«Кваздапил. История одной любви. Начало»

Петр Ингвин Кваздапил. История одной любви. Начало

Когда смеются так заразительно, нельзя не подключиться. Мы с Гаруном, два серьезных четверокурсника, хохотали как в далеком детстве, дружно, в голос, не в силах остановиться.

Смех продлевает жизнь. А что делать, если вся моя жизнь – смех? Смех и слезы. Смех сквозь слезы. Смех вместо слез, чтобы выглядеть круче. Но все равно – слезы, слезы, слезы. Себе и другим. И потому – смех, а не жизнь.

Додумать мысль и довести суровую правду до какого-то нужного вывода я не успел. Дикий хохот на грани жизни и смерти будто отрезало. Полное ощущение, что около уха взорвалась граната. Звуки исчезли. По лицу Гаруна прошла рябь, оно растянулось, похожее на живые щупальца, и оплыло полупрозрачными кляксами с глазами, ртом, носом и ушами, стекавшими с шеи и дальше с тела и дивана, как часы на картине Сальвадора Дали. Фантасмагорические потеки сползли на пол и растворились в окружившей меня мгле. Мир заволокло туманом.

Серая пелена застилала глаза недолго, ее пронзил яркий луч, и картинка передо мной превратилась в другую. Комната осталась комнатой, но я в ней был один, лежал в кровати и жадно хватал ртом воздух. В лицо било утреннее солнце. Недавняя жуть оказалась иллюзией, хитрой проделкой подсознания.

В груди мощно стучало сердце. Гримаса истерического смеха все еще сводила скулы, а перед глазами блестел нож Гаруна, жаждавший познакомиться с сердцем. А ножик и сердце – они, если честно, не пара, не пара, не пара, как пелось в назойливой песенке. Дикая история мне приснилась, можно расслабиться.

А Хадя? С какого момента явь перешла в сон – до или после звонка Фильки?

Дата на телефоне подсказала, что о смерти Хади мне уже сообщили. Яркий мир вновь потускнел.

Вставать? А зачем? Последний вопрос с философской точки зрения был намного глубже, чем казалось. Зачем и как жить дальше? Что делать? Для чего? Иными словами, опять же – зачем?

Круг замкнулся. Нож. Смех. Жизнь. Смерть. Любовь.

Не жизнь, а смех.

После того, что приснилось, заснуть не получится. Я заставил себя встать, умылся и отправился готовить кофе. Не готовить, конечно, а растворять. Две чайных ложки с горкой на маленькую чашку – чтобы глаза на лоб полезли. Или, наоборот, чтобы вернулись оттуда.

Если во сне Гарун пришел за моей жизнью – значит, что-то внутри меня ждет такой развязки. Можно все свалить на великую любовь, но любовь – чья? Моя. Не любовь толкала меня на необдуманные поступки, а собственные прихоти. За что я избил Машеньку? За ее следование безрассудным желаниям и страстям. Разве мои поступки продиктованы чем-то другим? Потому я и ждал от судьбы возмездия. В моем случае, не ремня, а ножа. Это будет справедливо.

Кофе не помог. Надо было пить успокаивающее.

Когда я мыл чашку, раздался звонок в дверь. Открыть? После такого сна?

Звонок повторился. Тот, кто пришел, знал, что я дома. Что-то подсказывало, что это Гарун.

Говорить нам не о чем. Он знает, что делать, а я знаю, что он сделает. Просить пощады – унижать себя, пощада традицией не предусмотрена. «Мене, Текел, Фарес» – как на библейском пиру. Время разбрасывать камни, и время собирать камни, и воздастся каждому по делам его. Кажется, я готов. Аминь. Я неумело перекрестился (не знаю, почему вдруг, ведь никогда в жизни этого делал) и отворил дверь.

Перекрестился я, как оказалось, не зря. Сработала интуиция. На пороге стоял священник в черном облачении со свисавшим до живота желтым крестом на цепочке, в руках он держал потрепанный старый портфель, пышная седая борода опускалась почти до креста.

– Алексантий?

Я кивнул. После того, что приснилось, реальность воспринималась продолжением сна.

– Поступила заявка, причем очень настойчивая. Я выслушал и не смог отказать.

– Заявка? – Я не понимал, о чем идет речь и что, вообще, происходит.

– От вашего горбоносого друга.

– От Гаруна?

– Он не представился. Ваш знакомый уверен, что сегодня вы умрете, и он, человек другой веры, просил сделать все, что полагается по нашим традициям. Вы крещеный?

– Да. По святцам – Александр.

– Вы действительно хотите свести счеты с жизнью?

– Не собирался и не собираюсь.

– Простите. – Священник развернулся, чтобы уйти.

– Постойте, Гарун вам не солгал, но речь шла не о самоубийстве. Меня сегодня убьют.

– Зарежут.

У священника рука машинально поднялась почесать затылок, в последний миг жест сменился, ладонь огладила бороду.

– Причина есть.

Священник нахмурился.

– Вы признаете вину и готовы за нее умереть?

– Разрешите войти?

– Пожалуйста. Чаю?

– Не откажусь.

– Проходите на кухню. Только подождите минутку, я переоденусь.

Сменив халат на джинсы и рубашку, я включил электрочайник, подготовил чашки с ложечками, выставил на стол сахарницу и заварочный чайничек – мама не любила одноразовые пакетики, по этой причине они в доме не водились.

Взгляд священника пробежал по моей шее. Крестика не было.

– В Бога не верю, – честно сказал я.

– А в кого или во что веришь?

– Результат нравится?

Чайник взбурлил и щелкнул выключателем. Я с радостью, что можно отвлечься, занялся разливанием чая в чашки. За это время созрел провокационный ответ-аргумент.

– Если, как говорят, Бог есть любовь, почему в мире столько несправедливости?

– Бог есть любовь, а не судья. Он сотворил человека свободным и отнять эту свободу не может, не может вторгнуться в мысли и поступки. Быть с Богом или быть вне Бога, каждый выбирает сам.

– Ад – это быть вне Бога? – Однако, оригинальный поворот. А как же черти и горящие сковородки?

– Бог не запрещает делать зло, за человеком остается свобода, как за разумным существом. Исаак Спирин писал, что милосердие, то есть Любовь, и правосудие в одной душе то же, что человек, который в одном доме поклоняется Богу и идолам. Как сено и огонь не могут быть в одном доме, так правосудие и любовь в одной душе. Мы грешники, а Христос за нас умер. Где справедливость? Бог несправедлив, поскольку Он не судья. Он – Любовь. – Священник смотрел на меня с успокаивающей серьезностью, в уголках глаз лучились морщинки. – Не врач нас наказывает, когда мы не слушаемся его предписаний и нарушаем законы жизни организма, мы сами себя наказываем.

Над чашкой поднимался пар. Священник подул на нее, отхлебнул на пробу и отставил остужаться.

– Тебе, наверное, стоит рассказать мне, что случилось. Выговориться – лучшая терапия. Не знаю, смогу ли помочь, но рассказ поможет тебе самому.

И я рассказал. С пылом, с бурлящим неприятием жизненной несправедливости, с обличающими эмоциями ко всем участникам событий, включая себя самого. К себе особенно. Я рассказал, что чувствую себя виновным в смерти любимой девушки и готов умереть. Любовь была целью и смыслом жизни, теперь смысл исчез. Я даже подумывал наложить на себя руки, но это не понадобилось, меня убьют без моей помощи.

– Теперь мне снятся дикие сны, – закончил я. – Раз за разом, как в кино про день сурка, проигрываются ситуации из недавнего прошлого и вариации скорого будущего.

– Они к чему-то ведут?

– Не пойму. Иногда кажется, что во всем есть смысл, но какой-то хрупкий и призрачный, и он рассыпается, едва я проснусь. Во снах я стараюсь переделать события по-другому. Ничего не выходит. Финал у всего один.

– Что ты делал, чтобы изменить ход событий?

– Все! Чтобы спасти любимую, я нарочно вел себя, как последняя скотина, заигрывал с ее сестрой, предавал ее брата.

Священник покачал головой:

– Это не выход. Ты действительно верил, что вести себя как свинья – тоже путь к счастью?

– Для спасения той, кого люблю, я готов на все.

– Думаешь, спасение в этом? – Священник помолчал. – По твоему мнению, если бы она разуверилась в тебе, то стала бы счастливее?

– Тогда ее не убили бы.

Мои доводы священника не убеждали. Я и сам понимал, что неправ.

– В полицию заявить не хочешь?

– Нет. Я виновен и должен ответить за свои поступки.

– Читал Евангелие? Кто первым попал в рай?

– Раскаявшийся разбойник. Это типа, намек, что если покаюсь, все простится, и я попаду в рай?

– Поговорим в других терминах, если эти смущают. «Мастера и Маргариту» читал? Вспомни диалог о Мастере в финале: «Он не заслужил света, он заслужил покой».

– А я заслужил вечный покой. В том, что я делал, света не было.

– Если бы ты твердо знал, что Бог есть, твои поступки изменились бы?

Хороший вопрос. Знать бы, что Бог есть – и жизнь вокруг станет другой.

Ответил я несколько в ином ключе:

– Если хорошие поступки совершать из страха перед адом, а не по велению сердца – это неправильно.

– Кто говорит про страх? – Священник ненадолго умолк. – Может быть, исповедуешься? Если хочешь, смотри на это как на сеанс у психотерапевта, в твоем мятущемся сознании исповедь поможет кое-что повернуть в нужном направлении.

– Нужном кому? – язвительно бросил я. В дом не единожды заявлялись любители поговорить о Боге, трясли брошюрками, убеждали в моей неправоте и собственной непогрешимости.

– Тебе, – ответил священник. – Помочь себе можешь только сам.

– Давайте, – решился я. Было предельно ясно, что Гарун меня убьет, заботой о моей душе он подтвердил, что другого пути нет. – Хуже не будет.

Часть первая. Сестра друга

А на Земле разные края и страны, виноградники и посевы, и пальмовые рощи – от единого корня и от корней разных. Орошаются они одной водой, но мы предпочитаем для еды одни сорта другим. Поистине, в этом знамение для людей, имеющих разумение.

Коран, сура 13 аят 4 (смысловой перевод Б.Я.Шидфар)

Закатные лучи теплого июньского солнца били отражением из окон соседней высотки, после прошедшего дождя пахло свежестью. Я спокойно пересек двор от остановки до девятиэтажки, где жил Гарун. У подъезда пятеро земляков моего друга громко обсуждали что-то на своем языке. При виде незнакомца они умолкли, человеческая стена на миг раздвинулась и, стоило мне пройти, сомкнулась позади. Я спиной чувствовал провожающие взгляды.

На нужном этаже я немного потоптался, собираясь с мыслями. Когда палец вдавил кнопку, истошный звон потерялся в бумканьи басов и гомоне перекрикивавших музыку голосов. Дверь отворилась, придержавшая ее кареокая красавица улыбнулась:

– Кваздик? Я – Мадина, сестра Гаруна. Помнишь?

Мадина?! Вместо путавшейся под ногами соплюшки, требовавшей включить ее с сестренкой в наши игры, передо мной в выразительном изгибе струилось обворожительное создание. По плечам Мадины рассыпалась сверкающая тьма, в прежние времена сплетенная в косу, чернее – только черные дыры космоса, и две из них глядели на меня из-под излома бровей. Большинство пришедших отметить окончание сессии учились со мной на четвертом курсе, а Мадина только на втором. Юность и порывистость чувствовались в движениях, но изменения с последней встречи произошли разительные. Наполнение зеленого платья притягивало взгляд, прямой взор волновал, кровь начинала искать другое русло, что непростительно с сестрой друга-кавказца. Мой взгляд стыдливо упорхнул.

Мадину полупобеда не устроила. В дверном проеме воспроизвелась отрепетированная поза, предельно выпятившая все, что выпячивалось хотя бы в принципе. Однако, выросла девочка. Но и перед ней стоял не мелкий шалопай Кваздик, а сто семьдесят сантиметров ума и мышц, обремененных, к моему стыду, балластом из нескольких килограммов. Добродушный увалень с вечно растрепанными вихрами – таким я стал за эти годы.

Мадина узнала меня сразу, радость от встречи грозила прорвать дамбу приличий, а лишний вес фигурировал только в моем мозгу. Он там всегда фигурировал, когда оказывался рядом с прекрасным полом.

– Привет, – сказал я, чтобы что-то сказать.

Мадина убедилась, что изменения внешности замечены и оценены, и отступила на шаг, при этом созданная для меня композиция полностью проход не освободила. Песочные часы талии жалили взор, прямой взгляд не давал сосредоточиться. По выразительным тонким губам пробежал язычок. Девочка не просто выросла, девочка повзрослела. И при чем здесь слово «девочка»? Передо мной стояла созревшая молодая женщина, и каждым из употребленных определений несло за версту – молодостью, женственностью… а в отношении зрелости умолчу, о сестре друга так думать не стоило. Заменим термин спелостью, будет точнее. И представим не налитое яблоко, не тугой арбуз или размякшую дыню, а сочный персик.

Фу, ну и сравнения, как у торговца с базара. А с другой стороны, что поделать, если это правда?

Я не рискнул протискиваться и остался снаружи.

– Как дела? – поинтересовалась Мадина.

– Вчера права получил.

Вырвалось, не удержался, хотя хвастаться особо нечем. Права – еще не автомобиль. Ход девичьей мысли был ожидаем:

– Машину купил?!

– Не совсем. Накопил на одно колесо. Теперь ускорюсь, с правами мотивация станет сильнее. Надеюсь, к концу учебы хватит сразу на два.

– Такой же весельчак, ничуть не изменился.

– О тебе не скажешь, что не изменилась.

Лесть пришлась к месту.

– Найду брата, скажу что ты пришел. Заходи, не стесняйся.

Квартира, в которой сокурсники праздновали окончание учебы, ходила ходуном, музыка грохотала, я не различал ни одного слова – ни русского, ни нерусского.

Лицо Мадины приблизилось к моему:

– На медленный танец пригласишь?

– Обязательно.

В их семье сильны традиции, а мы уже не дети, поэтому я добавил:

– Если брат разрешит.

Не верилось, но встретившая меня в дверях чеканная красавица оказалась мелкозадиристой Мадей, которая мешала нам с Гаруном строить баррикады из стульев и вечным нытьем доводила до каления. Хорошо, что в то время она в основном сидела со второй сестричкой – Хадижат. Других братьев и сестер у Гаруна не было. Трое детей для городской семьи их национальности считалось нормальным, зато двоюродной и прочей родни – замучаешься считать. Для нас, маленьких, не знавших слова «национальность», мир отдельно живущих родственников представлялся параллельной вселенной, она отвлекала от серьезности детских игр. У нас текла своя жизнь и были свои, неизвестные взрослым, ежедневные приключения.

Теперь Мадина выросла… очень. Повторяюсь, конечно, но впечатление она произвела такое, что повториться не можно, а нужно.

– Против тебя Гарун возражать не будет. – Вееры изогнутых ресниц чувственно опустились. – Буду ждать.

Ладная фигурка в обтягивающем зеленом платье удалилась в сумбур людей и звуков.

Сегодня не разувались, и я, сбросив куртку, тоже влился в домашний сабантуй, кивая девушкам, а с парнями здороваясь за руку. Из мужской половины русским был только я, остальные – приехавшие на учебу земляки друга и его местные друзья-родственники схожего с нами возраста. С девушками дело обстояло наоборот, с двумя исключениями – в лице Мадины и ее мелькнувшей среди расфуфыренных девиц младшей сестры, которая ютилась где-то в углу, скромно одетая и отрешенная от окружавшего веселья. Музыка гремела, заполненная народом комната ходила ходуном, кто-то танцевал, кто-то пил за длинным столом или около него, кто-то общался, перекрикивая остальных.

– Гвоздопил пришел! – разнеслось поверх общего гвалта, и, как носорог через джунгли, сквозь толпу ко мне ринулся хозяин квартиры.

Я даже не поморщился. Гвозди не пилю и никогда не пилил, а насмерть присосавшееся в детстве прозвище звучало по-иному. Кваздапил. Отсюда сокращение «Кваздик». Замордованный смешным обращением, в давние времена я пробовал сменить кличку, требовал называть по имени, обижался… Не помогло. Лучшее, что делают люди в таком случае – смиряются. Стоило принять как данность, что отныне я Кваздапил, и все стало нормально. К тому же, настоящее имя, которым по настоянию бабушки меня назвали в честь геройски погибшего прадеда, звучало не менее затейливо. Алексантий. С прозвищем – два сапога пара. А когда посторонние слышали ласковое родительское «Ксаня», на слух оно воспринималось как «Саня», и позже некоторые обращались ко мне как к Шурику. Чтоб избежать путаницы, я выбрал быть Кваздапилом. Было в этом что-то хулигански-задиристое. В конце концов, не имя красит человека, а человек имя. Перефразируя древнюю мудрость, лучше быть львом Кваздапилом, чем, скажем, цепным псом Цезарем.

– Молодец, что пришел. – Гарун по-дружески обнял, его ладонь несильно похлопала меня по спине.

Невысокий, среднего телосложения, он не выделялся какими-то особенностями, но несмотря на то, что Гарун был предельно обычным, не принять его всерьез или случайно задеть – значило обрести неприятности всерьез и надолго. Накачанный торс вкупе с ищущим приключений взглядом намекали на тренировки в качалке и на матах, черная щетина на щеках и нос с горбинкой придавали лицу схожесть с брутальными персонажами из рекламы. На губах висела вечная улыбка в тридцать два крупных зуба, которым позавидовали бы негры и недареные кони. Наши сокурсницы и подруги сокурсников находили Гаруна завидным кавалером, хотя сами сокурсники частенько его сторонились.

– Располагайся. – Гарун обвел рукой комнату, указав сразу везде. – Многих знаешь, кого не знаешь – подходи, знакомься, у нас с этим просто. Наливай-накладывай себе сам, приглашения не жди, чувствуй себя как дома. Много внимания уделить, извини, не смогу, сам видишь за скольким слежу, в этом дурдоме я за главного. Будут проблемы – находи меня или Мадину. Прости, я побежал. Отдыхай!

Он умчался по очередному зову, что больше напоминавшему слоновий рев.

Меня удивило, что в качестве заместителя Гарун избрал разбитную Мадину, а не Хадижат. Младшая по-прежнему избегала досужего внимания и пряталась в углу накрытого стола, подальше от всех и всего, что нарушало покой. Похожая на старшую сестру чертами, младшая была противоположностью в остальном: вместо дерзкой худобы – обволакивающая мягкость, вместо жгучего взгляда в упор – быстрый взмах обычно кротко опущенными ресницами в моменты, когда собеседник отвлекся. Одна активно радовалась суете, вторая смиренно принимала ее, как в свое время я свое прозвище. В разговорах со мной Гарун часто восторгался малышкой Хадижат, а Мадина такой чести не удостаивалась, вести о ней сопровождались кривлением губ. Потому, наверное, и вызвал удивление возникший в дверях образ. Есть поговорка, что чужие дети растут быстро. Это касалось и чужих сестер.

Под неусыпным приглядом брата Мадина училась в институте два года, а Хадижат – один год, они втроем жили на съемной квартире, и если младшая сестра беспокойства не причиняла, то старшая оказалась шилом в, вообще-то, и без того бурной жизни приятеля. Гарун признавался, что устал следить за ней и периодически выпутывать из щекотливых историй. Дорвавшаяся до свободы, Мадина совершенно не жаждала соответствовать стереотипу горской женщины – покорной, скромной и домашней. Мадине понравилось блистать. Ее влекло к шуму, людям и приключениям. В результате мечтой Гаруна стало как можно быстрее выдать сестрицу замуж.

Вторую сестру, Хадижат, называли просто Хадей, именовать длинно и строго столь милое создание, не умевшее мухи обидеть, было невозможно. Случайно пересекшись с ней взглядом, я подмигнул, показывая, что узнал и рад встрече. Хадя смущенно кивнула, на щеках вспыхнул румянец.

Что ж, приличия соблюдены, я перевел взор сначала на ожесточенно споривших на своем языке Гаруновых приятелей, потом на цветник из плюшевых блондинок, раскинувшийся вдоль ближней ко мне стороны стола. Рядом с ними оставалось место на придвинутом к яствам диване, и я направился туда.

Едва я плюхнулся на диван, соседка – одна из звезд потока, пухленькая златокудрая красавица – уставилась на меня в упор в ожидании банального словоблудия на тему ее достоинств и моего ими восхищения.

– Привет, Настя, – кратко поздоровался я. Остальное – не по моей части.

Знойная пухленькая ручка придвинула ко мне стакан:

– Нальешь?

Почему не налить, это моя обязанность как кавалера. Стол просто ломился от алкоголя всех видов и форм. Делать все с размахом и пускать пыль в глаза – особенность каждого из организуемых кавказцами праздников, а предполагаемое присутствие прекрасного пола ликвидировало барьеры как понятие. Сегодня в девушках недостатка не было, потому в выборе и количестве спиртосодержащей продукции ограничений не могло быть в принципе.

– За что выпьем? – Настя подняла налитое вино.

– За лето и за свет в конце тоннеля, – провозгласил я, напомнив о цели сборища.

У меня не было девушки, а у Насти, по слухам, личная жизнь бурлила: кроме постоянного ухажера (при деньгах и хорошей машине) имелись и более покладистые поклонники, не возражавшие против вторых и даже третьих ролей. Меня такие отношения бесили. Хочешь встречаться – встречайся с одним, так меня воспитали, так я собирался строить жизнь. К сожалению, пока почему-то не получалось. На рынке отношений между парнями и девушками царили правила, в которые мое мировоззрение не втискивалось. Девушки, которые привлекали раскрывшейся внешностью и внутренностью, видели во мне чучело гороховое, а те, кто поглядывал с интересом, категорически не нравились. Потому я и ходил один, неуклюжий и постоянно задумчивый, не желая тешить чье-то самолюбие в качестве дополнительного валета в колоде из тузов и королей, не возражавших, что на взгляд с другой стороны у всех одна рубашка.

Настя была из тех, с кем я хотел бы дружить… не будь у нее никого.

– Ты без подружки? С кем тебя познакомить? – Рука со стаканом обвела присутствующих.

Поняв, что становиться благодарным протеже и расточать комплименты я не в настроении, Настя отвернулась, и в тот же миг ее сдвинуло ураганом по имени Мадина.

– Как отдыхается? – Налетевшая фурия приникла в мимолетном касании, меня обдало теплым ветром, а Настю едва не опрокинуло. – Можно присесть?

Зеленое платье втиснулось между нами еще до ответа, о котором ни я, ни Настя так и не узнали. Мадина сама налила себе из пластиковой полторашки без опознавательных знаков.

Чрезмерное внимание, с первой секунды оказываемое сестрой друга мне, как одному из лучших друзей брата, заключалось не в упомянутой дружбе. Мадина, как доходило до меня из разных источников, искала приключений… и не находила. Приключения шарахались от нее, словно от прокаженной. Причина – брат и его окружение. Русские приятели предпочитали не связываться и гулять с русскими же девчонками, а кавказцы… Они тоже выбирали русских. Свои девушки были для них табу, с ними же кому-то брак заключать и детей заводить. Менталитет, гусли ему в мюсли. Всем хотелось чувств и развлечений, только у ребят с юга девушки в понятие «все» не входили. Ничего не поделать, такие мы разные. Может быть, и хорошо, что разные? Где нет конкуренции, там вырождение.

– Где живешь? —Меня в бок толкнул локоток, больше напоминавший коготь вышедшей на охоту хищницы. – Гарун как-то обмолвился, что с общагой тебя прокатили и приходится снимать угол непонятно с кем и где.

– Ложная информация. Не непонятно с кем и где, а с приятными людьми недалеко отсюда. И не угол, а комфортабельную койку в квартире на шестерых. – Большего не позволяли средства, которые присылали родители, а с собственным заработком не срасталось. В плане подработки я надеялся на пришедшее, наконец, долгожданное лето. – У меня все шикарно.

– В смысле, что бывает и хуже?

– Я один, мне много не нужно.

Мадина задумчиво сощурилась:

– Один, это все объясняет. Но – вшестером! Как вы там помещаетесь?

– Мы редко пересекаемся. Большинству нужно место, где приклонить голову, не больше.

– Я спокойно занимаюсь учебой, пока остальные гуляют или спят.

Не то чтобы я такой правильный, да и сокомнатники не так часто дрыхнут и отсутствуют, чтобы сказанное было правдой, и все же назидательно показать моральное превосходство юной легкомысленной особе оказалось приятно. Начинаю понимать взрослых.

Хм. Это что же получается: детство кончилось? Я повзрослел?

– Можно мне как-нибудь придти посмотреть, как люди в таких условиях живут, да еще учиться успевают? У меня с Хадей комната на двоих, и то бывают драки за территорию. А один санузел на троих – вообще пипец.

Я так не считал, но кивнул, поглядывая по сторонам, где все шумело, галдело, двигалось, смешивалось и бурлило.

Мадину не устраивало мое молчание, ей хотелось поговорить. А когда женщина чего-то хочет…

– Почему в гости не заходишь? – склонилась она ко мне, заглядывая в лицо и почти касаясь грудью.

Я отстранился.

– В прошлые годы заходил, потом перестал. Мы с Гаруном каждый день на учебе встречаемся.

– Зря не заходил. Попили бы чаю, поболтали…

– Прости, отойду на минутку. – Я сделал вид, что мне понадобилось в упомянутое выше заведение, казавшееся собеседнице кошмаром, даже если оно одно на троих. Хотелось вырваться из-под ненужного мне провокационно-покровительственного внимания.

В отличие от большинства сверстников я уродился яблоком позднего сорта, девушкам кажусь неказистым и кислым. Впрочем, любители кисленького уже маячат на горизонте, изредка протягивая любопытные ручонки и норовя куснуть за бочок. Главным было не дать сожрать себя целиком, пока не приду к убеждению, что кусающий достоин такого права. Вокруг полно попавших не в те руки огрызков и переваренных плодов. В результате – оскомина, изжога, запор. И хорошо, если запор, а не наоборот, что есть тоже часто наблюдаемое среди знакомых явление.

Вопреки моему желанию сейчас меня откровенно пыталась надкусить вороная красавица, безумно притягательная, которая в других обстоятельствах заставила бы сердце стучать пулеметом. Но именно, что только в других. Если себя я сравнил с яблоком, то Мадина – яркий забористый мухомор. Мы живем рядом, но в разных мирах. Как кто-то иронично спел, перефразировав старую песню, «Дельфин и русалка, "Титаник" и айсберг – не пара, не пара, не пара».

Ванная комната, она же туалет, оказалась свободна. Я плеснул в лицо воды и постоял, глядя в зеркало. Полегчало. Мысли вновь подружились с логикой, я вытерся и вскоре был готов ко второму выходу в люди.

Наверное, не стоило отказываться от предложения Насти, появился бы шанс на будущее знакомство с подругами подруг…

Что меня сюда привело, кроме приглашения друга? Надежда встретить ту, о ком молила душа. Надежда не оправдалась, здесь меня окружали сплошные те, к кому тянется тело, а оно тянется ко всем, у кого грудь больше моей. А если и меньше – плевать, лишь бы гормоны вырабатывались противоположнополые. Но душа болела, сердце просило чего-то большого и чистого. И опять не повезло, в прокрустово ложе мечты не укладывалась ни одна из кандидатур, шумливо бесновавшихся в окружавшем бедламе.

Мадина поджидала меня у выхода.

– Ну как, созрел? – Она перехватила меня под руку. – Потанцуем?

Музыка сменилась на медленно-ритмичную, под нее можно делать что угодно, хоть эротично прижиматься, обтекая партнера и растворяясь в его теле, хоть прыгать и на голове ходить. Мадина нервно ждала, в глазах вспышками светодиодного табло пульсировал вариант номер один.

– Давай, – вздохнул я.

С другой стороны стола Гарун танцевал с Настей, повисшей на нем, как сброшенное платье на вешалке. Я повел навязавшуюся партнершу туда же. Точнее, она меня повела. Ладонь Мадины была горячей и очень сильной. Издали за нами наблюдала Хадя, что больше ощущалось сердцем, чем глазами. Как я заметил, младшая сестра упорно отворачивалась от того, что ее действительно интересовало. Постоянный вид затылка с тугой косой и периодические косые взгляды сообщали, что мы с Мадиной заслужили ее внимание.

Когда в меня втиснулись грудь и бедра огненноокой горянки, я невольно отшатнулся – из разных мест комнаты за мной следили несколько нехороших взоров. Неприятности начались бы давно, прояви я такое же рвение, как неуемная напарница. Пришлось именно мне стать в нашем тандеме сдерживающей силой.

– Давай вот так. – Мои сошедшиеся на тонкой талии ладони слегка отстранили Мадину.

