вефиля.

Она думала, что он откажет ей, и приготовилась принять удар. Но после паузы, угрюмо кивнув, он сказал:

– Ради тебя, и только ради тебя, я сделаю это.

Я жду ребенка. Я знаю, что ее отнимут у меня так же, как отняли его. Но я им не позволю. Я скорее умру, чем допущу это.

Иммануэль сидела на краю кровати Онор, глядя в окно на черную полосу Темного Леса. Три дня прошло с тех пор, как тело Лии сгорело на очистительном костре. Три дня с тех пор, как Эзра согласился организовать ей пропуск через Священные Врата.

За это время Иммануэль собрала все необходимое для путешествия и приготовилась прощаться с родными. Она твердо вознамерилась ехать и была полна решимости. Она не знала, что скрывается в дебрях леса, и с чем ей предстоит столкнуться за воротами, но знала, что найдет свое место в том мире, даже если ей придется выгрызать его с боем.

Иммануэль пригладила пальцами волосы Онор, и опухшие глаза девочки приоткрылись. Несколько дней назад она очнулась, впервые с начала болезни, но произнесла с тех пор не больше пары слов.

Глория теперь иногда прихрамывая ходила по коридорам и в хорошие дни ужинала за одним столом с семьей, но Онор по-прежнему была прикована к постели. Иногда ее знобило; иногда она горько плакала, как будто болезнь отняла у нее что-то, и она тосковала по этому.

В тот вечер Иммануэль ужинала с Мурами в последний раз. Она старалась подмечать каждую деталь, желая запомнить все в мельчайших подробностях. Трубку Абрама, которой он то и дело попыхивал, отрываясь от еды. Ямочки, появляющиеся на щеках Анны, когда она улыбалась Глории. Бледная, как серебряные нити, седина в волосах Марты.

Когда еда была съедена, а посуда вымыта, Иммануэль удалилась в свою комнату, где упаковала последние вещи, которые пригодятся ей в дороге. На дно рюкзака она уложила одеяла, радуясь теплой летней погоде, которая позволит поначалу обходиться без них. Кроме одеял она прихватила с собой кошель медяков и кое-какие продукты: сухофрукты, вяленое мясо, бледные квадратики галет. Покончив со сборами, Иммануэль накинула на плечи плащ, спустилась вниз и тихонько прокралась в кухню через гостиную.

– До сих пор не спишь?

Услышав голос Марты, Иммануэль остановилась как вкопанная. Бабушка стояла у окна, запустив руки в карманы юбки и склонив голову на плечо, как будто подставляя лицо лунному свету. Она повернулась к Иммануэль и окинула взглядом ее плащ, сапоги и сумку, перекинутую через плечо. Она кивнула на часы, висевшие на стене над раковиной.

– Времени – почти ведьмин час, – заметила Марта, и горькая улыбка тронула ее губы. – Возможно, пророку так и стоило назвать этот злополучный год. Это название более уместно, ты не находишь? Год Ведьмовства.

Пальцы Иммануэль крепче сжались на лямке сумки.

– Я хочу, чтобы ты знала: я ухожу. Пока не наступило очередное бедствие.

Старуха выглядела не столько сердитой, сколько усталой. Она снова выглянула в окно.

– Возвращайся в постель, Иммануэль.

Тогда Марта повернулась к ней лицом. Иммануэль приготовилась получить выговор или даже оплеуху, но вместо этого бабушка спросила:

– Что у тебя в сумке?

Иммануэль вздернула подбородок, стараясь держаться уверенно, несмотря на обуявший ее страх.

– Вещи в дорогу.

Бабушка подошла к ней ближе, босыми ногами шаркая по половицам.

Иммануэль сделала шаг назад.

Второй раз Марта не спрашивала. Она бросилась на Иммануэль и попыталась сорвать сумку с ее плеча. Они ненадолго сцепились, выдергивая лямку друг у друга из рук, но Марта победила, выхватив сумку резким движением, от которого Иммануэль полетела вперед и упала на кухонный шкаф.

Какое-то время она молча рылась в содержимом мешка, сердито хмуря седые брови. Сначала она вытащила книгу стихов, но бросила один взгляд на первую страницу, заметила в углу священную печать, и сразу захлопнула. Затем она достала дневник Мириам, и Иммануэль увидела, как в ее глазах, словно огонек свечи, вспыхнуло узнавание. Глаза Марты, когда она читала слова дочери и разглядывала ее рисунки, сначала сузились, а потом наполнились слезами.

– Откуда у тебя эти книги? Отвечай немедленно.

– Книги мне подарили, – сказала Иммануэль, с осторожностью подбирая каждое слово. – Обе они принадлежат мне, и я бы хотела получить их обратно. Будь так добра.

– Будь добра? Ты просишь меня о доброте, а сама хранишь в секрете такое? – возмутилась Марта, остервенело потрясая дневником Мириам, так что несколько страниц оторвались и упали на пол. – Это измена церкви. Люди умирали и за меньшее.

Иммануэль не стала отпираться. Этим уже ничего нельзя было изменить. Она протянула руку.

– Пожалуйста, верни сумку.

Марта повернулась, сунула дневник обратно в рюкзак и со всей силы швырнула им в дверь, подняв такой шум, что чудом не перебудила весь дом. На пол посыпались монеты и крошки, разлетелись листочки.

Наконец Марта нарушила молчание, тяжело зашептав:

– Я своими руками вытащила тебя из чрева моей дочери. Я взяла с небес твое имя и дала его тебе. Я бы вскормила тебя своим молоком, если бы только могла. И вот как ты решила мне отплатить? Ложью и притворством? Ворожбой и предательством? Бросив свою семью, улизнув из дома под покровом ночи, как воровка, даже не попрощавшись? Я растила тебя не для того, чтобы ты повторяла грехи своей матери, и не для того, чтобы ты кончила на костре, как твой отец.

Слова подействовали на Иммануэль, как пощечина, но она ничего не сказала, только наклонилась, чтобы подобрать рассыпанные монеты и бумаги. Закончив, она выпрямилась и повернулась к Марте.

– Я знаю, что не о такой внучке ты мечтала, и не такой меня воспитывала. Если я начну перечислять все свои грехи, мы проведем тут полночи, и за это я прошу у тебя прощения. Если бы я могла стать лучше, ради тебя я бы это сделала. Но поверь моему слову, я не могу быть той, кем ты хочешь меня видеть. И ухожу я сейчас затем, чтобы спасти людей.

– В грехе нет спасения, Иммануэль. Только отчаяние.

По щеке Иммануэль скатилась слеза, потом еще одна. Она не стала их вытирать.

– Твоя мать в свое время говорила что-то очень похожее. В тот день, когда я поймала ее в лесу в объятиях этого проклятого фермера, она сказала, что все знает, все понимает. Но ничего она не понимала. Сама знаешь, до чего довели ее грехи и эгоизм.

– Я не моя мать. И никогда ею не была.

– Нет, но ты дочь своей матери. Ты похожа на нее больше, чем на кого бы то ни было, несмотря на все мои молитвы, на все усилия, которые я прилагала, чтобы уберечь тебя от повторения ее судьбы. Теперь я это вижу. Глупо было надеяться, что все могло сложиться иначе.

Иммануэль сделала к ней полшага.

– Нет, – старуха выставила перед собой руку и отпрянула, словно боялась, что Иммануэль набросится на нее и ударит. – Ты сделала свой выбор. Только имей в виду, если ты уйдешь сейчас, домой можешь не возвращаться. Как только ты выйдешь за эту дверь, назад дороги не будет. На порог я тебя не пущу.

Иммануэль утерла нос рукавом и попыталась взять себя в руки. Сквозь стоящие в глазах слезы она едва видела Марту.

– Я не хотела тебя разочаровывать, – ее голос сорвался на полуслове. – Больше всего на свете я хотела, чтобы ты мной гордилась, но теперь я знаю, что этому не суждено было случиться, и мне очень жаль. Прости меня.

Марта ничего не ответила, но когда Иммануэль повернулась к двери, с губ женщины сорвался всхлип, и она зажала рот рукой в тщетной попытке приглушить его.

В эту минуту, глядя на слезы Марты, Иммануэль захотелось передумать. Ей хотелось отбросить рюкзак, покаяться во всех грехах и заколоть барана в грядущую субботу, чтобы искупить свою вину. Вдруг этого хватит. Вдруг бедствия кончатся, и она сможет начать сначала, вернуться к жизни, которой жила прежде.

Может, было еще не поздно.

Но потом она вспомнила свое видение: резню в церкви, горы трупов на полу и на скамейках, ее близкие – среди мертвецов. Если она останется, то поплатится за это их жизнями, и жизнями несметного множества других.

Она не могла так поступить, даже ради мечты, которая умерла в тот самый день, когда Мириам нацарапала ее имя на стенах хижины в лесу.

И, не говоря больше ни слова, Иммануэль повернулась спиной к Марте – спиной ко всему, из чего состояла ее жизнь, – открыла дверь и растворилась в ночи.

С темнотой приходит грех.

Иммануэль бежала сквозь ночь по равнинам Перелесья, разбирая дорогу при свете пламени погребальных костров. Они с Эзрой договорились встретиться за воротами Обители, у главной дороги на полпути к деревне. Она схватилась за бок, задыхаясь на бегу, чувствуя, как горят легкие от дыма костров. Но она бежала, не останавливаясь, превозмогая боль, по темноте, которая будто сгущалась с каждым ее шагом.

Как скоро весть о ее исчезновении разлетится по Вефилю, было лишь вопросом времени. На нее объявят охоту, и если поймают, то приволокут в Обитель, где заставят нести покаяние, расплачиваясь за преступления против церкви.

Она не могла этого допустить.

Меньше часа ушло у Иммануэль на то, чтобы добраться до ворот Обители. Эзра дожидался ее возле груженной припасами повозки, запряженной вороным конем.

– Я просила только о пропуске, – пробормотала Иммануэль, обескураженная его щедростью. – Вовсе не нужно было снаряжать мне целый экипаж.

– Еще как нужно. Какая польза от пропуска за ворота, если у тебя с собой нет ничего необходимого для выживания в дикой местности за пределами города? Ладно, не будем терять времени, нужно выехать прежде, чем нас увидит патруль стражи. Сейчас разрешение на выход из города есть у нас обоих, но если отец раскроет наш план побега и отзовет пропуска, неприятностей будет – не оберешься.

Иммануэль только сейчас заметила, что у Эзры за спиной висела такая же заплечная сумка, как и у нее.

– Подожди… у нас обоих?

Он кивнул.

– Я подделал пропуска и тебе, и себе. Леса там слишком опасны, чтобы гулять по ним в одиночку, – он похлопал коня по загривку, и тот недовольно заржал. – Я довезу тебя туда, куда тебе нужно.

– Но ты скоро станешь пророком. Здесь твой дом, твоя паства…

– Именно поэтому я должен проследить, чтобы ты благополучно добралась до своей бабушки. Я – преемник пророка, и на мне лежит не меньшая ответственность за спасение Вефиля, чем на тебе. С этого момента все, что мы делаем, мы делаем вместе.

– Ты и так уже сделал более чем достаточно. Вовсе не обязательно переворачивать свою жизнь вверх дном.

Эзра стиснул челюсти.

– Некоторое время назад я дал тебе слово, что буду защищать тех, кто не может защитить себя сам. И сейчас я еду с тобой, чтобы мы вместе нашли способ покончить с бедствиями. Нравится тебе это или нет.

И вдвоем они покатили долгой дорогой в деревню. Эзра понукал лошадь, и Иммануэль обратила внимание на костяшки его пальцев, побелевшие от того, как крепко он вцепился в поводья. Иммануэль сидела с ним рядом и куталась в пальто из темной шерсти, которое надел на нее Эзра, низко натянув на лоб капюшон, пряча лицо от случайных ночных прохожих.

Они были уже на полпути к деревне, когда зазвонил соборный колокол.

Иммануэль повернулась на скамье, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте.

– Ты это слышал?

Эзра кивнул и достал что-то из кузова повозки.

– Думаешь, это по наши души? – спросила Иммануэль. – Неужели нас уже ищут?

– Если так, – отозвался Эзра, снова поворачиваясь к дороге, теперь уже держа в руке ружье, – то они пожалеют об этом.

Перезвон колоколов становился все громче, звуча в такт учащенному сердцебиению Иммануэль.

– Эзра. Ты же не серьезно. Мы не можем…

Эзра щелкнул поводьями, и лошадь припустила галопом.

– Я обещал, что проведу тебя через ворота, – прокричал он поверх топота копыт, – и я сдержу свое слово.

Лес по бокам от них расплывался, тени смазывались, а конь продолжал набирать скорость. Эзра оглянулся через плечо и выругался.

– Вот проклятье!

Иммануэль тоже повернулась, проследив за его взглядом, и увидела позади два дрожащих в далекой тьме огонька.

Всадники. Стража пророка.

«Марта», – осенило ее.

Она видела, как ушла Иммануэль, а всего в десяти минутах езды верхом от фермы располагался окраинный караульный пост. Похоже, Марта направилась туда и донесла на нее, чтобы стража вернула ее назад. Марта предала ее, и теперь, когда церковь знала о прегрешениях Иммануэль, стража достанет ее из-под земли, чтобы наказать за содеянное. И ей не будет пощады.

– Надеюсь, ты успела помолиться, – сказал Эзра, перекрикивая ветер, – потому что к рассвету грехов за нами прибавится. Возьми-ка, – он сунул поводья ей в руки, и Иммануэль пришлось упереться ногами в дно повозки, чтобы не слететь со скамейки. Эзра с ружьем в руке перебрался в кузов повозки. – Держи вожжи ровно, но постарайся не тормозить. Не позволяй лошади сбавлять шаг.

– Что ты задумал? – спросила Иммануэль.

Вожжи больно натирали ладони, и она боялась изодрать их в мясо. В темноте позади них огни становились ярче, крупнее, и Иммануэль уже могла различить силуэт одинокого всадника, несущегося за ними вдогонку.

Эзра вскинул ружье и, зажмурив один глаз, посмотрел в прицел. Положил палец на спусковой крючок.

– Выиграю время.

Дальнейшее она помнила отдельными вспышками. Из черноты вынырнул всадник в плаще, у него на груди болтался священный кинжал, а его лошадь неслась прямо на них. Кто-то закричал.

Над ухом Иммануэль просвистела пуля.

Эзра нажал на курок.

Почти настигший их стражник вывалился из седла и неподвижно упал на дорогу, и в пыли рядом с ним догорало масло его разбитого фонаря. Еще один огонек в темноте с юга, еще один приближающийся всадник. Пули прошили тьму, и Иммануэль низко пригнулась, щелкнув поводьями и подгоняя лошадь вперед.

Эзра сделал несколько предупредительных выстрелов в темноту, вынуждая всадников отступить, только для того, чтобы на смену им с поднятыми винтовками из темноты вышли другие, выкрикивая в ночь приказы и проклятия.

Иммануэль гнала лошадь вперед, но всадники были быстрее, и когда на западе замерцали новые фонари, она поняла, что бегство бессмысленно.

Надежды не было.

– Мы не успеем, – крикнула она сквозь ревущий ветер, не обращая внимания на поводья, глубоко впившиеся в кожу. – Их слишком много!

Эзра опустил винтовку и перелез через задок повозки обратно на скамью. Он вырвал поводья у нее из рук и резко потянул их на себя. Лошадь встала на дыбы, и Эзра спрыгнул на землю, пока повозка не успела остановиться.

– Что ты делаешь? – непонимающе спросила Иммануэль.

– Вывожу тебя из Вефиля, – он снова вложил поводья ей в руки. – Привратники на карауле проследят, чтобы ворота перед тобой открылись. Проезжай быстро, прежде чем стража прикажет снова закрыть их. Как только ты окажется за воротами, ты будешь в безопасности, по крайней мере до тех пор, пока отец не отдаст распоряжение преследовать тебя за чертой города.

– Скачи во весь опор и не оглядывайся. Слышишь меня? В повозке есть провизия, деньги и товары для мены. Если сумеешь прорваться через дебри к городам на другой стороне, этого должно хватить, чтобы протянуть хоть до конца зимы, если понадобится.

Иммануэль с трудом сдерживала слезы.

– Эзра. Ты стрелял в стражников пророка. Тебя арестуют за измену церкви. Тебе нельзя оставаться. Не делай этого.

– Если я не останусь, ты не доберешься до ворот, – сказал Эзра с надрывом в голосе. – Всадники слишком быстры. А я могу выиграть тебе немного времени.

– А как же пропуск?

– Он уже у привратников. Я обо всем позаботился несколько дней назад. Тебя ждут, поэтому, когда подъедешь к воротам, тебе их откроют. Но тебе пора ехать. Поторопись.

Стук лошадиных копыт стал громче, он уже заглушал звон церковных колоколов. Вдали Иммануэль увидела яркую вспышку только что зажженного факела.

– Езжай, – приказал Эзра и повернулся к всадникам, вскинув ружье. – Быстрее! – закричал он, когда Иммануэль не сдвинулась с места.

Иммануэль взмахнула поводьями. Лошадь резко рванула вперед, и она продолжила гонку по темноте, оставляя Эзру позади.

Иммануэль услышала выстрел, но не знала, кто стрелял. Она не обернулась. Она не отрывала глаз от дороги, крепко сжимая в руках поводья.

«Не оглядывайся, – повторяла она себе снова и снова, как молитву. – Не оглядывайся. Не оглядывайся».

В ночи просвистела еще одна пуля, на этот раз ближе, чем первая. Потом третья.

Она оглянулась через плечо и увидела, как пошатнулся Эзра, и ружье едва не выскользнуло у него из рук. Он сделал два шага вперед, один назад, затем снова положил оружие на плечо и выстрелил в темноту.

Иммануэль щелкнула поводьями. Деревня уже показалась в поле зрения, и она даже увидела фонари на воротах. Почти на месте. Оставалось каких-то пол-лиги. От нее требовалось только одно: не останавливаться.

Темноту разорвал очередной выстрел.

На этот раз Иммануэль не обернулась. Она хлестала вожжами, подгоняя лошадь вперед, в Амас. Коттеджи проносились мимо, смазываясь в сплошное пятно. Повозка гремела по булыжникам и рытвинам в мостовых. На улицах почти никого не было, но редкие случайные прохожие бросались врассыпную, когда Иммануэль проезжала мимо них.

Стук копыт становился все громче по мере приближения стражи. Всадники-одиночки выскакивали из переулков, подбираясь к ней в обход пустых рыночных прилавков. Неподалеку маячили ворота, освещенные пламенем зажженных факелов.

Мимо просвистела пуля.

Иммануэль еще раз подстегнула лошадь, мча к воротам во весь опор, намереваясь во что бы то ни стало попасть за ворота, даже если для этого ей придется бросить повозку и перелезть через них. Как только она это сделает, всадникам придется отступить, так как они не имели права преследовать ее за чертой Вефиля без официального распоряжения пророка. Миновав Священные Врата, она будет в безопасности… во всяком случае, на первых порах.

А стражники тем временем настигали. Крики и выстрелы эхом разносились по пустому рынку. В считаные мгновения она будет окружена. Она не успеет к воротам – она не успеет даже выехать с рынка. Стража пророка схватит ее и доставит в Обитель, где ее ожидали покаяние, приговор и сожжение…

Что-то зашевелилось в ночи.

Не ветер, а скорее его отсутствие, как будто из деревни выкачали весь воздух. Факелы потухли, как спички, зажатые двумя пальцами. Погасли масляные лампы. Над головой померкла луна, а за ней и звезды, одна за другой, как задутые свечки, пока в небе не стало черным-черно. Огромная тень легла на Амас, придавив деревню мраком.

Вот их и настигла тьма.

У себя за спиной Иммануэль слышала, как валятся с лошадей всадники. В темноте раздавались беспорядочные выстрелы. Растерянные крики стражников пророка.

Только благодаря удаче и своей собственной закаленной памяти Иммануэль, не видя ни зги в этом море ночи, сумела не заблудиться на рынке и выйти на главную дорогу. Шепотом она подгоняла лошадь вперед по темноте, туда, где, как она знала, находились ворота, хотя и не могла их разглядеть в этой беспросветной мгле.

И тут – огни замелькали в черном океане, как светлячки. Факелы на воротах, трубный звук рога, оглушительный скрежет петель. В бледном свете заново зажженных фонарей Иммануэль увидела, как перед ней растворились ворота. Она в последний раз щелкнула вожжами, и лошадь поскакала вперед, унося ее прочь из Вефиля, в темные дебри дикого леса.

Часть третья Тьма

Мир велик и опасен, и это не место для Отцовой паствы.

Дорога уходила в непроглядную черноту. Иммануэль не видела леса, но она чувствовала знакомый дурман ускользающего самоконтроля, все глубже и глубже погружаясь в дебри. Небо над головой было темным – ни брызгов звезд, ни серпа полумесяца, что осветили бы путь впереди. Большинство фонарей вдоль дороги не горели, а в тех немногих, что еще не погасли, неистово трепыхались крохотные язычки угасающего пламени, угрожая потухнуть от малейшего дуновения ветерка.

Ни на дороге, ни в обступавшем Иммануэль лесу не наблюдалось никаких признаков жизни. Ни следов от повозок, ни отпечатков ног, ни сов, гнездящихся в деревьях. Как и предсказывал Эзра, стража пророка прекратила погоню в тот момент, когда она миновала Священные Врата. Она осталась совсем одна в этом мрачном, диком пути. Но, невзирая на зловещую тишину ночи и свое щемящее одиночество, она находила утешение в том, что теперь, с наступлением тьмы, мор, очевидно, должен был подойти к концу, поскольку до сих пор каждое новое бедствие возвещало окончание предыдущего. Она молилась, чтобы Глории и Онор теперь ничего не угрожало. Но потом она вспомнила о последнем бедствии: резне. Она могла лишь надеяться, что своим путешествием сможет предотвратить ее.

Иммануэль ехала дальше. Ночь затянулась и не спешила кончаться даже после того, как миновали отведенные ей часы, и черная волна тьмы казалась почти непроницаемой. Иммануэль, как могла, старалась вести счет проходящему времени, но неисчерпаемая чернота принесла с собой какое-то особое безвременье, буквально обрекая на провал любые ее попытки.

Через несколько часов – а может, и минут, как знать; в темноте было сложно судить – с неба закапал моросящий дождь, который вскоре сменился косой стеной ливня. Иммануэль не видела вокруг ничего, что могло бы сойти за укрытие, не считая сомнительного навеса из редких древесных веток, и для защиты от непогоды ей приходилось полагаться на один только плащ Эзры. К тому времени, когда она подъехала к развалинам давно заброшенного монастыря, она промокла до нитки, а поводья стерли ее ладони в кровь. Понимая, что слишком устала, чтобы продолжать путь, она решила остановиться там на ночлег.

Это было странное сооружение, построенное на насыпи, выходящей на неглубокий овраг. Оно было узким, приземистым и продолговатым, как галерея или конюшня со стойлами. Каменные колонны подпирали осыпающуюся крышу, плоскую и низкую, буйно поросшую зубровкой.

Остановив повозку рядом с развалинами, Иммануэль соскочила с козел, распрягла коня и увела его с проливного дождя под крышу монастыря. Она накормила и напоила животное тем, что нашлось в фургоне, после чего, промокшая и озябшая, устроилась в дальнем углу постройки, за стенами которой бушевала буря.

Отдохнув и снова почувствовав в себе силы держать поводья, Иммануэль встала, запрягла коня в повозку и продолжила путь по темноте.

Дебри леса все плотнее смыкались вокруг Иммануэль, а спустя некоторое время она выехала к развилке. Одна тропа, более широкая из двух, была добротно вымощена булыжником и с обеих сторон освещена фонарями. Она поворачивала на восток, в глубь леса. Другая же представляла собой невзрачную узкую дорожку, похожую на лесные тропки, которые змеились по всем вефильским лесам.

Иммануэль повернула на запад, в Ишмель.

Ветки кустарника и ежевичные колючки рвали ее одежду, пока она пробиралась по узкому лесному коридору. Тропа была изъедена рытвинами и усеяна всяческим мусором. Иммануэль не раз приходилось спрыгивать с козел и расчищать дорогу впереди, прежде чем они могли продолжить путь. В итоге, большую часть этого отрезка она прошла пешком, ведя под уздцы коня Эзры. Животное постоянно упиралось, не желая идти узкими проходами, которые прорезали дикую чащу, и Иммануэль приходилось уговаривать его, успокаивать тихими разговорами. Пару раз она даже спела ему те же колыбельные, которые пела Онор и Глории, просто чтобы не подпускать слишком близко эту зловещую тишину и не спугнуть несчастное животное.