Нет, только попытались. Словно штангу в сто килограмм выжали. Пришлось очень крепко взяться, чтобы сдвинуть по-настоящему. Чувственные змеи, уже обвившие мою шею, нехотя расцепились, донесся едва слышный вздох досады, зато зеленое платье снова облегало хозяйку, а не меня.

То, что носительница другого уклада была совершеннолетней и хотела развлечься по чужим традициям, роли не играло. По рождению Мадина – горянка, а еще она была сестрой моего друга. Этих двух причин более чем достаточно.

– Их, что ли, боишься? – прямо спросила провокаторша.

В сторону не оставлявших нас без внимания земляков взлетел мах точеного подбородка.

– Хочется увидеть драку? – По жилам разлилось внезапнее раздражение. – Хорошо. Если дама просит…

Я с силой потянул партнершу на себя.

Касание не состоялось, Мадина воспротивилась.

– Дама не хочет драки, – объявила она, поведя по моему корпусу вызывающе напряженными тугими конусами. Мадина умудрилась сделать это так, чтобы не заметили со стороны. Я оторопело замер, отчего инициатива в движениях вновь перешла к партнерше. – Дама хочет танцевать. И все.

Оставшись со мной, как говорится, на «пионерском» расстоянии, Мадина отдалась укачивавшим волнам. Настороженность в направленных в нашу сторону взглядах погасла одновременно, словно кто-то обесточил ее разом.

Толпа сдвоенных маятников между столом и стеной росла, вскоре нас просто затерли. На секунду оказавшийся рядом Гарун подмигнул мне, едва видный под куполом Настиной шевелюры. Перекрещенные кисти партнерши свисали у него позади шеи, живот терся о живот, коротенькое платье Насти позволяло наслаждаться видом впитывавшихся в кавалера аппетитных ножек, а чуть выше – утонувших в теплом меду мужских рук. Вскоре Гарун, обнимавший сдобное солнышко, исчез, сестрице на прощание погрозил его строгий прищур. Мадина скривилась, взгляд отследил местоположение рук братца, после чего моя партнерша покосилась на другие пары. Занятые тем же, соседи сгрудились вокруг нас в непробиваемую стену, отовсюду толкая и будто специально стискивая в нечто более близкое, чем мне хотелось. А Мадина была недовольна, что мы единственные на этой вечеринке соблюдаем дистанцию и приличия.

Не была бы она сестрой Гаруна…

– Ты мог бы украсть невесту? – раздалось у меня в ухе.

Занятый больше защитой от теснивших спин сзади, недопущением случайных касаний спереди и борьбой с собственными мыслями, в первые секунды я не понял вопроса.

– Зачем? Дикость.

– Для тебя дико украсть невесту, – прокомментировала Мадина, сладко плывшая в заданном мной ритме, – а для наших парней еще большая дикость – жениться не на девственнице. Чья дикость больше?

– Не знаю. Никогда не сравнивал дикости. Сравнивать их – тоже дикость.

– А ты взял бы в жены девушку, у которой кто-то был до тебя?

– Почему нет?

– Тебе не будет противно?

– Не знаю. Возможно, иногда появлялись бы мысли на эту тему, но если к свадьбе я пришел не мальчиком – как требовать от супруги противоположного?

Глаза собеседницы округлились:

– И все ваши парни думают так?

Под «вашими» она подразумевала русских, которых я здесь как бы представлял.

– У каждого свой взгляд, свое мнение, своя история. – Я не собирался отвечать за всех. – Есть люди верующие, у них свой подход. Есть однолюбы. Есть убежденные противники добрачных отношений, а есть такие, кто смотрит на это с другой позиции.

– Смотрит с разных позиций, – дерзко хихикнула Мадина. – Это я про тех, которых ты назвал в конце. С очень интересных позиций.

– Не надо пошлить, красивым девушкам это не идет.

– Ух ты, комплимента дождалась, спасибо. А насчет позиций… Мне о них даже поговорить не с кем. – Черные волосы колыхнулись в сторону лапавших податливых девиц соплеменников Мадины. – Наши не то что не расскажут, еще и побьют за вопрос, при этом все разрешают себе и ничего – нам, своим женщинам. Разве это честно и справедливо?

«Я украл – хорошо, у меня украли – плохо». Справедливость – штука относительная. Понятия о чести у каждого тоже свои.

– Не мне судить. – Я постарался уйти от извечного спора цивилизаций. – Каждый решает сам, как жить и что себе разрешать.

– А за меня решают другие. – Мадина топнула ногой, но сразу вернулась в едва не сбившийся ритм. – В конце концов, Кваздик, я же не напрашиваюсь на неприятности для себя или для тебя, а всего-то прошу сказать несколько слов по-приятельски. Мы же не чужие друг другу люди. Вспомни, в детстве я у тебя на глазах на горшке сидела!

Не знаю почему, но этот абсолютно нелогичный довод произвел впечатление. Действительно, были времена, когда мы не стеснялись друг друга. Не поручусь, что в самом деле доходило до горшков, но общая возня во время игр и полное игнорирование при срочном переодевании имели место. Дети есть дети, особенно когда заигрались и долгое время предоставлены сами себе.

Каким-то образом подруга детства заметила свой успех и ринулась развивать:

– Вот ты признался мне, что уже не мальчик. Как это было?

Случайный толчок сзади едва не опрокинул, он заставил прижаться друг к другу и вернул меня, загипнотизированного, в реальность. Мадина – сестра друга, он не одобрит таких разговоров. Не моих откровений, в тщетном ожидании которых отвердело в руках горячее тело, а касания подобных тем. Как не одобрил бы я, если бы кто-то из его земляков начал что-то похожее с моей сестрой Машенькой, пока еще учившейся в школе в городке неподалеку. Не просто не одобрил бы, а счел за оскорбление. Другое дело, когда она вырастет и поймет, что к чему в этой жизни, когда научится отвечать за свои поступки…

В глаза лезли чужие руки, хозяйничавшие на мягких местах других повзрослевших Машенек, которые уже сделали выбор. Мне это не нравилось. Но это был их выбор. Осознанный.

Я перевел взгляд на ожидавшую конца размышлений роскошную авантюристку.

Излом черных бровей. Перевозбужденные губы. Четко очерченные узкие скулы. Изящные руки. Хрупкая спинка. Странно длинные для горянки очень стройные ноги. Жмущиеся ко мне вкусные выпуклости. Можно долго перечислять, и все будет в пользу Мадины. Ей нравились внимание и поклонение, она мечтала о любви и стремилась к дозволенным (в нашей студенческой среде) отношениям, в которых смогла бы проявить себя с лучшей стороны. Природа одарила ее многим, снаружи и внутри, это видели глаза, и это виделось в глазах напротив.

Окружение считало иначе, и я, ставший для ее семьи почти своим, не мог пойти против традиций.

– Моя история не предназначена для таких симпатичных ушек, – произнес я с доброжелательнейшей из улыбок.

– Забудь, что я женщина. Расскажи, как другу.

Мадина даже отодвинулась после сблизившего нас толчка. Я хмыкнул:

– Ага, а ты потом растреплешь…

Карие очи почернели:

– Ты слышал когда-нибудь, чтобы я трепала языком?

Пришлось извиниться. Чужих тайн, насколько я мог знать, Мадина не выбалтывала. Весьма привлекательная черта для девушки подобного склада.

– Прощу, когда расскажешь.

– Придется ждать долго.

Казалось, тема закрыта. Я ошибся.

– Спасибо за обещание.

Меня поймали на слове.

Сбившееся с ритма бедро вновь легонько прижалось. Вздрогнув, я подался назад, толкнув сразу две слившиеся пары.

– Осторожно, да, – недовольно послышалось оттуда.

Руки Мадины проявили немалую силу, возвращая меня на место.

– Это чтобы ты не забыл про обещание, – шепнула она в ухо.

Объятия разорвались, и Мадина пихнула меня к скучавшей вдали сестренке:

– Пригласи Хадю, а то погляди, какими глазами на нас с тобой смотрит. Как щенок потерявшийся. Хочет танцевать, а боится. Сама никогда не решится. Сделай ей приятно.

Завершил речь вульгарный шлепок по заднице, направивший меня к забившийся в угол скромнице.

Оказавшись перед Хадей, я протянул руку:

– Прости, – донеслось в ответ едва слышное в оглушающем гаме. – Я не танцую.

– Я научу.

Старшая сестра была высокой и статной, а младшую природа одарила только всем самым нежным: наивным личиком, черной косой до пояса, покатыми мягкими плечами, маленькой спинкой, пухлыми бедрами и весьма симпатичными выпуклостями везде, где они полагаются женственным созданиям. Хадя жалась в спасительную воронку кресла, как затаившийся енот, когда, чувствуя опасность, пытается справиться с проблемой погружением в анабиоз отстраненности. Взгляд Хади менялся ежесекундно, в зависимости от преобладавших мыслей. На этот раз ее глаза грустно смягчились, уголки губ раздвинулись в конфузливой улыбке отказа:

– Не в этом дело. Я не танцую такие танцы.

Оговорка оставила брешь.

– А какие танцуешь?

– Увидишь, когда время придет.

– А оно должно прийти? – удивленно осведомился я.

– Думаю, да. Прости, я пойду, надо посмотреть чем помочь на кухне.

Она вспорхнула светлым мотыльком и исчезла с моего горизонта.

Наверное, это к лучшему, такие танцы на грани разумного меня напрягали. Оглядевшись, я увидел, что из круга вышла оставленная партнером Настя, ее сместила с пьедестала неугомонная Мадина, решившая потанцевать с братом. Тот обреченно вздохнул, принял на плечи руки сестры и погрузился в полившийся щебет.

– Можно? – Я перехватил не успевшую присесть блондинку, некоронованную королеву сегодняшнего бала.

Ее взор скользнул по сторонам в надежде на нечто более желанное и привлекательное, но тщетно. Последовал равнодушный кивок:

В туфлях на шпильках Настя казалась выше обычного, это подчеркивало идеальную форму ног и начинавшейся высоко над коленями облеченной в короткое платье фигуры. Бархат плоти обтек меня, словно сонный спрут, ловивший добычу не потому, что голоден, а по привычке, чтобы не терять хватки.

– Задам один вопрос, ты только не удивляйся. – Щекочущие губы утонули где-то в районе моей шеи.

Я пожал плечами. Роль жилетки, в которую плачутся, или подружки, с которой можно посоветоваться на разные темы, была единственной, светившей мне с такими, как бесподобная Настя.

– Что обо мне говорят? – спросила она.

Моим ладоням разрешили не стесняться, и сердце бешено заколотилось, когда мне с невиданной щедростью отдался ничего не стоивший партнерше подарок. Усилием воли я направил мысли в нужное направление.

Вообще-то, коварный интерес. Это как частенько обыгрываемый юмористами вопрос жены к мужу «Я толстая?», он приводит к ссоре при любом ответе.

– Ну, что говорят… Что умная, красивая, самодостаточная… Хорошо учишься…

Пышный обруч рук стиснул меня, вплавился в кожу, по телу растекся жар. Настя выглядела массивным перстнем на пальце, где я был тем самым несуразным пальцем, стержнем композиции, а расположившееся на мне чудо – ослепительным бриллиантом, по чьему-то недосмотру доставшемся мне на минутку.

Еще крепче прижав к себе, Настя чуточку поелозила по мне, вогнав сразу в краску, в дрожь и в ледяной озноб от случившегося в организме конфуза, затем золотая грива поднялась, и мне насмешливо вдунули в самое ухо:

– Я не про то.

– Ну… – снова протянул я, стараясь думать именно головой. – Еще, что у тебя есть парень, но ты позволяешь себе и ему намного больше, чем должно быть между парнем и девушкой, когда их что-то связывает.

– Это мнение общее или конкретно твое?

Я покраснел. Настя угадала стремление выдать желаемое за действительное.

– Мнение многих, – объявил я с упорством идущего на казнь.

– Что еще напрягает во мне окружающих?

– Насколько я в курсе – ничего.

– Что ж, – Настя еще больше размякла на мне, – приятно слышать.

– Тогда я тоже спрошу, можно?

– Почему ты здесь?

– Как это? Празднуем.

– Понимаю, но почему ты именно здесь, в этой компании, куда пришли далеко не все? У тебя есть парень, с собой ты его не привела, при этом заигрываешь с Гаруном и флиртуешь с остальными. Ты видишь их взгляды и – без обид – понимаешь, что при первой возможности они поступят с тобой и прочими девчонками согласно своему мировоззрению – так, как с их точки зрения вы того заслуживаете.

– В переводе на нормальный язык – как с доступными телами для удовольствия? – с неприятной въедливостью уточнила Настя. – Тогда скажи: предоставься тебе возможность, ты поступишь с нами так же? Не уходи от ответа, ты понимаешь, о чем я. Ты бы отказался, сообщи тебе кто-то из девчонок или, допустим, я, что по невероятному стечению обстоятельств сейчас можно все? Абсолютно все?

Я промолчал. Настя вздохнула у меня на плече, в моих ладонях подвигались вверх-вниз сдобные дюны, предоставленные мне во временное пользование счастливо сложившимися обстоятельствами и, само собой, желанием их обладательницы. Или ее снисходительным безразличием к моей тусклой и бесполезной персоне.

– Не обижайся, но ты ханжа, – продолжила Настя скучным голосом диктора, которого обязали вести неинтересную передачу. – У тебя есть желания, с которыми ты борешься, но при этом ты имеешь что-то против других, которые тоже борются со своими желаниями, хотя при их менталитете сдерживаться труднее. Но между вами есть разница. Ты ждешь, что желанные обстоятельства свалятся на тебя манной небесной, а парни, о которых мы говорим, нужные обстоятельства создают сами. При этом ими ничего не берется в расчет. Потому им иногда улыбается удача.

«Удача». Фу.

– Всего лишь приятное вознаграждение за проявленное упорство? – Я скривил губы.

– С твоей точки зрения – всего лишь, а со всех других – заслуженная награда за рыцарство, которого, например, от тебя в жизни не дождешься.

На несколько томительных мгновений мы умолкли. Одну песню без паузы сменила следующая.

– Эй, друг, моя очередь. – Кто-то из ребят южного разлива оттеснил меня в сторону, оторвав текучие прелести и беспардонно перевесив их на себя.

– Здесь не очередь за пряниками. – Разговор с Настей вызвал множество мыслей и разбудил не самые лучшие эмоции. Я почувствовал, как сами собой сжались кулаки.

– Имеешь что-то против? Выйдем, поговорим?

Прямой мутноватый взгляд сообщил, что собеседник хорошенько принял на грудь. Ему хотелось приключений, все равно каких.

– Султан! – последовал окрик Гаруна.

Он продирался к нам сквозь расступавшиеся парочки. Сзади мелькнуло побелевшее лицо Мадины.

– Ничего, – вдруг сказала Настя, обнимая самоназначившегося кавалера, – все нормально, это поставит в нашей беседе нужную точку, правда?

Она повисла на другом, который проявил больше упорства и нахальства в достижении цели, а глаза все еще глядели на меня.

– Да. – Я отвернулся.

Делать нечего, дама сделала выбор, и возможный конфликт самцов умер на корню. Я вернулся к старой истине: с чем невозможно бороться, то нужно принять, и на душе, если постараться, станет спокойно. С чем или с кем я мог бороться здесь? Только с недотепистым собой, ханжой, как сказала Настя, который ничего не предпринимает, а лишь трусливо мечтает, чтобы мир танцевал под его дудку. Так не бывает. В результате мир выбирал чужие дудки.

В голове зазвучала песня, которую часто слушал папа: «Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?»

Соперник с ухмылкой уносил в чувственный транс бывшее недавно моим достояние государства, его золотой запас, отданный теперь в чужие руки. Сам золотой запас нисколько не возражал. Как сказал бы в таком случае мой победивший противник – абыдна, да-а.

Да. Обидно. До чертиков. Но… чтобы изменить мир, начинать нужно с себя, и в следующий раз переходящее знамя красоты и соблазна попадет к кому надо. Впрочем… а надо ли такое оно конкретному кому надо?

Оставив вопрос нерешенным, я шагнул к дивану. Меня догнал Гарун:

– Все хорошо?

– Чудесно.

Когда с кем-то дружишь, внимания на национальность не обращаешь. Даже вопросом таким не задаешься, удивляясь, когда посторонний начинает выискивать проблему. Нет здесь проблемы. Будь человеком, живи по совести, и наплевать, что написано в анкете или какого цвета кожа. Мы с Гаруном доказывали это примером. К сожалению, кроме совести у людей имелись родственники, а в их присутствии однозначные понятия становились расплывчатыми.

– Не принимай близко к сердцу, – сказал Гарун. – Султану нравится Настя, а ты ему карты путаешь.

– Я?! Чем?

– Хотя бы тем, что тебя она не боится.

Я поглядел на танцующую парочку. Настя со смешками отбивалась от бесстыдно гулявших по ней волосатых щупалец, в глазах вместе с весельем мелькал легкий страх. Будто она укрощала необъезженного жеребца.

– А он пробовал меньше распускать руки? – буркнул я.

– Некоторым девчонкам это нравится.

– Мне казалось, что Настя интересует тебя.

– Интересовала, но сейчас на стороне роскошный вариант наклевывается, и сокурсницы лишь отвлекают. – Гарун огляделся. – Хочешь, еще с кем-нибудь познакомлю?

Неужели я выгляжу столь жалким, что всем хочется меня облагодетельствовать?

– Спасибо, я сам.

В кармане друга затрезвонило. При взгляде на телефон его лицо посерьезнело, он обернулся к землякам, вылетело несколько непонятных слов. Бросив партнерш и прочие занятия, все кавказцы ринулись в прихожую. Возникшая рядом Мадина не слышала начала фразы и переспросила брата по-русски:

– Что случилось?

– У Шамиля проблемы с…

Покосившись на меня, он не закончил фразу.

Шамилем звали неуемного родственника, он тоже был студентом, но почему-то не удосужился почтить присутствием сегодняшнее мероприятие. Впрочем, я был только рад. Из-за таких Шамилей нормальные ребята вроде Гаруна скопом зарабатывали репутацию подонков. В семье любого народа есть пена на волнах огромного моря, которую видно в первую очередь. За границей о россиянах судят по выходкам богатеньких мажоров и по пляжно-алкогольному быдлу, а у нас о кавказцах – по таким, как Шамиль. Он попал в очередной переплет, и требовалась помощь других, нормальных, чтобы вытащить из передряги, в которой, наверняка, он оказался по собственной воле. Тоже традиция – своих надо спасать потому, что они свои, какими бы ни были. «Наших бьют» – не кавказское изобретение, но на Кавказе возведено в абсолют.

Все присутствовавшие на вечеринке парни деловито одевались-обувались, а на меня старательно не обращали внимания.

– Могу чем-то помочь? – бросил я понесшемуся к выходу Гаруну.

– Не в этом случае. Ты же понимаешь.

Да, я понимал.

Дружба началась давно. В далеком южном городке наши семьи жили на одной лестничной площадке. Моих бабушку с дедушкой туда забросила судьба в лице ЦК КПСС, в перемешивании многонациональной страны создававшей единый советский народ. В расчеты вкралась ошибка, и началась такая «дружба народов», что всем поплохело. Когда последствия «дружбы» угрожали моей семье, соседи-дагестанцы предлагали провести ночь у них. В ответ на появившийся в первый раз вопрос «Почему?» они отводили глаза – на эти ночи планировались погромы по национальному признаку. Предупредить и защитить русских старались многие из местных. Впрочем, серьезных инцидентов в нашем городе не случилось, глобальные неприятности ушли в прошлое, а настоящая дружба осталась.

Сначала мы играли дома, а после прибавления в обеих семьях игры переместились во двор. Гарун нередко спасал меня от уличной шпаны, которая смотрела на форму носа, а не на внутренние качества. Бывало, и я вступался за приятеля, когда происходило наоборот, и чужих не устраивала именно высоко задранная планка его принципов, мешавших поступать с другими по-старобасенному «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Тогда нам доставалось обоим, а дружба с каждой передрягой крепла все больше.

После рождения сестренки мои родители стали искать работу в центральной или северо-западной России. Мы переехали в тихий городишко, откуда я вскоре отправился на учебу в областной центр. Переписка с другом продолжалась. Через некоторое время Гарун поступил в один институт со мной, мы вновь оказались вместе, и помогать другу выпутываться из ситуаций, когда местным не нравилась его форма носа, довелось уже мне. Ситуация перевернулась.

Мы были как братья. Без «как». Братья. Когда вдвоем. Если же Гарун оказывался в окружении земляков… Внешне ничего не менялось, но я отчетливо видел, как дань зову крови не дает ему быть собой. Сейчас он умчался защищать своих, путь даже неправых. Я остался. Это не моя война. А если моя, то сегодня я вряд ли выступил бы с другом плечом к плечу.

Музыкальный центр по-прежнему завлекал красивой мелодией, но настроение сломалось. Танцы, как развлечение, отпали – единственным представителем сильной половины человечества остался я, а своим кавалером ни одна из девиц меня не видела. За исключением Мадины. А ее своей дамой не видел я.

Предпочтя пассивное наблюдение ненужной активности, я опустился на одно из освободившихся мест. К этому времени большинство девиц было навеселе, некоторые настолько, что не заметили массового исхода кавалеров. Они с трудом водили глазами в поисках места, где бы свить временное гнездышко умученным танцами и алкоголем телам. «Продолжение банкета» требовалось считанным единицам, а главной пантерой в стае ненасытных хищниц оставалась Мадина.

– Предлагаю сыграть в твистер.

На месте недавних танцев немедленно расстелили простыню с рядами разноцветных кружков.

– Кваздапил, чего в стороне сидишь? Иди сюда, самое веселье начинается.

– Не любитель я таких развлечений.

– А кто тебя спрашивает, любитель ты или не любитель? – Мадина встала надо мной в грозной позе «руки в боки». – Ты кавалер и обязан развлекать девушек. А-а, ты предпочитаешь смотреть? Такое право нужно заслужить!

– Минералка закончилась, – донеслось из-за стола. – Вообще.

Меня подбросило:

– Сейчас схожу.

При этом я так посмотрел на заводилу, что она хмыкнула:

– Не задерживайся. И не исчезай, а то пожалуюсь брату, что ты бросил нас на произвол судьбы. А вдруг что-то случится?

К концу речи я уже выходил на лестничную площадку.

Уличные ларьки недавно снесли, пришлось бежать в ближайший круглосуточный павильон. Пересчитав наличность, почти на все деньги я набрал лимонадов и минералки. В отличие от чисто мужских собраний, где на столах первой исчезает именно алкоголесодержащая составляющая, к совместным посиделкам мужчины подходили основательнее. Спиртное закупалось с запасом, а про воду во всех ее видах, как правило, забывалось, что в очередной раз подтвердил сегодняшний вечер.

Вернувшись, я изобразил курьера:

– Минералку заказывали?

Мне улыбнулись – те, кто сумел меня заметить. Остальные были заняты. Похожие на горстку муравьев, потревоженных наступившим на их жилище туристом, они превратились в единую кучу-малу – налезали и подныривали, изгибались и вывертывались, просачивались и тонули в цветной груде тел и переплетенных конечностей. Мадину задавили и потеряли где-то внизу, прижав и перекрутив, словно она резиновая. Виды, честно говоря, для мужского взгляда открывались аховые.

Голос ведущей объявил следующий ход, Мадина взмолилась:

– Не-е-ет! Я не могу порваться по такому глупому поводу, прошу пощады!

– Кваздапил, помогай!

Я отыскал глазами источник звука. Это была Настя, она не участвовала в игре, ее страдальческий взгляд указывал на одну из подруг, перебравших спиртного.

– Надо отвезти Теплицу домой.

Люська Теплицына с логичным прозвищем Теплица была, как говорится, в отрубе. Прежде чем отключиться, она изгадила себя сверху донизу, отторгнутое организмом попало на платье и под него. Безобразное зрелище. Настя оттирала налипшее тряпками, которые ей подносила носившаяся по комнатам Хадя.

– Говорила же ей не мешать, – умудренно качала головой одна из собутыльниц.

– Нужно уметь вовремя остановиться, – значимо кивала вторая, отхлебывая из очередного стакана.

Общими усилиями ничего не чувствовавший полутруп привели в сносное состояние, поставили вертикально и обернули курткой. Затем все отошли, а получившийся «сверток» оказался у меня в руках. Настя недоверчиво покосилась:

– Донесешь?

– Не переживай, – буркнул я.

Теперь посмотрим, кто здесь рыцарь.

Из яркой бабочки Люська превратилась в серую куколку. Точнее, в неустойчивую тряпичную куклу. Мне помогли взвалить ее на спину, болтавшаяся голова врезала по моему затылку и даже не охнула. А я охнул. Из глаз посыпались искры. Пришлось двигаться осторожней – от следующего удара легко потерять равновесие, а падение чревато физическими и моральными проблемами как для меня, так и для ноши, которой сейчас это, конечно, безразлично, но позже, зуб даю, мне все припомнят. Да и перед девчонками стыдно, если с таким простым делом не справлюсь. Кому интересен молодой человек, который девушку на руках носить не умеет?

Мы вышли на улицу – я, мой груз и Настя, помогавшая доставить непутевую подружку до места. На то, что я сделаю это в одиночку, она, несшая две сумочки – свою и жертвы алкоголя – не надеялась.

– Ты куда? – уставился недоуменный взгляд на то, как я направился к остановке. – Такси возьмем.

– Пока вызовем, пока приедут…

– Звонить не будем. Поймаем.

В позе классической соблазнительницы – выпятив фронт, оттопырив тыл и чуть выставив одну ножку – Настя вышла ловить попутку. Я покраснел. Не от нескромного вида, хотя, будь я водителем, непременно обратил бы внимание. Правда, не факт, что взял бы на борт. Сочетание таких факторов, как поздний час, темнота, голоногая красотка в коротком платье, которую сопровождает приятель, на чьих плечах в полном неадеквате покоится еще одна возможная пассажирка – все это решало вопрос о подвозе очаровательной незнакомки не в ее пользу.

Краснеть мне пришлось по другому поводу.

– У меня… – я едва совладал с голосом, – с собой денег нет.

Настя хмыкнула:

– А еще в кавалеры набивался, выяснял, чем настоящие мужчины берут.

– Деньгами? – ядовито куснул я.

Настя передернула плечами:

– Умением решать проблемы.

– Для этого и нужны деньги.

– Для этого нужны голова и желание. Отсутствие денег – тоже проблема, которую нужно уметь решать.

С провокационным мнением хотелось поспорить, но дальше прозвучало:

– Успокойся, у меня есть, чем расплатиться.

– Не сомневаюсь, – презрительно выдавил я под нос.

Дискуссии вести расхотелось.

Из темноты улицы выдвинулась фигура, и мы умолкли, пока темный силуэт не приблизился.

– Проблемы? – раздался гортанный голос.

– Султан? – Настя всплеснула руками. – Напугал.

– А Гарун где? – поинтересовался я.

Меня Султан проигнорировал, он ответил Насте, но именно на мой вопрос:

– Наши скоро подъедут. Проводить?

Его покачивало. То ли хорошо поддал, то ли обкурился. По причине невменяемости его, наверное, не взяли с собой, а вместо выезда на «стрелку» отправили прогуляться. В критической ситуации от таких вреда больше, чем пользы.

Настя переводила взгляд с него на меня, выбирая меньшее зло, и, наконец, выдавила:

– Спасибо, не надо.

– Не обсуждается.

Настя настояла:

– Мы с Кваздапилом справимся.

Даже Султан понял, что ее ответ – от боязни остаться с ним наедине. Мутный взор остановился на безвольном мешке на моем горбу. Мысль забрать ношу, чтобы остаться единственным кавалером, не прошла – его не удержали бы ноги. Идея сменилась на более трезвую. Султан шагнул к краю тротуара.

– В гости не напрашиваюсь, но бросить в беде не могу. – Он поднял руку в голосующем жесте. – На улице ночь, всякое бывает. Довезу до подъезда, чтобы ничего не случилось.

Ага, до подъезда. Вспомнилась недавняя отповедь Насти: «Они сами создают обстоятельства, при этом ничего не берется в расчет. Потому им иногда улыбается удача. Заслуженная награда за рыцарство». А может, ну ее, эту Настю, к рыцарям? Пусть едут тепленькой компанией, скатертью дорога.

К нам свернул темный седанчик. Ни покачивавшийся Султан, ни моя заплечная ноша хозяина не смутили, стремление заработать пересилило инстинкт сохранения жизни и транспорта. В приоткрывшемся окошке пассажирской двери показалась голова изогнувшегося к клиентам шофера:

– Куда едем?

– До площади, там покажу. – Настя распахнула для меня заднюю дверь машины.

Султан взялся за ручку передней дверцы, но был отодвинут скользнувшей туда Настей:

– Султанчик, в следующий раз, хорошо?

Тот шагнул на асфальт перед машиной:

– Подождите.