По мере того как путешествие продолжалось, дорога стала круто забирать в гору, пока в конце концов не уступила место череде извилистых и опасных тропинок, серпантином прорезавших горные подножья. Иммануэль впервые оказалась в горах, и она проклинала тьму за то, что та лишила ее возможности рассмотреть их как следует. Ей ужасно хотелось, чтобы рядом был Эзра. С ним дорога могла бы стать настоящим приключением – когда бы еще они попали в такое удивительное место.

Она не знала, жив он, или стражники пророка убили его там на равнинах. И хотя Иммануэль давно перестала молиться, сейчас она молилась за Эзру. Она заклинала Отца спасти его или, в крайнем случае, сделать так, чтобы она смогла вернуться в Вефиль и спасти его своими силами. Он был слишком молод, слишком добр, чтобы умирать. Он был нужен Вефилю. Он был нужен ей. Потому что без Эзры, к кому она могла обратиться за поддержкой? Лия уже покинула этот свет. Марта сдала ее страже, и Иммануэль знала, что остальные Муры не посмеют пойти ей наперекор. Она начинала понимать, что, возможно, впервые в жизни осталась абсолютно и бесповоротно одна.

Иммануэль продолжала путь по коварным горным тропам, склонив голову против ревущего штормового ветра, налетевшего с запада, крепко сжимая поводья, так что немели пальцы. Гром грянул в тот самый миг, когда ее конь осторожно продвигался вдоль отвесного уступа скалы. Животное резко рвануло вперед, своей силой сбив Иммануэль с ног. Они еле-еле вписались в крутой поворот, пока Иммануэль, скользя подошвами по наледи на дороге, тщетно пыталась остановить лошадь. Но когда они стремглав неслись к очередному изгибу тропы над обрывом, на этот раз на такой высоте, что Иммануэль не видела земли, колесо повозки угодило в выбоину на дороге. Задние колеса соскользнули с уступа, увлекая за собой коня.

Лошадиное ржание эхом разнеслось по всему горному перевалу, в то время как скакун всеми силами пытался вытащить колеса повозки из обрыва и обратно на дорогу. Иммануэль натянула уздечку до упора – мозоли на ладонях лопнули, когда она перехватила кожаные ремни. Но, несмотря на все ее старания, конь под тяжестью повозки начал соскальзывать со скалы, и их обоих медленно потащило все ближе и ближе к краю обрыва.

Ящики с припасами выпали из кузова. Последовала долгая пауза, прежде чем Иммануэль услышала грохот, когда они разбились о землю у подножия горы, оставшуюся далеко-далеко внизу. Коня еще немного протащило назад, и Иммануэль откинула поводья, бросившись его распрягать. Дрожащими, онемевшими от холода руками она завозилась с застежками, расправляясь с ремнями и пряжками. Конь, влекомый весом повозки, медленно, но верно приближался к краю утеса, пока его задние копыта не зависли над самым обрывом. За долю секунды до того, как повозка утащила вниз их обоих, Иммануэль расстегнула последнюю пряжку. Повозка сорвалась с обрыва и рухнула в долину у подножья горы.

Иммануэль проделала остаток пути верхом, преодолевая штормовую непогоду. Дождь лил как из ведра, то и дело сменяясь потоками мокрого снега и жалящим градом. К тому времени, как Иммануэль заметила огни Ишмеля, мерцающие в далекой темени, она так обезумела от холода и усталости, что даже усомнилась, видит ли их наяву. Но она продолжала ехать вперед, и далекие огни становились все больше, все ярче, и вот она уже слышала чьи-то голоса, ощущала запах печного дыма в холодном ночном воздухе.

Она въехала в деревню, расположенную в тени горного склона, куда меньшую в сравнении с Амасом. Здесь тьма не казалась такой абсолютной, как в Вефиле. Небо было фиолетово-синего цвета поздних сумерек незадолго до того, как те превращаются в кромешную ночь, и уличные фонари горели достаточно ярко, чтобы тени держались на расстоянии. Во всех домах по улице окна были закрыты ставнями, а двери заперты на засовы. К своему облегчению, она не обнаружила никаких следов стражи пророка.

Иммануэль продолжала ехать лабиринтом узких, немощеных улочек, пока не выбралась к месту, которое могло сойти за центр деревни. Там она обнаружила гостиницу с большими эркерными окнами, в которых горел огонь. Каждый раз, когда ее двери распахивались, на улицу выплескивались тихие голоса и ноты, в которых Иммануэль безошибочно узнавала траурные гимны. На крыльце гостиницы сидел попрошайка – широкоплечий мужчина с блестящими глазами и длинной бородой, сбившейся в клочья. В руках он держал маленький барабан, похожий на детскую игрушку. Когда Иммануэль подошла ближе, он начал выстукивать на барабане ритм – слишком быстрый и отрывистый, чтобы сочетаться с мелодией скрипки, льющейся с постоялого двора.

Иммануэль наклонилась, чтобы положить монету в чашку у его ног.

– Я ищу одного человека… Не могли бы вы мне помочь?

– Зависит от того, кого ты ищешь, – ответил мужчина с акцентом, непохожим ни на один из тех, что Иммануэль доводилось слышать.

– Женщину… по имени Вера Уорд.

Она могла бы добавить, что Вера была прорицательницей родом из Вефиля, но не знала, насколько безопасно говорить о подобных вещах в этом месте. На первый взгляд Ишмель не отличался явной религиозностью, столь характерной для Вефиля с его величественным собором и часовнями, понатыканными на углу каждой улицы, но она решила, что лучше не терять бдительности.

Под маслянистым светом ближайшего фонаря мужчина смерил ее оценивающим взглядом, а потом кивнул, жестом поманил за собой и повел по узкой дорожке, которая, петляя, убегала на восток. Вместе с попрошайкой они миновали лабиринты домов, затем спустились вниз по наклонной улице, которая огибала высокий холм, и наконец достигли небольшого подворья, где у пруда стоял каменный коттедж.

Иммануэль привязала лошадь к колышку у дороги и зашагала вперед. Окна коттеджа светились теплом зажженных свечей, и на улице было достаточно светло, чтобы Иммануэль смогла разглядеть небольшой символ, начертанный на двери: защитный сигил, точно такой же был высечен и в фундаменте дома Уордов.

Она постучала. Подождала.

За дверью что-то негромко зашевелилось, в занавешенных окнах задвигались тени, послышалось шлепанье босых ног по деревянному полу, щелчок отодвигаемого засова.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина. У нее была слишком светлая для окраинки кожа, густая копна темных кудрявых волос и глаза, зеленые, как молодая поросль. На вид она казалась ровесницей Анны, может, чуть старше. Она стояла, пристроив на изгибе бедра корзину с бельем, но при виде Иммануэль ее руки обмякли, и корзина с глухим стуком упала на крыльцо.

– Вера, – позвала она с сильным акцентом. – У нас гостья.

За спиной женщины появилась вторая фигура. Эта женщина была выше, шире в плечах и одета в темные мужские бриджи. Ее посеребренные сединой дреды были собраны на затылке. На ее шее, под расстегнутыми пуговицами рабочей блузы, Иммануэль разглядела кожаный шнурок, с которого свисали два священных кинжала, вырезанных из березы. А между темных и густых бровей красовалась метка матери.

Не успела Иммануэль сказать и двух слов, как женщины завели ее в дом, и усадили перед потрескивающим очагом. Женщина, открывшая дверь, которую звали Сейдж, укутала ее в толстое одеяло и налила чашку чая со сливками и несколькими ложками меда. Вера ушла, чтобы позаботиться о лошади, и, вернувшись через несколько минут, села в большое кресло напротив Иммануэль. Она была внушительной женщиной – ростом почти с Лилит, темнокожая и необыкновенно эффектная, ни на кого не похожая. Она даже навевала Иммануэль ассоциации с изображениями Темной Матери, с ее эбеновой кожей и тонкими чертами лица. Она была так красива, что он нее было трудно оторвать взгляд.

Чтобы не глазеть, Иммануэль решила осмотреть комнату. Внутри коттедж был больше, чем казался снаружи. Гостиная была обставлена со вкусом, полы застелены медвежьими шкурами, столы завалены мелкими безделушками, вроде кружевных салфеток, свечей и книг со стихами. В воздухе пахло дрожжами и пряностями, и на столе еще стоял недоеденный ужин. В кресле у камина сладко спали два котенка, серый и черный.

Не зная, что сказать или сделать, Иммануэль молча пила чай с медом.

Вера наблюдала за ней бесстрастно, почти угрюмо, игнорируя тщетные попытки Сейдж завязать разговор. И только когда Иммануэль допила чай, Вера наконец заговорила.

– Как ты меня нашла?

– Я ходила в Окраины, – сказала Иммануэль, отставив чашку на изящный столик сбоку от кресла. – Там я встретила священника, который знал вас. Он сказал, что я могу найти вас здесь.

– И ты проделала весь этот путь одна? – спросила Сейдж, присаживаясь на низкий табурет у очага.

Иммануэль стало неловко, когда она осознала, что, видимо, заняла ее обычное место, и начала было вставать, но женщина остановила ее жестом.

– Не весь. Со мной был друг, который сопровождал меня до границы Вефиля. Он помог мне выехать из города, но… – Образ Эзры, стоящего посреди дороги с поднятым ружьем, окруженного стражниками пророка, всплыл у нее перед глазами. Она зажмурилась и потрясла головой, прогоняя воспоминание. – Сам остался за воротами.

– А как же твоя семья? – осторожно спросила Сейдж.

– Осталась в Вефиле.

Следующей заговорила Вера.

– Они знают, что ты здесь?

Вера наклонилась вперед – расставив ноги на ширине плеч, упершись предплечьями в коленные чашечки, так, как обычно сидят мужчины.

– А знают ли они, почему ты ушла?

Иммануэль замотала головой и поспешила объясниться.

– Я не говорила им, куда направляюсь, и не говорила о том, что вы здесь. Я бы никогда не выдала вашу тайну.

Вера присмотрелась к ней в тусклом свете свечи, словно пытаясь определить, говорит ли она правду.

– За тобой следили?

Иммануэль хотела отрицательно покачать головой, но передумала.

В Вериных глазах мелькнуло недовольство.

– Это очень простой вопрос: за тобой следили? Да или нет?

– Да… но только сначала. Стража пророка прекратила погоню, как только я выехала за ворота. За всю дорогу мне не встретилось ни души, пока я не прибыла в Ишмель.

На это Вера ничего не ответила. Она встала, достала трубку из шкатулки на каминной полке, набила ее табаком из красивой жестяной баночки и закурила. Она вперила в Иммануэль пристальный взгляд. Выдохнула облако дыма.

– Зачем ты приехала?

– Вера, – осадила ее Сейдж с упреком, просочившимся сквозь стиснутые зубы. – Может, стоит дать девочке отдохнуть, прежде чем начинать допрос с пристрастием?

– Мы должны знать, зачем она здесь.

– Посмотри на нее, Ви. Она твоя. Она приехала к тебе. Или ты стала такой черствой, что не узнаешь собственную кровь, когда она сидит прямо перед тобой?

Глаза Веры за пеленой трубочного дыма сузились в щелочки.

– Прошу вас, – сказала Иммануэль бессильно и устало. Одеяло, накинутое на плечи, казалось тяжелым, как набитый камнями мешок. – Мне больше не к кому податься. Просто выслушайте меня, и если после этого вы все равно не захотите меня знать, я уйду, честное слово.

Вера долго смотрела на нее изучающим взглядом. Желваки ее скул ходили ходуном.

– Уже поздно. Все, что ты хочешь сказать, придется отложить до утра. Сейдж, – она повернулась к своей компаньонке. – Подготовь для нее комнату.

Быть женщиной – значит, быть принесенной в жертву.

Устроившись в постели, под грудой толстых одеял и медвежьих шкур, Иммануэль лежала без сна, прислушиваясь к приглушенным голосам за стеной. Экспрессивный обмен репликами между Верой и ее компаньонкой звучал как начало спора, но из-за их шепота различить что-либо, помимо нескольких слов, не представлялось возможным.

Слово «опасность» всплывало чаще других. И еще «долг».

Иммануэль прикрыла глаза, стараясь не заплакать. Она не знала, на что именно рассчитывала по прибытии в Ишмель, но точно не на это. Возможно, с ее стороны было наивно ожидать более теплого приема. В конце концов, кровное родство не отменяло того факта, что они с Верой оставались друг для друга чужими людьми. И все-таки Иммануэль надеялась, что ее встретят не с такой откровенной холодностью. Обидное разочарование, вкупе с горечью от предательства Марты, были почти невыносимы. Одна бабушка – женщина, которая воспитывала ее как родную дочь, – отказалась от нее, и это само по себе причиняло боль. Но теперь, считаные дни спустя, ее отвергала и вторая бабушка, что казалось каким-то слишком жестоким наказанием.

Стояла глубокая ночь, но спать ей не хотелось, возможно, из-за дезориентации, вызванной нескончаемой темнотой. Не наблюдая восходов и заходов солнца, она часто ловила себя на том, что то и дело проваливается в какое-то пограничное состояние между явью и сном.

Чтобы скоротать время, Иммануэль стала шарить по спальне взглядом. Комнату явно содержали в порядке, она была со вкусом обставлена, и на стенах висели зеркала и маленькие картины. Свечи, занимающие всю поверхность комода, не горели, но потихоньку мерцала чугунная печка в углу, чуть озаряя комнату теплым прозрачным светом. Если судить по слою пыли на тумбочке, комнатой пользовались редко. Иммануэль это показалось странным, учитывая, что в доме спален было всего две.

Наконец она впала в беспокойный сон, полный теми зыбкими сновидениями, что тают в первый же момент пробуждения. Иммануэль не знала, сколько она проспала, но проснувшись в кромешной темноте, почувствовала запах жареного бекона.

Иммануэль села в постели и, встав с кровати, с удивлением обнаружила, что одета в теплую ночную сорочку, хотя она не помнила, как снимала с себя промокшее дорожное платье. В изголовье кровати висела вязаная шаль, и Иммануэль накинула ее на плечи, после чего вышла из спальни. В гостиной, освещая пространство, горели свечи, керосиновые лампы и кованая железная люстра, свисавшая с потолка на толстой цепи. В дальнем углу комнаты стояла чугунная печка, перед которой крутилась Сейдж, напевая себе под нос приятную песенку, звучавшую в разы веселее любого гимна, знакомого Иммануэль.

Сейдж повернулась, чтобы поставить тарелку на стол, и, заметив ее, вздрогнула.

– Ты такая же бесшумная, как Вера. Я никогда не слышу, когда она приближается.

– Извините, – сказала Иммануэль, замерев между гостиной и кухней, не вполне понимая, куда ей идти и что делать.

Сейдж с улыбкой отмахнулась от ее извинений.

– Садись, поешь.

Иммануэль послушно уселась перед огромной тарелкой с яичницей, толсто нарезанным беконом, жареной картошкой и кукурузными лепешками, жаренными на жиру. Она умирала с голоду, и это было заметно по тому, как она уплетала завтрак, но Сейдж осталась довольна ее аппетитом.

– Ты так на нее похожа, – задумчиво проговорила Сейдж. – Я поняла, что ты родственница Веры, едва взглянув на тебя.

– Вы тоже из Уордов?

Сейдж покачала головой.

– Что ты. Обычная бродячая крыса, каких большинство здесь, в Ишмеле. Не думаю, что я когда-нибудь осела бы на одном месте, если бы не встретила Веру.

– И вы все это время были… – Иммануэль подыскала подходящее слово, – вместе?

– Одиннадцать лет, – ответила Сейдж с явной гордостью в голосе. – Наверное, можно сказать, что мы идеально друг другу подходим.

По правде говоря, Иммануэль не до конца понимала, что пытается сказать Сейдж, но ей показалось, что это должно быть как-то связано с тем, как Возлюбленные прижимались друг к другу в лесу. К тому же, это отвечало на вопрос о свободной спальне, скудной и нежилой, и главной спальне, с двумя прикроватными тумбочками вместо одной и матрасом, слишком большим для одного человека.

– Я рада, что она нашла тебя.

Сейдж покраснела, как будто растрогавшись.

– Мне очень приятно это слышать.

Иммануэль обмакнула кусочек кукурузной лепешки в яичный желток.

– Где она сейчас?

– Вера ушла в деревню, на собрание совета, – сказала Сейдж, наклоняясь через стол, чтобы подлить Иммануэль чаю. – Уверена, она скоро вернется. Она бы не стала надолго отлучаться, пока ты здесь.

Они помолчали. Иммануэль расправилась с остатками завтрака на тарелке.

– Вас здесь тоже коснулись бедствия?

Сейдж покачала головой, а затем задумалась.

– Не так, как вас. Разве что кровь на несколько дней отравила наши воды. Но до нас доходили слухи о болезнях, поразивших Вефиль. Однажды мы нашли женщину… Нагая и обезумевшая от лихорадки, она плутала в горах совсем неподалеку от Ишмеля. У нее на лбу был знак, который носят ваши жены, так что мы сразу поняли, что она вефилянка. Она умерла в деревне через несколько дней после того, как мы ее нашли. Наши врачи ничем не смогли облегчить ее страданий. Ни настойки, ни травы – ничего не помогало. – Она замолчала на мгновение и нахмурилась, вспоминая. – Но нам не пришлось пережить такие ужасы, как вашему народу. Чем бы ни было это зло, оно по большей части сосредоточено в границах Вефиля. Однако Вера считает, что со временем зараза может распространиться и на Ишмель.

– Это правильно, что она проявляет бдительность.

Сейдж встала, чтобы убрать со стола тарелки.

– Бдительность – ее второе имя. Я лишь надеюсь, что ты не приняла ее настороженность за враждебность. Я знаю, что порой она бывает довольно… резка, но на самом деле она рада тебя видеть. Думаю, она просто так долго тебя ждала, что теперь не знает, как себя вести и что чувствовать теперь, когда ты здесь. Но это пройдет. Вам двоим просто нужно время привыкнуть друг к другу, вот и все.

Как по сигналу, входная дверь распахнулась, и вошла Вера. Она сняла пальто, скроенное, как и вся ее остальная одежда, по мужскому фасону, села за стол и наложила в тарелку завтрак, приготовленный Сейдж. Она ела, ловко избегая прямых ответов на вопросы своей спутницы о том, как прошло ее утро, только кивая и изредка бросая «да» или «нет», когда слова из нее все-таки вытягивали.

Сейдж, возможно, углядев в этом какой-то тонкий намек, заявила, что идет во двор кормить цыплят и чистить курятник. Когда она ушла, между Верой и Иммануэль повисло долгое молчание, нарушаемое только потрескиванием очага.

Первой заговорила Вера.

– Не пойму, на кого ты больше похожа: на моего мальчика или на свою мать.

Это был первый раз, когда она заговорила о Дэниэле, и значимость момента не ускользнула ни от одной из них.

– Я всегда надеялась, что похожа на него, – сказала Иммануэль после заминки. – Когда я была маленькой, я часто смотрелась в зеркало и пыталась представить себя мальчиком, чтобы понять, как он мог выглядеть.

Выражение лица Веры было трудно прочесть. Своей железной выдержкой она так напоминала Марту.

– Жаль, у меня нет портрета, чтобы показать его тебе, но стража пророка сожгла все, что у меня от него осталось.

– Не все, – сказала Иммануэль.

Она встала и подошла к двери, где бросила свою сумку накануне вечером, и принялась рыться в ее содержимом, пока не нашла дневник матери. Она принесла его в кухню, раскрыла на странице с портретом Дэниэла и через стол подвинула к Вере.

Та взяла дневник чуть дрожащей рукой и долго-долго смотрела на рисунок, не произнося ни слова.

– У твоей матери всегда был талант. Вылитый он. Совсем такой, каким я… – она покачала головой. – Спасибо тебе. Много времени прошло с тех пор, когда я в последний раз видела его лицо.

– Каким… каким он был? – робко поинтересовалась Иммануэль, сомневаясь, вправе ли она об этом спрашивать. Лезть в душу к матери с расспросами о ее погибшем сыне казалось таким ответственным и почти кощунственным. Но Веру, казалось, ничего не смутило.

– Он был тихим мальчиком. Добрым, хотя на первый взгляд и не скажешь, – Вера улыбнулась, глядя на портрет насупленного сына, и провела кончиком пальца по складочке на его лбу. – Мне нравится думать, что он видел мир таким, каков он есть. Мало, кто на такое способен. Даже пророки ослеплены собственными пороками. Но не Дэниэл. Он во всех вещах видел их истинную суть.

Иммануэль забрала у нее дневник, положила руку на противоположную страницу, прижимая к столу, и аккуратно вырвала из дневника страницу с портретом отца, после чего протянула его Вере.

– Держите. Он должен быть у вас.

Женщина покачала головой.

– Он и твоя семья тоже.

– Но не мне пришлось его потерять. Это ваш сын. Возьмите.

– У меня остались мои воспоминания. К тому же, это работа твоей матери.

– Ничего страшного. Возьмите, прошу вас. В качестве благодарности за ваше гостеприимство.

– Гостеприимство, – повторила Вера и усмехнулась без тени веселья. – Гостеприимство – это не оставить незнакомца без куска хлеба. Это отпотчевать друга сливовым пирогом с чаем. А тут вовсе не гостеприимство. Я просто делаю то, что должна была сделать много лет назад. Я должна была дождаться тебя. Должна была забрать тебя с собой…

– Вам не в чем себя винить.

– Есть, еще как… по крайней мере, отчасти.

Иммануэль отрицательно покачала головой и снова подвинула рисунок через стол.

– Это ваше. Возьмите.

Вера не пошевелилась. Ее взгляд снова потяжелел, совсем как прошлой ночью. Она кивнула на дневник.

– Откуда он у тебя?

Иммануэль не видела смысла лгать, учитывая, что весь путь она проделала именно для того, чтобы узнать правду.

– Две женщины подарили мне его. Ведьмы, с которыми я встретилась в Темном Лесу.

Ни один мускул не дрогнул на лице Веры. Она откинулась на спинку стула.

– Зачем ты приехала?

Иммануэль притянула к себе дневник Мириам и открыла его на последних страницах, исписанных словами: «Кровь. Мор. Тьма. Резня». Потом через стол вернула его Вере.

Женщина заглянула в дневник. Иммануэль не могла прочесть выражение ее лица, но одно она знала точно: ее бабушка не была удивлена.

– Вы знали, – ахнула Иммануэль так тихо, как будто и вовсе не произносила эти слова вслух. – Вы знали о хижине. Знали о бедствиях, ведьмах и сделке, которую моя мать заключила с ними в Темном Лесу. Вы знали, что она продала меня им.

Вера подняла на нее глаза, явно не понимая, о чем та говорит.

– Мириам не продавала тебя ведьмам. Твоя мать любила тебя. Она ценила тебя дороже всего остального. Дороже ее дома, ее семьи, ее жизни, даже самой ее души.

– Это неправда. Не знаю, что она вам наговорила, не знаю, что вам якобы известно о моей матери, но она не любила меня так, как вы любили Дэниэла. Она ничем не жертвовала ради меня. Она продала меня. Она повязала меня с силами тьмы еще до моего рождения. Через мою кровь она навлекла на нас эти бедствия. Ей была дорога только месть.

– Твоя мать хотела защитить тебя. Эта девочка отдала тебе все, что было в ее силах.

– Если это так, зачем она наложила проклятие? – спросила Иммануэль, закипая. – Я сама была в той хижине. Я знаю, что означают сигилы на стенах. Если она так сильно меня любила, почему она меня использовала?

– Как я и сказала, она пыталась защитить тебя.

– Сделав из меня оружие? Пешку в руках Лилит?

– Мириам хотела дать тебе силу, которой сама никогда не обладала. Но ей было всего шестнадцать, она была вне себя от горя, и страха, и куда более уязвима, чем ей казалось. Лилит это видела. Она извратила стремление Мириам защищать тебя, воспользовалась ее слабостью. Все это происходило у меня на глазах. Каждый раз, когда она отправлялась в лес, она по капельке лишалась рассудка. В конечном итоге, думаю, она стала больше похожа на них, чем на нас.

– В каком смысле?

Вера помолчала, прежде чем ответить, словно приводя в порядок свои мысли.

– В жизни большинство из нас наделены способностью видеть полутона. Мы можем злиться, но наш гнев уравновешивается милосердием. Мы можем быть полны радости, но это не мешает нам сопереживать тем, кто несчастен. Но после смерти все меняется, и от нас остаются только самые базовые побуждения. Одно желание, настолько сильное, что оно подавляет все остальные.

– Как получилось с Лилит и ее жаждой мести?

Вера кивнула.

– Под конец и твоя мать стала такой же. Она была одержима идеей защитить тебя, наделить тебя силой и свободой, которых сама так отчаянно желала, но никогда не имела. Словно у нее не осталось иного смысла в жизни, и она была уже почитай, что мертва.

Это могло бы объяснить безумие Мириам. Записи и рисунки в ее дневнике, ее фиксацию на Темном Лесу и ведьмах, в нем обитающих. Но кое-что по-прежнему не давало Иммануэль покоя, распаляло пламя ее гнева.

– Если вы все знали – знали, что Лилит манипулирует и использует мою мать, методично сводя ее с ума, то почему ничего не предприняли, чтобы помешать ей?

Вера с трудом подбирала слова для ответа.

– Потому что в то время… я была так же нездорова, как и она. Я потеряла сына, своими глазами видела, как он заживо сгорал на костре, и его крики… они сводили меня с ума не меньше, чем ведьмы – твою мать. Но я не знала, что Мириам навлечет все эти бедствия и принесет тебе столько горя.

Какое-то время Иммануэль молча обдумывала ее слова, пытаясь понять, верить ей или нет.

– Хижина, в которой она наложила проклятие, принадлежала вам?

Вера кивнула.

– В некотором роде. Но она принадлежит и тебе тоже. Женщины двенадцати поколений Уордов колдовали в этих стенах.

– Там вы и посвятили ее в ведьмовские секреты? Обучили темным практикам?

– Я никогда ничему не учила Мириам, – горячо возразила Вера. – То немногое, что она узнала, она узнала от Лилит и самого Темного Леса.

– Но откуда у Лилит такой интерес к моей матери? Она была простой дочерью фермера, почему ведьмы вообще откликнулись на ее зов?

– Они бы и не откликнулись, – тихо отозвалась Вера. – Ведьмы явились к ней только по той причине, что она носила тебя в своей утробе. Именно твоя кровь, текущая в жилах Мириам, дала ей силу наложить заклятия. Ты привлекла внимание ведьм.

Сердце Иммануэль замерло, пропустив несколько ударов.

– Я вас не понимаю.

Вера посмотрела на Иммануэль, и на какое-то мгновение во взгляде бабушки мелькнула такая же теплота, с которой она смотрела на портрет своего сына. Вера ответила очень мягко:

– Мириам была убитой горем дочерью фермера, с желанием мстить и взрывным характером. И да, она нанесла сигилы, она заложила фундамент для бедствий. Но все свои силы она черпала в тебе. В младенце, в чьих жилах текла ведьмовская кровь. Неиссякаемый родник силы, бери – не хочу. Ты оказалась идеальным сосудом.

Иммануэль ошеломленно сидела на стуле, не зная, что и сказать. В глубине души она знала, что Вера говорит правду, но одна деталь заставила ее задуматься.

– Если для ведьм я всего лишь сосуд, зачем они отдали мне дневник?

– Все ведьмы в первую очередь миссионерки. Как еще четыре девушки, иностранки, сумели бы собрать армию настолько большую, что она смогла противостоять силам Вефиля? Как еще посеяли бы семена раздора, если не завоевав сердца и души церковной паствы?

– То есть, они не хотели заманить меня в ловушку, они хотели завоевать мою душу?

Вера кивнула.

– Им нужна ты, Иммануэль: твоя сила, твой потенциал. Лилит только того и хочет, чтобы ты стала одной из них, сестрой и служительницей их ковена. Помяни мое слово: незадолго до того, как все будет кончено, они предложат тебе сделку. Предложат пополнить их ряды.

Иммануэль задумалась, пытаясь представить, как могла бы выглядеть ее жизнь в лесу вместе с Лилит. Больше никто не заставлял бы ее бороться с искушениями и пресмыкаться у ног пророка. Она смогла бы жить без оглядки на предписания и наказания, бродить, где вздумается, и делать, что вздумается.

– Что будет, если я откажусь от их предложения?

– Тогда ты разделишь участь остальных вефилян.

Руки Иммануэль перестали дрожать. Она выпрямилась в кресле. Расправила плечи. Впервые посмотрела Вере прямо в глаза.

– Есть ли какой-то способ их остановить?

Вера кивнула.

– Способ есть. Для этого потребуется мощный сигил, который перенаправит энергию бедствий в другое русло. Тебе нужно будет вырезать его на своей руке освященным лезвием.

– Например, священным кинжалом?

– Да, но непременно кинжалом пророка. Видишь ли, мощный сигил требует мощного орудия, чтобы нанести его. Клинок обязательно должен быть освящен – то есть, насыщен силой через прочтение над ним молитвы или заклинания. В Вефиле есть всего несколько подходящих предметов. Священный кинжал пророка; нож для жертвенного заклания; и меч первого поборника святости Дэвида Форда, который висит над соборным алтарем, – вот и все, что приходит на ум. Обломок рогов Лилит тоже мог бы подойти. Я даже подозреваю, что именно его использовала твоя мать, когда вырезала сигилы в хижине.

– Единственное, что мне нужно сделать, это вырезать сигил на своей руке освященным клинком, и все будет кончено? Бедствия закончатся, и все вернется на круги своя?

– Если бы, – ответила Вера с грустной улыбкой. – Нанесенный сигил перенаправит бедствие обратно к его истоку – к тебе. Как только ты пройдешь через это, если, конечно, выживешь после такого, ты сможешь повелевать энергией бедствий, как своей собственной.

Иммануэль попыталась вообразить это: мор, кровь, тьма и грядущая резня могли стать ее персональным оружием. Это был бы ее шанс приструнить церковников, добиться помилования Эзры, заставить пророка расплачиваться за свои грехи. Она могла бы править над всем Вефилем, если бы захотела. Под ее началом в городе забыли бы о кострах и чистках. Юных девушек больше не раскладывали бы на алтаре, как агнцев на заклании. Жители Окраин больше не прозябали бы в нищете. Имея такую власть, она могла бы разрушить церковь пророка до самого основания. Она могла бы построить Вефиль заново.

– Но какова цена? – спросила она, зная, что расплатиться придется сполна. Если она что-то и усвоила за это время, так это то, что власть никогда не дается даром.

– Невозможно предугадать, что и когда она возьмет взамен. Только знай, что цена за такую власть будет очень высока. Она может стоить тебе жизни, как было с твоей матерью, может изъесть твои кости и расползтись по всему телу, как рак. Или она решит поиграть с твоими чувствами и отнимет у тебя рассудок в качестве оплаты. А может, лишит жизни твоего первенца или сделает тебя бесплодной. С уверенностью можно сказать только то, что однажды тебе придется заплатить за власть, которую ты получила.

– Есть ли какое-то лекарство от этих… последствий?

– Возможно, но все целиком и полностью зависит от того, какими будут эти последствия.

Иммануэль кивнула, сначала себе, потом Вере.

– Научите меня, как это делать.

В ответ Вера рассмеялась; это был резкий и неприятный смех, почти пугающий. На другом конце кухни печка топила так жарко, что Иммануэль видела, как рябит вокруг горячий воздух. На плите засвистел чайник. Вода, пузырясь, выплеснулась из его носика, и угли под чайником зашипели.

– Что смешного?

Вера взяла себя в руки, вытерев уголки глаз.

– То, что ты думаешь, будто я обреку тебя на такую участь, – ее улыбка померкла, и она внезапно приняла очень серьезный, почти грозный вид. – Вефиль слишком долго перекладывал свои невзгоды на плечи юных девочек. Сына своего я уже потеряла. Я не хочу, чтобы моими стараниями тебя постигла такая же судьба. Уж точно не ради бессмысленной попытки спасти город, который спасения не заслуживает.

– Вефиль вовсе не безнадежен. Там живут и хорошие люди, и если им не помочь, они погибнут в грядущем бедствии.

– Хорошие люди не преклоняют головы и не прикусывают языки, в то время как страдают другие хорошие люди. Хорошие люди не становятся соучастниками преступлений.

– В городе есть дети, – сказала Иммануэль, пытаясь ее образумить. – Юные девочки, такие как мои сестры, которые ни в чем не виноваты.

– И я им сочувствую, правда. Но если они страдают, то не из-за ведьм, и не из-за бедствий, и не из-за тебя. Они страдают потому, что их отцы и отцы их отцов заварили эту кашу. Возможно, будет правильнее дать им за все ответить?

– И что? Сидеть здесь со связанными руками? Отвернуться от Вефиля, от моего дома?

– Если случится худшее…

– А оно случится.

– Если случится худшее, мы уйдем отсюда, – сказала Вера. – Есть миры за пределами этого, Иммануэль.

– Вы имеете в виду языческие города? Вальта, Хеврон, Галл?

– И не только они. Мир велик, и ты заслуживаешь шанса его повидать. Мы могли бы путешествовать вместе, втроем. Как семья, – Вера потянулась к ней через весь стол, поймала ее руку и стиснула. – Разреши мне сделать то, что я должна была сделать семнадцать лет назад. Разреши мне забрать тебя с собой.

Это было заманчивое предложение, и еще несколько недель назад она, возможно, приняла бы его. Но с тех пор Иммануэль поумнела.

– Я не могу отвернуться от своего города и от людей, которых люблю.

– То же самое твой отец сказал про твою мать много лет назад, и за это сгорел на костре. Если ты вернешься, то умрешь там, как умер он.

– Там мой дом. Если мне суждено где-то умереть, я бы предпочла умереть в Вефиле. Я часть этого города, и я не откажусь от него и от людей, которые мне дороги, – она выдернула свою руку из Вериной. – Я пришла сюда, чтобы найти способ все исправить, а не сбежать, как сделала ты.

Вера отпрянула от ее упрека.

– Иммануэль…

– Нарисуй мне сигил. Научи меня, как покончить с этим, и побыстрее. Пожалуйста. Умоляю тебя.

– Ты же понимаешь, что я не могу.

– Тогда я вернусь, несолоно хлебавши, и умру без боя. Одно из двух. Либо я вернусь в город с оружием и планом, как противостоять бедствиям и церкви, либо я вернусь беззащитной. Но, так или иначе, я вернусь в Вефиль. У меня нет выбора.

– Их миру не нужны такие, как ты. Разве ты не видишь? Что бы ты ни делала, какой бы хорошей для них ни была, хоть ты выдерни их из пасти самой Матери, ты навсегда останешься для них изгоем. Ты никогда не завоюешь их расположения и доверия.

– Я тут ни при чем.

– Но ведь это твоя жертва, – Вера почти кричала. Она откинулась на спинку стула и пригладила рукой дреды, пытаясь успокоиться. – Допустим, я дам тебе сигил. Каким образом ты рассчитываешь победить четырех наиболее могущественных ведьм, когда-либо живших на этой земле, когда ты пугаешься собственной тени?

– Я не трусиха.

– Перед лицом определенных опасностей, возможно, и нет. Ты же как-то проделала весь этот путь. Одна-одинешенька, бросила вызов нехоженым тропам за границей Вефиля. Ни дать ни взять, начало героического эпоса… Но мне интересно, распространяется ли эта отвага и на другие твои страхи?

– Какие другие страхи?

– Ад. Немилость Отца. Насмешки со стороны церкви. Утрата души, добродетели и своего доброго имени, – перечисляла Вера, загибая пальцы. – И, возможно, более всего прочего ты боишься себя. Своей собственной силы. Ведь именно она пугает тебя больше всего, не так ли? Ни пророк, ни церковь, ни Лилит, ни бедствия, ни гнев Отца… Больше всего на свете ты боишься силы. И поэтому так ее в себе подавляешь.

Иммануэль не знала, то ли ее бабушка оказалась провидицей, как Эзра и его отец, то ли ее слабости были настолько прозрачны, что даже почти посторонний человек видел ее насквозь, но от чувства собственной незащищенности кровь прилила к ее щекам.

Взгляд Веры смягчился.

– Если ты действительно хочешь покончить с бедствиями, тебе придется принять себя, всю себя без остатка. Не только добродетели, которые учила тебя ценить церковь, но и все неприглядные стороны. Их в особенности. Гнев, алчность, вожделение, искушение, голод, жестокость, злоба. Кровавая жертва ничего не стоит, если ты не можешь контролировать силу, которую она тебе дает. И если ты хотя бы вполовину так сильна, как я думаю, твоя мощь будет колоссальна. Сама видишь, как это повлияло на твою мать, – Вера постучала пальцем по дневнику. – В конечном итоге она совсем свихнулась. И с тобой… может произойти то же самое. Ты уверена, что готова пойти на такую жертву?

– Да, – ответила Иммануэль, ни секунды не колеблясь. – Я хочу положить этому конец.

– Истинная дочь своей матери, – сказала Вера и перевернула лежащий на столе портрет Дэниэла рисунком вниз, после чего взяла огрызок графита и нацарапала на бумаге небольшой символ, в котором Иммануэль узнала проклинающий сигил, но с небольшой вариацией; посередине символ разделяла вертикальная линия раздвоенных черточек, немного напоминающих стрелки. – Бедствия были порождены твоей кровью. Если ты вырежешь эту метку на своей руке, они вернутся к тебе.

– Но только если мне хватит сил, чтобы принять их.

– Хватит, – сказала Вера. – Нужно, чтоб хватило.

Иммануэль хотела что-то ответить, но осеклась, услышав женский крик. Они с Верой тут же вскочили на ноги, с грохотом опрокинув стулья. Схватив со стола лампу, они бросились к двери. Тьма на улице была почти непроницаемой, ее разбавляли только три ореола света. В этих ореолах стояли люди – восемь мужчин с высоко поднятыми фонарями и факелами. Все были одеты в форму стражи пророка. Двое из них схватили Сейдж и, заломив руки за спину, силой поставили ее на колени, не обращая внимания на ее попытки к сопротивлению.

Один из стражников подошел ближе, и в тусклом свете факелов Иммануэль узнала его. Это был Сол, старший единокровный брат Эзры. Тот самый командир с жестокими глазами, которого многие называли любимым сыном Пророка. К своему ужасу, она увидела, что священный кинжал Эзры теперь висит у него на шее. Верный знак того, что он либо заменил, либо вскоре заменит его в качестве преемника пророка.

Иммануэль бросилась к нему, к Сейдж, но Вера поймала ее за руку и оттащила назад.

Четверо стражников одновременно вскинули ружья, загибая пальцы вокруг спусковых крючков, но Сол махнул им рукой, не сводя глаз с Иммануэль.

– Опустить оружие. Девушку надо доставить в Вефиль целой и невредимой.

Он следит за мной, я точно знаю. По ночам я чувствую на себе его святое око, но я не убоюсь.

– Веруешь ли ты в Писания Отца и Пророка?

Слова апостола разнеслись по камерам темницы и эхом прокатились по всему подземельному коридору.

– Да, – ответила Иммануэль.

Апостол Айзек оправил сутану. Он был высоким, но будто оголодавшим мужчиной с бледным и костлявым, почти как у Лилит, лицом. Он выглядел даже не совсем человеком, как будто сними с него сутану, и он смог бы затесаться в компанию к лесным зверям и остаться там незамеченным. В одной руке он держал Священное Писание, в другой – короткую свечу, фитиль который уже почти догорел.

– Веруешь ли ты, что адское пламя ждет всякого, кто попирает Отцов закон?

– Нарушала ты когда-нибудь Отцов закон?

Иммануэль кивнула.

Прошло не менее десяти дней со дня ее возвращения в Вефиль, и более двенадцати с тех пор, как стражники нагрянули домой к Вере и забрали Иммануэль на покаяние, разлучив ее с последними родными людьми, которые оставались ей верны. Но затхлый мрак подземелий Обители заставлял думать, что она пробыла там гораздо дольше.

Иммануэль пробовала спать, чтобы коротать время, но если ее не будили кошмары, то будили крики ее товарок по заключению. По одному только смраду нечистот можно было понять, что камеры переполнены до отказа женщинами и девушками, которые несли покаяние по обвинению в колдовстве. Стражники шептались между собой о ночных арестах, случившихся, когда Иммануэль была еще в Ишмеле. Она слышала приглушенные разговоры о том, как вырывали маленьких девочек из рук их матерей, как ломились в дома и арестовывали десятки женщин, под покровом ночи сгоняя их в Обитель. Вот и дал наконец о себе знать гнев пророка.

На время заключения Иммануэль определили в одиночную камеру, подальше от остальных. Ее никто не навещал, кроме апостола Айзека и нескольких стражников низшего ранга, которые, примерно раз в день, просовывали миску воды и заплесневелый ломоть хлеба через прутья ее камеры. Как бы ужасно это ни звучало, она почти с нетерпением ожидала этих ежедневных допросов, хотя бы потому, что они давали передышку от сводящей с ума рутины… и уединения, которое давалось ей особенно тяжело. Когда ее надолго оставляли одну, время не то чтобы замедлялось, а, скорее, теряло ориентиры. И в этом странном, абстрактном безвременье, где секунды зависали в вакууме бесконечности, Иммануэль начинали посещать темные мысли. Сущность внутри нее – этот вихрь, зверь, ведьма – пробуждалась к жизни.

В такие минуты она чувствовала себя опасной. Она чувствовала себя… готовой.

У нее было почти все, что нужно. Она знала обращающий сигил и знала, какое орудие ей понадобится, чтобы его вырезать: кинжал пророка. Оставалось только раздобыть его, что будет отнюдь не просто, учитывая нынешние обстоятельства. Но как только клинок окажется у нее в руках, все, что останется сделать – это просто вырезать символ.

Апостол Айзек подошел на полшага ближе.

– Исповедуйся в своих грехах.

Мыслями Иммануэль вернулась к одному из самых ранних своих воспоминаний. Она сидит на коленях у Абрама перед потрескивающим камином, а на ее коленях лежит раскрытое Священное Писание. Она помнила, как соединяла слоги в слова, и эти слова срастались в предложения, а предложения – в псалмы и притчи. Другое воспоминание: летний день много лет тому назад, они с Лией купаются на илистой речной отмели и по секрету учатся плавать. Она вспомнила, какой свободной почувствовала себя в первый раз, когда позволила течению подхватить ее.

Цепи Иммануэль заскользили по полу темницы, когда она выпрямилась и заговорила:

– Я жила жизнью, свободной от предписаний, священных текстов и церковных законов. В этом мой единственный грех.

Апостол нахмурился.

– И это твоя исповедь?

– Желаешь ли ты очиститься от скверны?

Иммануэль подняла на него глаза и прищурилась в свете свечей. Она подумала о кляпах во рту и ножах для закланий, о брачных вуалях и кандалах. Подумала о маленьких девочках, выпоротых до крови за то, что они забыли застегнуть верхнюю пуговицу платья. Подумала об очистительных кострах и воплях ведьм, на них сгоревших; о головах, водруженных на пики ворот Обители. Она подумала о скользящем по ней сальном взгляде Пророка и о Лие, корчившейся в мучительных родах и молившей о пощаде, пока жизнь не покинула ее тело, и ее крики не утихли навсегда. Она подумала об обращающем сигиле, представляя, как вырезает его на голой коже предплечья и вызывает бедствия на себя.

– Я чиста от скверны.

В камере воцарилась тишина, только издалека доносилось эхо шагов, и где-то в углу капала вода. Здесь, глубоко под землей, вода до сих пор отдавала солью и металлом, как послевкусие самого первого, кровавого бедствия.

Апостол Айзек прохаживался от одной стены камеры к другой. Все это была мишура, поняла вдруг Иммануэль: то, как он двигался, как проповедовал Священные Писания и порицал ее за грехи. Он просто хотел посеять в ней страх, как семечко.

– Сказывают, ты ходила в Темный Лес. Это правда?

Иммануэль откинулась на сырые камни, не находя в себе сил стоять. Голод грыз ее изнутри, как крыса, и было трудно думать о чем-то другом.

– Сказывают, ты разговаривала с демонами, что там обитают.

Дальше по коридору заскрежетала дверь, открываясь, и вскрикнула девушка, моля о пощаде.

– Разговаривала.

– Сказывают, что демоны отвечают на твои призывы.

– Время от времени.

Апостол еще немного приблизился.

– Что это за создания, как их имена?

– Вам они уже знакомы, – сказала Иммануэль. – Вы произносите их на всех пирах и церемониях печатей. Вы сжигаете их по праздникам. Лилит, Далила, Иаиль, Мерси.

Брови апостола сошлись на переносице. Пламя свечи трепыхалось на кончике фитиля.

– Так это ведьмы приказали тебе наложить проклятия? Ты владеешь их магией?

Иммануэль не ответила. Правда мало что значила на этих допросах.

– Ты дочь Мириам Мур, верно?

– Мириам тоже хаживала в Темный Лес, верно?

Что-то похожее на торжество мелькнуло в глазах апостола.

– Не божеству ли своей матери ты молишься по ночам? Не к ее ли зверям взываешь?

– Это не ее звери. Они никому не принадлежат.

– Однако они слушаются тебя.

Иммануэль покачала головой.

– Они никому не повинуются.

В ответ апостол улыбнулся, как будто их двоих связывала какая-то грязная тайна. Он подошел ближе, шаркая башмаками по полу, и присел рядом с ней на корточки.

– Но Эзра повинуется каждому твоему слову, не так ли?

Это был первый раз за несколько недель, когда Иммануэль услышала его имя. Одного упоминания оказалось достаточно, чтобы наполнить ее головокружительной смесью страха, паники и надежды. Она хотела спросить, жив ли он, и если да, то здоров ли, но слишком боялась того, что может услышать в ответ.

– Эзра всегда делает так, как ты говоришь, я прав? – снова спросил апостол, недовольный ее молчанием. – Он причастен к твоей авантюре?

Иммануэль не знала, что отвечать. Если она скажет «нет», то возьмет на себя полную ответственность за все обвинения, выдвинутые против нее апостолом. Наказанием за ее преступления станет смерть на очистительном костре, и если она умрет раньше, чем успеет обратить бедствия вспять, Вефиль будет фактически обречен. Но если она ответит «да», Эзру могут посчитать ее сообщником или даже виновником ее преступлений. Каков будет тогда его приговор? Сочтут это заговором против церкви? Изменой Отцу? За первое наказывали пятьюдесятью ударами плети, за второе – смертью.

Но ведь будущего пророка нельзя казнить? Посмеют ли они пройтись плетью по его плечам? Или, хуже того, отправить на костер?

Внезапная жгучая боль вывела Иммануэль из оцепенения, и она вскрикнула, отдернув руку.

Апостол навис над ней со свечой в руке, наклоненной так, что горячий воск пролился ей на руку.

– Отвечай на вопрос, девчонка.

Иммануэль осторожно подбирала слова, соскребая хлопья воска с тыльной стороны ладони.

– Эзра – мой друг. Он прислушивается ко мне, по-дружески.

– Какова природа вашей дружбы?

– Он приносил мне книги. Мы говорили с ним о поэзии и о Священном Писании.

Апостол наклонился к ней и оскалился. Когда он заговорил, его горячее дыхание коснулось ее щеки.

– Вы с ним спали?

Она насторожилась.

Иммануэль не могла понять, поверил ей апостол или нет. Он встал и повернулся к ней спиной, направляясь к выходу из камеры.

– Ты – гнилая, грешная девка, ты это понимаешь?

Вопреки всему, Иммануэль едва не улыбнулась.

– Мне говорили.

Внезапно апостол снова повернулся к ней и наклонил над ней свечу. Обжигающий воск закапал ей на щеки, и она скривилась. Из последних сил она держалась, чтобы не заплакать – она отказывалась доставлять ему это удовольствие.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал апостол и отступил в сторону, открывая Иммануэль обзор на тюремный коридор, который осветился пламенем свечи, и вскоре за решетками ее камеры показалось знакомое лицо: Марта.

Она облачилась в черный шерстяной плащ, который обычно приберегала для похорон. Капюшон был низко надвинут, пряча ее глаза в тени.

– Здравствуй, Иммануэль.

При виде бабушки Иммануэль выпрямилась и вжалась в стену камеры, так что булыжники впились ей в спину.