Я даже взмок, подумав, что настойчивый кавалер устроит дикую заварушку или, как минимум, втиснется к попахивавшей Люське.

Обойдя машину, Султан постучал в окно водителя, в приоткрывшуюся щель упала купюра:

– С ветерком и без проблем, ясно?

Когда одинокая фигура скрылась вдали, Настя выдохнула.

– Пронесло. Теперь налево.

Последнее предназначалось водителю. Тот спокойно рулил, обстоятельства и запах его не смущали – видимо, плата покрыла неудобства. У одной из высоток в спальном районе мы вышли, скользкое тело вновь заняло место на моей спине. В лифт скривившаяся Настя заставила себя войти вместе с нами.

Звонок в нужную квартиру ничего не дал.

– Постучи, – сказала Настя.

Я постучал.

– Сильнее стучи.

Железная дверь едва не треснула под моим кулаком. Опять ничего, кроме пожилой соседки, чья недовольная физиономия выглянула из противоположной двери. Настя осведомилась:

– Не скажете, Люсины родители дома?

– Павел Евграфович с Ольгой Георгиевной на юг уехали. – Соседка презрительно задрала подбородок. – Этой шалаве квартиру оставили. Надеялись, что у нее совесть проснется. Просыпаться там нечему!

Соседская дверь с грохотом захлопнулась.

Настя порылась в сумочке подруги. Два ключа со связки подошли, замки поочередно клацнули, перед нами раззявилась черная пасть прихожей.

– Вноси, – приказала Настя. – Клади здесь, в коридоре.

Загорелся свет. Мы разулись и разули подопечную.

Квартира Теплицыных выглядела богато: мебель – новая, стены украшены тарелками с росписью, африканскими масками, индейскими талисманами из перьев и другими, большей частью заграничными, сувенирами. Прихожая продолжалась как небольшой коридор, он упирался в ванную и туалет, а по сторонам находилось две пары дверей. На кухню и в зашторенную гостиную приглашали открытые створки, а другие две комнаты (видимо, спальни) были прикрыты.

Еще вчера я мог лишь фантазировать на такую тему: одни в квартире с чарующей соблазнительницей, которая смущала взоры всех мужчин от мала до велика. И вот все на самом деле. Но то, как оно происходило, с мечтами категорически не совпадало.

Я помог избавить Люську от куртки. Настя отбросила куртку в сторону и взялась за низ Люськиного платья:

Приподнятое за подмышки тело безучастно принимало все, что с ним делали.

Стянутое через голову платье вместе с курткой отправились в пакет, затем Настя включила воду в ванной и деловито оглядела оставшуюся в нижнем белье подругу. На Люське с ног до головы отчетливо проступали пятна невероятных вида и аромата.

– Поднимай.

– Что ты собираешься?..

– А что предлагаешь?

– Пусть проспится. Увидит себя утром – сделает выводы. Если найдется чем.

– А если бы тебя бросили таким грязным и вонючим?

Я брезгливо поморщился.

– Думаешь, застрахован, и с тобой ничего подобного не случится? – в голосе Насти лязгнул металл.

Да, я думал именно так. Напиваться до скотского состояния – не мое, поэтому – как, если никогда?

Наверное, Настя прочитала ответ по лицу.

– Не зарекайся, – буркнула она тихо. – Помогай.

Аккуратно подхватив Люську под спину и колени, я перенес сползавшее из рук скользкое тело в ванную комнату. Опущенная в набиравшуюся воду прямо в белье, Люська не реагировала на новые обстоятельства. Сколько же она выпила и чего? За столом большинство пило привезенное с Кавказа домашнее вино, от него так не развезет. Люська же или пришла подшофе, или налегала на что-то более крепкое.

Настя нагнулась к беспросветно отсутствовавшей подруге, чтобы расстегнуть запачканный лифчик. Ее собственное короткое платье открыло бедра почти целиком, прорисовав все скрытое и вновь вызвав к жизни больную игру воображения.

Настя резко обернулась:

– Чего встал?

Видения рассыпались, искромсанные неприятным тембром.

– Я еще нужен?

– А сам как думаешь?

Не знаю, что это означает на женском языке. На всякий случай я вышел за порог ванной комнаты, краем глаза следя, как в искушающем наклоне Настя лишала приятельницу предпоследнего прибежища скромности. Запятнанный лифчик отлетел и со звонким чваком шмякнулся на пол. Поддерживая под голову, чуткие руки омывали безразличную к происходившему Люську – бережно, ласково, как хрупкую драгоценность. Если Настя чувствовала мое визуальное присутствие, то никак на это не реагировала. Дело дошло до нижней части белья. Пара неудачных попыток закончились встречей Люськиного затылка, а затем лица с эмалированным чугуном.

– Ну где ты? – принесся недовольный оклик. – Подними.

– Э-э… Теплица не будет потом возмущаться, что я…

– Еще слово, и возмущаться буду я – здесь и сейчас!

– Возражения признаны убедительными, вопрос снят.

Я продел кисти под безвольно болтавшиеся руки. Настя снисходительно поглядывала на меня, опершись о ванну и немного помогая в меру возможности. На лице у нее было написано такое невероятное ехидство…

Не хватало еще, чтобы казалось, будто я специально Теплицыну лапаю. Нужна она мне, как лосю вешалка. В жизни бы на такую не позарился, тем более в безответном состоянии. Я – за отношения, наполненные чувствами, а пьяная кукла в моих руках – просто кукла, ничего больше. Ничем не лучше резиновой. Живая – в теории. На практике – куль с костями, причем довольно тяжелый.

Отведя взор от вылезших в неприличном любопытстве чужих прелестей, вместе с хозяйкой не понимавших происходившего, я собрался с силами и резко выдернул Люську из водяного плена…

Волна брызг окатила не успевшую увернуться Настю. Она резко обернулась, в меня всверлились глаза разъяренной ведьмы, готовой не только немедленно превратить в крысу, но тут же сожрать вместе со шкуркой, хвостом и когтистыми лапками.

– Прости… – Я едва не развел руками, отчего Люська почти грохнулась обратно в ванну.

Как можно не очнуться, когда с тобой такое творят – не понимаю. Однако, Люська не очнулась.

– Думать надо, прежде чем делать! – злобно, но вменяемо сообщила Настя.

– Хороший совет. Все бы ему следовали, мы здесь не корячились бы.

Настя больше не боялась намочиться, моими усилиями это стало бессмысленно. Она стянула с вертикально провисшей жертвы остатки, текущие ручьем трусики отправились в ванную, меня настиг окрик:

– Чего столб изображаешь? Не то время и место. Подними ее над ванной и держи.

Легко сказать. Но я постарался.

Люська была омыта из душевого шланга. Вокруг летели брызги, на такие мелочи Настя внимания не обращала.

– Теперь не жалеешь, что не поменялся с Султаном? – На меня вскинулся смешливый взор.

– Не переводи стрелки.

Настя не поняла.

– Объясни.

– Выгодоприобретателем ситуации ты выставляешь меня, на самом же деле мое присутствие нужно тебе. Окажись на моем месте Султан, и помощь понадобилась бы другая.

– Слишком много о себе воображаешь.

– Можно поменяться, еще не поздно. Один звонок Гаруну с просьбой и адресом, и через пять минут твой приятель будет здесь.

– Он не мой приятель.

– Делаем вывод: в данный момент мое общество приятнее и надежнее.

В Настиных глазах мелькнуло что-то несогласное, в стиле, что небольшая опасность только бодрит, но дальше пикироваться со мной она не стала. Висевшим на двери полотенцем Настя вытерла тело подруги, то и дело выскальзывавшее у меня из рук, затем выжала белье и побросала его в пакет с тряпками, некогда носившими гордое имя одежды.

– Чего встал? – Ядреным боком Настя толкнула меня в сторону выхода – Тащи ее в спальню.

Я перехватил Люську под колени и спину и поднял, приняв на грудь.

Ощущения мне понравились. Большинство женщин мечтает, чтобы мужчины носили их на руках. Вопреки желанию и даже не подозревая об этом, Люська Теплицына очутилась в моих объятиях – в настолько бесстыжем виде, что, когда очнется, боюсь, мне несдобровать. И все же, именно я сейчас был тем могучим и единственным, кто позаботится и не даст в обиду, кто обогреет, успокоит и защитит от жизненных невзгод. Картина маслом: рыцарь со спасаемой красавицей на руках. Запечатлеть бы эту сцену на камеру…

Ни в коем случае. Что-то воображение расшалилось, словно мне жить надоело.

– Ты чего опять остановился? Новую пакость задумал? Я же сказала – в спальню!

– В какую? – Я качнул подбородком на две одинаковых двери.

С недовольно поджатыми губами Настя бросила пакет с Люськиными тряпками в стоявшую рядом со стиральной машинкой корзину для грязного белья, вышла и нажала на ручку ближайшей. Дверь отворилась.

– Сюда. Родительская заперта.

– Я же не знал.

– Мог попробовать.

Интересно, как она это себе представляла.

– Если бы руки были свободны, – сказал я.

– А ты не жалуйся, – с непонятной злостью прошипела Настя. – Ты радуйся. Согласись, не часто держал в руках такую красоту?

Я отвел взгляд.

С девушками мне, как правило, не везло, а с такими, как Настя и Люська-Теплица, особенно. Мы с ними обитали в параллельных мирах. Мой мир мне нравился, но у него был недостаток. В нем не было ярких девушек вроде Насти и Люськи.

«Не часто держал в руках такую красоту?» – спросила меня Настя. Не часто. Но красота – понятие относительное. Например, Настя красива, никто не поспорит, но бочку меда портило и снабжало неприятным душком потребительское отношение к парням. В то же время, в кругу однокурсников Настя не считалась доступной или чрезмерно ветреной. У нее получалось оставаться независимой и даже самодостаточной, хотя я не думаю, что это ее радовало. Разговор о парнях, которых судьба награждает за роль ведущего в отношениях, и явный интерес к Гаруну сказали мне больше, чем Насте хотелось. Красота, к сожалению, не равна счастью, это как, например, «синее» и «короткое» – оба понятия служат для описания, но описывают разное. Синее может быть коротким, но не все синее обязательно короткое. Чаще наоборот. Сейчас я, конечно же, имею в виду не синее и короткое.

А упомянутая для подначки «такая красота», которую я вряд ли часто держал в руках, то есть Люська Теплицына, относилась к тому же разряду синего, всеми силами старавшегося укоротиться. Люська могла бы работать моделью, ее лицо и фигура вызывали, в зависимости от пола глядевших, восхищение и зависть, а умопомрачительную пятую точку наш сокурсник Игорь почитал за отдельную личность, за глаза обращаясь именно к ней и называя «мадам Сижу». Многие посмеивались, что у мадам Сижу мозгов больше, чем у оборотной стороны медали – у самой Люськи Теплицыной. Люська давно могла жить отдельно – на съемной (за собственный или спонсорский счет) квартире либо замужем, воспитывая к этому времени пару-тройку детей. Добавлю: в ее годы и, главное, с ее внешностью. Но замуж не звали или звали не те, а снимать жилье за свои деньги казалось ей глупостью. И содержанкой выглядеть не хотелось – где-то глубоко внутри у Теплицы еще теплились зачатки совести. Впрочем, я могу ошибаться, и, наверное, она просто боялась, что свалившаяся свобода превратит ее жизнь и жилье в проходной двор.

С мужским полом Люське не везло. На писаную красавицу со склонностью к «хочу всего и сразу» мужики шли косяком, но не воспринимали ее всерьез. В нужный момент срабатывал древний инстинкт, заставлявший гулять с красивыми, а в жены брать надежных, и претенденты тихо исчезали. Через некоторое время на аукционе щедрости выявлялся новый победитель, и сногсшибательную (особенно на взгляд с кормы) яхту «Теплица» фрахтовал для приятного путешествия очередной олигарх местного разлива.

В ненакрашенном виде Люську мало кто видел. Я попал в число «счастливцев» и отныне при встрече буду воспринимать ее по-другому. Лицо оказалось не картинкой из глянцевого журнала, а обычным лицом: прыщики, следы от шрамов на висках и на скулах, темный пушок под носом… Как бы развидеть увиденное? Захотелось вернуться в состояние блаженного неведения.

В то же время, Настя права – Теплицына, несмотря ни на что, оставалась очень красивой внешне, об этом кричала каждая ее отдельная часть: узкая талия, оттопыренный пышный зад, изящные руки, стройные ноги, высокая грудь… Даже больше скажу: груди, поскольку мой взгляд искоса прыгал то на одну, то на другую. Это и заставило Настю выдать вышеуказанную сентенцию.

– Красота – в гармонии, – объявил я, проходя в темную комнатку. – Сейчас это определение не работает.

– Не работает у него, понимаешь, – пробурчала Настя под нос. – Посмотрим еще, у кого что и как работает. Красота – она и в Африке красота.

Спорить не хотелось, горбатого могила исправит, а красивую женщину, всеми превозносимую и восторженно убеждаемую в постоянной желанности, не переубедить логикой. Пусть каждый останется при своем мнении.

Привычным жестом, говорившим, что она часто бывала у Люськи в гостях, Настя провела по стене рукой, включился неяркий боковой светильник. Опередив медленно шагавшего меня, она сдернула с широкой кровати покрывало, а потом и одеяло:

– Клади сюда. Я сейчас.

Люськина спальня выглядела современно, выполненная в простовато-дорогом стиле минимализма. Кроме кровати здесь были только компьютерный стол с приставленным стулом на колесиках и тумбочка у изголовья. Вещи прятались за сдвижными зеркалами шкафа-купе во всю стену, три других стены покрывали серые обои с эстампами в черно-белых рамках. Люстру заменяли точечные светильники, на полу лежал махровый ковер. Идти по обнимавшему ступни высокому ворсу было безумно приятно, создавалось ощущение, будто под ногами теплая трава.

Единственное яркое пятно в однотонно-серой гамме составляла простыня, открывшаяся при откидывании покрывала. Она оказалась очумело-розовой, даже глаз резало. Ну и вкус у Люськи. Собственно, под стать поведению, то и другое вырвиглазно и немного неприятно. Это, конечно, с моей точки зрения. Кому-то, наверняка, нравятся именно такие и именно такое.

Я разместил покрывшуюся пупырышками вялую звездочку на постели, одну за другой ловя бессмысленно валившиеся конечности и укладывая в приличную позу спящего человека. Даже подмышки взмокли от усердия. Когда, наконец, безобразно откровенная в своей наготе Люська со всеми удобствами упокоилась на розовом ложе, я укрыл ее одеялом, поправил голову на подушке и обернулся на звук: вернулась Настя. В ее руках победно взвились фломастеры:

– Ты же хотел, чтобы Теплица утром осознала свое моральное и физическое падение? Раскрасим ее под хохлому! – Золото кудрей качнулось в сторону не подозревавшего о людоедских планах бессловесного создания. – Или напишем на ней все, что думаем о сегодняшнем поведении. Или… – Настя засмеялась, представляя. – Просыпается она такая утром, подходит к зеркалу, а на животе жирная надпись с уходящим на задницу окончанием: «Здесь был Кваздапил»! Нет, только на заднице, чтобы сама не увидела, а потом узнала от других. Вот будет потеха!

– Не надо.

– Боишься сказать непутевой подружке, что о ней думаешь?

– Не хочу причинять другим людям лишние неприятности. И не буду.

– Поэтому ничего в жизни не добьешься. – Настя сверкнула свинцово-серыми очами, златогривая голова чуть не с презрением отвернулась. – Боязнь неприятностей – первый признак мелочности. Трусливые душонки, которые прячутся от жизни под благородным прикрытием непричинения зла, творят зло своим невмешательством, причем зло гораздо большее.

– Трусливые душонки?.. – глухо повторил я.

Надо было отправить ее с Султаном. Я, конечно, не злопамятный, но, как добавляет расхожая фраза, зло помню хорошо, и память у меня хорошая.

Настя сама признала однобокость заявления, меня вновь обаяло лицо с милыми ямочками:

– Не парься, я говорю образно. Не хочешь участвовать в эротическом боди-арте – не буду настаивать. Потом сам пожалеешь. А вообще я благодарна тебе за помощь, хоть и несу всякую чушь. Спасибо.

– Пожалуйста.

Два разновысотных мокрых создания стояли друг против друга в обжигавшем интимностью полумраке и глядели прямо в глаза.

– Прости за то, что наговорила, не думая.

– Да ладно…

– Нет, правда.

– Любой бы…

– Не любой. – Серый взгляд прожигал насквозь, превращая мозги в шашлык, а сердце в отбивную, от которой невидимые зубы откусывали по кусочку. – Далеко не каждый согласится помочь беспробудной засранке, которую ненавидит всеми фибрами души – я же вижу, не отнекивайся. Тебе претит вид пьяной девушки, даже такой симпатичной. Ты ни разу не взглянул на Теплицу с желанием. Я наблюдала. Ты молодец.

– Это не девушка, – я указал взглядом в сторону кровати, – это труп. А я не некрофил.

– Не некрофил – это хорошо, не люблю извращенцев. Тогда кто? Закомплексованный зануда, затурканный маменькин сынок, компьютерный задрот, робкий провинциал, который никогда не видел женщину ближе чем на картинке?

– Пожалуй, мне пора.

Настя перекрыла выход.

– Снова обиделся? Вспомни наш разговор о кавказцах. Если у тебя есть желания – говори о них, тогда и только тогда тебя услышат. А ты молчишь и делаешь вид, что тебе все равно. Если ты не гонишься за популярностью у противоположного пола, то попадаешь в один из вариантов, которые я перечислила. На правду не обижаются. Если ты не один из списка, то кто? Гей? – Перекрещенные руки в одно движение скинули с плеч бретельки мокрого платья. – Дай руку. Руку, я сказала!

Мою пятерню припечатали к белому счастью. Настя задумчиво помяла ее прижатой сверху ладонью.

– Нет, ты не гей. Впрочем, это я еще в танце почувствовала. Может быть, ты игрок?

С пылающими ушами я оторвал руку от улыбавшейся собеседницы, игравшей со мной, как коррупционер с жаждущим начать маленький бизнес просителем.

– Именно, – с жаром заявил я, – игрок. Но не такой, как другие, для которых отношения – спорт. Пьедесталы, результаты, командная игра и передача по эстафете – не мое. Ненавижу чужие игры, где меня считают пешкой, и вообще любые грязные игры. В другие играю с удовольствием.

– С удовольствием, говоришь?

Настя достала колоду карт. Я даже не заметил, откуда. Видимо, глаза не туда смотрели.

– В какие игры умеешь?

– В «подкидного».

Полненькие щечки сморщились, отчего даже ямочки на них стали просто дырками.

– Нудно и долго. Давай просто по одной карте, у кого выше – тот победил. В американку.

Я судорожно сглотнул.

– То есть, на желание?

– Боишься?

– Я?! – Девушкам не надо бы говорить такое парню в глаза. Даже зло взяло. – А ты?

Настя фыркнула:

– Не боюсь.

– Я тем более.

– Значит, играем. Налей. – Мах золотой гривой указал в сторону кухни.

Желание дамы – закон.

Кухня была обычной. От той, что у меня дома, она отличалось только размерами и количеством встроенной техники. Вправо от входа буквой «г» вдоль стен стояли и висели шкафчики, а левую стену занимали холодильник и стол с мягким уголком. В холодильнике нашлась открытая бутылка вина, я принес ее и два бокала к ковру, на котором с удобством расположилась Настя. Пол – правильный выбор, когда игроки похожи на мокрых куриц. Я с удовольствием опустился на пушистый ворс.

С поднятым бокалом Настя повела плечами, это вызвало колыхание предоставленных гравитации красноносых колобков. Жуть. Чарующая, манящая, невыносимо зовущая к безумствам. Вот так они это делают с нами, красивые женщины, ррраз – и на крючке. Подсекай. Кто бы ни был, если он самец – значит, пойман. Отныне он просто карась на леске, что тянет теперь в банку с другими такими же карасями, выпучившими глаза и задыхающимися без воздуха. Однако… Гм. Обычно рыбак – мужчина.

– Небольшое уточнение по условиям. – Я прикрыл глаза в попытке сосредоточиться. – Желания не должны касаться учебы и материально затратных тем, в остальном располагай мной и моими умениями как заблагорассудится.

Настя едва не уронила бокал:

– То есть, ты не будешь делать за меня дипломную работу?

– Почему так уверена, что выиграешь?

– Совершенно не уверена. Если проиграю, я бы за тебя сделала без проблем, потому настаиваю.

– Когда понадобится помощь, просто скажешь, и я в твоем полном распоряжении. Считай это обязательством. А на учебу и деньги не играем.

Бокал в руке Насти задумчиво покачался в воздухе, затем потянулся ко мне, намекая, что хочет чокнуться:

– Черт с тобой. Кваздапилом был, кваздапилом и помрешь. За победу!

По квартире разнесся хрустальный звон.

– Чудесный тост. – Я отпил глоток, отставленный бокал занял место на полу как можно дальше. Не люблю разбитого и опрокинутого.

Настя с презрением отследила мою предусмотрительность.

– С желанием, думаю, определился?

Будто под дых ударили. Я сощурился, за ехидством скрывая волнение:

– Не только с одним, а целую стратегию выстроила, как сделать игру интересной. Твоя.

Из неуклюже перетасованной колоды вверх рубашкой легла на ковер первая карта, затем еще одна упала рядом с раздатчицей. Настя предупреждающе подняла руку:

– Договоримся: кто бы сейчас не выиграл, он велит обоим снять мокрое, чтобы не превратить его в грязное и замызганное. Нам в этом еще по домам идти. И только попробуй сказать, что возражаешь.

Я мечтать не мог о подобном желании, а его ставят условием! Внутри все взбурлило и заклокотало, поэтому с несусветным трудом удалось сделать голос сухим и серьезным:

– Принимается.

– Вскрываемся.

Настя перевернула свою карту:

– Восьмерка.

– Не возражаешь, если к оговоренному условию примажется маленькое дополнение: снимаем не сами, а один у другого?

Настя пожала плечами:

– Ты выиграл, решать тебе. И то, что фантазия, наконец, включилась, меня радует. Не все потеряно.

Она поднялась во весь рост и, облегчая мне работу, раскинула руки.

Кто бы сказал мне раньше, что снимать мокрое настолько приятно? Это самостоятельное удовольствие, отдельное от остальных. Как пить и есть. То и другое нужно желудку, но насколько разные ощущения! Одна за другой вещи отправлялись в угол, на линолеум, чтобы не пачкать ковер. После финального элемента, с которым я на миг замешкался, придерживаемая за руку Настя подобно Афродите вышла из пены будней в абсолютную свободу. По крайней мере, я воспринял так. Поэтически. Настроение резко поднялось, хотелось петь, танцевать, и даже пьяная соседка не смущала. Пусть себе спит. Покрепче. И подольше.

Оставшись в божественном ничего, Настя проделала со мной то же самое. Прямой намек организма на желание, которое я буду загадывать, вызвал загадочную улыбку. Джоконда, понимаешь. Если у сегодняшней ночи имеется не единственный вариант завершения, то не знаю что думать. Пока же думалось только о нашем виде (в основном о сказочном Настином), о наших желаниях (в основном о природно-нескрываемом моем) и о возможных каверзах напарницы, которая уже демонстрировала богатство воображения. Желание, аналогичное тому, что сводит судорогами мои мозги и прочие части тела, с ее стороны не прозвучит, это понятно. Потому любопытно, чем мне придется расплатиться.

Настя медленно тасовала колоду.

– Раздаем по очереди или доверишь мне? – спросила она. – Я, например, мужчинам не доверяю, каждый второй – шулер, а каждый первый норовит смухлевать.

– Нет проблем. Раздавай.

На ковер вывалились две карты.

– Десятка, – сказал я.

Настя перевернула свою.

Она задумалась.

Пауза длилось нестерпимо долго, я почувствовал себя в аду на сковородке.

– Ты же сказала, что все решила.

– Решила, но как заставить тебя сделать то, чего не хочешь? Ладно, забудем про фломастеры. – Настя сходила за сумочкой, рядом со мной на ковер упал вынутый тюбик помады. – Желаю, чтобы ты написал вдоль всей Люськи свое имя большими буквами, а затем слизал. Ни учебы, ни денег желание не касается – значит, отмазаться не сможешь. Прошу, мой рыцарь печального образа. К барьеру.

Настин взгляд крушил попытки сопротивления, как кувалда спичечный коробок, а указующий перст отправлял на подвиги. Подобрав тюбик, я отправился к мирно отсутствовавшей в этом мире сокурснице.

Из-под одеяла торчала вывалившаяся нога. Я аккуратно убрал одеяло в сторону. На розовом поле раскинулись горы, долины и овраги, не подозревавшие, как ими распорядилась лихая подружка.

– Писать имя или прозвище?

– Да кто помнит твое имя? Конечно, прозвище!

Первым делом я аккуратно вернул на место откинутую ногу. Теперь она, длинная, гладкая и прохладная, вновь лежала впритык ко второй, и мои чувства смущались не так сильно. Хотя, куда уж больше.

От двери в спальню ситуацией забавлялась ее создательница.

Я начал от выемки между ключицами. Среди выпучивших «глаза» удивленных грудей появились первые буквы: «Ква»…

– Крупнее! – прошипела Настя. – Не шпаргалку пишешь. А то заставлю переписывать – минимум десять раз, как в детстве, когда у детей почерк хромает. Кстати о почерке: пиши четче!

Я продолжил выводить: «З»… «Д»…

«И» пришлось рисовать уже около ямки пупка. Осталась всего одна «К».

– Не сокращай! Не «Квазик» пиши, а полностью!

– Не поместится.

– Вот уж неправда. – Настя искренне веселилась, заодно мстила за ненаписанный диплом. – Боишься, что в самый пикантный момент Теплица очнется?

Это действительно напрягало. Однако, признаваться не хотелось.

– У меня алиби: меня заставили. Все претензии к правообладателю желания.

– Как же я устала от умников. Давай слизывай последнюю букву и пиши как следует.

После того как Люську помыли, она не вызывала прежнего отторжения. Сейчас передо мной лежала спящая красавица, почти сказочная, если не приближаться к лицу. Главное, что требовалось от рыцаря – ни в коем случае не разбудить заколдованную деву. В любую секунду чары могли развеяться, тогда принцесса обратится в злую ведьму, и рыцарю настучат по тыкве. Самое обидное, что, будучи несправедливо обиженным, он не посмеет дать сдачи, потому что рыцари принцесс не бьют.

Помада размазалась языком по нежной глади, затем губами я тщательно впитал все лишнее. На очищенном холсте рука художника завершила начатое. С последней буквой, как я и предполагал, пришлось помучиться. Пульс из рваного перешел в сплошное стрекотание, грудь хотела взорваться и при выдохе могла сдвинуть паровоз. Простит ли меня Теплицына, когда узнает, каких заповедных кущ достиг предел моих художеств?

Не когда, а если. Не надо, чтобы она узнала. Я, конечно, не виноват, меня заставили, но объяснить это, боюсь, будет трудно.

С чувством выполненного долга я оглянулся:

– Отлично, переходим к основному этапу. Не отворачивайся, а то скрываешь самое прикольное, это же спектакль для победительницы, в конце концов. Лезь на кровать с другой стороны и приступай к самому приятному.

Если б не полумрак, мне никогда бы не решиться на подобное. Ночь и предвкушение делали свое дело, от двери подначивала соблазнительная зрительница, и мои колени продавили матрас рядом с Люськой. Ладони оперлись о покрывало. Голова, как у зверья на водопое, склонилась над молочной рекой с медовыми берегами.

– Молодец. Давай!

Поле для действий несравнимо превышало слизанную ранее «И». Лоб вспотел, язык конфузливо начал с верхней «К», хотя о стыдливости в сложившейся ситуации речи идти просто не могло. Ничего, выиграю – отомщу. Подвыпившая баловница настроена на долгое веселье, вот и повеселимся.

«В». Полет нормальный. Хорошо, что я писал острием помады, стоило надавить сильнее, и тогда не факт, что губы и язык справились бы. Для удаления улик пришлось бы снова тащить Люську в ванную.

При слизывании «А», утопленной в пологой ложбинке, то нос, то подбородок касались мягкого окружения. Уши горели. При каждом движении челка окучивала маленькую красную корону, невесомым поглаживанием превращая ее в шляпу колдуньи. Со стороны, наверное, смотрелось очень эротично. Любопытно, что сейчас чувствует Настя. Она же должна что-то чувствовать?

– В следующий раз надо загадать такое же со мной, – подбадривала (или подстрекала?) она меня от двери. – Даже завидно. Если мертвое тебя так оживляет, то живое, наверное, вообще убьет?

Я не отвечал. Мне было стыдно за себя и свой организм. И мне было здорово. Все же, такого приключения в моей жизни еще не было.

Следующие три буквы дались быстро, а с «П», окружавшей пупок, пришлось повозиться.