– Что тебе от меня нужно?

– Нехорошо так обращаться к женщине, которая тебя вырастила, – упрекнул апостол.

Иммануэль не сводила глаз с Марты. Цепи, лежащие на полу, загремели, когда она попыталась отстраниться еще дальше.

– Она мне никто.

Промозглый ветер пролетел по коридору. Задрожал факел, а у Марты потухла свеча.

– Я просто хотела помочь тебе, Иммануэль.

– Помочь мне? Ты предала меня.

– Я пыталась спасти тебя любыми доступными мне путями.

– Но ведь ты меня отпустила.

– Да, – согласилась Марта, подходя ближе. – Я отпустила. Вот почему ты здесь, на покаянии, чтобы тебе отпустили грехи. Чтобы ты могла освободиться от них и получить прощение.

Губы апостола Айзека скривились в усмешке. Он подошел к двери, положил руку Марте на плечо.

– Так и будет, после ее исповеди. Пророк позаботится об этом.

Марта так сильно дрожала, что ее свечка чуть не упала с подсвечника. В редкую эту минуту слабости ее глаза вдруг наполнились слезами. Когда она наконец заговорила, то обращалась не к апостолу, а к Иммануэль.

– Онор и Глория плачут по тебе ночами. Анна разбита. Абрам убит горем и почти ничего не ест.

Иммануэль зажмурилась, стараясь не плакать. Любовь к семье всегда была ее самой большой слабостью. И Марта знала это, возможно, лучше, чем кто-либо другой.

– Завтра, на суде, ты должна сознаться в своих грехах. Признай вину, и тогда ты будешь прощена, и тебя отпустят домой к тем, кто тебя любит. Ко мне. Еще не все потеряно, только согласись.

Иммануэль рассмеялась над ее предложением. Знала бы Марта, что она замышляет, какой сигил собирается вырезать на своей коже. После того, что она задумала, ей не будет места за столом Абрама. Да и во всем Вефиле ей не будет места, разве что на столбе очистительного костра. Как только в ее руке окажется освященное лезвие – будь то кинжал пророка или ритуальный нож для заклания, – она будет действовать. Оставалось только выждать время.

– А если я откажусь каяться?

По щеке Марты скатилась слеза.

– Тогда помилуй Отец твою грешную душу.

Я исповедовался в грехах и смирился со своей судьбой. Если мне суждено сгореть на костре, то разжигайте пламя. Я готов.

Иммануэль проснулась на полу камеры, разбуженная эхом приближающихся шагов. Оттолкнувшись, она вяло поднялась на ноги. Дверь камеры со скрипом отворилась, и стены заалели от пламени факела, когда апостол Айзек ступил на порог.

– Сегодня тебя будут судить, – сказал он вместо приветствия.

Иммануэль провела руками по бедрам, разглаживая юбку. Она шагнула к апостолу, загремев кандалами, волочащимися по полу. Двое стражников вышли вперед, преграждая ей путь, но если апостол и чувствовал исходящую от нее угрозу, то не подал виду. Он поднял руку с узловатыми пальцами, жестом повелевая стражникам отступить.

– Пропустите ее.

И они подчинились. Один схватил ее за кандалы. Другой опустил факел на уровень ее поясницы, поднеся его так близко, что Иммануэль заволновалась, как бы ненароком не вспыхнуло ее платье, и она не обгорела до угольков, так и не увидев своего погребального костра.

– И не вздумай что-нибудь выкинуть, ведьма.

Стражники пошли по незнакомым Иммануэль коридорам, направляясь куда-то в самую глубь Обители. Постепенно кирпичные стены уступили место проходам, вырубленным прямо в горной породе. Некоторые из них представляли собой не более, чем протяженные землистые пещеры, где почва под ногами была такой мягкой, что при каждом шаге у Иммануэль между пальцами сочилась грязная мерзлая жижа.

Через некоторое время они подошли к двери в конце коридора, такого узкого, что стражники задевали стены плечами, протискиваясь сквозь него. Иммануэль поднялась по крутой лесенке, ступеньками которой служили простые деревянные дощечки, вделанные в стенку из утрамбованной земли, и встала перед железной дверью.

Стражник, который был повыше, вышел вперед, чтобы открыть дверь, и Иммануэль ощутила на лице холодное дуновение чистого ночного воздуха. Она глубоко вдохнула, наслаждаясь запахом свежести после стольких дней, проведенных в зловонных катакомбах подземелий Обители пророка. Пока она сидела в заточении, ей не раз приходила в голову мысль, что она может больше никогда не увидеть равнины. Но вот как оно обернулось. Если это был ее последний шанс перед тем, как все закончится, что ж, большего она и не просила. Лишь одну ночь, чтобы напоследок послушать шелест ветра в деревьях, ощутить, как щекочет трава между пальцами ног… чтобы жить.

Но всмотревшись в бескрайнюю тьму, Иммануэль поняла, что эти равнины ничем не напоминают залитые лунным светом луга из ее воспоминаний.

Перед ней лежало забвение.

Света вокруг не было, не считая факелов стражи, и далекая темнота казалась слишком густой, чтобы что-то в ней разглядеть. Над головой не сияли ни луна, ни звезды. Даже огни очистительных костров, казалось, проглотила сплошная чернота.

Когда глаза Иммануэль привыкли к темноте, она увидела во мгле непонятные, фантасмагорические очертания: проблеск незнакомого лица; девочку, тонущую в омуте; силуэт человека, который мелькал и перемещался, маня ее в темноту крючковатым пальцем.

Стражник дернул Иммануэль за цепь на кандалах, увлекая вперед, и фигуры во тьме исчезли.

– Который час? – спросила она, и ночь словно проглотила ее слова.

– Недавно пробил полдень, – ответил апостол Айзек. – Ответь мне, что за ведьма научила тебя такому сильному проклятию? Или ты просто продалась тьме, чтобы обрести подобную силу?

Иммануэль споткнулась о рытвину на дороге, больно ударившись пальцем о камень.

– Я не накладывала никаких проклятий.

Во всяком случае, не намеренно. Колдовство как таковое было делом рук ее матери. А она – всего лишь сосудом.

Стражник снова поднес факел к ее спине.

– Прикуси свой лживый язык, ведьма. Прибереги эти признания для суда.

Она усвоила урок и больше не заговаривала.

Они шли дальше. Время в темноте текло странно, как будто секунды замедляли свой бег, но в конце концов Иммануэль заметила вдали огни. Только потом она обратила внимание на размер толпы. У собора собрались десятки людей с факелами в руках – они разжигали высокий костер, и их лица были озарены его пламенем.

Стражники шли впереди Иммануэль и апостола Айзека, прокладывая им путь через толпу. Когда она пробиралась через толпу, люди начали скандировать, и их голоса звучали как гимн, лишенный музыки: «Ведьма. Блудница. Грешница. Тварь. Исчадье Матери».

Иммануэль вошла в собор и прищурилась против света. На каждом столбе горели лампы и факелы, отгоняя тени, которые просачивались через двери и окна. Скамьи были переполнены зеваками, собравшимися посмотреть на суд. Были тут и жены пророка, и жители деревни, и даже несколько человек из Окраин.

За алтарем стояли семь апостолов, а в их тени, к ужасу Иммануэль – Муры, которым отвели весь первый ряд скамей. Анна была одета во все черное. Она прижимала к глазам мокрый платок, отказываясь смотреть на Иммануэль, когда ту проводили мимо. Рядом с Анной – Абрам с покрасневшими, безжизненными глазами. С ним рядом стояла Марта в том же черном плаще, в каком она навещала Иммануэль в подземелье. Онор и Глория отсутствовали, вероятно, еще до конца не оправившись после мора.

– Шевелись, – скомандовал стражник.

Иммануэль нетвердым шагом поднялась по каменным ступеням к алтарю, поскользнувшись мокрой от грязи ступней. Кто-то рассмеялся, когда она упала на ступеньке и ушибла колени. Стражник сунул факел ей в спину, совсем впритык, всего в нескольких дюймах от ее лопаток, и пламя обожгло ей шею.

– Да поживее ты. Выставляешь себя на посмешище.

Поднявшись на ноги, Иммануэль прошла остаток пути до алтаря, прихрамывая. Апостолы расступились, освобождая для нее место. Она стояла перед лицом всей паствы, опустив голову и сложив перед собой руки. Ей вспомнилось, как всего несколько месяцев назад, по совершенно иному поводу, но на этом же самом месте стояла Лия. Тогда в жизни Иммануэль иногда еще гостила радость.

Двери собора захлопнулись, и Иммануэль против ее воли начали душить слезы. Прихожане расплывались и двоились у нее перед глазами. Все смотрели на нее одинаковыми мертвыми взглядами, одинаково хмурясь и одинаково скалясь. Тогда-то она и поняла: они проголосуют за то, чтобы отправить ее на костер, что бы она ни сказала. Они уже все для себя решили. Суд был просто формальностью. Она так упорно боролась, чтобы спасти их всех от бедствий Лилит, а они хотели посмотреть, как она сгорает дотла. Вера была права – она никогда не сможет завоевать их благосклонности. И все равно Иммануэль обязана была их спасти. А для этого ей придется доказать свою невиновность. Потому что, если ее сочтут виновной и в наказание за ее грехи отправят на очистительный костер, она так и не успеет начертать обращающий сигил.

Ради спасения Вефиля и своего собственного, ей придется отстаивать свою невиновность.

Пророк вышел из задней комнаты собора и, еле держась на ногах, пошел вдоль центрального прохода, делая паузу каждые несколько шагов, чтобы опереться на спинку скамьи и перевести дыхание. После долгого, изнурительного пути к алтарю он повернулся и обратился к своей пастве.

– Мы собрались здесь для суда над Иммануэль Мур, которая обвиняется в колдовстве, убийствах, оккультизме, воровстве, блуде и измене церкви Доброго Отца.

Прихожане засвистели.

– Сегодня мы выслушаем ее исповедь. И будем судить ее, повинуясь не велению наших сердец, но законам нашего Отца и его Священного Писания. Только так она сумеет получить истинное прощение. Объявляю суд открытым.

Если в вас осталась хоть капля совести, хоть капля доброты и порядочности, пощадите ее. Умоляю вас, пощадите ее.

Первым свидетелем, которого вызвали давать показания, стал Абрам Мур. Он вышел вперед, прихрамывая, грузно опираясь на трость, и когда доковылял до алтаря, его лицо было искажено болью.

Дед встретился с ней взглядом, чего Иммануэль никак от него не ожидала.

– Я пришел, чтобы свидетельствовать… от своего имени и… имени моей жены Марты Мур. Иммануэль – моя внучка… и дочь Мириам Мур, которая скончалась… в день рождения Иммануэль. Ее отец погиб, и я… взял на себя… ее воспитание… и воспитывал ее как родную дочь. Она носит… мое имя.

– Ты воспитал ее такой, какая она есть? – поинтересовался апостол Айзек, подходя к алтарю. Он был тем самым апостолом, который заменил Абрама после скандала с Мириам, и Иммануэль невольно задалась вопросом, насколько большое удовольствие он получал от возможности в очередной раз превзойти своего соперника.

– Я учил ее… бояться гнева Отца, – сказал Абрам. – И я… верю, что она боится. – Собравшиеся разом ахнули, но Абрам напирал: – Она всего лишь… дитя.

Апостол Айзек подошел к краю алтаря. Он взглянул на Абрама с таким неприкрытым презрением, что Иммануэль поморщилась.

Но Абрам не дрогнул.

– Я бы хотел напомнить тебе слова Священного Писания, – сказал апостол, растягивая слова, как будто говорил с дурачком. – «Кровь порождает кровь. Такова расплата за грех».

– Я знаю Священное… Писание. Также я знаю, что тем… кто не здоров умом, или душой… даруется помилование.

– Она здорова, – фыркнул апостол. – Мы с ней много беседовали.

– Девочка… унаследовала болезнь матери.

– Единственной болезнью ее матери было колдовство.

Эти слова были встречены аплодисментами. Зеваки в хвосте толпы вскидывали кулаки к потолку, требуя крови и огня.

– Грех тоже бывает болезнью… самой настоящей, – сказал Абрам. Он повернулся, чтобы обратиться непосредственно к пастве. – Грех обрушился на нас, приняв форму… этих бедствий, и все же… мы не наказываем себя. Не занимаемся… самобичеванием.

Апостол Айзек прервал его:

– Потому, что не мы в них виноваты. Мы – жертвы этого зла. Но эта девчонка, – дрожащим пальцем он указал на Иммануэль, – она его средоточие. Она ведьма. Она навлекла на нас проклятия, которые опустошили наши земли, и ты хочешь, чтобы она продолжала ходить среди нас? Ты предлагаешь отпустить ее на свободу?

– Отпустить… но не здесь, – сказал Абрам. – Я бы отпустил ее… в дикие земли. Изгнал бы ее… из Вефиля. Пусть… живет себе… где-нибудь за стеной.

Апостол Айзек уже открыл рот, чтобы поспорить, но пророк поднял руку, призывая к молчанию. Он прошел мимо апостола, ненароком задев его, словно тот был не более чем шторой на окне.

– Спасибо за твои показания, брат Абрам. Мы с благодарностью принимаем твою истину.

Когда Абрам, шаркая, вернулся на свое место, пророк снова повернулся к толпе, обводя взглядом скамьи.

– Есть ли еще желающие выступить свидетелями?

– Есть, – прозвучал тихий, тонкий голосок из дальней части собора.

Иммануэль даже не сразу узнала ковыляющую к ней девушку, закованную в цепи и сопровождаемую двумя стражниками пророка.

Покаяние не пощадило Джудит. Она была похожа на труп.

Ее каштановые кудри, прежде такие длинные, что свисали до самого пояса, теперь были подстрижены по-мальчишески коротко. Сама она мертвецки исхудала и выглядела неопрятно в изорванной сорочке и окровавленных юбках. Несмотря на холод, у нее не было ни обуви на ногах, ни шали на плечах. На обеих губах виднелись незажившие ссадины, которые лопнули и закровоточили, когда она начала говорить.

– Я хочу дать показания.

Пророк кивнул.

– Говори свою правду, дитя мое.

Джудит встала у края алтаря и не отрывала глаз от пола даже тогда, когда повернулась лицом к пастве. Она заломила руки, загремев кандалами, и бросила взгляд на пророка, словно ожидая от него указаний. Наконец она заговорила, безжизненным, монотонным голосом, словно зачитывая строки из катехизиса или Священного Писания.

– Иммануэль Мур нарушила Священные Предписания. Она использовала свои чары и расставляла злые сети против мужчин и женщин этой церкви.

Пророк смотрел на нее с бесстрастным выражением лица.

– На каком же основании ты обвиняешь подсудимую в этих преступлениях?

– На основании ее собственных слов, – сказала Джудит дрогнувшим голосом. Она замешкалась на мгновение, словно вспоминая, что ей полагалось говорить. – В одну из суббот, несколько месяцев назад, Иммануэль сказала, что гуляет по лесам с демонами и голая танцует с ведьмами при свете полной луны.

В толпе послышались удивленные возгласы. Схватившись за священные кинжалы, люди бормотали молитвы.

Джудит снова посмотрела на пророка, и Иммануэль увидела, как тот едва заметно кивнул ей. Она снова повернулась к собравшимся и затараторила, продолжая:

– Когда Иммануэль произнесла эти слова, Эзра Чемберс начал смеяться и не мог остановиться. Все его тело скрутило, как было с больными, зараженными той лихорадкой, что она на нас наслала. Она соблазнила Эзру, – сказала Джудит, поднимая глаза на пророка. – Она околдовала вашего сына с помощью магии Темной Матери. Так что он ни в чем не виноват. Это она заставила его согрешить.

– Я ничего такого не делала, – подала голос Иммануэль, впервые с начала суда. – Я бы никогда не причинила вреда Эзре. Я могу положить руку на Писание и повторить это. Я готова поклясться на костях моей матери.

– От твоей матери не осталось костей, чтобы на них поклясться, – сказал апостол Айзек тихим и угрожающим голосом. – Тело твоей матери сожгли на костре. От этой ведьмы не осталось ничего, кроме праха.

– Хвала Отцу, – в унисон произнесла паства.

Пророк снова поднял руку, призывая всех к тишине.

– Спасибо за твою исповедь.

Джудит приоткрыла рот, как будто хотела сказать что-то еще, но одного взгляда мужа оказалось достаточно, чтобы она передумала. Со склоненной головой она вернулась к охранникам. Те схватили ее под руки, и она тихонько заплакала, когда они поволокли ее прочь из церкви.

Пророк медлил. Его лицо казалось особенно серьезным в свете мерцающих факелов. Наконец он снова заговорил.

– Сейчас я хотел бы попросить моего сына, Эзру Чемберса, дать свои показания касательно обвинений нашего последнего свидетеля.

Сердце в груди Иммануэль перестало биться.

– Ведите моего сына к алтарю.

По его приказу двери собора со стоном распахнулись, и из темноты появились два стражника, под руки ведущие Эзру. Судя по виду, его били. Под его носом коркой засохла кровь, а под глазами проступили мешки, темные, как синяки. Сквозь тонкую ткань рубашки Иммануэль видела, что его грудь обмотана грязными бинтами, давно нуждающимися в замене.

Эзра захромал по проходу и, тяжело дыша, уперся обеими руками в алтарь. Костяшки его пальцев оказались всего в нескольких дюймах от кончиков пальцев Иммануэль, и ей ужасно хотелось взять его за руку. Но она не смела пошевелиться.

Это был неожиданный поворот событий, который грозил смешать все ее планы. Если Эзру натравили против нее, если его невиновность хотели сделать доказательством ее вины, то как она могла очистить свое имя, не подставляя его?

Пророк подошел к алтарю и пристально посмотрел на своего сына.

– Правда ли, что ты находился в обществе подсудимой в пятнадцатую субботу Года Жатвы?

Эзра переступил с ноги на ногу. От движения рукав его рубашки соскользнув с запястья, обнажив черную ленту синяка на предплечье, как две капли воды похожего на те, что красовались на запястьях и лодыжках Иммануэль: следы цепей и кандалов.

– Да, был.

– Действительно ли Иммануэль говорила в тот день о своей связи с демонами?

Руки Эзры едва заметно дрожали. Он стиснул их в кулаки.

– В тот день разные люди говорили на разные темы.

– Но помнишь ли ты конкретно ее слова?

Пророк сунул руки в складки своей сутаны.

– Подсудимая назвала вас своим другом. Это правда?

Эзра поколебался. Иммануэль не стала бы его винить, если бы он сейчас отрекся от нее. Любой здравомыслящий человек, если он хочет жить, поступил бы именно так. У него пока еще был шанс спастись.

– Это правда. Иммануэль – моя подруга, верная подруга.

Услышав эти слова, Иммануэль чуть не задохнулась всхлипом, и Эзра, должно быть, заметил, потому что придвинул свою руку к ней на полдюйма, и его теплые костяшки коснулись кончиков ее пальцев. Он впервые поднял на нее глаза.

«Все хорошо, – казалось, говорил его взгляд, вторя словам, которые Эзра шептал ей на ухо в ночь смерти Лии. – С тобой все будет хорошо».

Пророк обошел их кругом. Он был близко, так близко, что если бы Иммануэль просто протянула руку, то смогла бы ухватиться за рукоять его священного кинжала. Ее так и подмывало сделать это, отобрать клинок и вырезать символ на своей руке прямо здесь и сейчас. Но она понимала, что если предпримет такую попытку, стражники пророка застрелят ее на месте. Нет, лучше подождать. До резни было пока далеко. У нее еще оставалось время.

Пророк опустился на корточки рядом с сыном.

– Ответь мне, какие отношения связывают тебя с подсудимой? Какова природа вашей дружбы?

Эзра с усилием сглотнул, переводя взгляд на отца. Он расправил плечи, словно крепился, чтобы заговорить.

– Я виновен во всех выдвинутых против меня обвинениях. Иммануэль невиновна. Все прегрешения и преступления, в которых ее могли уличить, были совершены по моему указанию, и только поэтому.

Жуткий, всепоглощающий стон поднялся среди собравшихся. Многие открыто рыдали, другие рвали на себе одежду. Дети жались к юбкам матерей, а самые набожные из прихожан уже преклоняли колени в молитве.

Их преемник предал их.

Пророк, волоча подол сутаны по полу, медленно приблизился к алтарю.

– Ты хочешь сказать, что это ты пробудил злые силы в Иммануэль Мур? Ты призвал их? – Он повернулся, чтобы укоризненно ткнуть в сына пальцем. – И все бедствия обрушились на нас из-за тебя?

Эзра кивнул. Мускулы перекатились под его рубашкой, когда он уперся обеими руками в алтарь.

– Да. Это правда.

– И ты воспользовался ее силой, чтобы завладеть титулом пророка, что делает тебя еретиком. Лжепророком.

Это был не вопрос, но Эзра все равно ответил:

Его признание вызвало рев возмущения. На смену горю пришел шок, а шоку – гнев. Толпа шипела, тряся кулаками, топая ногами и крича. Эхо их криков рвалось и металось между стенами. На этот раз пророк позволил им покричать.

– Нет, – сказала Иммануэль, но ее голос затерялся в хаосе толпы. В этот момент она не думала о своей вине и невиновности. Она не думала ни о сигиле, ни о Вефиле, ни об обладании силой бедствий. Все ее мысли были только об Эзре и о серьезной опасности, которую он навлек на себя своим ложным признанием. – Он лжет. Это неправда!

Она ни слова больше не успела сказать в знак протеста, потому что в этот момент стражники пророка прорвались вперед, чтобы забрать Эзру. Схватив его под руки, они потащили его обратно к дверям собора.

– Благодарю за исповедь, – сказал Пророк. – Суд берет перерыв.

Иногда мне кажется, что он меня любит. Не самоотверженно, не так, как ты, но как будто с голодом. В такой любви есть сила, но есть и жестокость. Я часто думаю, что со мной станет, когда эта жестокость даст о себе знать.

Иммануэль проснулась от того, что ее окатили ледяной водой и ударили по ребрам.

Поморщившись, она приоткрыла глаза и посмотрела на нависшего над ней стражника. Он, как и все остальные слуги, приходившие в камеру Иммануэль, чтобы пытать и мучить ее, носил маску вокруг рта, как будто боялся, что через дыхание заразится ее грехом. В руках он держал тяжелую масляную лампу, которая светила так ярко, что Иммануэль приходилось щуриться, чтобы не ослепнуть.

Не говоря ни слова, она заставила себя встать с холодного каменного пола на ноги.

Стражник вел Иммануэль коридорами Обители, не снимая кандалов. Она пыталась запомнить дорогу, которой шла – дважды налево, один раз направо, три раза налево, четыре направо, остановиться у железной двери, – но все зря. Из-за темноты невозможно было отличить один коридор от другого.

– Куда ты меня ведешь? – спросила она, презирая дрожь в своем голосе.

Стражник не ответил. Они пошли дальше.

С каждым шагом Иммануэль становилось все сложнее сосредотачиваться, и ей пришлось отказаться от идеи с заучиванием маршрута и все силы направить на то, чтобы просто держаться на ногах. У нее кружилась голова, и ноги казались ватными. Потом ее начало трясти, и она даже не знала, от страха это, или от голода, или от того и другого сразу.

Пока они петляли по коридорам, мыслями Иммануэль возвращалась к Эзре – к его ложному признанию, его самопожертвованию, ко всему, сказанному и сделанному, чтобы спасти ее. Это было абсолютно бессмысленно с его стороны, он не мог не понимать этого. Иммануэль подписала себе приговор в тот самый момент, когда покинула дом Муров. Но он пытался ее выгородить, вопреки всему, он даже солгал под святой присягой, променяв свое наследие, свою свободу, свою жизнь – на ее. Он принес огромную жертву ради нее, и Иммануэль была ему за это признательна. Она только надеялась, что удача окажется на ее стороне, и ей представится шанс сказать ему об этом лично.

После долгого, безмолвного путешествия по Обители стражник вывел ее в пустой коридор. Тот упирался в огромную деревянную дверь во всю стену. Когда они подошли ближе, дверь распахнулась, и оттуда в коридорную темень вышла Эстер. Она была растрепана, юбки помяты, лиф платья небрежно зашнурован. Ее распущенные волосы рассыпались по плечам, а глаза покраснели и опухли. Проходя мимо них, она бросила на Иммануэль взгляд, полный такой ненависти, что у нее прошел мороз по коже.