Борьба с запупковой «И» заставила зрительницу искать новые места для обзора. Настя несколько раз меняла дислокацию. Честно говоря, я на такое тоже посмотрел бы.

Осталась последняя буква. Я перевел дух, довольная провокаторша выбрала лучший ракурс для поглощения зрелища, и я вновь нагнулся.

По глазам ударила вспышка – безмолвно, словно молния в комнату залетела, а гром все еще добирался. Мир исчез, в глазах плясали пятна. Через пару секунд в проеме двери проявился размытый силуэт.

– Сотри, – потребовал я, на ощупь сползая с кровати.

– Стереть – это желание, а ты еще не выиграл, чтобы требовать. – Засняв роскошную сценку на камеру телефона, Настя прятала его за спиной от возможного рывка с моей стороны. – Можешь, конечно, применить силу, но тогда мне придется защищаться всеми способами, как умею: царапаться, кусаться и диким ором звать на помощь. Думаю, тебе проще дождаться выигрыша. Раздавать?

Пришлось совладать с собой. На новых условиях игра продлится чуть дольше, чем хотелось бы, подождать – не проблема. Концовка известна, и когда придет время – ох, отыграюсь…

Передо мной упала первая карта. Вторая еще вытягивалась из колоды, когда я схватил Настю за руку.

– Ты сейчас снизу брала.

– Могла подсмотреть при перемешивании. А мне даже сдвигать не давала.

– Хочешь сказать, что я шулерничаю?!

– Хочу сказать, что могла, а когда дело касается игры, возможность приравнивается к применению.

Два взгляда долго жгли друг друга напалмом. Наконец, Настя отвела глаза.

– Ты первый, кто заметил. – Ее пальцы еще раз перетасовали колоду, на этот раз со скоростью фокусника. – Ладно, поймали – значит, проиграла. Говори желание. Учти, оно последнее, больше не играем. Как понимаю, ты хочешь, чтобы я стерла снимок?

Я встал перед ней в полный рост. Взгляд опустился на то, что было призвано отвлекать меня от карт. Собственно, оно и отвлекало, но теперь у меня появились на него другие планы.

– Ты понимаешь неправильно.

Утром разбудил звонок. Возможно, раньше был еще один, но сил, чтобы продрать глаза, не хватило. Или мне приснилось?

На этот раз я справился. А времени-то – о-го-го! Вот тебе и только что лег. Все в мире относительно, особенно, когда ни жив ни мертв и спишь на ходу.

Звонил Гарун.

– Как отдохнулось? – донесся его бодрый голос. – В первый раз ты не ответил, а здоровый сон – признак хорошего отдыха.

– Нормально отдохнулось, хотя такого слова не существует. А тебе?

Его вчерашний уход мог закончиться чем угодно.

– Обошлось разговорами.

– Замечательно. Всегда бы так.

– И я о том же.

Он помолчал пару секунд, за которые я принял вертикальное положение, а мой организм окончательно проснулся. На соседних кроватях, составленных практически впритык, похрапывали мои сокомнатники. Почти никто не среагировал на поднявший меня звонок, а кто среагировал, тот снова отключился, едва понял, что звонят не ему.

– Вчера с Мадиной разговаривал? – спросил Гарун.

– Да. – Я не стал вдаваться в подробности.

– Видел, как она здесь изменилась?

Понятно, что вопрос вовсе не о внешности, ставшей весьма привлекательной.

– Ей нравится местная жизнь, – сказал я.

– Пора увозить от здешних соблазнов. Она смотрит на окружающих и начинает позволять себе больше, чем положено девушке с Кавказа.

Хотелось вставить, что окружающих, с которых она берет пример, можно бы выбрать и получше. Каждый сам решает, с кем дружить и каким быть. Например, Хадя не повелась на развеселый блеск будней собравшейся вокруг Гаруна молодежи. Значит, не в местных условиях дело.

– Мы уезжаем, – выдохнул Гарун, заканчивая мысль.

– Через пару недель.

– Насовсем?

– Мадина – да. Родители решили, что хватит с нее учебы, замуж пора.

– Но ей… сколько лет?

– Для замужества более чем достаточно. Уже и Хадю можно выдать, если потребуется. Слава Аллаху, у младшей таких заскоков нет, за ее будущее я спокоен. А с Мадиной, сам видишь, надо торопиться. Будущего мужа она еще не видела, это выбор родителей, но выбор отличный. Высокий чин в тамошней местной администрации. Мадина станет его второй женой.

Я поперхнулся. Второй. Ладно, порадуемся, что не четвертой или… сколько там было у султанов и падишахов? Любопытно, что по этому поводу скажет сама Мадина. Обязательно надо спросить. При ее вывернутом в обе стороны мировоззрении ситуация просто офигительная. Для полуфеминистки – стать второй женой!

– Ты говорил, вторыми женами у вас любовниц называют.

– Сейчас многие имеют по нескольку жен, – объяснил Гарун. – Законы не позволяют оформить такой брак легально, и люди живут на несколько домов, а Мадину этот большой человек берет именно в свой дом. Мне кажется, она получит все, о чем мечтала: поездки за границу, прислугу, дорогие украшения и автомобили, шикарные отели и курорты… Для девушки, которая ничего не умеет и ничего из себя не представляет, лучшего не придумать. Ни готовить не придется, ни убираться, только взор мужа радовать.

Только взор? Бесплатный сыр кладут исключительно в мышеловку, иначе он либо не бесплатный, либо сгнивший.

– Как понимаю, муж будет в два-три-четыре раза старше?

– Для семейной жизни это непринципиально. Даже хорошо. Каждый получит то, что хочет.

– Ты уверен, что сестра хочет именно этого?

Гарун опешил:

– А ты своей сестре счастья не желаешь?

– Не уводи разговор в сторону.

– Не увожу, а как раз подвожу. Если ты увидишь что-то, что для твоей сестры лучше, чем она сама представляет, неужели не сделаешь ради нее все возможное и невозможное? Я о своих сестрах забочусь так же.

– Рад за них. Точнее, за вас.

– И я о том же, – выдохнул Гарун. – Гора с плеч.

– Осталась еще одна.

– Шутишь? Хадя не гора, а впадина, и она заполнена чем надо. Короче, меняй планы, приглашаю на свадьбу. Давно в горах не был?

– С отъезда.

– Там многое изменилось.

– Чувствую. Насколько помню, раньше сестрам роль второй жены не готовили.

– Не говори так. – Голос Гаруна ушел в низы. – И то, что она вторая, не все будут знать, это информация для своих. Ты – свой. Не надо портить мнение о себе.

Гарун отключился, а я еще с минуту бессмысленно глядел в ту же точку на стене, что и во время разговора. Снова ложиться? Поздно, сокомнатники уже ворочаются, сейчас начнутся процессы брожения и преображения. Я поспешил в ванную, пока не заняли.

Пока брился и умывался, мысли приняли другое направление, стратегическое: сессия окончена, можно сгонять на недельку домой, затем – поездка на Кавказ, где так давно не был. По возвращении займусь поиском работы. Лето, начавшееся столь замечательно, нужно провести с толком.

Насчет «замечательно» – не для красного словца. Тело казалось тяжелым, но каждая отдельная клеточка парила в невесомости. Я был выпит, высушен и выпотрошен, Настя выжала меня до последней капли, и теперь я походил на апельсин, по которому проехал каток, причем проехал неоднократно. Работоспособности и энтузиазму катка стоило позавидовать. Иногда он перегревался, и водитель выходил покурить или ненадолго засыпал на рабочем месте. Мой обеспеченный наблюдательностью выигрыш ограничивался рамками одного желания, но количество того, что находилось внутри рамок, не ограничивалось. В результате расчет по обязательствам длился несколько раундов, а завершился он только с рассветом, когда в зашторенной комнате внешний свет стал мощнее так и не погашенного светильника.

Происходившие рядом безобразия Люську не разбудили, что казалось просто ненормальным. С другой стороны: а что бы мы сделали, если бы она проснулась? Я бы сбросил с себя любую ответственность и ушел в глухую оборону, объяснения и дальнейшие переговоры легли бы на плечи Насти. Кто придумал, с того и спрос, в этом плане я горячий сторонник равноправия.

Перед уходом из квартиры я совершил неблаговидный поступок. Вынужденный. Главный человеческий инстинкт блаженно почивал, дальше меня вел инстинкт самосохранения. Обстоятельства требовали принять меры, и, наступив на горло собственным принципам, такие меры мне пришлось принять. Совесть укоризненно покачала головой и отвернулась, когда я полез в сумочку счастливо отключившейся Насти.

Ха-ха. Телефон, в котором остался некрасивый снимок, оказался на блокировке. В отместку я устроил фотосессию с обеими спящими подружками, благо вспышка на рассвете не требовалась. Позже сообщу, что у меня тоже завелся компромат… если Люська с Настей посчитают такое за компромат. Посмотрим. Уходя, я шепотом попрощался с раскинувшейся во сне Настей, чья растрепанная голова на миг приподнялась с ковра: мол, где я, кто это, и что, вообще, происходит?

«Спи, все хорошо», – сказал я.

Она послушно закрыла глаза.

Я ушел, аккуратно прикрыв за собой входную дверь. Щелкнул автоматический замок, и жар прошедшей ночи остался за непреодолимой преградой. Подъезд встретил прохладой, улица заставила зябко передернуть плечами, а пеший путь домой окончательно отрезвил. Мозги включились.

Было бы здорово, если Настя, проснувшись, подумает, что ночь со мной ей приснилась. Из возможных развитий событий такой вариант был наилучшим. Для всех. Кроме моей гордости. Черт подери, ведь было же все это, было, и еще как было!

А рассказать никому нельзя. На меня глянут как на вруна или озабоченного психа, и однажды Настины приятели объяснят где-нибудь в укромном месте, что нехорошо возводить гнусный поклеп на чудесную девушку. Настя и Кваздапил, феерическая роскошь и тоскливая несуразность, огонь и вода в одной постели – кто поверит в невозможное?

Я бы сам не поверил.

Приятели потихоньку вставали, проклиная весь белый свет, мешавший насладиться заслуженным отдыхом. Комната стала напоминать вольер для коал и ленивцев. Согбенные фигуры поднимали себя с помощью мата и в порядке очереди плелись в сторону ванной. Зато оттуда выходили совершенно другие люди. Именно люди, а не унылые силуэты и оболочки.

– Мы – в клуб, – проинформировал меня Игорь, один из сокомнатников. – Пойдешь?

Он встал следующим после меня и уже преобразился.

– Чего я там не видел?

– А чего ты здесь не видел?

– За пребывание здесь не нужно платить.

– Деньги кончились? – догадался Игорь, в этот момент поливавший себя одеколоном, от запаха которого сам едва не задохнулся.

– Одолжу! – предложил Артур, единственный из нас, кто уже нашел летнюю подработку. – Мне вчера аванс выдали.

– Не надо, – сказал я, укладывая вещи для поездки домой.

– Домой едешь? – дошло, наконец, до всех.

Тот дом, откуда каждый приезжал, оставался домом, а эту квартиру столь высоким статусом награждали редко, в силу необходимости. Две состыкованных спинками кровати вдоль одной стены, два скрипевших шкафа по другую и четыре кровати посередине, где личные и лишние вещи складывались, за неимением тумбочек, на пол под кроватями. По узким проходам пролегали дорожки из ковролина. Три стула тоже играли шкафов, по одному на каждую пару проживающих. Это – дом? Нет, это место пребывания – с личным пространством в виде индивидуального отделения в холодильнике и полки с вешалками в шкафу. Вообще-то, Мадина права, шесть человек для однокомнатной квартиры – многовато, но мы привыкли. Теснота не замечалась, а плюсы такого существования, вызванные многократной экономией, перевешивали любые минусы. Об остальном мы всегда договоримся.

От меня, наконец, отстали. Завязалась веселая перебранка, попутно сокомнатники вспоминали, кто и что творил в кегельбане на прошлой неделе, а также не появилась ли у кого-то возможность пригласить девчонок в количестве от одной до бесконечности. Если точнее, то от бесконечности до хотя бы одной.

Возможность, как я понял, отсутствовала.

Дождавшись ухода раздухарившейся компании, я сверился с расписанием электричек. Времени до отправления ближайшей – навалом, вокзал – в десяти минутах ходьбы, можно потешить себя редким удовольствием – в тишине и покое понежиться в горячей воде.

По захламленности ванная комната превосходила спальню и кухню вместе взятые. Заваленная вещами стиральная машина по одну сторону, пожелтевшая раковина умывальника по другую, сверху – белье на веревках между стенами. Сзади, на внутренней стороне двери, – полотенца на изображавших вешалки гвоздях. А впереди оставшееся место занимал коричневевший потеками зев пластиковой ванны. Если закрыть за собой дверь, то, встав на пятачок зеленого кафеля, даже рук не поднять без угрозы что-нибудь уронить.

В ванне валялись брошенные кем-то грязные брюки. Я убрал их в полиэтиленовый пакет, сполоснул белую посудину, набрал воду и, раздвинув сушившееся на веревочках белье, наконец, погрузился в нирвану. В нирваННу – раскинув повисшие плетьми руки и выпиравшие из океана блаженства острова коленей. Пейзаж просто чудесный. Какие Мальдивы, какие Сейшелы, вы о чем? Полная ванна горячей воды и никого рядом – вот высшее удовольствие! Голова откинулась на холодный бортик, глаза закрылись. До чего же хорошо…

В притворенную дверь ванной комнаты раздался стук.

Разморенный и расслабившийся, я собрался заорать на кого-то из вернувшихся, однако, не дожидаясь ответа, вслед за стуком ко мне беззастенчиво ввалился…

Неправильно сказал. Потому что не ввалился, а валилась.

Глаза у меня полезли из орбит, а рот немо разевался по-рыбьи в поисках приличных выражений: излом черных бровей… узкие скулы… четко очерченные губы…

Обладательница давно отмеченных мной длинных ног и вкусных подробностей, которой скорее пристало быть усладой повелителя Блистательной Порты, стояла передо мной во всем тщательно отрепетированном, вымученном у зеркала, великолепии. Ее глаза искрились, губы расцвели улыбкой:

– Привет. Это я.

Прикрывшийся ладонями, я ошалело смотрел на Мадину как на привидение. Она по определению не могла тут оказаться: не знала, где живу, не могла миновать запертой за ушедшими друзьями двери…

– Нашла тебя просто: спросила, показали. На лестнице узнала, что другие отправились играть в боулинг, а ты отказался.

– Я домой собираюсь. К родителям. Готовлюсь, вещи собираю.

– Не надо! – Я испуганно дернулся, не зная, что еще взбредет в голову непредсказуемой посетительницы.

– Как хочешь. Женщины лучше умеют обращаться с вещами, вот и предложила.

Одетая в накинутую на платье куртку Мадина стояла надо мной без тени стеснения и разглядывала забитое вещами помещеньице, неотъемлемой частью которого был я – старательно прятавший хозяйство под решеткой скрещенных ладоней, в которых оно едва помещалось. Самое глупое и обидное в этой ситуации, что почему-то именно я чувствовал себя виноватым. Так не должно быть, но было. Я перешел в наступление:

– Как нашла – понятно, а как попала внутрь?

– Дверь была не заперта.

Мадина вела себя так, будто ничего особенного не происходило, а мне было нестерпимо стыдно. Моя нагота, показное равнодушие гостьи, простреливавшей шаловливыми намеками, что равнодушие именно показное… Долго так продолжаться не могло. Лежа перед Мадиной, словно поросенок на столе кверху лапками, невыгодно для мнения о себе и некрасиво раскоряченный, я глядел на незваную гостью, такую шикарную, знойную, томную…

Нет. Какая бы ни была, она сестра друга.

Впрочем, как женщина…

Я судорожно сглотнул. Такие красавицы не ходили ко мне в гости, и я к ним не ходил. «Ко мне» и «к ним» – естественно, не только в территориальном смысле. Настя сегодня ночью – исключение, подтверждающее правило, она единственная, кто снизошел до моей персоны, и то на чужой территории и просто от скуки. Окажись на моем месте кто-то другой, Настя не заметила бы разницы. Красавицы с идеальными на мужской взгляд фигурами и лицами были обитательницами параллельного мира, они жили в недоступной для меня вселенной и со мной не пересекались (во внеучебное время). И не имели желания пересекаться. Ответно я не жаловал их, называя пустышками и потаскушками. По большому счету, Мадина в мое определение тоже укладывалась, пусть и с натягом.

Представитель иной планеты почтил посещением наш серый скучный мир. С этим требовалось что-то делать. Для начала нужно прояснить непонятное:

– Дверь в ванную не заперта, потому что незачем запираться, когда я в квартире один. Вопрос в другом: как ты попала в квартиру?

Придержав низ куртки, Мадина присела на бортик ванны и улыбнулась, игриво поиграв бровями:

– Сказала одному из твоих сожителей, низенькому очкарику, что ты обещал дать кое-какие книги, мне их нужно срочно забрать. Он без разговоров отдал свой комплект ключей. Вот, оставляю, чтоб не забыть. Передашь?

Позвенев перед носом, словно колокольчик, небольшая связка упала поверх тряпок на стиральной машинке. Мадина, кокетливо поигрывая черным локоном, вновь перевела взор на меня. Смущения – ни в одном глазу.

Н-да, ситуевина. Похоже, из-за ожидания чего-то подобного родители и решили вернуть развеселую дочку домой.

– Я скоро уезжаю. – Мадина опустила руку в воду и механически зачерпнула.

– Знаю, Гарун звонил.

– Уже? Быстро же растрепал, хотя не должен. А говорят, будто женщины – сплетницы.

– Я приглашен на свадьбу.

– Жаль, что мне, в отличие от тебя, отказаться нельзя. С удовольствием поменялась бы местами.

– Что думаешь по поводу многоженства?

– Он и это раструбил?

Мадина тоскливо смотрела, как вода стекает сквозь пальцы обратно в ванну. Процедура повторилась неоднократно. Абсолютно голый я, находившийся ниже ватерлинии, беспардонную гостью вроде бы не интересовал, но так только казалось, иначе она не сидела бы здесь с упорством пса, ожидающего кормежки.

– Тебя не смущает, что я перед тобой в таком виде?

– Меня? – Мадина сделала большие глаза, ее взгляд ехидно переехал на мои скрещенные ниже пояса руки, основательно задержался там, пристальный и изучающе-задумчивый, и через жаркую вечность вернулся на лицо. – Нет. А тебя?

– Несколько да, поэтому не могла бы ты…

– Конечно, могла бы! – перебила Мадина. – Какой разговор! – От нее искрило нездоровым озорством, от которого легко прикуривались бы сигареты и автомобили. – Понимаю, нужно быть в равных условиях, и чтобы тебя не смущать…

Она сделала то, чего я не ожидал. Одно за другим куртка, платье и прочее полетело в сторону.

– Мадина!!!

– Сейчас-сейчас…

В своем плачевном положении я не мог воспрепятствовать ничем, кроме гневных окриков, а они не работали. В несколько движений нахальная гостья осталась исключительно в природной одежде.

– Вот так – хорошо? – Она влезла в воду со стороны ног, плюхнулась между моих коленей, а свои перекинула мне через бедра.

Верхнее отверстие ванны на миг шумно захлебнулось, его заткнула откинувшаяся спина Мадины. Над моим животом свелись вместе белые коленки.

– Теперь мы равны.

Искательница приключений нашла их и здесь. Меня пробуравил горячий взгляд.

– Вообще-то я имел в виду несколько иное… – проговорил я запоздало, чувствуя, как чужие ноги стискивают мне бока. Будь у меня лишних килограммов на пару больше – не поместиться нам тогда в одной ванной…

Вот же, опять ванна. Вчера ванна и сбрендившая девушка, сегодня то же самое…

В новой диспозиции мои ладони оказались в опасной близости от никак не предназначенных для них чувственных безобразий.

– Но ведь так тоже неплохо, согласись? – нервно хихикнула Мадина.

Она тоже чувствовала себя не в своей тарелке, но отчаянно храбрилась.

Если называть вещи своими именами, то она была в моей тарелке. Теперь мне понятно, почему медведи из сказки так ополчились на Машу. «Кто спал в моей постели?! Кто ел из моей тарелки?!» Пусть Маша пришла сама, а ее возраст и внешние данные могли показаться медведям достаточными, чтобы женить на ней, скажем, сыночка (это же сказка, там все в конце концов женятся), но медведь и человек – разные виды! В переводе со сказочного – разные люди. Категорически разные. Сказки – ложь, да в них намек.

Я проворчал:

– Что плохо, а что хорошо, определяет воспитание.

– И окружение.

– И традиции. Имею в виду национальные.

– У нас многонациональная страна. Будь я в восторге от обычаев гор, я осталась бы в горах. Возможно, после свадьбы я перееду в Москву. Все для этого сделаю. Четыре стены… – Жгучий взгляд с тоской пробежался по тесноте ванной комнаты, длинные волосы, понизу расплывшиеся в воде, отрицательно мотнулись. – Это не для меня. Я вижу свое будущее по-другому.

Кто же тебя спросит, хотелось сказать, но это уксус на кровоточащую рану, и я вернул собеседницу в реальность:

– Ты горянка, ты должна…

– А ты не горец и не должен, – со злостью перебила Мадина. – Хватит о традициях. Скажи честно, тебе нравится? – Весомые достоинства взвились, словно белые флаги капитуляции, а ладони их хозяйки с чувством огладили демонстрируемые подробности. – Скажешь «нет» – я сейчас же уйду. Но если соврешь…

– Как же ты узнаешь, что я вру?

– Заставлю убрать ладони.

И Мадина поняла, что раунд остался за ней.

– Как мне теперь смотреть в глаза Гаруну? – хмуро осведомился я.

– А как ты в них смотришь, зная, что больше половины твоих сокурсниц он видел в еще худшем виде? Заметь, я употребила слово «видел», хотя могла бы другое, о котором ты догадываешься. Русский язык богат на емкие глаголы.

Удар, что называется, под дых. Возражения увязли где-то между душой и горлом.

Впереди за хрупкой шейкой текла водичка, плавали и извивались намокшие локоны. Встречный взгляд выжигал остатки здравомыслия, как огнеметом. Мозги ушли в отпуск, по пустому черепу гулял сквозняк. Нет, одну мысль инстинкт самосохранения подкинул:

– Как же тебя отпустили?

Подтекст прозвучавшего: искать не будут? Если в таком виде найдут у меня…

– Я не собачка на привязи, пусть моим близким и хочется посадить меня на цепь.

Мы снова умолкли.

Что я мог сделать – сейчас, когда слова не действовали? И вообще. Что же у меня за дни такие начались, критические? Вчера одно, сегодня – вот такое другое, хлеще прежнего. Что при таком начале будет дальше? И, кстати, почему для своих чувственных опытов безупречно сложенная хулиганка выбрала меня? Тихий, скромный, всеми забытый, ничем особым не выделявшийся… Или именно отстраненность от общей тусовки сыграла роль? И моя репутация безопасного честного человека, который никому и никогда не раскроет чужих тайн? Или… своих тайн? Которые, как подразумевается, теперь будут.

И все же. Мадина, к которой меня тянуло все сильнее, была сестрой друга и человеком другой культуры, пусть и не скрывала ироничного и даже высокомерного отношения к родной культуре. Она сама пускалась в непотребные авантюры, но я не мог стать соучастником. Это как если бы на ее месте сейчас оказалась Хадя или, к примеру, моя сестренка. Даже представить невозможно. Как гей-парад в Грозном или открытый для всех желающих нудистский пляж в Махачкале.

Впрочем, можно ли наших с Мадиной младших сестер ставить на одну доску? Пройдет время, и насмотревшаяся телевизора, наслушавшаяся подруг, излазившая интернет моя Машенька однажды созреет, чтобы переступить бортик такой ванны, в которой будет плескаться кто-то из моих нынешних друзей. И они не посчитают это ненормальным. Таковы новые традиции, такова плата за свободу, которая есть у каждого, кто согласен отвечать за нее.

Но Хадя… Никогда. Она и чужой мужчина в ванной, не муж, – это две разные вселенные. Хотя сестры очень похожи внешне. Почти копии, но Хадя – уменьшенная и смягченная, резкие углы заменены плавными изгибами, дерзость во взгляде – кротостью и доброжелательством. И нет такой ценности в мире, какую я не отдал бы, чтобы вместо шалуньи Мадины моих ребер, бедер и голеней касалась ослепительно-солнечная Хадя…

Фантазия отключилась, отказываясь даже воображать подобное. Хадя была не такая. Она даже теоретически не могла оказаться на месте аферистки-сестры. Повторяю: даже теоретически.

Легкие случайные покачивания вернули меня от теории к практике. Покусывая нижнюю губу, колыхавшая воду нежданная собеседница проговорила с плутовским прищуром:

– Мне хотелось сказать тебе одну вещь… ради которой, собственно, я пришла. Меня увозят, ты об этом знаешь, но ничего не делаешь.

На меня будто уличный столб упал:

– В каком смысле?

– А как же данное тобой обещание?

– Какое?! – Я едва не поперхнулся.

Никаких обещаний не было! И не могло быть! Я не даю обещаний сгоряча, потому что привык выполнять каждое слово – каждое! – любой ценой.

– Вчера, – напомнила Мадина. Ее очаровательная головка склонилась набок, забавно поводя вверх-вниз красивыми бровями.

Всплыло: «Ты мог бы украсть невесту?»

Память перегрелась в режиме аврала: разве дошло до обещаний? Нет, вчера эта тема себя исчерпала, не начавшись. Тогда…

Ччччерт!!!

– Вспомнил? – Соблазнительная бесовка повозила ногами, создавая легкую волну. – Ты обещал рассказать о том, о чем мне поговорить не с кем, и как у тебя было… это.

Для иллюстрации туманного понятия низ соседнего тела толкнул меня под водой. Касание нежных зарослей содрогнуло ожогом встречи синтетики с утюгом. Мадина взбудораженно замерла:

– Ну? Ты ведь обещал?

– Не обещал, а был подловлен на слове. И сейчас категорически не та ситуация, чтобы я мог говорить о…

– А какая сейчас ситуация?

Игра кошки с пойманной мышью могла продолжаться долго, так как мышь была в трансе. В желании превратиться в улитку и спрятаться в непробиваемый недоступный домик.

В своем новом состоянии я не мог встать первым и уйти, организм предал меня, ладоням не хватало места.

– Не та, – с тупой упертостью повторил я намного тише.

– Другой не будет. – Мадина развела руками, а потом, не зная, что с ними делать, положила их мне на торчавшие коленные чашечки, обрамленные чуть не вставшими дыбом волосками. – Ты это тоже понимаешь. А слово дал. Если ты мужчина – придется говорить сейчас.

Выпад с последним обвинением был наивным и глупым до крайности, но погружением в детство с его взятием «на слабо» он заставил меня внутренне улыбнуться и протрезветь от пьянящего безумия. Часть крови вернулась в голову и пнула ее, заставляя работать, и та, скрипя и сопротивляясь, приступила к обязанностям.

Для начала надо понять главное: чего перешедшая все границы баловница ждала, когда залезла в ванну к обнаженному мужчине? О нескором возвращении сокомнатников Мадина знает не хуже меня, и ответ получался единственным, для меня неприемлемым. Надо прекращать комедию.

– Если слово дано, его нужно выполнять, – сказал я, рывком коленей скидывая с них девичьи ладони. – С одним условием.

В ожидании подвоха Мадина напряглась, за темными зрачками начался мозговой штурм. Она заранее готовилась к новому раунду словесно-телесной баталии.

Я объяснил:

– Это произойдет на кухне за чашкой чая. То есть, ты сейчас немедленно встанешь, оденешься и выйдешь, там и поговорим.

Меня уничтожающе просверлила вспышка едва сдержанного гнева, и соседка по водоплаванию процедила сквозь зубы:

– Условие единственное? Даешь слово?

Я помедлил немного в поисках подводных рифов, что грозили бы пробоиной и полным крушением планов. Таковых не обнаружилось. Последовал кивок.

– Тогда у меня тоже дополнительное условие. Совсем маленькое.

– Не пойдет.

– Это нечестно!

– Нечестно ставить меня в некрасивое положение по отношению к моему другу и твоему брату, – парировал я.

– Все равно, если ты не согласишься, то я не встану первой. Наоборот, я восприму это как твое желание поглазеть на меня. Еще и обижусь.

– Поглазеть?! Обидишься?! Ты?!

– Скажешь, это не так?

– Сдалась ты мне сто лет!

В опровержение декларируемой позиции взгляд-изменник метнулся вниз, на гладь матовых островов, подсвеченных лампой, они контрастировали с Куинджевской чернотой намокших понизу темных прядей и дьявольскими магнитами глаз. Мадина знала себе цену и пользовалась этим, партия шла не на равных. К сожалению, это понимали мы оба. К сожалению для меня.

– Да я вообще отвернусь или закрою глаза!

И я отвернулся в сторону.

Было бы куда. От себя не убежишь. Чего не видели глаза, чувствовала кожа и помнила память. Особенно не давала покоя родинка на груди. Надо же расположиться в таком месте, чтобы всегда быть на виду. Теперь, зная о родинке, разве забуду я весь пейзаж при каждом взгляде завтра и всегда?

– Хорошо, – сдалась паршивка, при этом явно что-то замышляя. – Закрой глаза обеими руками, и не подсматривать, договорились?

– Догово… Стоп!

– Нет, уже договорились! – всхохотнула Мадина, и ее ладони хлопнули меня по коленям. Понизу пошли теплые волны.

– Нарочно, да? Нравится меня в угол загонять? Садистка!

Довольно улыбаясь, Мадина пожала плечами:

– Тогда возвращаемся к прежнему условию, в нем было, чтобы я встала, оделась и вышла. Но мне нужно еще вытереться. Это сделаешь ты.

Белозубая улыбка ударила меня по глазам.

Интересно, сколько бедолаг уже попало в сети вертихвостки, которую всемерно оберегали от чего-то подобного все окружающие, как свои, так и чужие. И как эти бедолаги выкручивались – тоже любопытно. Или… не выкручивались?!

– Хватит. Это уже не игрушки.

Поняв, что при любом раскладе придется унизительно вилять хвостиком во всех смыслах, я сделал простейшее, на что давно решался, но никак не мог. Слова еще вылетали, когда мои руки взялись за голени Мадины и толкнули назад. Нежный, но крепкий захват распался, тела расплелись, и меня, к восторгу Мадины представшего на секунду во всей красе, пулей вынесло за бортик. Я похватал свои вещи, и дверь за мной захлопнулась.

Уф. Чертовка бессовестная. Как теперь в глаза Гаруну смотреть? Мадина нарочно расстраивает нашу дружбу, или это месть за что-то? Скажем, за недостаточное внимание. Фиг ее знает. Чего хочет женщина – того хочет Бог, а пути Господни неисповедимы.

Обтеревшись полотенцем из запасного комплекта, я натянул одежду на сырое тело и тревожно оглянулся на слишком быстро вышедшую из ванны Мадину. Вместо прежних вещей на ней, спускаясь до середины бедер, мешковато висела белая футболка Игоря, самого длинного из моих приятелей. Мадина сняла ее с веревки, где та сушилась. Футболкой одеяние и заканчивалось.

– Изображая испуганного кенгуру, ты намочил мою одежду, ей теперь надо подсохнуть. Владелец майки не обидится, что она опять стала немного влажной? Надеюсь, он не заметит, я потом повешу обратно, как было.

Мадина вытерла босые ступни о половичок и оглядела комнату, словно увидела впервые. Впрочем, допускаю, что именно так. Когда она вошла и обнаружила, что я в ванной, могла влететь туда, не глядя по сторонам. В старинной песне звучало: «Первым делом – самолеты, ну а девушки – потом». Мадина жила по аналогичному принципу, перефразированному в гендерном плане. Примерно так: «Первым делом – желаемое, на остальное внимания не обращаем вовсе или вспоминаем о нем, когда не о чем поговорить».

Мое жилище произвело впечатление. Спартанская обстановка. Ничего лишнего. Глухие занавески без всякого тюля (зачем его, вообще, придумали, кроме как пыль собирать?) Шесть суровых мужских кроватей – мятых, пыльных, с кучей вещей поверху. На стенах – ни постеров с актрисами-певицами или другими голыми бабами, как любят одинокие парни, ни даже часов. Часы у каждого были в телефоне, а у самых крутых еще наручные. Портить стены запретили хозяева квартиры. Для излишков у нас были шкафы, а для самого необходимого – пол под кроватью каждого.

– Даже телевизора нет, – донеслась невеселая констатация.

– А зачем?

Мадина не нашла, что ответить. Красивым шагом от бедра она прошлепала на кухню. Зашумел наполненный чайник, звякнули чашки.

Кухня у нас – такой же, извиняюсь, свинарник, как и комната: аскетично-спартанский, заваленно-грязный. Что еще ожидать от шестижды холостяцкой кухни? По одну сторону прислонился к стене колченогий стол с тремя табуретами (большее количество едоков кухня за один раз не вмещала) и айсбергом выпирал холодильник. По другую сторону кучковались неряшливые шкафчики, и несколько пакетов с мусором ждали оказии или восстания машин, в зависимости, что наступит раньше. Стальную раковину заполняла немытая посуда, что вполне типично для проживания одиноких парней, где любой рецепт, что начинается с «возьмите чистую тарелку», заранее обречен на выброс.

Сейчас кухня преобразилась. Из окна поливало солнцем, но вовсе не яркий свет волшебно воздействовал на глаза и душу. Набор привычной мебели и предметов превратила в сказочный антураж девушка в футболке. Она – самое прекрасное, что когда-либо украшало это помещение. Да и соседнее тоже.

Как бы ни возражал внутренний голос против присутствия здесь Мадины в таком виде, а душа и глаза, как я только что сказал, радовались. Гарун объяснял задачу сестры в скором браке так: «Только взор мужа радовать». Зрелище, открытое моим глазам, намекало, что в этом плане у будущей семьи проблем не будет.

По сравнению с Мадиной я имел вид предельно презентабельный. Рубашка, джинсы, под ними – трусы, на ногах – носки. Джентльмен. Только галстука не хватало, чтобы с полным основанием объявить: «Бонд. Джемс Бонд».

Любоваться девичьими прелестями было приятно, но нежданное вторжение извне поставит на двух жизнях жирную точку. Еще только размышляя о возможных последствиях, я обнаружил себя вставлявшим ключ в скважину замка. Теперь снаружи не открыть. Такое у нас не практиковалось, это мера крайнего случая. Вдруг кто-то внутри не один и не хочет, чтобы его беспокоили? Конечно, о форс-мажоре следовало предупредить по телефону, и никто в здравом уме не сыграл бы в третьего лишнего. Другое дело, что до сих пор эксклюзивным правом на уединение ни разу не пользовались. Такая у нас компания подобралась. Первым делом – самолеты, как бы ни мечталось об обратном.

И все же слухи обо мне и Мадине ни к чему, а ключ в замке – прямой намек на щекотливые обстоятельства. Оценив расстояние от кухни до ванной, я вытащил и убрал ключ. Вернуться никто не должен, но если случится непредвиденное и дверь оживет скрежетом ворочаемого замка, я успею затолкать гостью в ванную, а тому, кто придет, объясню, что сестра друга забежала за книгами и ей зачем-то срочно понадобилась ванная. Чем меньше подробностей, тем лучше.

При чужих Мадина вряд ли выйдет из ванной без платья.

На душе стало спокойнее. Ну, немного спокойнее.

– Прости, – донеслось едва слышно, когда я вошел на кухню вслед за Мадиной, – я хотела как лучше. Ты такой симпатичный…

Я – симпатичный?! Никогда так не считал. И все, кто до сих пор мне встречался, тоже. Или я что-то понимаю не так, или ситуация резко накренилась в лучшую сторону.

– Ты мне очень нравишься, – без паузы продолжила Мадина. – Давно. Еще когда маленькую защищал от всех, в том числе от брата.

– Защищал? – удивился я. Память по запросу ничего не выдала. Слишком давно это было, и слишком многое произошло после. Старые впечатления забились новыми.

У Мадины, видимо, замещения не произошло, или женская память устроена по-другому.

– Не помнишь? А я помню. Долгие годы ты был моим тайным героем, и теперь, когда мы, наконец, встретились… Мне казалось, что я тебе тоже нравлюсь хоть немножко.

Голос ее дрогнул, еще чуть-чуть – и начнутся слезы, хлопот не оберешься. И мне, недоуменно примеривавшему на себя невообразимую роль героя девичьих грез, пришлось успокаивать:

– Конечно, ты мне нравишься.

Влажные омуты мгновенно просохли:

– Тогда… в чем же дело?

Вот оно, современное воспитание. Сначала запад пришел на север, теперь, как видно, и на юг. Цивилизация, мать ее свобода-равенство-братство, наступает. А если кто-то наступает, то одновременно кто-то должен отступать или капитулировать. Логика. То есть, здравый смысл.

А он, здравый смысл, знает, что лучшая защита – нападение.

– Скажи прямо, чего ты хочешь, – отрезал я нам все пути назад.

Мадина смутилась. Наконец-то.

– Быть сегодня с тобой.

– В смысле…

– Ты правильно понял.

– Глупости. Это невозможно, ты знаешь.

– Совсем не глупости.

– Ты выходишь замуж!

Я сел от неожиданности, и хорошо что рядом оказалась табуретка. Мадина опустилась на соседнюю. Хоть за это спасибо, а то с нее сталось бы и на колени мне взобраться.

Невероятно, но в роли защитника изживших себя заветов старины глубокой выступил я:

– Как же будешь жить с мужем, которого придется обманывать?

А придется обязательно, восток – дело тонкое, про юг вообще молчу.

– Обманывать? Обман – это когда человек не выполняет своего обещания.

Ага, камешек размером с увесистый булыжник – в мой пожухлый огород. Но у меня было нечто более увесистое, чем запустить в ответ:

– Разве обман ожиданий – не обман?

– Ты о традициях, которые не дают житья нормальному человеку?

– Я о традициях, по которым живут твои сородичи. Традиции твоих предков. Традиции, которые я со своей стороны тоже уважаю и не хочу нарушать.

– Угораздило же меня родиться не в том месте… – Мадина скривилась. – Обмана не будет, хотя мне не нравится навешивание на меня выполнения давно устаревших требований. Но – пусть, раз так получилось. Что бы ты сейчас обо мне ни думал, а я храню девственность для будущего мужа и буду верна ему, чего бы мне это ни стоило.

– Не понял, – не понял я.

Не сомневаюсь, что ступор мозга бесподобно отразился на моем лице.

Мадина даже не улыбнулась.

– Я – еще ни с кем. И не собираюсь. Не делай, пожалуйста, таких глаз.

– Ты только что сказала, что пришла…

– Значит, ты подумал об… этом?

– О чем же еще после таких заявлений?! – Я нервно встал.

– Бедная же у тебя фантазия.

Мадина тоже поднялась и принялась мерить шагами узкий проход между мебелью и мной. Футболка, надетая на мокрое тело, красочно прорисовывала детали, причем в цвете. Белая ткань в намоченном виде совершенно не предназначена для сокрытия чего бы то ни было. Видна была даже родинка около соска. Даже. Да.

Я позорно молчал.

После нескольких рейсов туда-обратно, незваная гостья замерла рядом со мной. Пришлось снова сесть, чтобы не быть проткнутым взглядом или чем-то помягче, но не менее убийственным.

– Я не планировала делать ничего, что навредит будущей семейной жизни. – Мадина тоже села, но теперь впритык со мной, бедро к бедру. – Я не собиралась обманывать мужа. Ему нужно, чтобы невеста досталась девочкой? Я обещаю. Заметь, я гарантирую это по-настоящему, а не через восстанавливающую хирургию, как некоторые.

Она ждала одобрения. Хотя бы кивка.

Увы, не по адресу.

– Разве это не похвально? – Мадина вновь стала напрашиваться на комплимент, решив, что я не понимаю всей глубины сообщения. – По-моему, это настоящий подвиг.

– А Хадя? Она тоже считает это подвигом?

– Хадя – другое дело. – Мадина недовольно качнула мокрыми волосами. – Из того, что предлагает бурлящий вокруг нее яркий мир, ей не нужно ничего. А мне нужно.

– Думаешь, ей не нужно? – с сомнением переспросил я.

– Не нужно! Поэтому ждать ласк будущего мужа ей труда не составляет. А я узнала, как чудесно разнообразие, и для конкретной меня тратить время на тусклое ожидание – подвиг. Если человеку запрещают кофе, разве он отказывается заодно и от чая? – Мягкое тепло, грозившее пожаром, придвинулось ближе. – Ты же знаешь, что и волки могут быть сыты, и овцы целы.

Я резко ссутулился – на плечах непонятно как выросла гора и сильно придавила. До боли. Боль отдавалась в сердце.

– Извини, может, я чего-то не понимаю, но тогда волки останутся сытыми баранами.

Мадина подавилась смешком.

– Классно сказал! – Ее ладонь хлопнула меня по колену. – Главное – что сытыми.

– Плодить баранов – не мой профиль.

Я отодвинулся от набивавшихся в дружбу роскошных бедер. Самое странное, что следовавшие от меня отказ за отказом не смущали Мадину. Она либо принимала мои слова и поступки за проявление стеснения, либо просто не понимала, что отказ возможен в принципе. Но тогда…

Озарение прострелило навылет:

– У тебя уже есть такой опыт?

Щелчок вскипевшего чайника заставил Мадину вскочить, она озорно поиграла бровками цвета вороньего крыла:

– Ура, чай! Как договаривались, пришло время твоей исповеди.

– Подожди…

Но любительница горяченького отскочила и отвернулась, затем приподнялась на цыпочки и пошарила пальцами в поисках сахара по верхам настенных шкафчиков. Законы физики никто не отменял, и вслед за поднятыми руками задралась футболка. Разговаривать о чем-то серьезном стало невозможно, мысли разлетелись. Я молча смотрел, как прилипшая футболка еще с минуту отказывалась возвращаться на место, пока ее владелица порхала по кухне, накрывая на стол.

Что же я делаю…

А что я делаю, если рассудить трезво? Ничего предосудительно.

Просто попью чай с очаровательной мадемуазель и поговорю о былом. В меру сил и скромности выполню вырвавшееся ненароком обещание и отправлю проказливую гостью восвояси, что бы она там еще ни напридумывала.

Так и сделаем.

Кухня не отвратила Мадину от задуманного. Разобравшись в окружающем бардаке, она сотворила чудо, через пару минут все оказалось готово для небольшого пиршества. Две чашки со свисавшими из них ниточками с ярлыками и вставленными ложками, сахар, найденные в хлебнице сухарики с маком – чем не романтический ужин на две персоны?

На романтику не тянуло, хреновый из меня сейчас кавалер. Это возмещалось удвоенной энергией бодро шлепавших по прохладной плитке напедикюренных ног, чья хозяйка, ничего не стеснявшаяся, кажется, не подозревала о существовании слова «нет». Подобные особы считают, что наивного «А почему?» достаточно, чтобы любая проблема рассосалась. Мне впервые пришлось встретиться с представителем этой породы столь непосредственно.

Влажно выпуклая собеседница с интересом замерла:

– Начнем? Жду.

В предвкушении она уселась на табурет, подогнув под себя одну ногу. На меня глядели пронзительные глаза и мокрая майка, змеившиеся черные пряди склонились набок, их ласково поглаживала ладонь, а вторая лежала на торчавшей коленке.

– Что именно рассказать? – Мой взгляд не выдержал поединка и уполз в сторону, мысли разбежались, при этом я механически отхлебнул из чашки. Ежкин выползень, кипяток же!

– Осторожно! – всполошилась Мадина. – Горячо!

– Спасибо, очень своевременно. – Закашлявшись, я отставил чашку.

– О своем опыте, – напомнила Мадина о зависшем вопросе.

Она приготовилась слушать со всем вниманием: облокотилась на стол, подперла ладонью щеку. Я почувствовал себя неуютно.

– Хм. Это. В общем…

Мадина молчала, ободряюще кивая и теребя длинные локоны.

– Ну… – Я снова прокашлялся, некоторое время смотрел в потолок и, наконец, высказался по делу. – Про первый раз?

Пауза ожидания, что мираж развеется или сон прекратится, надежд не оправдала. Раздалось поторапливающе-подзуживающее:

– Мы с приятелями…

– В каком классе? Сколько вам было лет?

– На втором курсе.

Излом бровей увеличился, жадная до подробностей слушательница уточнила:

– Ты же про первый раз?

– Ясно. – Черные брови подпрыгнули и вернулись в обычное положение. – Слушаю.

– Мы выпили и отправились к знакомым девчонкам.

– Твоя была среди них?

– Моя? А-а, в этом смысле. Нет, у меня не было своей. По дороге мы основательно затарились пивом и водкой. Нам оказались рады, и наутро…

– Стоп! – Мадина с грохотом ударила ладонью об стол. – Подожди про утро. Сколько вас было?

– Трое парней, трое девчонок.

– Все ровесники?

– Что же вы делали?

– Пили. Всю ночь.

– Это понятно. А кроме?

– Потом я ничего не помню.

– Постой. Ты хочешь сказать…

– Да, все произошло по пьяни, и в памяти ничегошеньки не осталось.

– А у тебя было с одной или?.. – Фраза оборвалась, глазки зловредной выпытывальщицы тонко сощурились.

– Говорю же – не помню. Просто не знаю. Очень надеюсь, что никто в тот день не залетел, хотя меня, конечно, специально не информировали, но и претензий не предъявляли. И счастье, что никто ничего не подцепил. Впрочем, говорю только за себя: мне повезло. Утром мы проснулись в перевернутой вверх дном квартире, все валялись вповалку, грязные, противные. Я очнулся первым и ушел. Вот.

Переведя дух, я потянулся за чашкой.

Мадину исповедальный рассказ не устроил. Она склонилась вперед, оба локтя уперлись в стол, голос понизился до тонов, которые можно принять не просто за недовольные, а за угрожающие:

– В ту ночь у тебя вообще могло ничего не быть, твое «повезло» только подтверждает это, а ты обещал…

– И выполнил все, что обещал.

Мои разведенные руки сотворили жест «сэ ля ви, дорогуша, ничего не поделать».

Черные локоны Мадины несогласно мотнулись:

– Я просила историю, которая хоть как-то помогла бы в жизни новыми знаниями.

– А я про что? Очень поучительная история. С тех пор я практически не пью. Можно сказать – судьбоносная история.

– Не принимается.

– Остаюсь при своем мнении. – Я подмигнул: мол, подловила меня хитростью, хитрость же прилетела ответно.

– Мне нужно другое.

– Тогда бартер. В твоем тихом омуте уже водятся чертики. Меняю их на своих.

– У меня совершенно другая ситуация!

– Баш на баш. Или тоже рассказываешь об опыте в этой сфере, каким бы он ни оказался, или я сейчас же выпроваживаю тебя за дверь, считаю до трех. Два…

– Стой! Ты плут и мошенник.

– Сама такая.

– Кваздик, ты ведь понимаешь: если кто-то узнает…

– Кто-то, имеется в виду – кроме меня? А что ты ответила вчера, когда я предположил, что мои откровения могут уйти в народ? Дословно: «Слышал когда-нибудь, чтобы я трепала языком?» Я не слышал, и вот ты тут. Так же никто и никогда не слышал сплетен от меня. Будь это не так, Гарун вряд ли считал бы меня другом.

По щекам Мадины поползли пятна, вскоре покраснела и шея. У выбранной не по размеру футболки при наклоне отвисла горловина, и проявления внутренней борьбы продолжили движение дальше. Мой застопорившийся взор пришлось срочно уводить.

Родинка. Чертова родинка. Чертова девушка с чертовой родинкой на чертовой груди. Черт-черт-черт.

А ведь я зарекался чертыхаться. А попробуй тут не. Вот и.

Мадина решилась.

– С похожим вопросом однажды я обратилась к Султану, ты видел его вчера на вечеринке.

Еще бы не помнить Султана. Окажись он чуть более адекватным, и не бойся Настя в таком состоянии остаться с ним наедине, крепкий парниша с мутным взором уехал бы с девчонками вместо меня. И не было бы в моей жизни столь незабываемого начала лета.

На всякий случай я уточнил:

– Родственник, который домогался Насти?

– С какой стати ты его в мои родственники записал?

– Из парней присутствовали только друзья и родственники, вот и подумалось.

– Он другой нации и не больший родственник нам, чем ты. – Взгляд Мадины сверлил столешницу, что меня радовало: не люблю интимных откровений, если приходится смотреть в глаза. – Потому и выбрала. И по духу он мне ближе прочих: такой же безбашенный, но с диким самообладанием. Это качество бы нашему Шамилю, семья стольких проблем избежала бы…

– Мы сейчас не о Шамиле, – напомнил я.

Несмотря на бурю в душе и делавшую «ай-я-яй» деликатно устранившуюся совесть, издали с укоризной грозившую пальчиком, взгляд упивался уютной белизной, тугой статью и выглядывавшими удивленными клювиками. И, естественно, гипнотизирующей, необъяснимо влекущей родинкой. Сердце отбивало походно-строевой марш, мышцы и нервы напряглись, и заворочались закованные в кандалы приличий дремуче-пещерные монстры. Мадина была шикарна и ни на секунду не давала забыть об этом.

– Султан сначала послал меня подальше, наехал с той же дурью, с которой носятся остальные. Я смиренно слушала и кивала, затем пошла с козыря. «Ты меня знаешь, – сказала я. – Упорства мне не занимать, мотивы сильные, намерения серьезные. Если мою проблему не решишь ты, завтра это сделает другой. Хочешь остаться в пролете?» В ответ я заработала пощечину. И не одну. Я ничего не рассказала брату и снова пришла в общагу, где жил Султан. – Мадина победно улыбнулась. – Там он еще раз провел воспитательную работу, даже синяки остались. Я не сдалась, показала характер, и в следующий раз все было по-моему. Султан сам позвал меня к себе, провел в комнату так, чтобы никто не видел, и без глупой застенчивости рассказал по моей просьбе все, что меня интересовало, а потом и показал, научив делать мужчине приятно. Можно сказать, это был мой «первый раз».

– Значит, он тоже твой «тайный герой»? – фыркнул я, вспомнив, с чего началось мое охмурение.

Мадина не приняла язвительности:

– Нет, просто он поступил по-мужски – дал слово и честно выполнил его. Теперь я кое-что знаю в нескромной области. Мало, но все-таки. Рассказать?

Мои руки сами вскинулись в останавливающем жесте:

– Не надо!

– Тогда твоя очередь, жду про настоящий первый раз, о котором помнишь.

Вот же дотошная.

– Сразу после этого ты уходишь, договорились?

– Если снова не надуешь меня, то да, – весело согласилась Мадина.

– На первом курсе…

– Но ты же говорил… Обманщик!

– Не влезай с лишними претензиями и все поймешь, – буркнул я. – На день рождения друзья подарили мне девушку по вызову. Так это звучало с их слов.

Лицо слушательницы резко сморщилось, словно вместо меда ей подсунули хрен.

– Я только что въехал сюда, в эту комнату…

– Какая из кроватей твоя?

– Вон та. – Я указал подбородком через отворенную дверь в сторону глухой стены.

– Фу. – Мадина отвернулась.

Понятно, что «фу» относилось не к внешнему виду спального места, оно выглядело намного лучше соседних. Просто у слушательницы разыгралась фантазия.

Я продолжил:

– Приятели узнали, что у меня не было женщины, и решили это дело поправить. Они скинулись на «подарок», перед моим приходом украсили комнату гирляндами, ироничными лозунгами и не совсем приличными рисунками. Мне закрыли глаза, девицу втолкнули в помещение, затем разрешили открыть глаза и оставили нас одних.

– И? – подбодрила Мадина.

– Девушку звали Каролина. Она старалась изо всех сил… но у меня ничего не вышло.

– Совсем? – Только что морщившееся лицо просветлело.

– Я не смог, хотя девица честно пыталась отработать плату.

Мимика Мадины выдала смесь удивления и сострадания:

– Тебя настолько не интересует секс?

– Почему? Очень интересует. – Глаза предательски нырнули в провисший ворот чужой футболки.

Мадина заметила, ее губы растянулись в улыбке.

– Но ты не смог. Потому что за деньги, да? Не по любви, а по обязанности?

– Наверное.

– Бедненький…

Голые ноги, на которых почивал мой взгляд, скользнули на пол, и то, чего я опасался вначале, произошло: мои колени приняли растекшуюся теплом тяжесть, а на плечо склонилась чужая голова. Мадина приникла ко мне и обняла.

– А ты снова надул меня, – высказала она с тихим смешком. – Попытка не засчитывается.

– Ты просила про один раз, получила про целых два. Мы более чем в расчете. Твоя очередь выполнять соглашение.

– Твои «целых два» – ненастоящий, который помнишь, и настоящий, который не помнишь. Это несерьезно. Давай про самый настоящий.

Ее руки вдруг обрели твердость. Мне это не понравилось.

– Если не хочешь быть вышвырнутой с применением силы – оденься. Меня твой вид…

– Возбуждает?

– Нервирует.

– И только?

– Нервирует как раз потому, что возбуждает. – Чтобы не попасть в очередную ловушку, я бил правдой, никакие намеки и ложь не окажут столь же сильного воздействия. – Ты роскошна и соблазнительна, но у нас с тобой не будет ничего, что не умещается в понятие дружбы.

Через сопротивление я поднялся на ноги, прижавшееся ко мне тело повисло на миг, но ему пришлось опуститься на пол.

– Глупый. Тогда нам совершенно нечего будет вспомнить.

– А зачем? – спросил я.

Руки отдирали от себя прилипшее существо, но взамен одного щупальца вырастало другое. Мышцы отказывались работать в полную силу, собственный организм предавал меня, выступая на стороне противника. Противник это чувствовал.

– Как зачем? Зачем люди тратят свои жизни на поиски радости и счастья?

– В обход совести ни одна радость не принесет счастья.

– Говоришь, как столетний дед. – Мадина по-прежнему не признавала слова «нет». Она привыкла добиваться своего. Любой ценой. – Кстати, а вот, к примеру, оказанная другому помощь принесет счастье?

Соперница оказалась подкованной в словесных битвах, того и гляди, вырвет победу в споре, о котором я буду жалеть всю жизнь. Впрочем, жалеть придется в любом случае, этот вывод лежал на поверхности, потому так много в мире Дон Жуанов и так мало святых. В святые я не стремился. И Божьего гнева не боялся, хотя небеса упорно испытывали меня на прочность. Они будто желали получить повод для такого гнева, я же просто хотел быть собой, балансируя между моралью и расчетом в лучшей из точек равновесия – в мире со своей совестью.

Столетний дед, говорит? Пусть так. Человек, который сумел столько прожить, редко ошибается.

– Мы договорились, что ты сразу уйдешь. – Борьба рук и тел продолжалась. – Еще минута, и я не выдержу. Уходи.

– С удовольствием задержусь на минутку.

Мелодия «Лезгинки» заставила обоих вздрогнуть. Мадина бросилась к сумочке, звонивший телефон взвился к уху, разговор пошел на ее родном языке. Пока одна рука Мадины держала трубку, вторая на ходу стаскивала футболку.

Моему стыдливо следившему взгляду нахалка успела даже подмигнуть.

Я был рад звонку.

Скажем так: частично. Когда в ситуацию вмешалась судьба и решений от меня не требовалось, на душе стало пусто, как перед матчем любимой команды, который вдруг отменили.

Выиграл я этот раунд или проиграл? Непонятно. Совесть говорила одно, тело – другое. Время покажет, что важнее.

– Родные мотивы – родной крови. – По окончании разговора отключенный телефон полетел в сумочку, Мадина кинула в меня снятой футболкой и понеслась к брошенным вещам.

– Ты о чем?

– О мелодии звонка. Гарун возвращается домой, нужно бежать.

Дверь в ванную, где она принялась одеваться, принципиально осталась открытой. Неуемная авантюристка поражала упорством в достижении целей. Направить бы его в благое русло…

Не думаю, что Султан считает себя проигравшим. Может быть, и мне не стоит пенять на русло? Ведет в приятную сторону, от меня ничего не требуется, просто плыть по течению…

– Помоги, – донеслось из ванной.

Мадина извивалась, втискиваясь в надеваемое через голову платье и стягивая его руками вниз по фигуре. Мне под нос выставилась спинка, где требовалось застегнуть молнию. Я молча вжикнул и сделал шаг назад. Мадина ожидала как минимум объятий, но безропотно приняла реальность, сборы продолжились. Затем прозвучало слово, всего одно, зато какое:

Ощущение – меня забыли в криосауне.

– Что? – тупо спросил я.

– Не придуривайся. Встретимся завтра.

– Завтра меня не будет, уезжаю.

Метавшийся по квартире вихрь, подхватив куртку и сумку, на миг застыл, ресницы Мадины обалдело хлопнули:

– А послезавтра?

– На неделю, как минимум.

– У меня есть твой номер, списала у Гаруна. Свой не даю, брат иногда проверяет контакты. Надеюсь, на звонки с неизвестных номеров ты отвечаешь?

Уметь бы тоже так брать быка за рога, чтобы мощные копыта покорно топали на поводу, как бы их обладатель ни сопротивлялся.

– Не уверен, что это хорошая идея.

– Вообще или имеешь в виду звонок от конкретной меня?

– Какая же ты умная плюс к тому, что красивая.

– И это при том, что ты еще не все знаешь обо мне.

Мадина обежала себя взглядом – все ли в порядке.