Стражник дернул кандалы Иммануэль, таща ее за собой, а Эстер исчезла в темноте коридора. Больно ударив ее между лопаток, стражник втолкнул ее в проем, и дверь за ней захлопнулась.

Иммануэль замерла на пороге, боясь пошевелиться. Она осмотрела открывшуюся ей комнату. У дальней стены, по самому ее центру, стояла кровать с таким большим матрасом, что на ней легко уместились бы пять человек. Матрас был водружен на массивной раме из кованого железа, узором и работой подозрительно напоминающей главные ворота Обители. Над кроватью висел большой ржавый палаш, который выглядел таким старым, что Иммануэль не удивилась бы, узнав, что его первым владельцем был кто-то из рыцарей-поборников эпохи Священной Войны. По обе стороны клинка располагались окна, выходящие, вероятно, на равнину, хотя Иммануль оставалось только догадываться – за окном было темно и ничего не видно дальше нескольких дюймов за подоконником.

– Как любезно с твоей стороны меня посетить.

Иммануэль подскочила и, обернувшись, увидела мужчину, сидящего в дальнем углу комнаты, склонившись над невысоким письменным столом. Свет масляной лампы туда не доставал, и окружающую темень почти ничто не разбавляло, поэтому Иммануэль потребовалось несколько секунд, чтобы узнать его, пока ее глаза привыкали к темноте.

А это, догадалась она, были его личные покои.

После продолжительного молчания пророк оторвал взгляд от своих бумаг и внимательно посмотрел на нее. В свете свечи, мерцающей на столе, она увидела шрам, перерезавший его шею.

– Обычно женщинам, поступающим на покаяние, обрезают волосы. Стражники стригут их, как овец, чтобы не разводить вшей, но я попросил сделать для тебя исключение. – Он выжидающе уставился на нее, словно надеясь на благодарность.

Ее не последовало.

– Знаешь ли ты, зачем я пригласил тебя?

Она вспомнила о том, что рассказала ей Лия, о том, как пророк воспользовался ею, ее невинностью, когда она была совсем еще ребенком, несущим послушание. Отбросив страх, она отрицательно покачала головой.

Пророк обмакнул перо в чернильницу и нацарапал что-то внизу письма.

– Попробуй угадать.

– Я… понятия не имею.

Он нахмурился.

– А мне говорили, у тебя богатое воображение. Я огорчен твоей немногословностью.

– Я очень устала, сэр.

– Устала? – он вскинул одну бровь. – Ты хоть примерно представляешь, который сейчас час?

Иммануэль выглянула в окно, во мрак далеких равнин. Она покачала головой.

– Сейчас полдень, – сказал он. – Солнце не всходило с той ночи, когда мои стражники пустились за тобой в погоню. Некоторые полагают, что оно больше никогда не взойдет. – Он смерил ее взглядом с головы до ног, и она подумала о том, скольким девушкам причиняли боль в этой комнате. – Трудно поверить, даже когда ты стоишь прямо передо мной. Девушка, способная затмить солнце и погасить звезды… просто так.

– Я не накладывала это проклятие.

Глаза пророка сверкнули. Он наклонился, открыл один из ящиков стола и достал оттуда дневник Мириам.

– Тогда скажи мне, зачем такой невинной девушке, как ты, ведьмина книга заклинаний?

Дневник перед глазами Иммануэль поплыл и задвоился, и комната начала вращаться. У нее подкосились колени, и она начала слабо пятиться, пока не ухватилась за столбец кровати.

Пророк снова перевел взгляд на письмо. Она отметила, что у него на шее висит священный кинжал, то самое оружие, необходимое ей, чтобы начертать обращающий сигил. Если бы она только могла протянуть руку и взять его…

– Тебя там внизу что, не кормят?

Иммануэль опомнилась и отвела взгляд от кинжала.

– Кормят, если повезет.

Он махнул рукой на вазочку с фруктами, стоявшую в углу его стола.

Иммануэль была слишком голодна, чтобы мучить себя лишними подозрениями. Она подошла к вазе и взяла из нее яблоко. Разделавшись с ним за считаные секунды, она вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Завтра тебя приговорят к смерти, – сказал пророк, как ни в чем не бывало. – Апостол Айзек говорил тебе?

Внутри все перевернулось, и она почувствовала, как яблоко подступило обратно к горлу.

– Тогда считай это моим предупреждением. Завтра утром ты будешь приговорена к смерти на костре за измену церкви. На своем суде Эзра получит такой же вердикт.

Он замолчал, дописывая письмо. У пророка была больная рука, и Иммануэль заметила, что он держит перо неправильно, зажимая его между большим и безымянным пальцами. Костяшки его пальцев были согнуты под неестественными углами и выглядели как будто сломанные.

– Однако же, несмотря на все предупреждения церкви и моих апостолов, я намерен проявить милосердие. Я хочу спасти вас, – тут он посмотрел на нее и пояснил: – Вас обоих.

Иммануэль запретила себе надеяться раньше времени. Тут точно был какой-то подвох. Всегда был какой-то подвох.

– Зачем вам это?

Пророк промолчал. Вместо ответа он встал из-за стола, проскрежетав по полу ножками стула. В этот момент он зашелся в сильном приступе кашля, и капельки крови забрызгали его рубашку и половицы под его ногами.

Иммануэль прекрасно понимала, что такой кашель неизлечим. Это не был кратковременный грипп, или простуда, которые проникают в легкие на рубеже времен года. Нет, этот лающий хрип мог принадлежать только умирающему человеку.

Когда пророка наконец отпустило, он вытер рот рукой и направился к ней. Он подошел так близко, что она уловила запах крови в его дыхании.

– Затем, что мне небезразлична твоя судьба, Иммануэль. К тому же я верю, что со временем, и раскаянием с твоей стороны, мы могли бы быть полезны друг другу.

Освященное лезвие было от нее всего в нескольких дюймах.

– Как это?

Пророк разглядывал свои руки. Когда он опустил голову, Иммануэль увидела самый край его шрама, выглядывающий из-под воротника.

– Через священные узы брака. Если ты примешь мою печать, ты будешь освобождена от несения любого наказания, которое тебе назначат на суде. Тебя помилуют.

Это было странное предложение, учитывая состояние пророка. С какой стати умирающему мужчине брать ее себе в жены? Иммануэль ставила на то, что он протянет не больше нескольких месяцев, максимум, года, учитывая, как стремительно Эзра набирал пророческие силы. Если только… он хотел помешать Эзре прийти к власти. Страшная мысль пришла ей в голову: что, если в действительности пророк задумал продлить свое пребывание у власти, лишив жизни Эзру? Что, если он хотел казнить собственного сына?

Потрясение, видно, было слишком явно написано на лице Иммануэль, потому что пророк улыбнулся ей ободряющей улыбкой, которая могла бы ее даже успокоить, если бы не его пронзительный взгляд.

– Ну, будет. Есть в жизни вещи и похуже, чем стать женой пророка. Здесь, в Обители, ты проживешь долгую и комфортную жизнь. Ты никогда не узнаешь, как это больно – гореть на костре. Моя печать освободит тебя, и ты сможешь начать все сначала.

В глубине ее сознания родилась идея, настолько же гениальная, насколько и омерзительная. Что, если она согласится на предложение пророка, пойдет за ним к алтарю – и позволит ему вырезать печать у себя на лбу и объявить ее своей? А ночью, на брачном ложе, после того, как она выполнит свой супружеский долг, и пророк от усталости забудется крепким сном, ей представится редкая возможность заполучить его священный кинжал, начертать на руке нужный символ и перенаправить на себя силу бедствий. Если у нее все получится, то ни намерения пророка, ни его планы в отношении Эзры уже не будут иметь значения. Главное было успеть предпринять что-то раньше него.

– А как же Эзра? Он тоже будет помилован?

При упоминании сына у пророка дернулся глаз.

– Я же обещал, а я человек слова. После того, как ты примешь печать, Эзре простят все его преступления.

То есть, пророк приведет свой план в исполнение только после ее церемонии. А значит, у нее еще было время.

– И тогда вы его освободите?

– Освободить его? – пророк оскалился, едва не смеясь. – Я не могу этого сделать. Как мой преемник и бывший апостол, Эзра приносил клятву блюсти догматы церкви. Догматы, которые он впоследствии попрал, когда отвернулся от веры, чтобы прийти тебе на выручку. А это не что иное, как измена церкви.

Измена церкви каралась смертной казнью через очистительное сожжение на костре.

– В чем будет выражаться ваше милосердие, если я не соглашусь?

Взгляд пророка помрачнел.

– Ни в чем.

В груди Иммануэль закипала ярость. Она стиснула кулаки. Пророк буквально силой тащил ее к алтарю, не снимая кандалов. Либо она выйдет за него замуж, либо они с Эзрой сгорят на кострах. Третьего не дано.

– У тебя такой колючий взгляд, – заметил пророк с усмешкой. – Ты и впрямь очень на нее похожа, когда смотришь на меня вот так.

– На кого?

– На свою бабку. Веру Уорд. Ты знала, что после твоего ареста в Ишмеле она, верхом на лошади, следовала за тобой до самых Священных Врат? К концу путешествия она так выбилась из сил, что арестовать ее было актом милосердия.

– Вера здесь? – в ужасе прошептала Иммануэль.

– Собственной персоной, уже неделю как.

– Что вам от нее нужно?

– Она вефилянка, – ответил порок. – Меж ее бровей вырезана святая печать. Мой священный долг – обратить ее душу к Отцову свету, а это нелегкая задача, учитывая, как долго она прожила во тьме. К тому же, мне жаль ее, по-человечески жаль. Только представь, сначала этой бедной женщине пришлось смотреть на то, как ее единственный сын сгорает заживо. А теперь, семнадцать лет спустя, ее внучка – последняя из оставшихся в живых кровных родственников – похоже, вот-вот повторит его судьбу. Ужасная трагедия.

Иммануэль не могла дышать. Не могла пошевелить языком. Все это время она так увлеченно гонялась за зверями и демонами, свято веря, что всякое зло ими начинается и ими же заканчивается. Как глупа она была. Истинное зло таилось не в глубине Темного Леса. Не в Лилит, не в ее ковене, и даже не в проклятиях, что они насылали.

Истинное зло, как теперь понимала Иммануэль, натягивало на себя кожу хороших людей. Оно произносило молитвы, а не проклятия. Оно изображало милосердие там, где не было ничего, кроме жестокости. Оно штудировало Священное Писание, чтобы сеять ложь. Лилит знала это, и Мириам тоже знала. Потому они и наложили свои проклятия и наслали бедствия. По-своему они пытались изменить заведенный порядок вещей, чтобы положить конец всему злу, которое начиналось с этого пророка и всех пророков, которые правили до него.

– Я все исправлю, – сказала Иммануэль, не зная, возможно ли то, что она говорит. – Если вы помилуете меня и Эзру, если позволите нам покинуть Вефиль вместе с моей бабушкой, я найду способ положить конец бедствиям. И оставлю вас всех навсегда.

– Ты же, вроде бы, говорила, что бедствия тебе неподвластны.

– Нет, я говорила, что не я их вызвала. Это большая разница.

Пророк с минуту изучал ее, после чего вернулся к столу. Он сел, поставил внизу письма свою подпись, подул на чернила и вложил письмо в конверт. Он наклонил свечу, пролив на клапан конверта лужицу воска, извлек из-под рубашки свой кинжал и приложил его рукоять к воску, оставив на бумаге отпечаток святой печати.

– Мне не интересны короткие пути, Иммануэль. Я не собираюсь вставать перед тобой на колени и умолять тебя остановить бедствия. Это так не работает, и не этого требует от нас Отец. Если мы действительно хотим положить конец этим бедствиям, мы должны сделать это, не прибегая к помощи тьмы.

– Тогда как вы планируете это сделать? Думаете, если сделаете меня своей невестой или заточите в темницу сына, это что-то изменит? Вы серьезно считаете, что Лилит и ее ведьмам есть до этого дело?

– Нет, не считаю, – спокойно ответил пророк. – И если бедствия не прекратятся, я буду готов сровнять Темный Лес с землей, так, чтобы от него ничего не осталось, кроме щепок и пепла. Рядом с кострами, которые разожгу я, священные чистки Дэвида Форда покажутся не более, чем огоньками в камине. Так или иначе, Вефиль одержит верх, и Отец получит свое искупление.

Руки Иммануэль непроизвольно сжались в кулаки.

– Если вы ищете искупления, если Отец действительно требует именно этого, то почему бы вам не начать с себя?

За окном послышался раскат грома, и темнота словно сгустилась еще сильнее, прижимаясь к оконным стеклам.

– Какой же грех я должен искупить?

– Думаю, вы и сами прекрасно знаете.

– Я знаю, что не идеален, Иммануэль. Все люди делают ошибки.

Ярость захлестнула ее. В темноте за окном бушевал ветер.

– Я говорю не об ошибках. Я говорю о преступлениях. Вы возлежали с Лией задолго до дня церемонии печати, лишив ее невинности, пока она несла послушание в вашем доме и должна была находиться под вашей защитой. Вы отправили моего отца на костер из ревности и обиды. Вы держите в темнице собственного сына по обвинению, которое, как вы прекрасно знаете, является ложным. А подземелья у нас под ногами битком набиты ни в чем не повинными девушками, которых вы пытаете лишь за то, что у них в их переписных листках стоят ведьмины метки. Вы готовы пойти на все, готовы причинить вред кому угодно, лишь бы удержать в своих руках власть.

Пророк побелел как полотно. Кровь отлила от его губ и щек, и без того почти бесцветных, и он предстал перед ней с лицом осунувшимся и бледным, почти как у ведьм Темного Леса.

– Ты права.

Она застыла.

– Я говорю, ты права: насчет меня, моих грехов, моих пороков, моего позора, моей похоти, моей лжи. Ты во всем права. – Он посмотрел на нее и склонил голову набок. – Но хочешь знать, что не дает мне спать по ночам? Не ложь, которую говорит церковь. И не мои грехи, и даже не моя болезнь. Что не дает мне уснуть, заставляя ворочаться на простынях и обливаться потом, так это мысль о хрупкости всего сущего. Ломаются кости, умирают люди. Костры горят низко, их огня едва ли хватает, чтобы не подпускать тьму слишком близко. Силы, царящие за пределами нашего города, подступают, с каждым днем все ближе… и паства начинает нервничать.

Он уставился на свои руки, и Иммануэль с удивлением обнаружила, что они дрожат.

– А к кому они обращаются в трудную минуту? Чья это обязанность – залечивать их раны? Кто зажигает огни, которые ведут их в ночи? Отец не спустится с небес, чтобы позаботиться о своих детях. Апостолы возвращаются к своим женам и своим постелям. Паства не в состоянии позаботиться о себе, вот почему это бремя ложится на меня. Я – их спасение, и я сделаю все, что от меня потребуется, чтобы они могли выжить, будь то грех, чистка и даже смертоубийство. Потому что это и значит быть пророком. Это не про Дар Провидения. Не про доброту, торжество справедливости и не про купание в лучах Отцова света. Нет, быть пророком – значит быть человеком, который готов обречь свою душу на вечные муки ради блага его паствы. А спасение всегда требует жертв.

Иммануэль смотрела на него, не отрывая глаз – на этого человека, который так все перевернул, что выставил себя мучеником. Он искренне верил, что это он здесь чем-то жертвует, но как же он ошибался.

Не пророк тащил Вефиль, как жернов, на своих плечах. А все невинные девушки и женщины, как Мириам и Лия, которые страдали и гибли от рук мужчин, их использовавших. Их принесли в жертву Вефилю. Они были скелетом, на котором держалась церковь.

Их боль была великим позором Отцовой веры, и тень этого позора накрывала весь Вефиль. Мужчины, подобные пророку, которые, таясь в тени, вожделели невинных девушек; которые находили радость в их боли; которые обращались с женщинами, как хотели, калеча их и ломая, пока от них ничего не оставалось; которые пользовались теми, кого клялись защищать. Церковь, которая не только оправдывала и прощала грехи своих лидеров, но и поощряла их своими Предписаниями и рыночными колодками, телесными наказаниями и перевранными строками Писания. Все они, краеугольный камень этого города, добились того, что у всякой женщины, живущей в его черте, было только два выбора: смирение или погибель.

«Больше этому не бывать», – подумала Иммануэль. Не бывать наказаниям и предписаниям. Не бывать кляпам и покаяниям. Не бывать погребальным кострам и ритуальным ножам. Не бывать избитым и сломленным духом женщинам. Не бывать невестам в белых платьях, лежащим на алтаре, как агнцы на заклании.

Она сделает все для того, чтобы положить этому конец. Она выйдет замуж за пророка, и когда он будет спать в их общей постели, возьмет его кинжал, вырежет на руке сигил и покончит с этим раз и навсегда.

– Можете дать мне печать, если вы так того желаете. А можете приковать меня к костру, облить керосином и зажечь спичку. Но этого все равно будет недостаточно, чтобы спасти вашу жизнь… и вашу презренную душу.

Пророк дрогнул, и Иммануэль с ужасом наблюдала, как он занес руку и схватился за рукоять священного кинжала. Когда его взгляд упал на нее, она попятилась и завалилась на край кровати. Но бежать ей было некуда.

– Я, кажется, ясно изложил свои намерения, – сказал он и, к облегчению Иммануэль, убрал руку с кинжала и вернулся на свое место за столом, хромая и сипя. – Я достаточно долго терпел. Но я повторюсь еще раз, чтобы между нами не возникло недопонимания: твоя жизнь и жизнь Эзры всецело зависят от твоего решения на завтрашнем суде. Я предлагаю тебе вернуться в свою камеру и подумать над моим предложением. А утром, если ты все-таки захочешь пощады, то будешь держать свой язык за зубами и сделаешь правильный выбор.

Я познал вожделение и сладострастие. Я с удовольствием предавался плотским утехам. За эти грехи я буду гореть в огне очистительного костра. Одного я прошу у Отца: его милости. Ничего более.

Утром в день вынесения приговора Иммануэль проснулась с именем Эзры на устах. Всю ночь он являлся к ней во снах, и даже после пробуждения его лицо продолжало стоять у нее перед глазами.

Считаные секунды спустя, после того, как она поднялась с пола и повыдергивала сено из волос, на пороге камеры появился один из стражников пророка.

Он сказал только:

– Пора, – и протянул ей черствый кусок черного хлеба через решетки на двери камеры. Завтрак.

Иммануэль помотала головой. От одной мысли о том, чтобы проглотить что-то помимо пары глотков воды, ее начинало мутить. Дрожащими руками она разгладила складки на юбке.

– Я готова.

Они пошли короткой дорогой: вниз по коридору и вверх по лестнице, ведущей в основную часть дома, и сразу оказались в холле. Этот маршрут Иммануэль знала лучше всего – и именно им могла бы воспользоваться, если бы когда-нибудь ей представилась возможность устроить побег. Оттуда они ехали на повозке через холодную мглу равнин, мимо дымящихся пепелищ отгоревших погребальных костров, мча во весь опор под беззвездным небом.

Вдали показались вереницы соборных огней. Иммануэль скрестила руки на груди, продрогнув до костей. Зуб не попадал на зуб, и пальцы онемели от холода.

Вот и настал день, когда она сама будет вершить свою судьбу: пророк или костер.

Вефильские прихожане хлынули в собор, заполняя скамьи. Толпа зевак по сравнению с первым заседанием суда выросла вдвое, и много мужчин и женщин стояли вдоль стен и сидели в проходах.

Когда все сиденья были набиты битком, Иммануэль снова заняла свое место на алтаре, сложила руки на коленях и низко опустила голову.

«За Эзру, – сказала она себе, снова и снова повторяя про себя его имя. – За Онор. За Глорию. За Мириам. За Веру. За Дэниэла. За Лию. За Вефиль и за все его невинные души».

За ее спиной встали апостолы, выстроившись в шеренгу вдоль алтаря. Они были облачены в свои самые торжественные одеяния: толстые сутаны из черного бархата, волнами ниспадающего на пол. Когда последние прихожане нашли себе место на скамье или у стены, вошел пророк. Он тоже был одет в свою лучшую сутану темно-алого цвета, такого насыщенного, что ткань казалась почти черной. Он шел босиком, и когда он ступал по проходу, из-под подола сутаны то и дело выглядывали пальцы его ног.

– Пришло время вызвать для допроса подсудимую. Сегодня мы услышим ее последнюю исповедь.

Руки Иммануэль задрожали. Она обхватила ими колени, ощущая, как во рту пересохло, и язык прилип к нёбу. Подняв голову, она рассматривала толпу собравшихся зевак. Среди них были знакомые ей люди: Эстер, сидевшая в первом ряду, Муры, занявшие скамью прямо за ней, – но большую часть лиц она не узнавала. Собор был полон мужчин и женщин, и все смотрели на Иммануэль с тем же страхом и отвращением, с которым она сама когда-то смотрела на Лилит в Темном Лесу.

Пророк повернулся к ней лицом.

– Говори же, и пусть истина будет услышана.

Иммануэль расправила плечи и заставила себя поднять взгляд на паству. Она знала, что не совершала ничего дурного, что за ней нет настоящих грехов, которые заслуживали бы раскаяния и отпущения. Но она также знала, что ее судьба и судьба Эзры зависели от этой исповеди. То, что она скажет дальше, определит, доживут ли они до завтра. И если для того, чтобы спасти их обоих, требовалось ложное признание вины – то, что ж, так тому и быть.

– Меня зовут Иммануэль Мур. Я дочь Мириам Мур и Дэниэла Уорда.

Ее слова были встречены молчанием. Мертвым, удушающим, тошнотворным молчанием.

– Я стою перед вами: убийца, обманщица и неисправимая грешница. Я запятнала доброе имя своей семьи. Я презрела заветы Священного Писания, пророка и Доброго Отца.

Иммануэль замолчала, на секунду встретившись взглядом с Мартой.

– Я ступила на путь греха, – продолжала она. – Я говорила со зверями Темного Леса на их порочном языке. Я попрала Отцовы Предписания и жила, отрицая его власть надо мной. Читала втайне от всех. Я привораживала праведных мужчин своими чарами и совращала их сердца. Я нарушала святое правило кротости и сдержанности и высказывалась без разрешения. Я практиковала колдовство по ночам. Я водила дружбу со злом и отвергала добро, тянувшееся ко мне. За эти грехи я прошу у вас прощения, чтобы Отец, в его великой милости, очистил мою душу от мрака. Такова моя последняя исповедь.

Снова повисла гробовая тишина, в которой раздавались лишь ритмичные отзвуки шагов пророка. Тот прошелся вдоль алтаря и положил руку на голову Иммануэль, запустив пальцы в ее шевелюру.

– Спасибо за исповедь, дитя мое. Мы услышали все, что ты хотела сказать.

Паства молчала, выжидающе приоткрыв рты. Они жаждали приговора, жаждали услышать объявление о казни путем сожжения – очищения заживо, как то предписывал церковный закон.

Но если они хотели крови, сегодня им придется уйти несолоно хлебавши. Ибо у их пророка были другие планы. Планы, о которых он недвусмысленно дал понять Иммануэль – планы, которые могли погубить Вефиль, если это потребуется для удержания власти в его руках.

– Отец явился ко мне в видении. – Пророк убрал руку с головы Иммануэль и отошел в сторону, чтобы встать перед алтарем. – Я видел, как его дети свободно гуляют по равнинам и растущим за ними лесам. Я видел, как солнце поднимается над землей и прогоняет тьму. Я видел, что святое око Отца снова обращено на нас.

В ответ послышались возгласы ликования и прославления.

Пророк возвысил голос, перекрикивая толпу.

– Но щедротам и благодати, которые я узрел, есть своя цена.

Апостол Айзек подался вперед, безумно сверкая глазами.

– Какой бы она ни была, мы заплатим! – он повернулся лицом к прихожанам. – Во славу Отца?

– Во славу Отца! – прокричала в ответ паства.

Пророк поднял руки, призывая к тишине. Пот выступил на его лбу, мышцы шеи напряглись, как будто каждое слово, срывающееся с его уст, давалось ему с большим трудом.

– Отец потребовал, чтобы мы сровняли Темный Лес с землей и присоединили его к своим владениям.

Толпа снова загудела. Раздались ликующие аплодисменты. Несколько человек с передних рядов упали на колени, воздевая руки к небу.