– Волосы не высохли, – напомнил я.

– Неважно. – Она достала из сумочки головной платок, и последняя улика была спрятана.

На меня снова глядела гламурная фифочка, узкое платье подчеркивало дары природы, вызывающий взор звал на безумства, а плотоядный оскал обещал не выпустить живым. Кожаные куртка и сумка казались выпотрошенными жертвами. Только скромный головной убор нарушал гармонию композиции.

– На Хаде платок смотрится органичней, а тебе больше идут распущенные волосы, – сообщил я. Слово «распущенные» оказалось к месту. Не в бровь, а в глаз. – Вообще, странно видеть тебя в платке.

– Скоро без него не увидишь.

Скоро вообще не увижу, подумалось с тайным облегчением.

Да, не увижу, уныло согласилось во мне что-то другое. А жаль, что нивижу. И – какого черта? Разве традиции приятеля, о которых пекусь – мои?

Мадина еще раз проверила волосы.

– Дома сразу пойду голову мыть, и никто ничего не заметит. – Когда входная дверь открывалась, моих губ коснулся мимолетный поцелуй. – До встречи, Кваздик. Ты хороший и правильный, это правильно и хорошо, но нехорошо быть настолько правильным. Я над этим поработаю. Если успею. Не задерживайся у родителей.

После областного центра в нашей глуши оказалось тускло и тоскливо. Заняться нечем, пойти некуда. Первые впечатления от приезда улеглись, папа с мамой весь день на работе, сестренка трещала без умолку, сообщая новости, кто умер, кто женился, а кто из ее подружек с кем гуляет. До колик хотелось вернуться в иногороднюю самостоятельность, где никто не стоит над душой, а попытавшегося встать посылают в пешее путешествие по известному маршруту. С близкими родственниками такой финт не пройдет. Решение вновь уехать практически созрело, и тут мне позвонили.

Номер не высветился. Рука тянулась к телефону, призывно светившийся экран рисовал в мозгу соблазнительные картинки. Я сдерживался из последних сил. С первой минуты приезда душу рвали сомнения: что делать, когда Мадина позвонит? Именно «когда», никаких «если», я достаточно понял ее непробиваемую натуру. Летящий самолет не остановить, его можно только сбить. Или сесть к нему на борт. Вопрос: люблю ли я кататься на автобусе без тормозов? Такой подбросит до нужной точки со всеми удобствами, но он, во-первых, даже не такси, а общественный транспорт, а во-вторых, напоминаю, без тормозов, без серьезных травм соскочить не получиться. Но главное не это, то есть не забота о себе, любимом, электромясорубкой прокручивала мне мозги в фарш.

Жизнь на Кавказе наложила отпечаток, я жил двумя культурами и понимал обе. Каждая чем-то манила и чем-то отпугивала. Мне нравилась надежная патриархальность южных нравов, но одновременно нравилась легкость бытия у молодежи озападнившегося центра. С уважением относясь к одним традициям, я следовал более приятным другим.

Мадина сделала тот же выбор. Следует ли осуждать человека, который думает как я?

Но что-то во мне воспротивилось, и кнопка разговора осталась не нажатой. Но и сбросить звонок это «что-то» не позволило, чтобы для звонившего сохранялась интрига. Дескать, я не ответил не потому, что не хотел (ведь хотел!), а, наверное, не услышал. Не перезвонил, потому что номер скрыт. В следующий раз, мол, обязательно отвечу.

Если это Мадина, следующий раз не заставит себя ждать. Хватит ли у меня воли?

Брошенная на телефон подушка не помогла, уши еще долго слышали крик далекой души даже после того, как он умолк. Чтобы не терзаться, я отключил телефон.

Еще один день прошел бессмысленно и бездарно. Вечером сестренка потащила меня гулять. Ей всего четырнадцать, а разговоры только о мальчиках. И мальчик, как выяснилось, уже появился – во дворе нас поджидало нескладное чучело гороховое в бейсболке, кедах и джинсах, на которых дыр было больше, чем ткани. Поперек куртки – надпись по-английски с примитивно-тупым слащавым текстом. Парнишка сидел в круглой беседке, скрытой гаражами и деревьями. Идеальное местечко для молодежи, которая ищет уединения.

При моем появлении вид у пацана стал испуганным, что немного успокоило. Опасности в Машкином избраннике не чувствовалось. Ненавижу дерзких и борзых, когда дело касается близких мне людей.

– Саня, это Захар, он почти на год старше, живет в соседнем доме и занимается каратэ.

Чтобы не отвечать на лишние вопросы, сестренка называла меня просто Саней, родительское «Ксаня» напоминало ей Ксению. Я не возражал.

Парень недовольно протянул:

– Про каратэ не совсем правда, я только начал.

Честность – это хорошо. На правах брата, ответственного за порхающее рядом юное создание, я оглядел кавалера с нарочитой придирчивостью. Из-под кепки торчали темно русые патлы, уши оттопырены, лицо никакое. Именно так, никакое, и точка. Ни глупое, ни умное, ни наглое, ни забитое. Тонкие губы были крепко сжаты – будто боялись, что вылетит что-то непотребное. Щеки… У моей сестренки щеки во время разговора жили собственной жизнью, пластичные и растягиваемые, как меха гармошки, а у начинающего каратиста они оставались неподвижными, словно гипсовые.

Машка объявила непререкаемым тоном:

– Мы погуляем немного. Если что – скажешь родителям, что я весь вечер с тобой была?

Вот так. Растет сестренка. А я о чужих беспокоюсь.

– Машка, не в службу, а в дружбу, сгоняй домой за моим телефоном. Я его под подушкой забыл.

– А-а, понятно, хочешь с Захаром с глазу на глаз поговорить? Только не пугай сильно, у меня не так много ухажеров, как у Ирки Северцевой.

Вообще-то, позыв у меня был другой, но о нем я никогда не сказал бы вслух.

– Беги, разберусь.

Захар с тоской проводил глазами умчавшуюся Машку.

– Нотации читать будешь? – скривился он.

– Зачем? Вы оба взрослые люди, сами все понимаете.

Металлическая беседка скрипела проржавевшей крышей, мы с Захаром сидели друг против друга на затертой круговой скамье и смотрели в разные стороны. Пахло краской (в соседнем доме красили балкон на втором этаже) и сигаретным дымом, безоблачное небо радовало теплом и штилем. Лето. Привычное. Родное. Чудесное. Я словно вернулся в детство.

Машка обернулась пулей, из открытой двери подъезда уже слышался приближавшийся топоток – сестренка не хотела оставлять меня с поклонником надолго. По лицу Захара расползлась довольная улыбка, и я завершил речь:

– Только помни, что сестра у меня одна, и ты у себя один. Спасибо.

Последнее предназначалось протягивавшей мне телефон, взмыленной, как лошадь кавалериста после боя, бурно дышавшей Машке.

У дальнего подъезда нашего дома о чем-то срочном и невероятно важном судачили три старушки, около гаражей полная женщина выгуливала болонку, а вдоль пятиэтажной «хрущевки», расположенной напротив нашей, еще одна женщина, беременная, в джинсовом комбинезоне, медленно катила перед собой коляску. Больше во дворе никого не было. Асфальт дороги без бордюров сразу переходил в «клумбы», если так можно назвать участки под окнами, где росли березы и корявые кусты. Из пятиэтажки напротив истошный женский вопль позвал какого-то Федю, женщине ответил мальчишка из окна в другом подъезде того же дома: «Сейчас приду!»

Обычная жизнь. Ничего не изменилось. Впрочем, во времена моего детства звали Васю. Я не сомневался, что до темноты зов раздастся еще не раз, и каждый раз ему так же звонко ответят «Сейчас приду!» Меняются имена и фасоны одежды, но не провинциальные дворы. Любопытно смотреть на центр жизни своего детства как бы со стороны. Представляю, как на мою жизнь студента в областном центре (бурлящем котле событий нашего региона) поглядел бы столичный житель. Наверное, он бы тоже не впечатлился. На ярко-белом серое кажется черным. Все же, радовало, что этот природный закон работал и в обратную сторону.

– Ну, мы пошли. Не забудешь, что обещал?

– А я что-то обещал?

Машка свела брови в одну ровную короткую полоску:

– Сказать родителям!

– В смысле, соврать, что ты была со мной?

– Ага. Не забудь.

Молодежь отправилась по своим молодежным делам куда-то за гаражи, откуда дорога через арку выводила в соседний микрорайон, а я включил телефон. Руки почему-то дрожали. Пульс бил в голову. История вызовов сообщила, что скрытый абонент перезванивал еще трижды, затем пришло текстовое сообщение с номера, который не шифровался: «Как насчет еще раз в картишки перекинуться? Мухлевать не буду, обещаю. Завтра после шести у меня».

Настя. Солнце нашего курса. Ей стоило поманить пальцем, и у ног свалились бы штабеля желающих, но ей почему-то захотелось повторить со мной. Повторение, говорят, – мать учения. Мать-перемать. Как ее понимать? В прошлый раз мой неутоленный энтузиазм в полной мере обеспечил поддатую сокурсницу нужными впечатлениями. Выходит, я произвел впечатление. И лишние кило не оказались проблемой. У Насти тоже хватало лишнего, которое в определенные моменты совсем не лишнее.

Пересмотренные в телефоне снимки заставили сглотнуть и опасливо рыскнуть взглядом по сторонам, что оказалось своевременным: сестренка с парнем повстречали друзей, теперь объединившаяся компашка возвращалась. Кроме Машки и Захара там был расхлябанный детина с раздраженно прищуренными глазами, на вид – примерно призывного возраста. Он вел двух девчонок, держа за талии, – рыжую стройняшку и крупную высокую брюнетку. Захар, обладатель только Машкиной талии, люто ему завидовал, негодник.

Вышагивавший между девушек парень важно объявил:

– Какой-то жирдяй наше место занял.

– Сам ты жирдяй. Еще Дашку жирдяйкой обзови, – Машка посмотрела на рослую плотную брюнетку слева от себя, – увидишь, что она скажет.

Затронутая разговором девушка смутилась. Видимо, как и меня, ее нервировали казавшиеся лишними килограммы. Больную мозоль трогать не стоило. Не дождавшись поддержки, Машка помахала мне рукой.

– Это мой брат.

Светлая, смешливая, курносая, моя сестренка имела благостное личико ребенка, случайно оказавшегося в теле женщины. Сейчас она мне напоминала Хадю – такое же наивное мягко-хрупкое создание с женственными обводами и прочими необходимыми выпуклостями. В обеих чувствовалась подростковость, только Хадя благополучно вплыла во взрослость, а Машенька застряла на границе. Дочери, как считается, похожи на матерей, а наша мама не из худеньких, и подумалось, что прежде чем достичь маминых результатов, Машенька станет этакой Настей – златокудрой бойкой пышкой, по которой будут сходить с ума сокурсники. Пока же по ней сходил с ума только Захар, да и тот периодически косился на приведенных приятелем более созревших особ.

Мое поколение, с которым в свое время я здесь играл, дружил и дрался, разъехалось – по учебе, по работе, в армию. Кто-то загремел в места не столь отдаленные. Кто-то женился и переехал. Во дворе обосновалась новая компания, частью которой стала моя Машка. Верховодивший в компании долговязый парниша отличался худощавостью, но выглядел спортивно. Одет он был стандартно-неприметно, что объяснялось просто: в нашем городишке любое выделение из толпы рано или поздно каралось.

Девицы были примерно его ровесницами. Рыжая худышка с чутким носиком напоминала выискивающего добычу хорька. Она первой вырвалась из объятий, ее хлипкий задик оседлал перила беседки и, когда водрузился на парапет, даже проминаться оказалось нечему – ничего не облегло и не свесилось. Я говорю с такой уверенностью, поскольку вид снизу мне открывался чудесный.

Вторая – антипод предыдущей. Большая и плотная, пухлощекая, крашенная в цвет свежевымытого катафалка. Чернотой она походила на Мадину, волосы тоже просто спускались на плечи, но краска и естественность – разные вещи. Одна была, другая казалась. Лопающийся от содержимого бюстик брюнетки звал на подвиги, крупная фигура дышала чувственностью, однако во взгляде пряталась некая конфузливость за внешний вид и все, что происходило с ней и вокруг нее. Девушка, которую сестренка назвала Дашкой, словно стеснялась окружения, хотя, допускаю, всего лишь внутренне посмеивалась. Серые глаза как бы говорили мне: «Видите, уважаемый, чем дети тешатся? И мне приходится, я же как бы с ними».

– Какой, однако, у тебя брат. – Обе девушки смерили меня озорными взглядами, демонстративно ушедшими в плотоядность. – Познакомь.

Такое внимание к моей персоне сестренку обрадовало, подростки обожают, когда возникает повод чем-то возгордиться.

– Саня, это Данила, а это Ната и Даша.

Данила нехотя снизошел до рукопожатия, девушки кивнули. Данила распростер длинные руки, как Христос над Рио-де-Жанейро:

– Звезды нашего двора: Маша, Даша и Наташа. Не имена, поэма!

– Беседка превращается в трехзвездочную, – пошутил я.

Только рослая Даша чуть растянула губки, остальные не поняли или проигнорировали. Компания унылой змейкой втянулась в беседку. Я занимал крайнее место справа у входа, Маша плюхнулась рядом, между мной и спешно подсевшим Захаром. Даша томно расположилась напротив меня, по левую сторону входного проема, около Наташи, висевшей на перилах, как птичка на жердочке. Розовое пятно трусиков выглядывало из-под юбочки, задранные коленки этому сильно способствовали. Рыжую нахалку такие мелочи не волновали, хищный взгляд оглядывал меня с ног до головы – придирчиво, с профессионализмом оценщика, определяющего стоимость принесенной безделушки. Дескать, вдруг под неказистой поверхностью сверкнет драгоценность? Важно не упустить. А пока ничего не сверкнуло, нужно быть готовой к любому развитию событий. Для этого – на все намекнуть и ничего не обещать.

Данила остался стоять вне беседки, снова обняв обеих девушек, теперь за плечи.

– Закурить будет? – спросил он меня.

– Брат не курит, – влезла Маша.

Данилу мое общество откровенно злило: обе его подружки проявили интерес к более взрослому сопернику. И Машке, скорее всего, хотелось побыть в своем кругу. Мне так показалось. Поэтому я поднялся.

– Пойду, наверное.

Пробежавшийся по лицам взгляд поймал гамму чувств. Долговязый лидер удовлетворенно кивнул. Сестренка странно сжалась, но не возражала. Ее бойфренд-малолетка не знал, как воспринять высказанную идею, сам он моим соседством тяготился, но хотел слиться мнением с остальными. Зато обе девушки, большая и миниатюрная, однозначно огорчились. Крупная Даша перевела взор на Машку:

– Почему не предложишь брату посидеть с нами?

– А действительно, почему? – Сестренка обернулась. – Посидишь с нами?

– Разве ты чем-то занят? – удивилась Машка.

Одновременно Данила съязвил:

– Сразу видно старпера, ровесник такой глупый вопрос не задаст.

После «старпера» во мне взыграло… или взбурлило… короче, что-то растормошилось. Зря парниша меня задел. Настя ждет меня только завтра, до завтра будет тянуться невыносимая бесконечность. Время ожидания надо как-то убить. Почему заодно не подгадить малолетнему засранцу? Его понять легко: кому понравится, что в компании появился кто-то старше и, скорее всего, сильнее и умнее? Был бы вежливее, остался бы царем горы, а теперь – поборемся. Жизненный опыт против наглости и самомнения.

– Как говорил незабвенный Пятачок, до пятницы я абсолютно свободен.

Я откинулся спиной на решетчатую стеночку. Пригласили? Мучайтесь.

Повисла тишина. Девушки ждали чего-то от парней, Захар, типичный «гамма» (если не «омега»), волею случая выбившийся в «беты», молчал в присутствии самцов более высокого ранга, а я, оказавшийся с Данилой в «альфах», инициативы не проявлял. Вопрос «Зачем?» облили сарказмом, теперь мое дело сторона.

Машка хоть и оказалась в компании самой мелкой, не выдержала первой.

– Сыграем во что-нибудь?

– Например? – чирикнула Наташа со своего насеста.

Мерзавка. Хоть бы коленки свела.

– В бутылочку!

– С братом? – Данила поморщился.

Маша хлопнула ресницами:

– А что, брат у меня славный, я его с удовольствием поцелую.

– Я тоже. – Наташа хитро подмигнула.

– У вас здесь тоже есть брат? – пошутил я.

– Разве меня много? – возмутился рыжий хорек на жердочке. – Прошу не выкать, если ты не мент, а я не на пенсии.

– Зато меня много. – Даша сделала упор на слово «меня». Ее светлые глаза наполнились горькой самоиронией, губы на миг поджались, словно она хотела заплакать. Секундный позыв миновал, передо мной вновь сидела уверенная в себе молодая… ну, юная женщина, у которой все соблазнительное гордо выпирало и предлагалось как хлеб-соль дорогому гостю. – Разрешаю выкать, тыкать и даже мыкать.

– Ты за словами следи, – хохотнула Машка, и мне в бок прилетел острый локоток, – а то Саня действительно тыкнет.

– Так тыкнет, что только мыкнешь, – презрительно добавил Данила.

– А то и ейкнешь, – поддержала Наташа, у которой подруга отобрала мое внимание.

Ее тонкие губы раздвинулись в циничной ухмылке, глаза сузились.

Я понимал, что за колючей ядовитостью пряталась обычная неустроенность, так свойственная подросткам. Мир еще изучается, ответные реакции не всегда понятны и непрогнозируемы, поэтому защитой выступала улыбочка, на которую легко списать все ляпы. Поняв, что вернуть к себе интерес можно только чем-то действенным, Наташа еще больше расширила мне вид на розовое пятно и вкрадчиво сообщила:

– Наша Даша такая: типа, почему бы не мыкнуть, чтобы потом хорошо оттебякали?

Беседа выходила за грань светского разговора. Сестренка напряглась, на меня вскинулся ее беспокойный взгляд:

– Не принимай всерьез, мы так шутим.

Наташа пожала плечами, на которых по-хозяйски лежала рука Данилы:

– Кто шутит, а кто нет. Когда меня тыкают, во мне все ейкает, я онкаю, и сразу хочется васкать, ихкать и оникать.

– Успокойся, все поняли, что ты прекрасно разбираешься в местах… в местоимениях. А я… – Даша картинно вздохнула. – Вот вечно я так. Брякну не подумав, а потом расхлебывать. И ничего не поделать, слова сказаны.

Даниле категорически не нравилось происходящее. То, что началось как легкий флирт, постепенно перетекало за грань приличий, и пусть большинство не возражало, но местный заводила терял главенство. Он кивнул Захару, тот достал из-под скамьи пыльную пивную бутылку, будто специально дожидавшуюся звездного часа. Переданная Машке, она вернулась на землю, в центре беседки закрутился волчок.

– Захар! – Объявив результат, сестренка снова с силой провернула бутылку.

На этот раз носик остановился между Наташей и Дашей, где позади стоял Данила. Его в расчет не взяли, началось выяснение, к кому из девушек ближе указующее горлышко. Большинством голосов сошлись, что счастье выпало крупной Даше.

– Единственный плюс быть толстым, – фыркнула Наташа, чью кандидатуру не поддержали. – Трудно промазать.

Даша не была толстой, она плотная и рослая, вроде меня. На выпад она не отреагировала, и вместе с первым выигравшим они потянулись друг к другу, губы встретились.

В мое время во дворе в бутылочку не играли. Наши пацаны не разделяли единого подхода к развлечениям, отчего составились разрозненные группы по интересам, разбившись на любителей спирта, спорта и компьютеров. Вместе вставали только за честь двора. Дворовые девчонки были разновозрастными, одни таскали с собой мелких братьев и сестер и все время на что-то отвлекались, вторые крепко держались за своих парней, третьим категорически не нравились оставшиеся мальчишки, и они предпочитали кого-то со стороны. А с четвертыми никто не захотел бы целоваться даже под страхом смерти. Теперь я с недоумением смотрел, как парень моей сестры целуется с другой девушкой, а Машка относится к этому совершенно нормально. Не понимаю современную молодежь.

Нет, внутри у сестренки не все было в порядке.

– Хватит уже, сколько можно. – Под ногами целовавшихся она вновь запустила стеклянный волчок, отчего подвинутая парочка едва не завалилась набок.

– Не виноватая я, он сам пришел, – возвращаясь на место, отшутилась Даша фразой из старинного фильма.

Покрасневший Захар стирал с губ следы помады, Машка надуто отвернулась от него.

Второй тур указал на меня и снова на Дашу.

– А я о чем говорю? – съязвила Наташа, глазами обрисовав гигантскую окружность, в которой подразумевалась удачливая подружка.

– Как сказал классик, красоте требуются жертвы. – Даша оказалась передо мной настолько быстро, что показалось, будто ее телепортировали.

Я поднялся. Ростом мы оказались почти одинаковы. Близко посаженные глаза делали широкое лицо девушки еще шире, но при опускании взгляда иллюзия полноты терялась, плотно сбитое тело выглядело соразмерным и дышало женственностью. Чувственный рот с удовольствием обтек мои губы. Ниже тыкнула грудь. Я мыкнул. Познакомившиеся языки оникнули. Игра местоимений оказалась чудесной. Превратившиеся в глаголы, они не опустились до вульгарности высказанного рыжим хорьком, но витали весьма близко к тем смыслам. Во мне поднялась теплая волна, губы и мысли стали горячими.

– Пардоньте, дайте и другим сыграть. – Машка с лукавой улыбочкой раздвинула меня и Дашу, бутылка вновь раскрутилась.

Дыхание никак не выправлялось. Мы сели на места, но взгляды, словно магниты, нашли друг друга, серые девичьи глаза что-то выискивали во мне, мои рылись ответно.

Игра? Ну-ну. Если игра, то совсем не детская.

Данила думал с точностью до наоборот.

– Что за детский сад? – Он скривил губы, затем сплюнул. – Следующий тур давайте с объятиями.

Я с тревогой оглянулся на сестренку. Ее плечи виновато вздернулись:

– Это же просто игра, Саня, ничего серьезного.

Целоваться выпало Наташе и Захару. Рыжий чертенок бодро соскочил с жердочки, тела прижались, руки обвились. Два лица слились, поедая друг дружку с жадным прихлебыванием.

– Достаточно. – Машка хмуро полезла с бутылкой на середину, не давая победителям тура насладиться моментом.

А я смотрел на Дашу. Она не отводила взгляда меня. То, что происходило рядом, больше не трогало душу. Сестренка сама разберется с нерадивым дружком, ежу понятно (но, к сожалению, только не влюбленной малолетке), что он ей не пара. Во мне росло будоражащее возбуждение, в мозгу пульсировал вопрос: а надо ли куда-то ехать? Настя, это, конечно, Настя, златокудрый ангел грез, фантомная боль надеющегося организма. Однако, здесь тоже прорисовывается что-то взрывоопасное. Когда на тебя смотрят так, как Даша, это всегда что-то значит. Любопытно одно: сколько же лет рослой соблазнительнице, чей возраст на взгляд не определялся. Ныне встречаются пятиклассницы, которых не отличишь от студенток. В этом плане Настя выигрывала в надежности, жар воспоминаний влек к известному, и Даше придется постараться, чтобы решение переменилось. Кстати, сейчас, на расстоянии вытянутой руки, его очень хотелось переменить.

– Ну? – Сестренка бедром пихнула занятых друг другом победителей.

Наташа не пожелала отлипать от покорно опустившего лицо и руки Захара.

– Надоела ты со своей ревностью, – объявила она Машке. – Не хочешь играть – хотя бы другим не мешай.

Ее хлипкая фигурка раздраженно расправила крылышки и вспорхнула на любимый насест.

Стеклянный указатель остановился на мне.

– Ну, Саня, готовься. – Машка с улыбкой вновь раскрутила бутылку.

И опять горлышко, как заколдованное, уткнулось в мою ногу.

– Не понял. – Я обернулся к сестренке. – Пропускаю, что ли? Или самого себя целовать?

– Один момент…

Зеленый снаряд вновь поднял пыль, превратившись в юлу… и в третий раз ткнул в меня перстом судьбы. Захар осторожно напомнил:

– Правила бывают разные. Кто-то вертит еще, у кого-то выбранным считается следующий по часовой стрелке…

Даша встрепенулась, взгляд с надеждой обежал приятелей: именно она сидела слева от меня через проход. Встряла Наташа:

– Судьба указывает нам на героя дня. Пусть он сам выберет, кого хочет.

Она поелозила бедрами по перилам, выставленные коленки упрямо глядели на меня. Тонкие ноги даже в сведенном виде ничего не скрывали, скорее намекали и предлагали. Рыжая бестия изо всех сил привлекала мое внимание, показывая, что я не на ту запал и что рядом есть возможности не меньшие, пусть они и прячутся в глубине. Дашины прелести сами лезли в глаза; казалось, что любой ветерок их колышет, а случайная встряска приведет к большому землетрясению. Потому рыжей стервочке приходилось доказывать, что она тоже соблазнительна. Хиленькие плечи переходили в маленькую грудную клетку, славную тугими пупырышками, которые смотрелись такими исключительно из-за присутствия рядом объемистой подруги. Из-за худобы сложение Наташи казалось больше детским, чем женским, но тонкие ноги и узкий таз – тоже шарм своего рода, вот Наташа и старалась. Честно говоря, я назвал бы ее красивой, если б не оценивающее выражение риэлтора, делавшее лицо неприятным, а красоту сводившее на нет.

Между тем, все ждали моего решения.

– Выбираю сестренку.

Я склонился к Машке и чмокнул ее в гладенькую прохладную щечку.

Машка воссияла новогодней елкой. Как же, ее признали в собравшейся компании самой-самой!

– Извращенец, – проворчала Наташа, поиграв краем юбки, словно проветривая. – Выбирать для интимных игр родственницу – инцест. Если не хочешь, чтобы о вас поползли слухи…

Машка побелела.

– Правда, Саня, это неправильно, – просительно протянула она. – Мне приятно, но выбери другую.

– Он уже выбрал и поцеловал, – с пакостливым удовольствием констатировал Данила.

– Давай я тебя так же поцелую, и ты скажешь, считается это или нет, – отбрила Машка.

– К тому же, он не обнял, – тихо добавила Даша.

Наши с ней взгляды вновь пересеклись. И зацепились. Заискрило. Меня будто краном подняло, ноги сами шагнули вперед, а руки, без участия мозга, на одних рефлексах, призывно поднялись.

– Тогда выбираю Дашу.

– О-о, да тут новые отношения складываются. – Наташа прекратила игры с юбкой, и колени, наконец, соединились вплотную, а взор потускнел.

Объятия получились самыми настоящими, поцелуй – яростным, сладким и многообещающим. Тела проснулись. Сознание поплыло. От наших действий распалились зрители. Донесся голос Данилы:

– Давайте разнообразим. Со следующего раза выбранная девушка будет сидеть на коленях парня.

Оторваться от нежелавшего свободы мягкого счастья было трудно, но я справился и покосился на сестренку. Так дело не пойдет, пора прекращать провокации. Одно дело мы – взрослые и те, кто уже почти, и совсем другое – всякие шмокодявки, у которых на губах молоко не обсохло. Умненькая Наташа перехватила взгляд и что-то шепнула Даниле.

– Молодежь, вы же куда-то шли, пока нас не встретили? Вот и идите, не мешайте дядям и тетям.

Машка надула губки, зато Захар вскочил с радостью. Машка поднялась демонстративно медленно, чтобы оставшиеся почувствовали всю глубину ее возмущения и своего морального падения, и они с Захаром, наконец, отбыли. В беседке остались четверо: я, Данила, Даша и Наташа.

– Даша, крути, – распорядился Данила.

Как я уже понял, ни Даша не была его девушкой, ни Наташа, при этом лихая троица прекрасно чувствовала себя вместе, пока не появился я. Теперь девушки боролись за внимание нового кавалера, а недавний баловень судьбы ощущал себя обделенным. Он о чем-то пошептался с девчонками, обе нехотя кивнули. Вообще-то, шептаться при посторонних – неприлично, но, с другой стороны, если посторонних нет – зачем шептаться? У шепота должен быть смысл. Может быть, в моем присутствии девушкам напоминали про некие планы, о которых мне, как брату Машки, знать не следовало, чтобы не рассказал сестренке.

Игра продолжилась. Теперь со стороны Данилы неприятия не было, он словно бы подталкивал меня к более откровенным действиям.

– Везунчик, – сказал он, когда после застывшей в нетерпении Наташи, на которую горлышко указало первой, оно остановилось около меня.

То, что недавно висело на жердочке прикрытое розовым и, после ухода Маши и Захара, лишь на минуту распласталось по деревянным доскам круговой скамьи, превратилось в вихрь, налетело и оседлало мои колени. Моя шея попала в капкан, а чужой рот показал все, на что способен сам и что обещало все другое, еще незнакомое со мной столь близко. Я машинально свел руки в ответном объятии. Даша презрительно скривила губы, но взгляда не отвела. Распыляясь под напором Наташи, я одновременно косился на вторую игрунью, которая вдруг улыбнулась и послала обнадеживающий воздушный поцелуй: «Все понимаю и найду чем ответить на потуги рыжей выскочки». У меня вспотела спина. Пусть по сравнению с мальчишками двора я выглядел мешковато, зато весомо и солидно. Понимаю, почему вызвал ажиотаж. Имейся выбор, мне никогда не достичь такого успеха, но на безрачье и креветка омар. Как же приятно оказаться в нужное время в нужном месте.

Данила вскинул голову, вглядываясь куда-то вдаль позади меня. Я обернулся. Возвращались Машка с Захаром, и делали они это максимально быстро. На обоих, как говорится, лица не было, они почти бежали, изо всех сил стараясь сохранить достоинство и не превратиться для окружающих в испуганных детей, которыми, в сущности, быть еще не перестали. Машка едва не ревела, а кавалер мог спрятаться на фоне машины «Скорой помощи», если глаза закроет. У него даже губы побелели.

Достигнув беседки, Захар бросился к Даниле и зашептался с ним, а сестренка виноватой походкой гусеницы просеменила ко мне. Ее опущенные глаза пытались сквозь землю разглядеть Америку на той стороне планеты.

– Саня, тут такое дело… Мы шли… Мальчишки с соседнего двора начали меня задирать, а Захар ответил. Слово за слово… В общем, получилось, что он оскорбил их, и нашему двору забили стрелку. Через три часа в парке. А у нас все разъехались на лето. Кто остался – сейчас все здесь, это Захар и Данила. Пойдешь с ними на разборку с соседями?

– За них – нет. – Я выдержал паузу. – За тебя – да.

– Спасибо! Я знала, ты настоящий брат!

Даша с Наташей ревниво проследили за последовавшими сестринскими объятиями.

Приятно чувствовать себя востребованным. Хорошее выдалось лето. Что ни день, то приключение, а лето ведь только началось.

Как пояснил Захар, противников будет человек десять, в основном малолетки. Раньше в нашем дворе такие даже за боевые единицы не считались. Я размышлял, могу ли рассчитывать на знакомых из своего круга. Старая дворовая компания распалась, новое поколение в количестве двух особей сейчас таращило глаза в надежде на чудо. Данила – парень не промах, иначе не вылез бы в лидеры, Захар – просто пушечное мясо, хоть и мнит себя каратистом. Точнее, его мнят. Я тоже не боец в полном смысле слова, если сравнивать с теми, для кого это профессия или привычное развлечение. Но за себя и, тем более, за сестру постою. Нескольких пацанят явно стою.

Перебор в уме прежних приятелей ничего не дал. Почти все, с кем я учился и дружил, сейчас далеко, остались двое: обремененный близнецами молодой папаша, которого не хотелось впутывать в неприятности, и опустившийся одноклассник-выпивоха, связываться с которым выйдет себе дороже. В момент раздумий, на кого еще можно положиться, в кармане затрезвонило.

– Здорово, братан, – понесся из телефона знакомый гортанный говор, – на вечер галстук не одолжишь? Намечается культурное мероприятие с возможными некультурными последствиями, а у меня, как назло, все либо порвано, либо отдано.

Судьба подкинула идеальную кандидатуру, но время играло против. Не получится помочь друг другу, хотя оба могли бы.

– Я далеко.

– Жаль. – Гарун на секунду задумался. – Насколько далеко? А то, может быть, все решаемо.

– У родителей. – Я тяжко выдохнул.

– Да, не близко. И энтузиазма не слышно. Наверное, скука смертная?

– Не сказал бы.

Что-то насторожило друга.

– Так, выкладывай, где ты и что делаешь?

– Не поверишь: собираюсь на стрелку с малолетней шпаной.

– Ты?! Как угораздило?

– Из-за сестры.

– Понятно. Куда подъехать?

Вариант зубодробительно чудесный, но невыполнимый.

– Не успеешь. – Я еще раз вздохнул. – Стрелка через три часа, а электричкой или автобусом со всеми их остановками в наш городок добираться дольше.

– Адрес у меня записан, жди. – Дыхание Гаруна сбилось, словно он куда-то бежал.

– Говорю же: не успеешь!

– Сейчас скорый поезд отправляется, он идет через твои чепыжи. Если поторопиться…

– Гарун, поезд у нас не останавливается, здесь только электричка…

– Возьму билет до ближайшей станции, а на вашей сорву стоп-кран, какие дела? Если опоздаю на поезд, возьму такси. Все, жди.

Окружающие с удивлением смотрели на меня, медленно возвращавшегося в реальность.

– Друг приедет. – Я спрятал телефон в карман. – Надежный друг. Одним хорошим бойцом больше.

Девчонок мы отправили по домам. Начинались чисто мужские дела.

– У каждого с собой должно быть что-то серьезное, иначе нас замесят. – Данила повел нас к себе домой, в двенадцатиэтажку, высившуюся над тремя «хрущевками» двора, как тираннозавр над пожилыми крокодилами.

Там даже лифт был. Пусть с обгорелыми кнопками и невыносимым запахом, но он работал. В нашем районе такое жилье считалось элитным.

Мы вошли в добротно обставленную квартиру на третьем этаже. Введя нас в одну из комнат, Данила взялся за низ дивана, где у других обычно хранится белье, и выдвинул резким движением.

– Саня, что предпочитаешь?

В ящике внавалку лежали уличные средства защиты и нападения: велосипедные и обычные цепи разных размеров, в том числе с рыбацкими грузилами на конце, бейсбольные биты, кастеты, ножи всех размеров, от финок до тесаков-мачете. Особенно поразил диск циркулярной пилы, надетый на цепь. Не хотелось бы оказаться на пути такой штуки.

Я выбрал кастет: в ношении незаметно, в использовании просто, и, если что, легко избавиться. Захар сложил в карман велосипедную цепь, а хозяин арсенала повесил под мышку граненые нунчаки в самодельной кобуре.

– Для твоего друга что-то взять?

– Он сам по себе оружие. – Я задумчиво пожевал губу. – Но в тяжелой ситуации его порадует что-нибудь вроде кинжала.

Выходя, я окинул взглядом хоромы дворового лидера. Вроде бы внутри не было ничего сверхъестественного для квартиры людей с доходом чуть выше среднего: всякие шкафы-купе и комоды-пуфики, ковры с высоким ворсом и журнальный столик из резного дерева… Но одна вещь приковала взгляд.

В мое время хулиганы жили хуже. Король двора и компьютерный просиживатель штанов – разные виды животной фауны, на моей памяти они не пересекались. Либо одно, либо другое, никак иначе. Потому обладатель дорогого ноута, по цене сравнимого с автомобилем, вызвал уважение. Было видно, что аппарат стоит не для мебели. Не зря на Даниле девчонки пачками виснут, парень оказался многогранным. Что ж, потому и лидер. Или наоборот: лидер, потому и. У девчонок это на генном уровне – выбирать победителей по жизни.

Четко в оговоренное время, когда солнце в очередной раз нашло предлог обидеться на Азиопу и поплыло за Атлантику, а тени стали длиннее своих обладателей, из двора через улицу показалась толпа малолеток. Их возглавлял крепкий «бычок» в кожанке поверх тельняшки. Они косились на нас, а мы как можно равнодушнее разглядывали их.

Одиннадцать человек лет от тринадцати и выше. Один – с крысомордым питбулем на поводке. Двое, не скрываясь, крутили в руках монтировки. У кого-то из карманной колонки на всю улицу горланила музыка, что-то наркоманско-матерное. Моральные уродики упивались пародией на крутизну.

Каждая компания двинулась к близлежащему парку по своей стороне дороги. На пути неприятеля оказался магазин, снаружи работали несколько мужичков в робах, из уличного лотка они носили на склад нераспроданные ящики с фруктами. На наших глазах шпана окружила работяг, к животам грузчиков приставили ножи, после чего несколько пацанят хватанули из ящиков разных вкусностей и умчались вперед. Ножи их старших товарищей были спрятаны, и задиристая ватага под музыку прошествовала дальше. У обалдевших грузчиков открылись рты, но не вылетело ни звука. Вздохнув, они продолжили работу, словно ничего не случилось.

– Это демонстрация для нас, – пояснил Данила. – Выпендрежники. Фрукты им на фиг не сдались, сейчас все выбросят.

Так и случилось. Надкушенное и прочее, даже не попробованное, полетело на тротуар.

В кармане завибрировал телефон, я поднес его к уху.

– Не опоздал? – донесся голос Гаруна. – Ты где?

– Около парка, где церковь.

Послышались переговоры с таксистом и гудки. Через минуту друг выскочил из желтой машины – как раз, когда оба враждующих двора параллельными струйками вливались в разные двери парковых ворот. Центральные створки всегда были заперты, никто и никогда не видел их открытыми. Внутри бронзовый Ленин глядел в светлое завтра, с поднятой руки туда же смотрели облюбовавшие ее голуби.

Быстро познакомившись с моей командой, Гарун перевел внимание на вражескую, где его взгляд выцепил одного черненького.

– Вон того армянчика знаешь? – спросил он меня.

– Никого не знаю. Почему думаешь, что он армянин?

– Ты что, не на Кавказе вырос? Еще скажи, что аварца от кумыка не отличишь, совсем обижусь. Это армянин, сразу видно. – Он повысил голос. – Ара! Отойдем на пару слов, брат?

Переглянувшись с компанией, носатый паренек пошел с Гаруном к разделявшим враждующие группировки деревьям. Как всегда у ребят с юга, оба говорили громко, с жестами, стоя настолько близко друг другу, что любой житель большей части страны чувствовал бы себя некомфортно. О чем говорили – непонятно, но вскоре они позвали Данилу и быковатого главаря соседей. Переговоры в расширенном составе завершились пожатием рук, толпа малолеток схлынула вместе с плотоядно облизывавшимся питбульчиком, а наша компания уселась на ближайшей скамейке. Не знаю, как у других, а меня не держали ноги. Как только прекратился выброс адреналина, силы кончились. Мозги стали накидывать картинки, чем все могло закончиться в худшем случае. Крепок и славен человек задним умом.

Гаруна переживания такого рода не тревожили – то ли привык, то ли умело скрывал. Для умиравших от любопытства меня и Захара он провел информационный ликбез:

– Мы с Сержиком поговорили по-землячески. Я привел примеры, как надо жить, когда живешь рядом, их ребята согласились, что не надо делать из мухи бегемота, если слонов не завезли. Короче, Данила от вашей стороны подтвердил, что теперь мир-дружба-жвачка и полный бхай-бхай, и ходите через дворы друг друга сколько влезет, только языки и руки не распускайте. Иначе приедут злые дяди, которые наваляют каждому, кто по-человечески общаться не умеет. Всем понятно?

Судя по направлению взгляда, вопрос предназначался конкретно Захару.

– Поня-атно, – процедил тот.

– Завтра пойдешь извиняться. – Гарун поднял руку, останавливая готовое сорваться возражение Захара, у которого уже рот открылся. – Скажешь, что вспылил и просишь прощения. Это не западло. Ты, как мне сказали, за базаром не следил. В ответ они извинятся за то, что случайно обидели девушку, да еще в присутствии парня, и он, само собой, не мог ударить в грязь лицом. Если что-то пойдет не так, звоните. – Гарун посмотрел на часы. – Ну что, Кваздапил, одолжи галстук, а то совсем опаздываю.

– Все отцовские галстуки к твоим услугам. – Я сотворил жест дарения мира. – Все два.

Выданный мне кастет вернулся к хозяину, мы с Гаруном спешно распрощались с парнями и ринулись ко мне.

После выбора галстука из гардероба, которым батя не пользовался со времен свадьбы, Гарун исчез, как метеор в ночи. Можно было уехать с ним, но Гарун торопился, а мне, наоборот, нужно любым путем дотянуть до завтра. Последние события намекали, что здесь время пройдет занимательнее.

Надеялся я зря. До самой ночи Машка где-то гуляла, звонки остались без ответа, а обменяться контактами с веселыми девчонками я не догадался. Не идти же к Даниле за информацией о девушках, с которыми он сам гуляет. Траление всемирной сети тоже оставило без улова, подружки не нашлись ни среди студенток, ни среди старшеклассниц. Я пробовал везде, так как с возрастом Даши и Наташи не определился. Странно, что они нигде не светятся, интернет – второй дом для молодых и незамужних. Сетевая страничка Машки удивила тем, что в друзьях Даша с Наташей тоже отсутствовали. И среди друзей ее друзей. Неужели столь симпатичные особы не дружат с виртуальной реальностью? Покажи Даша в сети что-то из своего натурального, или Наташа улыбку без фальши, я бы лайкнул.

Вместо разноплановых приключений вечер прошел в разговорах с вернувшимися родителями.

– Как дела? – спросил отец.

– Нормально, – привычно ответил я.

Полученной информации для отца было достаточно: сын в порядке, живет своей головой, проблемы решает сам. С чувством выполненного долга отец сел за стол уминать борщ, попутно качая головой от новостей в бегущей строке телевизора. Тот работал с выключенным звуком – мама не любила лишнего шума.

Маму стиль общения, как у нас с отцом, не устраивал, ей требовались подробности, которые она считала важными:

– Питаешься хорошо?

– Изумительно.

– Не ври. Будто я студенческой жизни не знаю.

– Если знаешь, зачем спрашиваешь?

– Мне же нужно знать, как живет мой сын. Кстати, сынок, девочка-то у тебя есть?

– Что «мама»? Сорок пять лет мама. Вон у Лидии Степановны сын три года как женился. И у Варвары Никитичны. А у Олеженьки Розовского уже двойня.

– Тебе внуки нужны или чтобы я был счастлив?

– Конечно, чтобы счастлив. Но какое счастье без детей? Кстати, у Валентины Игнатьевны дочка сейчас колледж заканчивает…

– Ну ма-ама!

– Молчу-молчу. Но имей в виду. Алиной зовут. Такая хорошенькая…

– Все, ни слова больше. Но ты меня понял.

Затем отец включил новости со звуком, а мама стала собирать мне в дорогу соленья-варенья. Я отправился спать.

Отдельного помещения в двухкомнатной «хрущевке» для заскочившего на побывку отпрыска не предусматривалось, мне постелили в комнате, где последние четыре года царствовала сестренка. Заваленный коробками и тряпками двустворчатый шкаф, письменный стол у окна, две кровати по разные стороны – вот и вся обстановка. Из нового – только зеркало на стене, потерявшееся среди ярких плакатов. Мордочки смазливых мальчиков на плакатах мне ничего не говорили. Какие-то поп-звездуны с «небрежными» прическами и слащавыми улыбочками, и в таких позах, что смотреть противно.

Бардак в комнате уменьшался только после многократных материнских угроз, но последний раз озвученное намерение выбросить все, что лежит не на месте, было, видимо, очень давно, задолго до моего приезда. Машка неудобств из-за валявшихся вещей не испытывала. Наоборот, знание того, что стилус от планшета лежит под бело-розовым полосатым носком, который в свою очередь прикрыт джинсовыми шортиками, задвинутыми под кровать, после наведения порядка обнулялось, и наступал паралич мозга. Я отлично знал это состояние. Возникало ощущение, что в знакомом компьютере сменили вид операционки: файлы где-то внутри, а попробуй найди!

Взгляд пробежался по бумагам сестренки. Книжек практически нет, только старые учебники и глянцевые журналы с глупыми советами. Никакого блокнотика или записной книжки тоже не нашлось, и зря я все еще надеялся на телефоны-явки-пароли Даши или, на худой конец, Наташи. Для развлечения годились обе, для чего-то большего – ни одна из них. Значит, в этот раз развлечения отменяются окончательно. Залезть бы в Машкин телефон, там наверняка найдутся обе. К сожалению, телефон гулял вместе с владелицей.

Кстати, о телефоне. Днем я заметил у сестренки крутой смартфон. Как она раскрутила родителей на такой подарок? У меня тоже аппарат неплохой, но раз в десять дешевле. Надо сказать, чтобы не баловали девчонку, на такие деньги семья год проживет безбедно.

Едва я расположился на раздвинутом ради меня диване, в комнату шмыгнула вернувшаяся Машка.

– Санька, спишь?

– Цифры на часах, отсутствие света в комнате и моя поза под одеялом тебе ни на что не намекают? Тогда не сплю.

– Отлично, а то боялась разбудить. Слушай, ты, оказывается, такой крутой! И друг у тебя крутой. И я теперь крутая, раз у меня такой брат. Данила аж зубами скрипит. А Дашка от тебя без ума.

В темноте Машка разделась и юркнула под одеяло. От ее кровати до меня рукой подать, можно разговаривать без опасений, что услышат родители.

– Она сама сказала?

– Кто? – Улетевшие вперед мысли сестренки застыли в ступоре. – Что?

– Даша. Что я ей нравлюсь.

– Только слепой не видит. Она перед тобой и так, и эдак.

– Мне казалось, это потому что более подходящего кавалера не нашлось. А «и так, и эдак» – это, скорее, о Наташе. Ей я тоже нравлюсь?

– Такой большой и такой глупый. Натка просто злилась, что ты не на нее глаз положил. Она хотела Даниле нос утереть: смотри, типа, какие парни мной интересуются, а приходится с тобой ходить.

– Чего же она с ним ходит?

– Как ты сказал – потому что более подходящего кавалера не нашлось.

– Что – Даша? – не поняла сестренка.

– Она тоже «ходит» с Данилой?

– При чем здесь Данила? Говорю же: ей нравишься ты, но если решишь подкатить, учти, она привередливая, ко многим липла, а затем, едва узнает их получше, сразу от ворот поворот.

– Она местная?

– Если в смысле, что не приезжая, как мы, то да, родилась здесь. А если насчет места жительства, то вопрос очень своевременный. На этой неделе Даша переезжает в город, где ты учишься, на все лето. Соседями будете.

– Чем она занимается?

– Здесь, у нас.

– Спрашиваю, в каком учебном заведении, на кого?

Машкин телефон разразился нежным журчанием.

– Прости, это Захар. Я пообщаюсь.

Пока парочка обменивалась текстово-смайликовыми любезностями и случившимися за полчаса новостями, мой уткнувшийся в подушку организм решил, что на сегодня впечатлений хватит. Усталость взяла свое.

Сквозь дрему донеслось:

– Если Дашка попросит твои контакты – дать?

– Почему нет? Только не обнадеживай ее, я тоже привередливый.

Снились Даши и Насти, над всем царила хохочущая Мадина, тыча мне в рот пикантной родинкой, а в стороне тихо вздыхала и отворачивалась Хадя. В итоге я проснулся разбитым и недовольным, вставать не хотелось.

В голове крутилось: а стоит ли уезжать? Даша – вариант не хуже Насти, которая поиграет со мной и выкинет. Здесь я могу сам поиграть. Правда, сестренка говорит, что подружка у нее с норовом, и предыдущие авансы ничего не стоят. От добра добра не ищут, особенно когда второе добро под вопросом. Строить с Дашей отношения и называться ее парнем я не собираюсь, сердцу милее такие, как Хадижат – скромные и надежные. Жаль, что рядом нет ни одной похожей на нее кандидатуры.

Утро затянулось, а когда я, наконец, собрался, Машка соблаговолила проводить на станцию. Это значило, что Захар чем-то занят, но подавалось как великое одолжение брату.

На перроне было пусто, электричка стояла давно, до отправления оставалась пара минут.

– Саня, ты уезжаешь от интересных возможностей, но весь светишься. Похоже, Дашка зря губу раскатала. Тебя кто-то ждет?

– Нас всех впереди ждет что-то хорошее.

Машка фыркнула:

– Ну-ну. Или кто-то хороший. Признайся честно: у тебя есть девушка, и ты едешь к ней?

Впервые она спросила о моей жизни. До сих пор наши разговоры состояли из безостановочного треска о тупых подругах, не менее тупых парнях и невозможности нормально жить с людьми, которые тебя не понимают и во всем ограничивают. Вчерашний день, кроме вечера, и все утро сестренка только этим и занималась.

Стоп, еще раз: тупые подруги и парни, жизнь с людьми, которые не понимают и ограничивают… Мозги вспотели: Машка рассуждает точь-в-точь как Мадина!

– Нет у меня девушки.

– А выглядишь, будто есть.

– Как будет, познакомлю.

– Ловлю на слове.

Вот, опять. Хоть вообще в женском присутствии рот не открывай. Я вошел в вагон, мы помахали друг другу, электричка тронулась.

Хотел бы я представить Машке Настю как свою девушку? Один раз и мимоходом – с удовольствием. Мне это подняло бы самооценку, а сестренка гордилась бы братом еще больше. Но при близком знакомстве выяснится, что мы разной породы. Насте нужно все и сразу, я этого дать не могу, значит не заменю категорию «все», а буду обидно малой частичкой много вмещающего понятия. Поправка: вмещающего многих.

А тут еще Мадина в подруги набивается, волею судьбы – исключительно в тайные. Если честно, я ее побаиваюсь, хотя ничего не имею против плотских удовольствий как таковых. В идеале хочется иметь их с той, кого полюблю, но вакантное место по-прежнему остается вакантным. Или пусть даже с той, кто просто нравится, но не должно быть ни одной причины, из-за которой одному из нас потом будет стыдно за прошлое. Из всех, кого я знаю, роль моей девушки подходила только Хаде. Вот человек, которого я мог бы любить не стесняясь: тихая, скромная, обычно незаметная и при этом, без сомнений, красивая. Красота, которая не выпячивается – лучшая красота. А внешняя красота плюс красота души – идеальный комплект. И почему Хадижат не родилась какой-нибудь Олей или Таней?! А сейчас даже думать о ней бессмысленно, и проблема, к великому сожалению, не во мне.

Машка вернулась домой к своим проблемам, я уехал к своим. Путешествие длиной в несколько часов пролетело незаметно. В шестикроватной квартирке ничего не изменилось, соседи привычно отсутствовали. Я побросал вещи на кровать, и меня понесло по адресу, который довелось узнать чисто случайно: однажды всей группой провожали сокурсниц по домам. Звонить, чтобы уточнить номер квартиры, не хотелось, мало ли чем Настя занята. Мое время – после шести. Дождусь назначенного часа на месте. Не хватало получить отказ из-за не вовремя раздавшегося звонка.

Чем ближе ко мне оказывался нужный дом, тем мощнее взвинчивались нервы и стучало сердце. Стрелки часов заснули. А правильно ли я все понял? Вроде бы правильно, но кто знает этих женщин?

Пятьдесят девять после двоеточия на телефоне сменилось нулями, и к Насте ушел вызов.

– Я внизу. У тебя какой номер квартиры?

– Кто это?

Черт подери, у нее же высветилось, кто звонит! Лень на экран глянуть или не забила в контакты? Если так – плохой знак. А с другой стороны, возможно, она не хочет, чтобы ее богатенький ухажер знал, с кем еще его подруга общается.

Общается. Фу.

Но половину тела пронзила истома предвкушения.

– Кваздапил, – назвался я.

– А-а, ты. Да-да. Сейчас перезвоню.

Я долго мерил шагами площадку перед подъездом Насти. Обещанный перезвон состоялся минут через десять, когда настроением можно было гасить пожары и одновременно питать атомные станции.

– Посмотри на третий этаж.

Я задрал голову. В одном из окон приветственно махала рукой знакомая пухленькая фигурка. Организм вновь заволновался. Помахав в ответ, я выдохнул в телефон:

– Подниматься?

Позади меня остановилась машина, но я не отвлекался, продолжая смотреть вверх. Настя говорила:

– Прости, что так получилось. Мне звонила сестра Гаруна…

Означенный объект уже терся о мое плечо. Мадина собственной персоной. С виноватой улыбкой на ярких губах. Излом бровей удрученно смягчился, выражение на лице застыло скорбное и умоляющее. Она приехала на такси, которое теперь ждало у подъезда.

Голос у меня в ухе не умолкал:

– Мадина сказала, что ты ей кое-что должен, но сбежал и не отвечаешь на звонки. Я помогла. Не сердишься?

Не сержусь ли?! Нет. Это слово не передает и доли того, что творилось в душе.

Меня беспардонным образом подставили. Поймали на живца. Осталось последнее, что требовалось утрясти.

– Помнишь, ты сделала снимок, когда Люську…

– Ну, еще через сто лет вспомнил бы. Я стерла его на следующий же день.

У меня полыхнули уши. Хорошо, что не успел предложить пакт о взаимном ненападении.

Мадина моргнула конфузливо и самоуничижительно, хотя и чуточку наигранно, меня под локоть ухватила ее рука:

– Прости, ты не брал трубку, и я попросила Настю…

Вверх последовал благодарный кивок, в сторону таксиста – показавший единицу указательный палец, затем ладонь прижалась к сердцу, а губы сотворили улыбку. Знак, что нужно подождать минутку. Тот понял.

Фигура в окне исчезла, шторы задернулись, мой телефон печально отозвался гудками. Меня под руку проконвоировали к скамейке, где мы с Мадиной плюхнулись бок о бок, причем моя ладонь непонятным образом оказалась в тисках чужих ладоней. У меня не было слов, поэтому говорила Мадина.

– Я долго думала и поняла, что ты прав. Все должно быть в меру и в свое время. Нельзя торопить события, нельзя давить на людей и заставлять их конфликтовать с совестью. Прости, что напрягала тебя и едва не поссорила с братом. Мне хотелось внимания, все девушки завалены им по уши, а я как на другой планете живу.

Мечты о Насте рухнули, придавленный и расстроенный я буркнул:

– Понимаю.

Торопиться теперь никуда не надо, вечер свободен. Отныне я тоже на другой планете. Надежды организма на маленькое счастье развеялись, пламя погасло, остались гарь и чад. И плотный дым, что застилал глаза.

Мадина обрадовалась поддержке:

– Не представляешь, как приятно слышать. Так вот. Я все проанализировала, вывод получился неутешительный. Я вела себя неправильно. Можно сказать – недостойно. Прости, если задела чувства.

Сейчас меня задевало ее бедро. И периодически касалось плечо. Пусть. Отстраняться не хотелось, стало все равно. И слова способствовали, они были теми, которые хотелось услышать вчера. Сегодня мне требовались другие, но чтобы высказать такое вслух… Об этом даже мысли не было. Мысли вообще отсутствовали.

– Чтобы восстановить хорошее мнение о себе, сохранить дружбу и при этом не запираться в четырех стенах, я придумала одну штуку. Хочу устроить микро-вечеринку. Танцы, игры, ничего больше. Никакого алкоголя. Поддержишь?

– На таких условиях – да.

С Настей обломилось, так пусть же день-огорчение не пропадет даром.

– Тогда… поехали?! – Мадина радостно вскочила со скамьи.

– На оговоренных условиях. – Я тоже поднялся. – Танцы, игры, никакого алкоголя, и ты ведешь себя так, чтобы Гаруну не пришлось потом кого-то убивать.

– Договорились!

На заднем сиденье, куда вслед за собой Мадина втянула меня, лежал пакет. Она сдвинула его бедром, и рука снова вцепилась в мою, словно я мог сбежать.

Адрес, сообщенный водителю, оказался моим.

– К нам же ты приходил, – пояснила мне Мадина с томной улыбкой.

– Собираешься устроить вечеринку у меня?!

– Подумала: почему нет? Среди твоих однокомнатников моральных уродов не замечено, все нормальные, адекватные. А если кто-то из них решит, что может позволить себе больше, надеюсь, ты приструнишь. Ведь не позволишь обидеть девушку, правда?

– Не понимаю, чего ты хочешь. В лучшем случае там будет от одного до шести скучных парней, из которых ни один даже не смог найти себе девушку.

– Предлагаю веселое времяпровождение, и все.

– В компании меня и моих приятелей?! – дошло до меня вероломство замысла.

– Расслабься. Не будет никаких провокаций, я помню о твоей отповеди по поводу «плодить баранов». Проведем вечер в приятной компании, без выпивки и всего того, о чем сейчас ты думаешь и чего боишься. До черты не дойдем, успокойся. У вас такое не считается за непозволительное.

– А у вас?

Красивый излом бровей опустился и сдвинулся:

– Мы не у нас, ты не заметил?

Водитель иногда поглядывал в салонное зеркальце, поэтому разговор велся шепотом, а сплетенные руки находились ниже уровня чужих взглядов.

– Не предлагаю ничего, что заставило бы тебя прятать глаза от Гаруна, – тихо продолжила Мадина. – Этого достаточно?

– Эротические нотки в предлагаемой афере планируются?

Темные локоны с укоризной качнулись:

– Во-первых, никакая это не афера, такое сплошь и рядом, только и слышу о чем-то подобном то от одной приятельницы, то от другой. А во-вторых, если в одном помещении встречаются двуполые существа, то как же без флера соблазнительности? Не беспокойся, я подготовила сценарий, ты сам будешь решать, годится что-то или нет.