– Для этого, – продолжал Пророк, – для того, чтобы взять власть над тем, что уже принадлежит нам, мы должны преступить тьму, которая в той или иной мере таится в каждом из нас. Мы должны без страха очиститься от нее, как это сделал Дэвид Форд в разгар Священной Войны, когда он призвал Отцов огонь с небес, – он сделал паузу для пущего эффекта. – Вот почему на рассвете грядущей субботы я возьму Иммануэль Мур в жены и тем очищу ее от зла. Я вырежу священную печать на ее челе. Тогда, и только тогда, проклятие будет снято.

Иммануэль физически ощутила перемену в настроениях. Не было слышно ни звука. Ни плача младенца, ни детских капризов. Ни единого вздоха, ни единого удара сердца.

– Ты предлагаешь ее помиловать? – переспросил апостол Айзек с лицом, искаженным гримасой отвращения. – Вместо наказания за все ее грехи и преступления, ты предлагаешь впустить эту ведьму в свою жизнь?

– Я бы предложил отдать и свою собственную жизнь в обмен на прекращение этих бедствий. Чего бы ни потребовал от меня Отец, я готов на все, если это положит конец нашим страданиям. – Пророк провел рукой по голове, словно тянул время, необходимое ему, чтобы собраться с силами. И когда он продолжил, его голос взметнулся до самых стропил. – Мы очищали, мы жгли, и это ничего не изменило. Отправив девушку на костер, мы не положим конец своим страданиям. Она связана с силами тьмы Матери телом и душой, а значит, мы должны найти способ разорвать эти нечестивые узы. Я взмолился, простершись ниц у Отцовых ног, я просил его дать мне ответ… научить меня, как прогнать это зло, что обрушилось на Вефиль из-за нее, и он дал мне ответ. Есть только один способ очиститься от зла, сотворенного этой ведьмой: поставить священную печать, связывающую жену и мужа, мужа и Святого Отца. Во имя искупления своих грехов, она должна вступить в союз со мной. Это единственный выход.

Пророк снова повернулся к Иммануэль, и его грудь оказалась в нескольких дюймах от алтаря.

– Ты согласна с условиями своего приговора?

В соборе воцарилась тишина. Тьма тесно прижалась к окнам.

Скоро все закончится.

Иммануэль склонила голову, обвив руками живот, словно не позволяя себе развалиться на части. Подняв глаза и встретившись взглядом с пророком, она выбрала свою судьбу.

– Согласна.

В последний раз я его видела, когда он был привязан к столбу на костре, руки скованы за спиной, голова опущена. Он не смотрел на меня. Даже когда я звала его по имени, перекрикивая рев пламени, он не смотрел на меня.

Той ночью Иммануэль не вернулась в темницу. Когда судебный процесс завершился, ее передали на руки женам пророка, и те переправили ее по темени обратно в Обитель, а там отвели в изолированные покои, где она должна была оставаться до церемонии печати.

Комната принадлежала Лии. Иммануэль чуть не рассмеялась от такой иронии судьбы, когда увидела ее имя, краской написанное на планке двери. Сейчас комната была обставлена скудно, от Лии не осталось и следа. Большая железная кровать. Рядом – столик, на котором располагались таз, кувшин и карманный экземпляр Священного Писания. Над кроватью – зарешеченное окно, запертое висячим замком. Свеча на тумбочке у двери дрожала, отбрасывая на стены длинные тени.

Иммануэль скинула с себя изодранное платье и швырнула его в угол спальни. Достала свежую ночную сорочку из сундука в изножье кровати. Она забралась в постель, совершенно выбитая из сил, и натянула одеяло до подбородка.

Она закрыла глаза, стараясь не обращать внимания на вой, эхом разносящийся в клубящемся снаружи мраке. Эта тьма была живой и разумной, и, как Темный Лес, она говорила с ней, шепча что-то в оконные стекла, выманивая в черноту. Иммануэль почти хотелось поддаться искушению забыть все ужасы, которые ожидали ее впереди – покаяние, ритуальный нож, брачное ложе пророка. Позволить тьме обратить их в ничто. Когда Иммануэль сможет повелевать энергией бедствий, возможно, она так и поступит. Призовет вечную ночь и утопит во мраке все на своем пути. Ее даже пугало то, как сильно ей нравилась эта мысль, как велик был соблазн воплотить ее в реальность.

Скрип открывающейся двери вывел Иммануэль из лабиринта ее мыслей. Не успела она сесть в постели, как в комнату проскользнула Эстер Чемберс.

Мать Эзры была одета в длинную ночную сорочку цвета тумана и халат. Ее волосы, собранные на макушке, были заколоты двумя золотыми гребешками. Когда она ступила в ореол света масляной лампы, Иммануэль сразу отметила бледность ее кожи и бесцветные губы.

– Они сожгут моего сына, – сказала она. – Они отправят его на костер.

Иммануэль начала ей отвечать, но Эстер перебила ее.

– Они обвинили его в заговоре и измене церкви.

– Мне очень жаль, – прошептала Иммануэль.

– Мне не нужны твои сожаления, – сказала она резким и высоким, как струна арфы, голосом. – Знай одно: если ты позволишь моему мальчику умереть, расплачиваясь за твои грехи, я сделаю все, чтобы ты отправилась следом за ним.

Иммануэль готова была сгореть со стыда.

– Эзра не умрет. Пророк мне сказал, что его помилуют. Он дал мне слово.

– Его слова ничего не значат, – желчно ответила Эстер. – Меньше, чем ничего. Но я не хочу ничего слышать о пустых надеждах и обещаниях. Я хочу услышать, как ты будешь спасать моего сына. Как ты его вызволишь?

Иммануэль действовала очень и очень осторожно, стараясь сохранить в секрете все до последней детали своего плана. Она никому ни словом не обмолвилась о своем намерении нанести обращающий сигил и прилежно исполняла роль кроткой и сломленной молодой невесты. Но когда Эстер стояла перед ней с таким разбитым и испуганным видом, совесть не позволила ей промолчать и не дать женщине намек, достаточный, чтобы она понимала, что Эзра не остался один.

– Я знаю, как его освободить – после моей церемонии. Но для этого мне понадобится ваша помощь.

Эстер оглянулась через плечо и взглянула на дверь. Она заговорила снова, на этот раз шепотом.

– Что от меня требуется?

– Скажите мне, где его держат. Мне нужно увидеть его сегодня, до вынесения приговора, чтобы, когда придет время, он был готов.

– Эзра в библиотеке, с дочерью Лии. Двери будут не заперты, но коридоры патрулируют двое стражников. Я могу отвлечь их, выиграть тебе немного времени.

– Это все, о чем я прошу.

Иммануэль дождалась, пока стихнет эхо шагов Эстер, после чего на цыпочках прокралась к выходу из спальни, накинула на плечи шаль и выскользнула в коридор. Сперва ей показалось странным, что дверь не запиралась на засов, тем более, что всего несколько часов назад она была цепями прикована к стене темницы, но потом Иммануэль вспомнила, что больше не является пленницей. Теперь она стала призовым агнцем, ценным артефактом, новой невестой пророка.

Да и потом, пророк прекрасно знал, что она не сбежит. Она связала себя с Обителью своим обещанием – обещанием пророку, пастве, Эзре. Время бегства осталось в прошлом. Все, что нужно было закончить, будет закончено в Вефиле.

Босиком Иммануэль шагала по главному коридору Обители, стараясь держаться теней. Когда она проходила мимо окон, темнота бросалась ей навстречу, угрожая разбить стекла и затопить все внутри. Она пыталась не обращать на тьму внимания, но ее зов гудел в голове, как колокольный звон, и она физически ощущала эту тягу в глубине своего чрева, подталкивающую ее в ночь.

Преодолев половину коридора, она остановилась перед высоким витражным окном и всмотрелась в тьму.

– Чего ты хочешь от меня?

Услышав ее голос, тьма заколыхалась, точно толща воды, пошла рябью и удвоилась, как бы проваливаясь внутрь себя. Иммануэль поднесла пальцы к окну и коснулась холодного стекла. Тени поднялись ей навстречу, и в них она увидела неожиданное отражение. У девушки, глядящей на нее оттуда, были ее черты: те же темные глаза и пухлые губы, крепкий нос и острый подбородок, но каждая деталь была подчеркнута, каждая линия – утончена. Девушка была красива и пленительна, и в том, как она стояла, расправив плечи и вздернув подбородок, читались сила и непреклонность. И нечто в ее взгляде придавало ей что-то… большее. Девушка во тьме воплощала в себе все, чем Иммануэль только мечтала стать.

Она прижалась ладонью к ладони Иммануэль, и теперь их не разделяло ничего, кроме стекла. Иммануэль шагнула ближе к окну, и девушка во тьме почти кокетливо указала ей на оконную задвижку. Иммануэль потянулась к задвижке, и девушка вплотную прижалась к окну, так что ее губы слегка касались стекла.

Иммануэль опустила железную ручку, и окно распахнулось. Порыв зимнего ветра ворвался в коридор, задув лампы и свечи. Ночь затекла в открытое окно, и коридор погрузился во тьму.

Вдалеке послышались шаги. Голос:

– Кто здесь?

Повернувшись спиной к тьме, Иммануэль бросилась бежать, подальше от стражников, коридора и девушки, обитающей во мраке ночи.

Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы найти старый собор, где находилась библиотека. Легко ступая по холодному каменному полу, она выглянула в коридор из-за угла, чтобы убедиться, что двери никто не охраняет. Коридор был пуст.

Вздохнув с облегчением, Иммануэль пошла вперед. Она была уже на полпути к входу в библиотеку, когда услышала за спиной шаги. Обернувшись, она увидела перед собой стражника с длинным клинком, заткнутым за пояс. Он смотрел на нее в упор.

– Спокойно, – сказал он. Когда он вышел под свет факелов, Иммануэль узнала в нем одного из стражников, которые сопровождали ее по дороге в Вефиль. Единственный из всех, кто относился к ней с толикой доброты. Он перевел взгляд с нее на двери библиотеки и обратно. Затем тихим, поторапливающим шепотом сказал: – Иди.

– Спасибо, – выдавила она, запинаясь.

Он даже не представлял себе, как сильно она была благодарна ему за этот акт милосердия. Она повернулась к дверям библиотеки и скользнула в темноту.

– Эзра? – шепнула она в темноту. – Ты здесь?

Послышался скрежет железа по камню – кандалы заскользили по плитке.

– Иммануэль?

Она пошла на звук его голоса, лавируя между книжными шкафами, спотыкаясь о рассыпанные по полу книги.

– Да, это я.

А потом он оказался рядом, обнимая ее, и она обнимала его в ответ. Они долго стояли так и молчали, не отпуская друг друга. Ладони Эзры скользили по ее спине, и линии его тела совпадали с ее, словно образуя целое.

– Ты ранен? – в конце концов тихо спросила ему в плечо Иммануэль.

– Нет, – ответил он, и Иммануэль поняла, что он лжет.

Ничего не было видно, но она бережно приподняла край его рубахи. Под тканью она наткнулась на бинты, перетягивающие его живот и грудную клетку. Бинты оказались влажными на ощупь, и когда она прикоснулась к ним, он зашипел.

Она шумно втянула воздух.

– Хорошо, – сдался он и слабо захрипел. – Не исключено, что мне пришлось поймать собой парочку пуль, но я в порядке. А ты?

– Со мной все хорошо.

Если откровенно, то в первую ночь покаяния ей пришлось перенести сильные побои, и впоследствии по ней несколько раз проходились плетью, но она не стала беспокоить его такими мелочами. Не сейчас, когда он казался таким слабым, таким хрупким в ее объятиях.

– Зачем ты пришла?

Он не знал, догадалась она. Да и откуда ему было знать? Его ведь не было в соборе. Он не слышал ее последней исповеди.

– Сегодня мне вынесли приговор, – шепотом начала она. – Пророк постановил освободить меня.

– Как такое возможно? Меня еще даже не судили.

– Слушай меня внимательно, – Иммануэль взяла обе его руки в свои. – По поводу твоего приговора. Ты должен перед всеми покаяться в своих грехах. Поклянись, что сделаешь это.

– Я тебя не понимаю.

Она услышала эхо шагов вдалеке и машинально пригнулась, прячась за ближайшим книжным шкафом.

– Я заключила сделку с твоим отцом.

– Какую еще сделку, Иммануэль? – спросил Эзра, напрягшись. – Что ты наделала?

– Я согласилась стать его женой, ради спасения твоей и моей жизни, – сказала она, и слова оставили горький вкус у нее во рту. – В будущую субботу я приму его печать.

Эзра до боли стиснул ее пальцы своими, и в его голосе звучало такое отвращение – и ярость, – что Иммануэль невольно отпрянула.

– Выбор стоял между пророком и костром, – поспешила объясниться Иммануэль. – Он сказал, что сохранит тебе жизнь, если я выйду за него замуж, и я согласилась – мне нужно было выиграть время, нужно было спасти тебя.

– Он солгал, – произнес Эзра так тихо, что его слова были едва слышны. – Я заключил с ним точно такую же сделку. Он сказал, если я признаю свою вину, он позаботится о том, чтобы тебе сохранили жизнь, и отпустит тебя на волю.

Выходит, пророк лгал им обоим. На самом деле его не интересовали ничьи жертвы – ни ее, ни Эзры. Пророк утверждал, что исполняет Отцову волю, но на самом деле он думал только о власти. Власти очищать, карать, контролировать. Это единственное, что его заботило.

– Иммануэль, не делай этого, – взмолился Эзра. – Он причинит тебе боль. Он раздавит тебя, как давил всех остальных.

Она закрыла глаза, и в этот момент увидела проблески той роковой ночи, когда пророк поднял руку на ее мать, а ее мать подняла руку на него.

– Он больше не тронет ни меня, ни тебя, ни кого-либо еще. Мы отыщем способ остановить его, и прекратить все это, но ты мне нужен живым и здоровым, мне нужно, чтобы ты был рядом, иначе я не справлюсь.

– Это чистой воды безумие, – сказал Эзра. – Неужели недостаточно просто спастись самим? Ты уже однажды проходила через ворота, мы можем сделать это снова. Мы можем бежать сегодня же. Я знаю, как покинуть Обитель тайными коридорами. Если ты сможешь снять с меня эти цепи, мы выберемся прежде, чем нас успеют хватиться. А отсюда мы пойдем своей дорогой.

Иммануэль позволила себе задуматься над его словами. Она вообразила, как покидает Вефиль, закрывая глаза на все его беды, убегает вместе с Эзрой и за воротами города начинает новую жизнь. Это была приятная мечта, но не более того – в этом Иммануэль не сомневалась ни капли. Она отказывалась проживать свою жизнь в бегах.

– Спасения нас самих недостаточно, – твердо сказала Иммануэль. – В Вефиле есть люди кроме нас, которые тоже страдают, и они заслуживают лучшей участи. Мы должны им помочь. Им всем.

В ответ на это Эзра долго молчал. И наконец спросил:

– И ты вот так запросто пойдешь на это? Отдашь свое тело в пользование тирану?

– Да. Именно это я и сделаю. А потом, после того, как приму печать, я покончу со всеми бедствиями раз и навсегда.

– Каким образом?

Иммануэль подумала про сигил, про жертву, которую ей придется принести, чтобы воспользоваться его силой.

– Лучше тебе не знать. Тогда, если тебя вдруг станут допрашивать, ты можешь честно сказать, что тебе ни о чем не известно.

Эзра вздохнул и прижался лбом к ее лбу. Иммануэль вдруг отчетливо осознала, что они впервые находились в такой близи друг от друга. Но все время, пока они стояли, обнявшись, в темной библиотеке, она могла думать только о том, как бы ей хотелось, чтобы он был еще ближе.

– Мне это совсем не нравится, – сказал Эзра, щекоча ее теплом своего дыхания. – Мне не нравится, что я сижу тут в цепях. Что не могу тебе ничем помочь. Что я буду торчать в этих кандалах, когда он будет ставить на тебе свое клеймо.

– Что сделано, то сделано, – прошептала Иммануэль. – На этот раз позволь мне помочь тебе. Дай мне побороться за тебя.

Эзра не ответил, только убрал руки с ее талии. Его пальцы нашли ее лицо, скулу, скользнули вниз по линии челюсти, в мягкую ямочку на подбородке. Он провел кончиком пальца по ее нижней губе, а затем наклонился ближе. Он оставил один поцелуй на ее верхней губе, и второй на нижней.

Часть четвертая Резня

Я видела зверей леса. Я видела духов, что прячутся средь деревьев, и купалась в омуте с демонами. Я смотрела, как мертвые ходят на человеческих ногах, водила знакомство с проклятыми и распятыми, с хищниками и их добычей. Я познала ночь и назвала ее своим другом.

Иммануэль, облаченная в светлый шелк церемониального платья, стояла на коленях посреди спальни, сложив перед собой руки. Она должна была молиться, но думала сейчас совсем не об Отце. Пока она сидела на полу, события последних дней промелькнули перед ее мысленным взором яркими вспышками, предвещающими головную боль.

Минул показательный суд над Эзрой, а следом за ним и оглашение приговора. Как и Иммануэль, он был признан виновным по всем пунктам, но больше она не слышала об этом ни слова. Она только знала, что Эзра все еще жив и сидит в одной из камер где-то в подземельях Обители. Ей оставалось только надеяться, что к нему там относились с большим участием, нежели к ней. Впрочем, вскоре это уже не будет иметь значения.

В дни, предшествовавшие церемонии печати, она без конца рисовала обращающий сигил – пальцем на нежном сгибе ее локтя, на стенах и на столах, и в подушке, на которой спала по ночам. И каждый раз, когда она чертила этот узор, снова и снова запечатлевая его в памяти, она готовилась к предстоящей жертве. К жертве, которую она принесет в ночь принятия печати, когда ее призовут в мужнюю постель. Она думала, что во всем этом есть какая-то высшая справедливость. Что через семнадцать лет после того, как Мириам воспользовалась священным кинжалом пророка, Иммануэль воспользуется тем же самым клинком, чтобы начертать символ, который отменит проклятия, наложенные ее матерью столько лет назад.

Сегодня она примет печать, и после начнет действовать.

Когда за ней пришли жены пророка, Иммануэль была готова. Она босиком прошла по коридорам дома пророка и вышла к повозке, которая ждала ее у входа в Обитель. Иммануэль забралась на переднее сиденье, остальные невесты расселись позади нее, и все вместе они пустились в долгий, безмолвный путь к собору.

Повсюду снова горели костры. В огонь бесперебойно подкидывали свежие дрова, и красные языки пламени поднимались теперь высоко, ярко освещая путь.

Когда они прибыли в собор, их не встречали толпы гостей. Не светились фонарики. Не играла музыка. Никто не веселился. Все было тихо. В этой зловещей тишине Иммануэль слезла с повозки и встала на холодную утрамбованную землю подъездной дорожки. Она задержалась на пороге собора, пока другие жены суетились позади нее. Возможно, в этот момент ей следовало бы помолиться кому-нибудь, кому угодно, но все, что пришло ей в голову, это слова проклятия:

Пусть всякий, кто поднял на меня руку, пожнет то же зло, которое он посеял. Пусть темнота погасит их свет. Пусть их грехи станут их же погибелью…

Дверь собора распахнулась прежде, чем она успела закончить мысль. Ее встретили пляшущие отсветы факелов и мутные лица прихожан, которые смотрели на нее в ожидании. В толпе она заметила и Муров: Марту и Абрама, Глорию и Анну, которая прижимала к груди Онор, укутанную в ворох шалей и одеял. Здесь присутствовали даже Окраинцы – их был не один десяток, и они занимали несколько скамей на задних рядах собора. Иммануэль догадывалась, что их пригласили из дипломатических соображений. В конце концов, впервые за всю многовековую историю Вефиля пророк брал в жены одну из них. Ни много ни мало, историческое событие, так что их присутствие среди гостей было более чем объяснимо.

Иммануэль шла к алтарю в полном одиночестве. Шлейф платья волочился за ней, когда она поднималась по ступенькам, перешагивая их через одну, а затем взобралась на алтарь. Камень был холодным и липким, как будто кто-то из служек забыл вытереть с него кровь после предыдущего субботнего заклания.

Она растянулась поперек алтаря, широко раскинув руки. Пророк навис над ней с кинжалом в руке. Они сухо обменялись клятвами, и Иммануэль промямлила слова, которые обвенчают ее с ним навеки – плоть и кость, душу и разум.

Жертвоприношение, не хуже любого другого.

Когда все слова были сказаны, пророк снял с шеи кинжал и плотно обхватил его рукоять. Когда он поднес лезвие к ее лбу, Иммануэль не дрогнула.

Позже другие жены пророка наложили Иммануэль бинты в темной комнатке в задней части собора, обработав рану маслом, которое жгло так сильно, что слезы навернулись ей на глаза. Когда Эстер перевязывала лоб марлей, у нее по носу потекла струйка крови. В голове так стучало, как будто пророк поставил свою метку у нее на черепе, а не на мягкой коже.

Теперь она принадлежала ему. Она было его, а он – ее. Символ веры из плоти и крови, узы, которых она никогда не хотела.

Когда ее привели в более или менее приличный вид, рядом с ней материализовались Эстер и Джудит. Вдвоем они провели ее через собор, вышли за порог и спустились по ступенькам на пиршество, где ее ожидал пророк, облаченный в церемониальное одеяние со всеми регалиями.

Если церемония Лии была настоящим празднеством, то сейчас все больше смахивало на поминки. Гости чопорно восседали за столами, как будто их заставляли здесь находиться под угрозой смерти. Окраинцы занимали отдельные, выделенные им, столы, сидели с каменными лицами и молчали. Их неловкость казалась почти осязаемой. Не было слышно ни разговоров, ни смеха, ни песен. Вдалеке ярко горели костры, пламя которых лизало беззвездное небо, не подпуская тьму.

В тени, чуть поодаль от основного пиршества, в окружении стражников, стояла Вера, с выбритой, как и положено находящимся на покаянии, головой. Она была одета во что-то светлое, больше похожее на сорочку, чем на полноценное платье, и ткань казалась слишком тонкой для такой холодной ночи. Она похудела и выглядела слабой, но когда Иммануэль встретилась с ней взглядом, она расправила плечи и строго кивнула, как бы говоря: «Пора».

Пророк взял Иммануэль за колено, когда она села рядом с ним, и холод от его пальцев ощущался даже сквозь ткань ее нижней юбки.

– Моя невеста.

Иммануэль вцепилась в подлокотники, сдерживая себя, чтобы не вскочить с места и не броситься наутек. Она перевела взгляд на стол. Перед ней стояло фарфоровое блюдо, на котором лежали черные овощи и серые ломти мяса, а рядом стояла маленькая кружка, доверху наполненная медовухой. Она поднесла кружку ко рту. Один глоток на удачу, другой для храбрости. В следующие несколько часов ей понадобится и то, и другое.

Все, кто сидел за столом, смотрели на пророка и Иммануэль с плохо скрываемым отвращением – иначе она никак не могла это назвать. Их негодование было настолько осязаемым, что оно, казалось, зависло над ними в воздухе, как саван.

Очевидно, они ожидали, что в ту же минуту, как она примет печать, бедствия незамедлительно прекратятся. Но тьма была такой же густой, как и прежде, а ночь не заканчивалась. Печати, вырезанной между ее бровей, оказалось недостаточно, чтобы остановить бедствие, как обещал пророк.

В какой-то момент этого невыносимого пира пророк поднялся, чтобы произнести тост, как будто понимал, что должен срочно завоевать внимание паствы, пока навсегда не потерял их расположения.

– Через прощение, через искупление и через боль мы делаем себя чище. Сегодня моя невеста, моя жена, Иммануэль Мур, пролила кровь за свои грехи. Она страдала, и теперь она чиста.

Прихожане отозвались как по команде:

– Во славу Отца.

Пророк сделал паузу, чтобы кашлянуть в рукав. Когда он снова заговорил, его голос хрипел.

– Но не только моя жена нуждается в благоволении. Совсем скоро, уже сегодня, еще один человек познает искупление и прощение. Душа еще одного грешника будет очищена милостью Отца.

Он сделал паузу – зажмурился, приоткрыл рот, как будто собирая в кулак силы, необходимые для того, чтобы продолжить.

– Приведите моего сына.

Двери собора распахнулись. Сердце у Иммануэль остановилось, и паника пронзила ее насквозь, пока она с ужасом смотрела, как два апостола выводят Эзру из собора и тащат его вниз по ступенькам. Стражники вели его к отцу, а он спотыкался, и его ботинки волочились за ним по грязи. Одним метким ударом промеж лопаток апостол Айзек сшиб его с ног, и Эзра упал на колени, в грязь, и его голова зависла всего в нескольких дюймах от ног отца.

Пророк взглянул на своего сына, его глаза блестели в свете очистительного костра.

– Эзра Чемберс, ты готов покаяться?

Эзра не пошевелился. Пальцами обеих рук он впился в землю, будто без этого ему не хватало опоры. Наконец он произнес:

– Мне не в чем каяться.

– Что ж, – кивнул пророк. – Да помилует Отец твою душу.

Сердце Иммануэль колотилось под ребрами как ненормальное. Она вскочила на ноги, резким движением опрокинув стул.

– Что все это значит?

Больше никто не пошевелился. Никто не произнес ни слова, не издал ни звука – кроме Эстер, которая лишь отрывисто вскрикнула. Но Пророк не удостоил ее даже взглядом. Его глаза были прикованы к Иммануэль. Ни к своему сыну, ни к страже, ни к пастве.

И, глядя именно на нее, пророк сказал:

– Отведите его на погребальный костер.

Стражники бросились выполнять приказ, ни секунды не колеблясь. Они схватили Эзру под руки и подняли на ноги. Они двигались в сторону костра, и пророк следовал за ними, как тень.

– Нет! – Иммануэль ринулась вслед за ними, вслед за Эзрой, протягивая к нему руки, как будто могла выхватить его из лап стражников. Она всегда знала, что до этого дойдет, но ни за что бы не подумала, что это случится так скоро. Ей казалось, что уж хотя бы времени-то у нее немного есть, но оказывается, и тут она ошибалась. – Ты же обещал, что Эзру пощадят, – выпалила она, хотя понимала, что никакие уговоры ей не помогут. – Мы же договорились!

– Иммануэль, прошу тебя, – окликнул ее Эзра усталым, смирившимся тоном. – Все уже кончено. Перестань.

Иммануэль пропустила его слова мимо ушей. Она продолжала бежать за ними, путаясь на бегу в подоле своего платья.

– Ты деспот! – она следовала за пророком по пятам, буквально задевая его пятки носками своих туфель. – Ты лжец! Ты безумец! Ты же обещал мне, что с ним все будет в порядке, – она схватила его за рукав и дернула на себя так сильно, что порвала бархат. – Ты обещал!

Тогда пророк развернулся к ней, отвел руку и наотмашь ударил ее по лицу. Иммануэль упала, налетев на скамейку поблизости. У нее закружилась голова, и когда Эзра в очередной раз выкрикнул ее имя, его голос звенел у нее в ушах.

– Мы же договорились, – простонала она, поднимаясь с земли. Перед ее глазами поплыли тени. Она почувствовала во рту вкус крови. – Ты обещал.

Пророк уставился на руку, которой ударил ее, словно не мог поверить в то, что только что совершил, в то, что она заставила его совершить.

– Я и выполняю свое обещание. Я сказал, что не причиню ему вреда. Вот почему я собираюсь освободить его душу и избавить от вечных мук адского пламени.

Иммануэль попыталась подняться на ноги, но пошатнулась.

– Ты дал мне слово.

– Мое слово – это Писание, а Писание требует искупления кровью.

С этими словами Пророк еще раз кивнул стражникам, и те, поняв приказ, поволокли Эзру к подножию ближайшего костра. Его сапоги чертили на земле длинные следы. У самого костра стражники схватили его за руки и подтолкнули вперед, морщась от пламени, которое взвивалось и ревело перед их лицами.

Огонь лизнул Эзру в спину. Он вскрикнул от боли.

Иммануэль поняла теперь, что пророк и не думал спасать сына. Свою шкуру он всегда ценил дороже всего остального, и за ее спасение готов был даже бросить родного сына в пламя костра и смотреть, как тот сгорает заживо.

Пророк повернулся лицом к пастве.

– Грехи должны искупаться кровью и сожжением. Это наш самый древний и самый важный закон. Кровь за кровь. Прах к праху. Этого требует от нас Отец, и это мы дадим ему сегодня.

– Тогда возьми меня.

Никто не услышал ее за ревом очистительного огня.

Когда Иммануэль повторила свои слова во второй раз, она уже кричала.

– Возьми меня вместо него!

Стражники отпустили Эзру, и тот упал на колени, глухо стукнувшись о землю. Его рубашка дымилась, уже опаленная прикосновением пламени.

И Иммануэль отчетливо поняла, что просто обязана с этим покончить. Либо она будет действовать сейчас, либо не будет вообще.

Она зашагала вперед, проходя мимо Пророка.

– Я предлагаю себя в качестве жертвы. Мою жизнь в обмен на жизнь Эзры.

В ответ на это не раздалось ни свиста, ни воплей, ни проклятий. Все гости до единого – мужчины, женщины и дети – сидели молча и неподвижно, как изваяния на кладбище.

Все, кроме Глории Мур. Ее плач, протяжный и пронзительный, расколол ночь надвое. Абрам попытался обнять и успокоить девочку, но она билась и так яростно сопротивлялась, что даже Анна не могла с ней совладать.

– Нет! – визжала Глория, и ее голос эхом разносился по равнине. – Нет!

Следующей порывалась выйти вперед Вера, попытавшись стряхнуть с себя стражников, но те оттащили ее назад, едва она успела выкрикнуть имя Иммануэль, подхваченное ветром.

В далеком мраке зашевелился лес.

Иммануэль заставила себя снова взглянуть на пророка. Он стоял за ее спиной с разинутым ртом, его лицо было залито алым светом костра. Он посмотрел на своего сына, склоненного перед пламенем, а затем перевел на Иммануэль взгляд, полный такого гнева, что кровь заледенела у нее в жилах.

– В первую очередь, ты моя жена.

– Я принадлежу сама себе, – сказала Иммануэль, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. – Моя кровь и мои кости принадлежат мне, и никому, кроме меня, и я готова отдать их за то, чтобы искупить грехи твоего сына – такова моя воля. Я займу его место.

Пророк шагнул к ней.

– Ты не имеешь права.

На этот раз Иммануэль не испугалась.

– Я имею полное право. Моя жертва чиста. Ты не посмеешь вмешиваться.

– Но ты приняла мою печать. Ты дала клятву мне.

– И теперь даю еще одну, – ответила Иммануэль. – Перед лицом всех праведных людей Вефиля я заявляю, что лягу на алтарь вместо Эзры.

Пророк хотел снова что-то сказать, но у него надорвался голос. В тишине, прихрамывая, вперед вышел апостол Айзек.

– Правда ли, что девушка не тронута?

Эстер вскочила на ноги, хотя другие жены стали хватать ее за юбки, пытаясь остановить.

– Она не лжет. Девушка чиста.

– Если она чиста, – сказал апостол, поворачиваясь лицом к пророку, – то она будет достойным подношением.

– Нет, – прохрипел Эзра. Он попытался встать, но один из стражников ударил его со всей силы, так что у него подкосились ноги, и он упал на четвереньки. – Не делайте этого. Прошу вас. Можно же как-то иначе…

– Можно, – раздался голос в темноте, и, к удивлению Иммануэль, вперед вышла Марта, которая пробиралась к ним между столами. – Я пойду вместо нее. Пощади ее.

Апостол оценивающе посмотрел на женщину, прищурив глаза, его верхняя губа скривилась от отвращения.

– Твоя плоть не чиста.

– Нет, – согласилась Марта, заламывая руки. – Но я чиста душой. Я исправно молилась. Я жила правдиво и порядочно. Я верно служила Отцу, я нарекла много поколений детей, исполняя его волю. Я могу занять ее место. Молю.

– Марта, – сказала Иммануэль и встретилась взглядом со своей бабушкой. Та рыдала, шумно и неприкрыто всхлипывая, и как будто с каждым вздохом становилась мельче. – Все хорошо. Я готова.

Марта побледнела, и несколько слезинок скатились по ее щекам, задержавшись на подбородке. Она покачнулась и рухнула бы на землю, если бы Анна не взяла ее под руку, помогая удержаться на ногах.

Иммануэль заставила себя снова взглянуть на пророка. На этот раз ее голос не дрогнул.

– Моя жизнь за жизнь Эзры.

На какое-то мгновение ей показалось, что пророк откажет ей, вцепится в горло, за волосы потащит обратно в Обитель или подвесит за кандалы где-то в недрах своих проклятых подземелий, где она так навсегда и останется. Но пророк лишь склонил голову и молитвенно сложил руки, сцепив пальцы в замок.

– Отведите ее к алтарю.

Во второй раз за этот день Иммануэль ввели в собор и по длинному проходу повели к алтарю. Там, на виду у всей паствы, она сняла с себя свадебное платье и расплела косы. Лишенная одежды и всякого бремени, она взобралась на алтарь.

В двери собора задувал ветер, и сорочка под ее подвенечным платьем казалась тонкой и прозрачной. Не то чтобы скромность теперь имела большое значение в свете того, что она собиралась сделать.

Паства снова набилась собор. Они не стали рассаживаться по скамьям, как во время суда. Вместо этого они сразу ломанулись вперед в проход, толпясь у подножия алтаря – всем хотелось занять место с самым лучшим обзором на предстоящее жертвоприношение. Среди них были и Муры – они плакали и рвали на себе одежды. За ними с похоронным выражением лица следовала Вера, все еще окруженная с обеих сторон стражниками. А в самых первых рядах, связанный, обожженный и закованный в кандалы, стоял Эзра.

Иммануэль и раньше доводилось видеть сломленных мужчин. Мужчин с петлями на шее на городской площади, приговоренных к смерти за свои грехи. Доводилось видеть мужчин, которые держали на руках своих мертвых сыновей, и мужчин, на чьи спины опускалась плеть. Больных и раненых, и обезумевших от ярости. Но ни один из них не выглядел таким потерянным, как Эзра в тот момент.

Протиснувшись сквозь толпу, пророк занял свое место за алтарем. Он положил одну руку на голый живот Иммануэль, а другую на ее голову, большим пальцем сильно надавил на печать, которую вырезал на ее челе всего несколько часов назад.

Кровь потекла по ее переносице, собираясь в лужицу в ямочке над верхней губой.

Она ждала молитвы с широко открытыми глазами, но ее не последовало. Ее решили отправить в загробную жизнь без объявления и предупреждения, без соборования и без молитвы об Отцовой милости… И, возможно, так было к лучшему, принимая во внимание тяжкий грех, который она собиралась совершить. Для нее не будет места в святых чертогах Отца. Никакой пощады для нее на небесах после того, что она собиралась сделать.

Апостол Айзек выступил вперед, обеими руками держа ритуальный нож. При виде клинка ее охватил страх. Ее сердце начало бешено стучать о ребра, и она ухватилась за край алтаря, чтобы не поддаться соблазну сбежать.

Дрожащей рукой пророк обхватил рукоять клинка. С минуту он изучал его, словно оценивая его вес. Затем его взгляд упал на Иммануэль.

– Ты действительно готова умереть за него? Готова обречь себя на проклятие?

Она кивнула, понимая, что время пришло. Пути назад не было.

– Все его грехи – мои.

– Нет, – Эзра подался к ней, задергавшись в кандалах и царапая пол в поисках опоры. – Иммануэль. Пожалуйста, не надо.

Пророк положил руку ей на лоб, с достаточным нажимом, чтобы заболела рана от печати. Он занес нож высоко над головой.

– Кровь за кровь.

И дева родит дочь, и ее назовут Иммануэль, и она искупит грехи паствы гневом и бедами.

Иммануэль перехватила кинжал. Одной рукой она вцепилась в рукоять, а другой – в голое лезвие, остановив его за считаные доли секунды до того, как острие проткнуло ее грудь. Собрав все силы, которые в ней оставались, она вырвала нож из рук пророка.

Прихожане загудели от шока. Стражники бросились в атаку, заполнив проходы, их пальцы замерли на спусковых крючках ружей, как одно направленных на Иммануэль. Одновременно слышались призывы стрелять и опустить оружие, но Иммануэль не обращала на них никакого внимания. Она занесла ритуальный кинжал и разрезала им рукав своей сорочки. Затем, пятью последовательными яростными надрезами, начертала на обнаженной коже предплечья обращающий сигил.

Время расщепилось на мгновения у нее на глазах. Боль от порезов стала нарастать, становясь почти невыносимой. Ее тело сотрясли сильнейшие судороги, заставив ее встать на колени, и когда она мучилась и корчилась в приступе агонии, алтарь начал содрогаться вместе с ней – камни сдвигались, крошились углы.

Иммануэль задрала голову, глядя на окна собора, но, к ее вящему ужасу, тьма оставалась все такой же непроницаемой. Она вглядывалась в далекое небо, выискивая на нем признаки света: проблеск солнца, луч лунного света, голубизну едва занявшегося рассвета, – но ночь не спешила отступать. Сигил не сработал. Она потерпела неудачу.

Собор сильно задрожал. Щебень посыпался по ступенькам, рикошетом отлетая в проходы. Вздыбились половицы, и оконные стекла задребезжали в рамах. Над головой задвигались стропила. С потолка полетели пыль и обломки. Прихожане начали паниковать. Собор огласился криками, дети принялись звать своих матерей. Несколько человек бросились к дверям, но остальные искали укрытия между скамьями, делая все возможное, чтобы защитить себя и свои семьи от падающих обломков.

Иммануэль не сводила глаз с кровоточащей руки, мысленно заклиная сигил сработать, пытаясь призвать бедствия обратно к себе. Безрезультатно. Надежды для Вефиля больше не было.

Пророк попятился, побледнев и разинув рот, и побежал прятаться за алтарем, путаясь в подоле своей одежды. Стены задрожали еще сильнее, грозя вот-вот обрушиться, а в голове Иммануэль звучало одно-единственное слово: Резня.

Словно по сигналу, окна собора разбились вдребезги, разлетевшись повсюду бурей сверкающих витражных осколков. Тьма рекой хлынула в святилище.

А вместе с ночью явился легион.

Первые из зверей влетели в собор и закружили над карнизом, в то время как прихожане внизу кричали и пытались спрятаться. На стропилах сидели клыкастые летучие мыши; над ними злобно кружили стервятники. Тучи гудящей саранчи грянули через разбитые окна, вороны ворвались через трещину в крыше, каркая и крича, оказавшись в святилище.

Все утонуло в криках и хаосе. Кто-то бросился к дверям, кто-то прятался в тени под скамьями, стараясь спастись от орд, роящихся над головой. Несколько стражников пророка подняли оружие, защищая паству пулями и штыками. Но их усилия были тщетны. Атака продолжалась.

За крылатым легионом последовали сухопутные твари – они врывались в открытые двери и разбитые окна. Среди них были женщины с песьими головами в шлемах, пауки размером с ягнят, которые сновали под скамьями. Легионы мертвецов – жертвы мора, заблудшие души, изувеченные огнем жертвы стародавних чисток – шатались по собору.

По их прибытии начался настоящий бедлам. Матери с детьми разбегались кто куда; мужчины бросались к разбитым окнам и дверям, где им преграждал путь легион, звери которого сновали вдоль стен и возвращали прихожан обратно на скамьи, пугая их обнаженными клыками и крючковатыми когтями.

Затем появились ведьмы.

Первыми пришли Возлюбленные, Мерси и Иаиль. Они прошли рука об руку по центральному проходу, и адская орда расступилась, чтобы дать им дорогу. Затем Далила с безумными глазами, которая вылезла из трещины в полу, вся скользкая от ила, и там, где она стояла, половицы гнили под ее ногами.

Собор снова затрясло, на сей раз так сильно, что Иммануэль испугалась, как бы не обвалилась крыша. Она пошарила взглядом по шевелящейся толпе, отчаянно ища Веру и Муров, но не могла разглядеть их в общей сумятице. Землетрясение продолжалось. Взрослые мужчины валились с ног, когда под ними опрокидывались скамьи. Меч Поборника упал со стены за алтарем и разлетелся вдребезги всего в нескольких дюймах от того места, где, съежившись, прятался пророк. Иммануэль попыталась ухватиться за алтарь, но не смогла удержаться за скользкий от крови камень и упала вниз, в проход.

Мальчишка об нее споткнулся. Какая-то женщина придавила руку своей ногой. Ее чуть не затоптал апостол, убегающий от рычащего волка, когда она почувствовала, как кто-то схватил ее за руку и оттащил в сторону, в безопасное место.

Она услышала оглушительный рев, и одно стропило рухнуло на пол – туда, где Иммануэль лежала всего несколько секунд назад. Вместо нее стропило раздавило невезучего апостола вместе с волком, его преследовавшим. Перекрытие упало с такой силой, что Иммануэль и Эзру отбросило назад в облаке пыли и обломков. Эзра тут же вскочил на ноги, поднял ее, придерживая за локоть, и оттащил за алтарь, в укрытие.

Собор перестало трясти, и легион замер. Эзра притянул Иммануэль к себе, и они с ужасом наблюдали за тем, как медленно распахиваются парадные двери собора.

Из темноты вечной ночи появилась Лилит.

Она стояла на пороге одна. Туман сочился сквозь трещины в ее черепе и валил из черных глазниц. Ее рога изгибались над головой, как диадема из выбеленной кости. Она вошла в собор, и люди закричали. Взрослые мужчины падали на колени, моля Отца о пощаде, когда мимо них проходила королева ведьм. Лилит шла по центральному проходу собора босиком, разведя руки в стороны. Она прокладывала себе путь через толпу зверей и нежити к алтарю, где неподвижно застыли Иммануэль и Эзра. Другие ведьмы встали по бокам от нее: Возлюбленные слева, Далила справа.

Эзра подался вперед, заслоняя собой Иммануэль, но она его остановила, положив руку на плечо.

– Я должна сделать это сама, – сказала она.

Он не соглашался.

– Иммануэль…

– Просто доверься мне. Ты обещал.

Эзра поиграл желваками на скулах. Иммануэль не убирала руку с его плеча. Затем он кивнул, и она отпустила его.

Иммануэль оттолкнулась от пола и выпрямила дрожащие ноги, поворачиваясь лицом к ведьмам. С минуту они молча смотрели друг на друга. Затем Лилит протянула к ней руку.

Иммануэль сразу поняла, что она имела в виду: Иди к нам или умри с ними.

Это было такое простое предложение, даже щедрое. Куда более милостивое, чем участь, постигшая ее мать. Возможно, со стороны Иммануэль будет глупо отказаться. В конце концов, паства пророка с большой охотой провожала ее в последний путь… Так ли уж скверно было бы спастись самой и предоставить их той же участи, на которую они хотели обречь ее?

Взгляд Иммануэль скользнул по скамьям, и она увидела лица собравшихся там людей – Анна с Онор на руках, плачущая Глория, Абрам и Марта, Вера, стоящая решительно и бесстрашно, жители Перелесья, Святых Земель и Окраин. Одни из них были чисты, другие – виновны; а еще больше застряло в капкане между добром и злом. Мало кто был абсолютно безвинен, и уж точно никто не безгрешен. Но в этом святилище не было ни единой души, которую Иммануэль обрекла бы на гибель, маячившую впереди.

Смирившись со своей долей, Иммануэль снова повернулась к ведьмам.

– Если это конец, то я умру вместе с ними.

В воздухе произошла какая-то перемена. Собор слегка содрогнулся, и холодный ветер подул в разбитые окна, разметав облака пыли. Темнота сгустилась, и редкие факелы, которые еще горели, бессильно затрепыхались, не в силах рассеять ночные тени.

Лилит не опустила руки.

Вместо этого ведьма плавно повернулась лицом к пастве, оглядывая толпу мертвыми черными глазами, изучая всех и вся. Ее взгляд скользнул по пророку, съежившемуся за алтарем, по бесконечным обломкам, по трупам, усеявшим проходы собора.

Затем ее взгляд упал на Муров. Ее пальцы изогнулись в клешню.

Анна тихо вскрикнула, одной рукой прижимая к себе Онор, а другой – притягивая ближе Глорию. Когда ведьма подошла ближе, Марта выпростала руку, защищая их. Слезы катились по ее щекам, хотя выражение ее лица оставалось решительным. Но, хромая, вперед выступил Абрам и встал между королевой ведьм и своей семьей. Он стоял молча, совсем беззащитный, тяжело опираясь на трость. Затем по команде Лилит из легиона вышел огромный пес с костлявой мордой.

Все произошло так быстро, что Иммануэль не успела даже вскрикнуть.

Только что Абрам одиноко стоял в центральном проходе; и вот он уже прижат к полу, и челюсти зверя смыкаются на его загривке с тошнотворным, душераздирающим хрустом.

Оглушительный рев наполнил уши Иммануэль. Темнота стала наползать с краев ее зрения, и вскоре она уже не видела ничего перед собой, кроме безжизненного тела Абрама, распростертого на полу. Внезапно она будто снова очутилась в той хижине, среди стен с высеченными на них бедствиями и обещаниями. Как наяву она увидела тень своей матери, наводящей проклятия, черточка за черточкой высекающей свою судьбу.

Что-то шевельнулось глубоко внутри нее. Символ, вырезанный на ее руке, начал жечь и обильно кровоточить, так что кровь стекала по ее пальцам, образуя лужу на полу у ее ног. Мощная дрожь сотрясла собор. Иммануэль подняла окровавленные руки к небу и с надсадным криком призвала к себе силу бедствий.

Первой упала Далила.

Красная слеза скатилась сначала из уголка правого глаза ведьмы, затем из левого. Кровь переполнила впадины ее ушей, и капли свисали с мочек, будто маленькие драгоценные камни. Далила сплюнула, закашлялась, затем начала задыхаться, содрогаясь всем телом, и с каждой судорогой ее рвало густой черной кровью. Она упала на колени, дважды дернулась, а затем рухнула на пол.

Следом Иммануэль принялась за Мерси. Ведьма застыла как вкопанная во все увеличивающейся луже крови Далилы, покачнулась на ногах, а затем упала на четвереньки, словно ее толкнула какая-то невидимая сила. Она задрала голову под самый потолок, изогнув позвоночник под неестественным углом, как будто тот был переломан. С задушенным криком ведьма опустила голову и ударилась лбом о плиты пола с тошнотворным хрустом, который эхом разнесся по собору. Она подняла окровавленную голову, откинулась назад и ударилась об пол снова, и снова, и снова.

Затем вперед шагнула Иаиль, и Иммануэль повернулась к ней лицом. Ведьма остановилась рядом со своей возлюбленной, готовая отомстить. Но прежде чем она успела что-либо предпринять, Иммануэль снова прошило силой проклятия. От взмаха ее руки соборный пол омыло волной теней, которые хлестали по стопам ведьмы и цеплялись за ее ноги, грудь, щеки.

Иаиль успела лишь вскрикнуть, когда змеящаяся чернота поглотила ее целиком.

Иммануэль отошла в сторону и подняла кинжал с того места, где он лежал на полу, в нескольких футах от лестницы к алтарю. Она повернулась к Лилит в последнюю очередь и занесла скользкое от крови лезвие, рассекая воздух между ними.

– Довольно.

Лилит не повела и бровью. Ничуть не смутившись, королева ведьм прошествовала по центральному проходу, огибая тела павших ведьм. Она остановилась, подойдя к Иммануэль вплотную, так что кончик лезвия почти упирался в мягкую плоть ее живота.

Но Лилит не дрогнула.

Вместо этого она обхватила щеку Иммануэль своей холодной бледной рукой и прижалась еще ближе. Лезвие глубоко вошло ей в живот, когда она склонилась своим лбом ко лбу Иммануэль.

Девушка вгляделась в черные глазницы Лилит и почувствовала, как чары леса утягивают ее в пучину беспамятства. Звуки резни отступили на второй план, растворяясь в шепоте ветра в верхушках деревьев. Тени затуманили ей зрение, и глубоко внутри себя Иммануэль услышала зов леса – звук, похожий на шум крови в ушах. Королева-ведьма поводила большим пальцем по линии пульса Иммануэль, словно измеряя ритм ее сердцебиения. Жест был нежным… почти материнским. Иммануэль вполне могла представить, какой предводительницей она была тогда, давным-давно, еще до того, как болезненная жажда мести и крови превратила ее в чудовище, которым она стала теперь.

Лилит провела пальцем по губам Иммануэль, а затем схватила ее за горло.

Крик застрял в горле Иммануэль, когда Лилит оторвала ее от земли. Задыхаясь, она вцепилась в ведьмины пальцы, трепыхаясь в воздухе, в то время как Лилит поднимала ее все выше и выше.

В панике Иммануэль подняла кинжал и стала махать им вслепую. Сначала лезвие попало в кость, затем в мясо, глубоко вонзившись в плечо Лилит.

Королева-ведьма издала вопль, сотрясший весь собор. По стенам побежали трещины, крыша провалилась внутрь. И паства, и легион бросились к дверям, когда собор вокруг них начал рушиться. Сквозь хаос Иммануэль услышала, как Эзра выкрикнул ее имя, но потом его голос затерялся в суматохе, как и все остальное.

Пелена застелила глаза Иммануэль. Она пыталась оставаться в сознании, держась за него из последних оставшихся сил, как за соломинку. Оскалившись, она выдернула лезвие из плеча Лилит и занесла его высоко над головой.

На этот раз ее удар пришелся точно в цель.

Клинок вонзился в грудь Лилит по самую рукоять. Ведьма потеряла равновесие, повалилась на ближайшую скамью и осела на пол. Но, к ужасу Иммануэль, едва она упала, как тут же снова оказалась на ногах. Она оперлась на скамью, обхватила рукоятку ножа, выдернула его из груди и швырнула в проход.

На мгновение они обе застыли друг напротив друга в центральном проходе собора. Обе истекали кровью и были ранены, обе едва держались на ногах. Тогда Иммануэль поняла, что конец настал, и только одна из них сегодня покинет этот собор.

Лилит подняла руки в воздух.

Деревянные полы задрожали и вздыбились; из-под фундамента собора вырвались корни и по-змеиному заскользили по его проходам. Сквозь половицы пробивались молодые саженцы, за считаные мгновения созревая во взрослое дерево, застревавшее ветвями в стропилах. Ползучие корни обвились вокруг лодыжек Иммануэль, скручиваясь так туго, что она закричала от боли. Она попыталась пошевелить ногой, чтобы освободиться, но у нее ничего не получалось.

Сигил, вырезанный на предплечье, пылал, как свежее клеймо. Она зажмурилась от боли, погружаясь в глубины своего я, и высвободила все, что в ней было.

Корни соскользнули с ее лодыжек, уползая обратно к трещинам в полу, из которых они появились. Деревья, раскинувшиеся над головой, согнулись пополам от вдруг налетевшего призрачного ветра, который пронесся по собору, словно предвещая первые летние грозы.

Лилит пятилась, пока не уперлась в алтарь, а могучий ветер бушевал вокруг нее с таким неистовством, что на ее вытянутой руке начала облезать кожа, оголяя мускулы, а потом и мускулы, оголяя кости. Ведьма закричала и атаковала.

Мощь удара Лилит сбила Иммануэль с ног. Она пролетела по воздуху и с грохотом приземлилась на груду раскуроченных корней и половиц. Ее ребра тошнотворно хрустнули при столкновении, и она стала ловить ртом воздух, изо всех сил стараясь не потерять сознание.

Ветер стих и лишь тихо посвистывал, когда Лилит оттолкнулась от алтаря и направилась к Иммануэль, переступая через корни деревьев точно так, как в ту ночь, когда они впервые встретились. Только теперь в ее глазницах зажегся свет – две мерцающие крупицы, которые двигались, как зрачки, и они смотрели на Иммануэль. Гнев Лилит был осязаем – от него леденел воздух и дрожали деревья. От каждого шага ведьмы собор, казалось, сотрясался до самых полуразрушенных камней его основания.

Иммануэль пыталась отступить, но не сумела: Лилит была слишком быстра. Ведьма лишь раз ударила ее наотмашь по лицу тыльной стороной ладони, и Иммануэль снова упала на пол. Огоньки в глазах Лилит начали танцевать и множиться, рассеиваясь в черноте ее глазниц, как искры раздуваемого ветром костра. Она больно ударила Иммануэль в ребра, и та вскричала от боли, царапая ногтями пол.

Раздался тихий щелчок, звук пули, попадающей в патронник. И голос Эзры:

– Не трогай ее.

Ведьма отвлеклась от Иммануэль и повернулась к Эзре. Он стоял в просвете между двух сосен, целясь в Лилит из ружья и держа палец на спусковом крючке.

Лилит подняла руку и двинулась к нему.

Пол под ногами Эзры заходил ходуном, деревья и корни проросли сквозь щели в сломанных половицах и свились вокруг его ног, как в тот день у пруда. Он начал стрелять в Лилит, но из-за корней, оплетающих его руки, ни одна пуля не попала в цель.

Как ни в чем не бывало, ведьма продолжала двигаться к нему. Когда она приблизилась почти вплотную, одно из корневищ обвилось вокруг шеи Эзры и дернуло его назад, так что затылком он почти касался позвоночника. Эзра попытался выстрелить еще раз, но ружье оплела лиана и откинула на пол.

Иммануэль попробовала встать. Нож лежал всего в нескольких футах от нее. Если бы она сумела до него дотянуться, то смогла бы покончить с ведьмой и разделаться с этим раз и навсегда.

– Иммануэль… беги… – с трудом проговорил Эзра.

Со спины к нему крался волк с костлявой мордой, тот самый, что набросился на Абрама – клыки все еще блестели от его крови. Он подбирался к Эзре, разинув пасть, уже готовый наброситься, когда Иммануэль выпростала вперед руку.

Земля под волком разверзлась: половицы прогнулись, и груда обломков оползнем сошла в образовавшийся провал. Волк заскулил, поскользнулся, царапая когтями половицы, и провалился в пустоту.

Иммануэль поднялась на ноги. Каждый вздох отзывался острой болью в ребрах, но она все равно сумела сказать:

– Отпустите его.

По ее команде лианы вокруг Эзры распутались, и он полу-отполз, полуотскочил от края провала, хватаясь за ружье. Он поднял оружие к плечу и еще раз выстрелил в Лилит, ровно в тот момент, когда та повернулась к Иммануэль. Пуля пробила ей ключицу насквозь. Лилит остановилась… и вдруг завалилась на ближайшее дерево. Колени у нее подогнулись.

– Иммануэль!

Посередине прохода стояла Вера, держа в руке ритуальный нож. Она сделала шаг, прихрамывая, похоже, на сломанную ногу, и бросила нож ей.

Нож пролетел по воздуху, описав дугу у них над головами и успев несколько раз перевернуться в полете. Иммануэль бросилась вперед и поймала рукоять ножа за долю секунды до того, как он упал на пол. Затем, вскрикнув, она повернулась к Лилит и нанесла удар.

Лезвие вонзилось по самую рукоять ровно в центр черепа ведьмы. Широкая трещина расколола кость надвое, и тогда, издав тишайший стон, королева-ведьма пала.

Иммануэль бессильно рухнула на пол рядом с ней, еле дыша и истекая кровью. Она так ослабла, что ей казалось, она никогда больше не сможет встать на ноги. Из последних сил она положила руку на голову ведьмы, размазывая свою кровь по ее костям.

Лилит смотрела на нее, тяжело дыша. Темнота тонкими щупальцами поднималась из трещин в ее черепе, повисая в воздухе, как дым. Один ее рог отломился и упал на пол. В конце концов, после судороги, сотрясшей весь собор, ведьма умерла.

И в день, когда отступит тьма и в небе снова взойдет солнце, грехи нечестивых станут видны ясно как день, и истина выйдет из тени.

Когда Иммануэль проснулась, на ее лице играл солнечный свет. Она открыла глаза и села, ошеломленно щурясь, пытаясь осмыслить представшую перед ней картину.

Собор лежал в руинах. Половина крыши обвалилась, пол был усеян упавшими стропилами и прочими обломками. Из огромных трещин в фундаменте росли деревья, их ветви слегка покачивались на ветру. Уцелевшие бродили среди обломков опрокинутых скамей и выбитых окон в поисках раненых и тех, кто попал под завалы. В руинах лежали трупы животных, стражников и прихожан. Среди них было и безжизненное тело Лилит, лежащее в тени алтаря.

– Осторожно. – Эзра оказался рядом с Иммануэль и положил руку ей на поясницу, когда она попыталась встать. – Все будет хорошо. Теперь ты в безопасности.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть этой бойни, чувствуя слабость и тошноту. Воспоминания о побоище нахлынули на нее: легион, врывающийся в разбитые окна, звери и демоны, рыщущие по проходам церкви, плачущие дети, разбегающиеся женщины, бездыханный Абрам на полу…

Абрам. Абрам.

– Где он? – спросила Иммануэль, поворачиваясь к Эзре. – Я хочу видеть Абрама.

– Иммануэль…

– Мне нужно его увидеть. Немедленно.

Толпа перед ними расступилась, прихожане отошли в сторонку, чтобы позволить ей все увидеть самой. Там, в руинах собора, неподвижно лежал Абрам. Глория сидела, уткнувшись ему в пояс, как в детстве, с ней рядом плакала Онор. Рядом с Онор сидела Анна, пряча слезы в складках юбок. Над ними с каменным лицом неподвижно возвышалась Марта. Когда ее взгляд упал на Иммануэль, она только медленно покачала головой.

Иммануэль попыталась встать. Она бы, наверное, упала, если бы Эзра не подхватил ее под руку. Но она отмахнулась от него, опустилась на колени и на четвереньках поползла через обломки туда, где лежало тело Абрама.

Она не хотела к нему прикасаться, опасаясь снова высвободить силу проклятий. Поэтому она просто присела рядом, зажав рот рукой, чтобы заглушить рыдания.

– Теперь ты видишь, какую цену приходится платить за грех? Теперь ты все понимаешь? – Иммануэль подняла голову и увидела пророка, выходящего из-за разрушенного алтаря, где он прятался в разгар бойни. Он повысил голос, обращаясь к толпе: – Полюбуйтесь, сколько зла навлекла на нас эта девушка! Она обрушила на нас тьму, она созвала сюда свой ковен. Я и сейчас вижу тень Матери в ее глазах.

Услышав его слова, уцелевшие после резни зашептались между собой. Некоторые стали пятиться к стенам, другие – прятались за сломанными скамейками и грудами мусора. Все боялись проклятий, которые Иммануэль обрушит на них в следующий раз.

– Полюбуйтесь, что она учинила, – продолжал пророк, указывая на кровавую сцену вокруг. – Полюбуйтесь на разруху, в которую она нас повергла.

– Может, придержишь свой лживый язык за зубами? – рявкнул Эзра, делая шаг вперед. – Разве ты не видишь, что она скорбит?

– Единственное, о чем она может скорбеть, это о себе самой. Она ведьма.

– Возможно, – сказал Эзра с таким видом, словно был готов сию минуту выдернуть нож из черепа Лилит и наставить его на своего отца. – Но пока ты прятался за алтарем, моля о спасении своей никчемной жизни, Иммануэль сражалась за Вефиль. Она укротила и бедствия, и тьму Матери, а этого до сих пор не удавалось добиться ни одному пророку или святому. Она спасла нас всех.

– Она нас не спасла, – процедил пророк. – Она – причина, по которой это зло вообще существует. Она призналась мне в этом несколько дней назад: эти бедствия были рождены ее плотью и кровью. Все это из-за нее.

Он был прав. Этого Иммануэль отрицать не могла. Все это – кровь и мор, тьма и резня, смерть Лии и Абрама – все случилось из-за нее. Мириам умерла за то, чтобы даровать ей силу постоять за себя, но пока ей удавалось лишь причинять боль людям, которых она больше всего хотела спасти.

Иммануэль снова посмотрела на своего деда, глотая слезы. Она потянулась к нему, но одернула себя и сжала руки в кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони.

– Прости, – прошептала она, обращаясь не к пророку и не к пастве, а к Абраму. – Мне так жаль.

– Это не твоя вина. – Эзра присел рядом. – Ты нас спасла, Иммануэль. Все мы живы благодаря тебе.

– Далеко не все, – проговорила она, обводя взглядом руины собора.

Не только у Муров сегодня случилось горе. Среди мусора и развалин мертвых было еще больше. На сломанной скамье лежал убитый стражник, окруженный трупами зверей. Тело старика, в котором она узнала торговца свечами, было придавлено упавшей балкой. В нескольких футах от свечника среди обломков сидела одна из жен пророка, тихо напевая колыбельную неживому ребенку, которого держала на руках.

Все они стали жертвами войны, победить в которой было невозможно. Теперь Иммануэль это знала. Насилие вечно. Новый человек займет место пророка. Собор будет восстановлен, и ковены мертвецов однажды воскреснут снова. Война между ведьмой и пророком, церковью и ковеном, тьмой и светом будет тянуться до тех пор, пока на земле не останется никого, о ком можно было бы скорбеть.

Такой ли судьбы хотел для них Отец? Об этом ли говорила Мать? Неужели они добровольно посылали своих детей на бойню? Могло ли это быть их волей?

Оглядывая собор – горы тел, сложенных в проходах, Глорию, плачущую на груди Абрама, все эти страдания и всю их бессмысленность, – Иммануэль могла с уверенностью сказать лишь одно: в насилии не было божественного начала. Не было справедливости. Святости. Не тьма Матери и не свет Отца стали причиной таких разрушений и боли, а грехи человеческие.

Они сами навлекли на себя эту судьбу. Они стали соучастниками в собственном убийстве.

Они это сделали.

Не Мать. Не Отец.

– За это ты должна гореть на костре, – сказал пророк уже шепотом, хотя в церкви было так тихо, что все его отлично слышали. – Отведите ее на костер.

По его команде редкие уцелевшие стражники пророка бросились к ним, вскинув свои ружья. Но Иммануэль и Эзра не теряли времени даром. Когда люди пророка оттеснили их к алтарю, Иммануэль подскочила к трупу Лилит и выдернула нож из ее черепа. Эзра же подобрал ружье одного из павших стражников и прицелился, закрыв один глаз и держа палец на спусковом крючке.

– Не вынуждайте нас это делать, – предупредила Иммануэль, занося нож. – Сегодня было пролито уже достаточно крови.

Люди наперебой стали кричать и свистеть. Толпа выживших набилась в центральный проход. Иммануэль сделала шаг к Эзре, держа нож наготове. Если понадобится, она прорубит себе путь к выходу из собора. Она все это преодолела не для того, чтобы теперь ее тут линчевали. Но когда толпа подступила ближе, Иммануэль поняла, что они кричали не на нее с Эзрой.

Нет, они смотрели на своего пророка.

Вера первой смогла протиснуться мимо стражи и, хромая, она встала между ними и Иммануэль. Она была ранена во время нападения; ее нога казалась сломанной, на лбу у линии волос красовалась глубокая рана, а левая сторона лица была скользкой от крови. Но, несмотря на серьезные раны, она стояла перед солдатами в боевой позе.

– Если вам нужна она, придется сначала иметь дело со мной.

К ней подтянулись и другие женщины, почти все из Окраин, формируя живой щит между Иммануэль и стражей пророка. Глория тоже присоединилась, с яростными криками прокладывая себе локтями дорогу к Иммануэль, а затем и Анна с Онор на руках.

Следующей вперед вышла Марта, к огромному удивлению Иммануэль.

– Я буду стоять с ними.

Эстер устало подошла и встала с сыном, и еще несколько жен пророка, ободренные примером своего матриарха, сделали то же самое. Люди продолжали пополнять их ряды. Мужчины Окраин. Мать Лии с ее старшими сестрами, а за ними и другие женщины церкви – и девочки не старше Глории, и престарелые матриархи, которые едва могли передвигаться без помощи клюки. Все они дружным строем вышли вперед, заполняя собой проход, оттесняя Иммануэль от пророка.

Стражники растерялись, некоторые опустили ружья, не желая наставлять оружие на своих жен и матерей… сестер и теток. Постепенно все больше и больше женщин, и иногда мужчин, выходило вперед, чтобы присоединиться к группе.

Начали скандировать. Сначала едва ли не шепотом, похожим на звук далекого грома. Но вскоре вся толпа хором повторяла слова, которые взлетали под потолок и разносились по всему собору: «Кровь за кровь. Кровь за кровь. Кровь за кровь».

Пророк, прячась в тени алтаря, с ужасом наблюдал, как его паства поднимает голос против него. Они повставали со скамей и высыпали в проход, направляясь в сторону алтаря. «Кровь за кровь. Пепел к пеплу. Прах к праху».

Эзра поднял руку, и все остановились как вкопанные, как охотничьи собаки, приученные повиноваться своему хозяину. Он повернулся к Иммануэль.

– Дай мне нож.

Никто не шелохнулся.

Никто не произнес ни единого слова. Ни проклятия. Ни молитвы. Ни возражения. Паства молча наблюдала за происходящим.

Иммануэль перевела взгляд с него на Пророка. С отца на сына. Она не пошевелилась.

Эзра снова протянул руку.

– За твоего отца, – прошептал он. – За твою мать. За Лию. За Абрама. За нас. Пусть все закончится. Раз и навсегда.

Иммануэль посмотрела на пророка, который ползал по земле и хватался за ее юбку, умоляя сохранить ему жизнь. Потом она подняла взгляд на Эзру.

– Ты действительно этого хочешь? Хочешь стать таким человеком?

Эзра подошел к ней ближе, ступая осторожно, словно боялся спугнуть.

– Знаешь, чего я хочу? Я хочу сделать все возможное, чтобы такого больше никогда не повторялось. Я хочу мира, в котором грехи нужно искупать. Мира, где плохие люди страдают за свои преступления.

– Лилит тоже этого хотела, – тихо проговорила Иммануэль. – И моя мать тоже.

Эзра поморщился, как будто его задели ее слова.

– Он заслуживает смерти за свои прегрешения. Он был готов вонзить клинок тебе в сердце. Он убил твоего отца. Он охотился на твою мать и еще на очень много других девушек. Нельзя позволить ему уйти на свободу. Кровь порождает кровь.

– Юноша прав, Иммануэль. – Вера, сильно хромая, просочилась в начало толпы. – Подумай о своем отце, который горел на костре. Подумай о людях из Окраин, обреченных влачить нищенское существование и страдать из-за жадности этого человека и всех остальных, кто был до него. У тебя есть шанс взыскать с него за их страдания. Так подними же клинок и воспользуйся им.

Рука Иммануэль сжалась на рукояти. Внезапно она поняла, что должна сделать.

– Мир, о котором ты говоришь, нельзя купить кровью. Такой мир нужно строить по кирпичику из каждого принятого тобой решения, из каждого поступка. Либо мы продолжаем проводить чистки, разжигать костры и надеяться, что наших молитв будет достаточно для спасения… или же мы строим что-то лучшее взамен. Мир без резни. – Иммануэль протянула Эзре нож. – Выбор за тобой. Я не вправе отнимать его у тебя.

Эзра внимательно поглядел на клинок в ее руке, потянулся к нему, остановился.

– Нет. Это право принадлежит тебе. Выбор за тобой, и только за тобой.

Иммануэль помедлила, оставаясь в тени алтаря. Пророк скребся у ее ног, хватая за юбку, моля о пощаде.

– Умоляю, – он так хрипел и сипел, словно каждый вздох давался ему невероятным трудом. – Умоляю. Умоляю.

Иммануэль повернулась, чтобы рассмотреть лица в толпе: Анну и Онор, Марту и Глорию, Веру и Эзру, людей со всего Перелесья, Святых Земель и Окраин. То, что она сделала, она сделала ради них, ради Вефиля, ради мечты сделать их дом лучше, чем он был раньше, чтобы те, кто придет им на смену, никогда не познали жар очистительного костра или боль его пламени.

Мир без жестокости и убийств – вот какой судьбы она хотела.

И это будет ее судьба.

Повернувшись лицом к собравшимся, Иммануэль бросила нож на землю, и тот ударился об пол с лязгом, который эхом разнесся по собору.

– Отныне мы выбираем милосердие.

Паства ответила ей в унисон:

– Отныне и во веки веков.

Иммануэль сидела на крыльце Обители и сквозь деревья смотрела на восходящее солнце. В дни после налета на собор она часто встречала рассветы на этих ступенях, с чашкой чая или книгой стихов в руках, дожидаясь, пока солнце поднимется над верхушками деревьев, просто чтобы убедиться, что это произойдет. Иногда, оставшись одна, она отворачивала рукав своего платья и водила пальцем по сморщенному шраму от сигила, который вырезала на своей руке много недель назад.

Бывали дни, когда она надеялась, и даже молилась, чтобы расплата за этот акт не заставляла себя долго ждать, хотя бы для того, чтобы ей не приходилось жить в состоянии вечного ожидания, в страхе перед каким-то эфемерным несчастьем, о котором она еще ничего не знает. Лучше решить этот вопрос поскорее, расплатиться по всем счетам, чтобы раз и навсегда оставить в прошлом эти страсти. Потому что, если она этого не сделает, кем она станет? Много ли чести в той девушке, которая может сражаться за спасение всех вокруг, кроме себя самой?

– Снова витаешь в облаках, – сказал Эзра, глядя на горизонт. Он сидел с ней рядом, как делал всегда, когда у него бывало свободное время. – О чем задумалась?

Иммануэль подтянула колени к груди и окинула взглядом залитую солнцем равнину, наблюдая, как солнечный свет струится между деревьями. Она взялась за предплечье, больно впиваясь в свой шрам кончиками пальцев. Столько всего изменилось за несколько коротких недель. Здоровье пророка ухудшилось, и уже велись приготовления к его кончине. Некоторые из прихожан остались верны ему, но другие смотрели на Эзру как на нового лидера церкви и веры. Иммануэль надеялась, что конфликт между двумя этими группами не доведет до раскола – или, еще хуже, до священной войны, – но слухи, доходящие до них из бастионов старой церкви, намекали, что вопрос о преемственности пророка будет решен только путем кровопролития.

Но Иммануэль старалась не думать об этом. Эзра раз за разом повторял, что ей больше не нужно забивать себе голову этими проблемами. Она уже сыграла свою роль. Спасла Вефиль от бедствий и зол, совершенных во имя нее. Теперь она могла забыть обо всем.

– О том, как многое может измениться и вместе с тем остаться прежним.

Эзра нахмурился.

– Ты о расколе?

– О расколе, о приговорах, об угрозе священной войны. Иногда мне кажется, что мы просто заново проживаем прошлое. Я не выношу этого чувства, как будто мы преодолели все это лишь для того, чтобы стать теми, кем другие уже были до нас.

– Мы не повторяем прошлое, – сказал Эзра, – и мы уж точно позаботимся о том, чтобы никто другой не повторял прошлого. Нельзя забывать о том, что случилось.

Иммануэль перевела взгляд на запад, на далекие руины собора. Иногда, когда она закрывала глаза, она видела ту бойню как наяву: тела, разбросанные по обломкам, кровь, размазанную по плитам, Веру с ножом в руке, мертвого Абрама.

– Для этого уже поздновато. Мне кажется, как будто я постоянно забываю что-то важное. Я все пытаюсь собрать себя по кусочкам и по осколкам из того, кем я была раньше и кем стала теперь, после этих событий.

Эзра положил ладонь ей на скулу, очертя большим пальцем контур ее нижней губы.

– Мне нравятся твои кусочки и осколки. Я предпочту их всему на свете. А когда мы станем сильнее, мы построим из этих кусочков что-то большее.

Иммануэль посмотрела на него и улыбнулась. Всего лишь легкая полуулыбка, мимолетная, как вспышка, но это уже была победа. Самое начало пути.

Прильнув к руке Эзры, она поцеловала его. Сначала в подушечку его большого пальца, затем в губы, придвигаясь к нему, когда он наклонился ближе, обняв ее за талию. Иммануэль могла бы провести так много часов, пока солнце не поднялось бы высоко над горизонтом и снова не ушло в тень. Но через минуту она отстранилась.

Высвободившись из объятий Эзры, она поднялась на ноги и босиком спустилась с крыльца на омытую дымом равнину. Ветер трепал ее кудри и путался в юбках. Вдалеке на горизонте дотлевали и гасли последние очистительные костры.

– Я придумала название для будущего года, – сказала она, щурясь в красном свете восходящего солнца. На мгновение ей показалось, что она видит Лилит, стоящую на краю Темного Леса, запутавшись верхушками рогов в ветках березы. Но то была всего лишь игра теней. Мертвые спали, и в лесу было тихо. Прищурившись, Иммануэль смотрела, как восходящее солнце поднимается над верхушками деревьев.

– Назовем его Годом Рассвета.