– Ко всему прочему – назначаешь меня ведущим этого безобразия?!

– Сколько раз повторять: будет обычный весело проведенный вечер. Я лишнего слова не скажу, обещаю. Вообще молчать буду. Все решения останутся за тобой.

Тонкие пальцы сжали мою ладонь еще крепче, лицо приблизилось к моему:

– Почему?! Скажи, что тебя смущает, любые проблемы решаемы. Что нужно, чтобы ты согласился?

– Причин несколько. Первая: я не хочу в этом участвовать.

На миг Мадина прижалась ко мне всем корпусом, ее губы лукаво растянулись:

– Врешь. Хочешь.

Меня накрыло жаром.

– Неважно, потому что вторая причина – мой друг, он же твой брат. Если он узнает…

– Сегодня он ночует не дома. А если случится что-то аховое, Хадя мне позвонит.

Я перевел внутреннюю дрожь в показное возмущение:

– Еще и Хадю приплела?

Сказал – показное? Вышло самое настоящее. Младшая сестра, чистая душа, не должна даже мысли допускать, что я могу творить с ее сестрой нечто тайное, сомнительное или, подумать страшно, постыдное. Даже Гаруну можно объяснить некоторые не совсем правильные поступки, но Хадя – это другое. Высокое. Ангел во плоти.

– Хадя не знает, куда я пошла. Думает, что на фитнесс. Больше возражений нет?

– Есть, последнее, с ним ничего не поделать, и поэтому я отказываюсь. Мои друзья, с которыми ты хочешь повеселиться, завтра же расскажут обо всем другим, слух поползет и рано или поздно достигнет Гаруна. По-иному быть не может. Попросить молчать можно, но нельзя проконтролировать.

– Уф, а я думала, ты о чем-то серьезном. – Мадина откинулась на сиденье и взяла лежавший рядом пакет. – Смотри. Никто не знает, что у меня такое есть, кучу денег стоит. Представляешь, как трудно было купить втайне от всех?

Внутри оказалась надеваемая на всю голову силиконово-резиновая маска Мэрилин Монро – с пышными волосами и яркими губами. Если отойти на несколько метров, от живого лица не отличить, кино снимать можно. С такой маскировкой все, что выше шеи, станет другим, черные локоны спрячутся под сеточку парика, и светлокожая горянка преобразится в белокурую фею. Да, Мадина подготовилась основательно. Все, что придумалось в ответ, это:

– А фигура? Тебя уже видели.

– Один раз, мимоходом. Одежда у меня сейчас другая, купила на всякий случай. Через неделю такой фасон мне больше не надеть, то есть всякий случай наступил. Ты же помнишь, это моя последняя неделя.

Точеные ножки были обуты в туфельки, бедра облегала короткая юбка, еще выше из-под легкой курточки виднелась прозрачная блузка. Тщательно упакованные прелести прятались под плотным бельем, чьи кружевные оборочки виднелись сквозь блузку. Где-то там, внутри, скрывалась чудесная родинка.

Мадина отследила мой взгляд, у нее мелькнула тень довольной улыбки.

– Карие глаза станут светлыми. – Перед моим носом покачалась вынутая из сумки коробочка с цветными контактными линзами. – А чтобы не узнали голос, придется молчать, поэтому вся надежда на тебя. Вот сценарий.

Я проглядел протянутые мне листы. К делу Мадина подошла не просто основательно, а скрупулезно, продумана была каждая мелочь. Мне предлагались тексты в зависимости от развития событий, а сами события пусть не сияли чистотой невинности, но успокоили душу: зная буйную фантазию партнерши, я предполагал худшее. Кое-что все же напрягло:

– Ты уверена, что без смывания никак? По-моему, достаточно простого сюжета, парни и так от счастья передерутся.

– Кваздик, это же только игра. Если боишься, то дверь закрывать необязательно, будешь держать события под личным контролем. Честно говоря, мне самой хочется, чтобы ты присматривал.

– А если победителем буду я?

Мадина томно пожала плечиками:

– Тогда дверь можно закрыть.

Я дочитал до конца.

– Последние пункты, как понимаю, на мое усмотрение? А то воображение у тебя разыгралось…

– Как дела пойдут. А то, если придется к месту, будет обидно, что не все предусмотрели, правда?

– Приехали, – объявил таксист.

Мадина потянулась к сумочке.

– Еще чего. – Я помог даме выйти и расплатился сам. – Посмотрю, кто вернулся и в каком состоянии. Все в жизни бывает. Жди на площадке.

В комнате мои вещи по-прежнему лежали на кровати, из других спальных мест занятыми оказались два, и кто-то третий гремел на кухне тарелками в поисках более-менее чистой. Этот кто-то жутко сутулился и потому легко опознался: Тимофей, в просторечии – Тимоха, наш главный специалист по девушкам, как он думал. Девушки так не думали, но Тимоху это не смущало. Он девушек любил, пусть пока безответно, и делал все, чтобы его заметили: отрастил волосы, чтобы походить на заправского мачо, на предплечье набил модную татуировку в кельтском стиле. Принятые меры не сработали, но Тимоха не отчаивался. Кто хочет, тот добьется. Этот лозунг вместе с «Всему свое время» был надеждой и опорой существования каждого в нашей «коммунальной квартире».

Остановившись в дверях, я привлек внимание поднятыми руками:

– Где Валька с Артуром?

– Валька до конца лета домой укатил, – сообщил сосед слева, коротышка-очкарик Филипп, он же просто Филька, – Артур ушел на подработку, вернется за полночь.

– Парни, объявление! – зычно провозгласил я. – Нет, стоп. Сначала расскажите, у кого что намечается на сегодня, потом поделюсь, какими могут быть общие планы.

Лежавшие на кроватях Филька с Игорем с удивлением отложили гаджеты, из кухни выглянул патлатый Тимоха:

– Наши планы зависят от. Исходя из сказанного, благородное собрание предпочитает выслушать, что имеет сообщить господин глашатай, и тогда мы объявим окончательное решение.

Благородное собрание пригладило вихры и поправило штаны, меня пробуравили три взгляда. Я торжественно объявил:

– Наш мужской клуб собралась посетить дама.

Лица потускнели, раздался горестный вздох.

– Когда-то это должно было случиться, – сказал Игорь, высоченный худой дылда в одних трениках. Его тощая грудь приняла вертикальное положение, ноги свесились с кровати, Игорь начал одеваться для ухода. – До скольки гулять?

– Ты неправильно понял. – Я улыбнулся, наблюдая, как меняются лица. – Дама пришла не ко мне лично, она хочет провести вечер в приятной мужской компании.

Тимоха на кухне сделал вопросительное движение, словно едет на лыжах.

– Фу, поручик, вечно вы все опошлите. – Мой посерьезневший взгляд по очереди коснулся каждого из присутствующих. – Дама не разговаривает, не пьет, не хочет открывать лица и не ищет приключений на нижние девяносто. В остальном она не против любого веселого времяпровождения, которое не ведет к неприятностям. Возможны танцы, игры, конкурсы…

Долговязый Игорь бросился переодеваться в выходное, с соседней кровати по подобному же поводу снесло мелкого Фильку.

С кухни донеслось:

– Эти стены не помнят ничего подобного со дня строительства. К нам пришла дама! Позвольте спросить, чем будем угощать гостью?

– Успокойся, Тимоха, ничего не надо.

Сутулый волосатик от удивления даже выпрямился, чего раньше его организм не умел в принципе. Длинные патлы открыли глаза, те едва удерживались в рамках орбит:

– Если мужчины ничего не предложат даме, они не мужчины. Стоп, ты сказал – не пьет?

– Еще он сказал – не разговаривает, – добавил Филька, поправив на носу очки.

Он уже заправил и застегнул рубашку, теперь оглядывал себя в выключенный планшет, используя его как зеркало.

В комнате жило шесть человек, и ни у кого не было девушки. Этот факт многое говорил о, так сказать, контингенте. Здесь собрались любители книг и интернета, а частые «выходы в люди», где каждый мнил себя единственным и неповторимым, как правило, заканчивались столь же дружным тоскливым возвращением. Добравшись до кроватей, команда половых неудачников за бутылочкой вина или пива изливала досаду на тупых баб, которым непонятно чего надо… но на следующий же день планировались новые выходы. Давно известно: «Кто хочет, тот добьется» и «Всему свое время» – значит, однажды такое упорство вознаградится. Однако, сейчас я со своим предложением оказался манной небесной. Меня готовы были носить на руках.

– Очень страшная? – полюбопытствовал Игорь, возвышаясь над всеми минимум на одну голову.

– Мэрилин Монро, – ответил я. – Только худовата.

– Мэрилин Монро? – Низенький очкарик Филька грустно вздохнул. – Врешь ведь и не краснеешь. Если в нашу дыру придет такая, как Монро, то я английская королева.

– Короную, Филька, – пообещал я.

Он не любил своего разговорно-уменьшительного имени и всегда представлялся как Филипп, но сейчас, ввиду особых обстоятельств, пропустил мимо ушей.

– Худовата как я? – Игорь поиграл мышцами на тощих конечностях.

– Было сказано худовата, а не дистрофична, – напомнил Филька.

– Худоватый – это стройный, – вставил Тимоха, – а ты больной.

Он тоже быстро приводил себя в порядок.

Игорь не обиделся, подначки в нашей компании были нормой:

– Лучше изображать восклицательный знак, чем вопросительный.

– Вопросительный в любом случае лучше точки с двоеточием на носу. – Оба весело оглянулись на мелкого очкарика Фильку.

– Без точки вы ни вопросительный с восклицательным, а палка с червяком, – отбрил тот. – Без точки никуда, это вам не ноль какой-то.

Все трое со смехом поглядели на чуточку раздавшегося в талии меня.

Я прекратил перепалку:

– Даю три минуты на приведение комнаты в порядок, потом мы заходим. Время пошло.

Я нажал на дверную ручку.

– Она уже здесь?!

– Три минуты, – повторил я и вышел.

Даже за дверью слышалось, как гремела посуда, двигалась мебель и летали, шмякаясь об пол и стены, убираемые с проходов вещи. К этому времени Мадина вставила линзы и заканчивала с маской.

– Придерживайся сценария, – попросила меня копия Мэрилин Монро. – Если подниму обе руки и буду держать, будто сдаюсь – значит, требуется помощь.

– Надеюсь, до этого не дойдет. А какой знак, что все в порядке? Иногда не мешает удостовериться.

– Просто – окей. – Указательный и большой палец сложились в кружок.

– Принято. Уверена, что сможешь долго молчать?

– Для женщины с Кавказа это нетрудно.

– Все же признаешь, что ты горянка?

– Какая разница, где человек родился? Родину и родителей не выбирают, остальное зависит от нас.

– Настроился на спор, а приходится согласиться.

– Всегда бы так, цены бы тебе не было.

– Плохо, если у человека есть цена.

– Плохо, когда человек вообще ничего не стоит.

– Это еще хуже, но человек с ценником – вещь, а не человек.

– С этим соглашусь. – Мадина закончила с выравниванием плотно облегающей маски, на меня глянули голубые глаза блондинки. – Готова. Заходим?

– Я первый.

За несколько минут комната изменилась до неузнаваемости. Кровати были заправлены и сдвинуты, в центре образовалась площадка, где из нескольких слоев ковролиновых дорожек сокомнатники соорудили подобие ковра. Стены и люстру украшали вытаскиваемые раз в год новогодние гирлянды и мишура. На кухне из раковины исчезла грязная посуда, в углу логично появился дополнительный мусорный пакет. Действительно, не мыть же? Главное, потом не перепутать.

За окном стемнело. Три разномастных фигуры, что будто бы собрались в клуб, выстроились в рядок, на лицах застыло ожидание.

Задвинув шторы наглухо, я выключил верхний свет, теперь гирлянды создавали в помещении мягкий интим. Пунктами один и два в сценарии стояло: «Создать полумрак. Не допустить съемок на камеру».

– С этой минуты – никаких звонков, ни сюда, на которые нужно ответить, ни, тем более, отсюда. У кого дела – пожалуйста, идите, занимайтесь делами, никто не держит. К остальным просьба отключить телефоны.

Парни выключили, я протянул руку:

– Сдайте, чтоб не было проблем. Не возражаете, если вместе с телефонами сложим планшеты и компьютеры?

– Зачем такие строгости?

В двери появилась Мадина. На снятые туфельки опустились сумочка и пакет, сверху стопку накрыла куртка. Девушка во всей красе встала перед зрителями.

Обо мне забыли.

– Мэрилин! Не обманул! – воскликнул Ее Величество Филипп. Потом я ему все припомню, еще коронуем по всем правилам – слово не воробей, нужно держать клетку прикрытой.

– Офигеть, – намного проще отреагировал Тимоха.

Пока парни приходили в себя, я собрал технику в коробку и задвинул под дальнюю кровать. На меня не обращали внимания, все глаза поедали новоприбывшую.

Я многозначительно кашлянул:

– Дама и господа, прошу минутку внимания. Уважаемая Мэрилин, позвольте представить вам цвет высшего общества нашей квартиры, а то и всего подъезда. Длинный, который не сводит глаз с вашей чудесной фигуры – это Игорь, он же Гарик, он же Гоги, он же Гоша.

Игорь склонился почти вдвое, проще сказать переломился:

– Приятно познакомиться.

Мадина радушно кивнула. Глаза, спрятанные в глубине маски, сияли.

– Она не говорит, – шепотом напомнил Филька и тут же громко представился, пока не сократили до междусобойного: – Филипп.

– Тим. – Тимоха оттеснил мелкого соседа. – Позвольте ручку.

Мадина протянула холеные пальчики. Тимоха бережно принял их и поцеловал. Восторгу Мадины не было предела – только вошла, а уже такое преклонение. В ее взгляде читалось: знала бы – давно бы к нам пришла, и никакие стены не удержали бы.

– Мэрилин здесь проездом, – сообщил я. – Надо постараться, чтобы от посещения нашей скромной обители у нее остались только наилучшие впечатления.

– Обеспечим!

– Тогда начнем. – Я обернулся к Игорю, как к старожилу, первому нанимателю жилплощади. – Маэстро, урежьте марш! В смысле, музыку включи.

– Ты же всю технику убрал.

– А хозяйский музыкальный центр?

Игорь хлопнул себя по лбу.

– Одну минуту!

Из кучи хлама в шкафу он вытащил древний проигрыватель компакт-дисков – в начале заселения сердобольная хозяйка оставила его бедным студентам для поднятия настроения. Загромыхали танцевальные ритмы. Игорь не любил, когда тихо. Соседи жаловаться не будут, нам с ними повезло: обе смежные квартиры временно пустовали, лето, все разъехались. А старушка, обитавшая снизу, глуховата.

– Бал по случаю приезда чудесной гостьи объявляю открытым, – провозгласил я. – Танцы!

Все ринулись к Мадине. Тимоха протиснулся первым.

– Разрешите.

Он прижал к себе партнершу, хотя мелодия грохотала более ритмичная. Сейчас этот факт роли не играл, Мадина не возражала против медленного танца, для того и пришла. Столько восхищенных кавалеров, и ни одного родственника в пределах выстрела. Разве можно вообразить нечто лучшее?

Вместе с остальными парнями я пританцовывал рядом в ожидании очереди. В кармане лежал сценарий со многими пунктами, но – куда торопиться? И вообще, нужна ли дальнейшая программа, если без того все замечательно? Все довольны, и танцующие, и ожидающие. Предвкушение – не меньшее удовольствие, просто не каждому дано понять и, тем более, ощутить.

– Переход.

Я отобрал партнершу у Тимохи. Он мотнул волосами:

– Так мало?!

– Поверь, скоро поблагодаришь. – Я прижал к себе растекшуюся в счастье Мадину и начал осторожно переступать ногами, боясь наступить на маленькие ступни.

– Ловлю на слове. – Тимоха пристроился к остальным. – Если что – пеняй на себя, никто тебя за язык не тянул.

– Спасибо, – раздалось в ухе сквозь жуткие басы. – Все оказалось даже лучше, чем я думала.

– Молчать! Спалить нас захотела?!

– Можно? – К нам протягивал руку Игорь.

– Естественно. – Я отступил в сторону.

Мадина едва доставала партнеру до груди. Объятия танцующей пары выглядели забавными, но только снаружи, внутри пары по-взрослому искрило и жгло, не заметить мог только слепой. В комнате слепых не было, только временно онемевшие.

Игоря сменил Филька:

– Простите. Разрешите и мне пригласить вас на танец.

С величавой благосклонностью Мадина разрешила. Петли рук связали тела, началось раскачивающееся кружение. Ситуация изменилась: теперь партнерша была выше, и лицо кавалера виновато крутилось, чтобы не упираться взглядом в чувственную благодать. Филька нервничал, расстояние между танцующими составляло пару ладоней, и дама сама притянула робкого кавалера. Очки впечатались в ключицу, руки сомкнулись вокруг талии, причем та оказалась настолько узкой, что Филькины кисти перехватили свои же запястья. Животы и бедра ритмично терлись, щека с дужкой съехавших очков блаженно расползлась по мягкому основанию.

Через миг стянувший обруч рук был разбит нарочным виляньем таза, и с брошенным в мою сторону хитрым взором («ты ведь понимаешь?») Мадина разрешающе положила чужие ладони гораздо ниже. Негодница. В сценарии написано «танец», а не возмещение морального ущерба за недополученное на домашних вечеринках.

Филька млел. Такого красного лица я не видел у него с тех пор, как он пытался в одиночку подвинуть шкаф.

Мадина тоже плыла в непонятном блаженстве. Дорвалась, коза безрогая. Если муженек ей достанется нерасторопный и рассеянный, боюсь, при первой же возможности жена обеспечит его рогами. Хорошо, что я к тому времени буду далеко. Не хотелось бы попасть под горячую руку.

Пока же удовольствие от горячих рук получали оба танцующих.

Ко мне склонился Тимоха:

– Почему она в маске? Прыщи или рожей не вышла?

– Дочка богатых родителей. Любит приключения и не хочет, чтобы о них узнали.

– Любит приключения – это хорошо.

Пришлось напомнить:

– Мы договаривались: она здесь для веселого времяпровождения, которое не ведет к неприятностям. И за словами следи, «рожа» и тому подобное – не для сегодняшнего вечера.

– Заметано.

Я смотрел на танцующих. Оба упивались маленьким счастьем, нежданно свалившимся среди будней. Могла ли так поступить Хадя, кровь от крови Мадины? Только через свой труп. Кольнуло в сердце: а Машка? Позволила бы сестренка парню мять себе мягкое место на глазах посторонних? Что-то унылое из недр подсознания позорно подтвердило: возможно. Она у меня из тех, кто боится упустить время. Каждый шанс кажется последним, каждый посмотревший с интересом мальчик – добычей, которую подкинула судьба. Подсекай! Тяни! Хватай! Взрослые удовольствия кажутся допустимыми. Дескать, не попробуешь сейчас – потом будет поздно!

Давным-давно сформулировано: есть время собирать камни, и есть время разбрасывать. В переводе с игнорируемого подростками на современный это значит, что каждому свое, и всему свое время.

Не понимают. Как и я не понимал, пока не задумался. То есть, пока не увидел два противоположных примера. Хадя и Мадина росли в одной семье, обеих воспитывали одинаково. Обе приехали учиться в один город в один и тот же институт и живут в одной квартире. Но. Одна сестра никогда не позволит чужому мужчине коснуться себя, а другая блаженно закатывает глаза от того, что первая не приемлет. И я понимаю обеих. Мое сердце на стороне кроткой недотроги, а глаза и тело жаждут продолжения «банкета» с сумасбродной авантюристкой. Мне нравится Хадя, но еще больше мне нравится Мадина, потому что Хадя сейчас сугубо виртуальна, она – просто картинка перед глазами, а Мадина реальна до безумия, ее можно потрогать – даже вот так неприлично, как на глазах у всех делает Филька. Настоящее всегда выигрывает у будущего, оттого у нас такое прошлое.

И да, возвращаясь к мысли о Машке, я думаю, что она, скорее всего, позволит так же сделать Захару, а еще, ревнуя своего парня, если его рукам так же разрешит гладить и мять себя какая-нибудь Даша или Наташа, то Машка позволит то же самое и Даниле, и еще кому-нибудь. То есть, кому-то – для собственного удовольствия, кому-то – из ревности, кому-то – из вредности, кому-то – из боязни показаться недостаточно взрослой и современной. И пусть такое поведение порадовало бы ее каким-то образом, но меня, как брата, от мысли об этом в пот бросает. Мне не хочется, чтобы кто-то лапал мою сестру. Но…

Она достаточно взрослая, чтобы самой принимать решения. При чем здесь я и мои рассуждения «хочется – не хочется»? Это ее жизнь.

И что же? А если мне это не нравится? Я – брат, неужели я ничего не могу сделать?

Но тискать других девушек мне нравится, тогда чем я лучше той, кого хочу учить жизни? Почему она должна меня слушать, если говорю одно, а делаю другое? И откуда у меня такое двуличие?

Тоже из-за неумении понять, когда собирать камни, а когда разбрасывать. Для Хади здесь даже проблемы нет, она четко знает, что можно, а что категорически недопустимо. И если бы Маши, Даши и Наташи поступали так же, то проблем не было бы ни у кого.

Один-ноль в пользу Хади.

А мне нужно думать не о поведении сестры, а о собственных мыслях и поступках. Хочешь изменить мир – начни с себя.

А если не хочу?

Вот именно. Как чего-то требовать от других, если не определился, чего хочу сам?

Песня закончилась. Я вспомнил о сценарии.

– Стоп! Игра «камень, ножницы, бумага». Ну-ка: раз, два, три!

Каждый выбросил вперед руку с определенной фигурой.

– Все, кто в носках, снимают носки, а проигравшие – еще по одной вещи.

Проигравших оказалось трое: я, Филька и Мадина. Мы с Филькой стянули рубашки, оставшись в заправленных в штаны майках, а третья проигравшая задумчиво замешкалась. Наконец, ее пальцы взялись за пояс, и юбочка съехала вниз по ногам. Когда Мадина выпрямилась, полупрозрачная блузка покрывала ее вплоть до низа белых трусиков и ни сантиметром ниже. Сами трусики являли собой произведение искусства: вышитые кружевами ниточки разбегались в стороны, сходясь спереди в волшебно выполненный лобастый треугольник, в который гипнотически уперлись все взоры. Парни синхронно сглотнули.

– Вечер обещает быть жарким. – Тимоха повертел шеей и отстегнул пуговичку ниже горла. Ему уже было жарко.

– И томным, – выдохнул Филька.

Его щеки горели, руки не знали, куда пристроиться.

Придраться к телу Мадины было невозможно: огонь и лед, блеск и красота. Родинки, шрамы и прочие возможные приметы на видных местах отсутствовали. Фигура просто идеальна для выступления инкогнито. И то, что единственная родинка, о которой я знал, располагалась в таком интересном месте – это чудесно, не надо бояться, что взбалмошная особа в кураже перейдет черту. Ей категорически нельзя быть узнанной, Мадина понимала, чем это грозит, поэтому мне можно расслабиться и даже получать удовольствие. Конечно, такие развлечения не дело для горской женщины, но лучше такие, чем как с Султаном. Я решил, что поступаю правильно. А когда правильно и приятно совпадают, это намного лучше, чем хорошо.

Подсуетившийся Игорь уже держал даму за талию, с началом музыки они начали движения. По примеру предыдущего танцора новый сразу взял быка за рога… дались мне эти рога. Он взял даму за то, за что в другое время можно схлопотать по мордасам. Но дама приняла дерзость как данность, и чуть позже сменивший Игоря Тимоха поступил так же. Несмотря на удовольствие от танца, против смены партнеров никто не возражал, алгоритм просекли мгновенно: чем быстрее кончатся кавалеры, тем скорее сыграем на светивший вдали приз. Лишь я знал сценарий, но делиться не собирался. Написанное превышало ожидания собравшихся.

– С вашего разрешения. – Мои пятерни отобрали сладкую мякоть у Тимохи, ошалелый взгляд которого метался, грудь вздымалась. Он отправился на кухню выпить холодненького.

Так мы с Мадиной еще не танцевали. Под ладонями мялась шелковая прослойка, нижние фаланги пальцев впитывали живую кожу, а пульсы перестреливались, как враги в момент штурма. Нельзя быть с человеком так близко и остаться безучастным. Я крепче прижал Мадину, она не без удовольствия подалась вперед.

Чертовы руки. Чертова девка. Чертов ее брат, из-за дружбы с которым невозможно вместе со всеми наслаждаться тем, что само приплыло в руки.

– Простите, можно?

У меня вырвался вздох досады, но пришлось отдать «переходящий кубок» очереднику с вечно грустными, даже если они смеялись, глазами, прятавшимися за очками. Впрочем, неожиданно для всех глаза загорелись. Странно загорелись.

Что-то произошло. Танцующая Мадина занервничала, немое лицо уставилось на прихожую. Я еще оборачивался, а ноги уже понесли к Тимохе, беспардонно рывшемуся в сумочке Мадины. Прошибло потом: там могут быть документы, и телефон не выключен…

– О, Кваздик, извини. – Тимоха поднялся. – Хотелось посмотреть, кто же к нам пришел. Обидно, что ты это знаешь, а мы нет.

– Все, что вам нужно знать, вы узнали, остальное достаточно видеть и чувствовать. Хочешь лишить этого удовольствия себя и всех?

– Виноват, командор, больше не повторится. Разрешите приступить к разрешенным обязанностям?

– Если еще раз что-то учудишь…

В жесте величайшего раскаяния приложив руки к груди, Тимоха по-быстрому слинял с места несостоявшегося преступдения. Сумку и пакет я на всякий случай переложил в ту же коробку под кроватью, где хранилась техника. Ттеперь незаметно не достанешь.

Думаю, владелец потных очков достаточно насладился. Убавленная громкость музыки позволила разговаривать без крика.

– Стоп! Настало время игр. – Я поднял над головой колоду карт из волшебного пакета Мадины. – В «дурака», как понимаю, умеют все, дополнительные правила просты: каждый за себя, подкидывают двое крайних, проигравшие снимают по одной вещи, пока не продуют последнюю. Внимание: последнее не снимается! А если кто-то станет выпендриваться… – Я строго посмотрел на главных подозреваемых: на Тимоху, в зависимости настроения способного отчебучить что-то непотребное, и, само собой, на Мадину. – В таком случае неоправдавшее надежд собрание будет немедленно покинуто нами ради более вменяемого.

– Проигравшего все же нужно как-то наказать, – влез Тимоха.

– Все учтено, вы не дослушали. Тому, кто проиграет, придется надеть что-то из женских вещей и ходить так до конца вечеринки.

С тощего Игоря юбка может свалиться, а на Тимоху, если он расправит плечи, не налезет блузка. И только Фильке по ширине все придется впору, и выглядеть он будет уморительно. Но все поглядели на меня: с такими талией и объемом груди ни юбка, ни блузка в живых не останутся. Как в таком случае девушка домой пойдет?

И еще. Если проиграет она – получится, что вновь наденет дополнительный элемент, это как бы очко в ее пользу. На эту тонкость никто внимания не обратил. Хорошо бы, чтоб так продолжалось подольше.

Я подсластил пилюлю, превращая ее в гигантский торт:

– А победитель заключительного тура получит право отобедать кое-чем вкусненьким с тела любого из присутствующих по своему выбору.

На кровать упал заранее добытый из того же пакета-самобранки флакон взбитых сливок.

«Победитель заключительного тура получит право отобедать кое-чем вкусненьким с тела любого из присутствующих по своему выбору». От сказанного собравшиеся возликовали. Формулировка про «любого из присутствующих по своему выбору» заставила тихо усмехнуться, предпочтение каждого из парней очевидно. Интрига в том, что выиграть может Мадина, и тогда…

Все четверо, и я в том числе, мечтали быть выбранными. С ростом конкуренции выросло напряжение. Приятели превратились в соперников.

Черт подери, у нее же рот закрыт!

Я упустил этот момент так же, как и госпожа сценаристка. Почему-то на ум приходили только варианты с победителями-парнями.

Вероятность обратного – одна пятая. Теоретически, двадцать процентов – очень много, такой исход весьма вероятен. Практически же, по теории больших чисел оставшиеся восемьдесят процентов должны задавить количеством. Я почти уверен, что выиграет кто-то из парней. Особого эротизма в слизывании сладости с мужского тела нет, это дело сугубо на любителя, и такое развитие событий большинству даже в голову не приходило, иначе давно прилетело бы указание на резину вместо губ у главного участника вечеринки.

Кстати, нельзя сбрасывать со счетов версию, что у Мадины на уме еще что-то. Например, она может убрать сливки с кожи избранника каким-нибудь приятным женским местом.

Фу, что за мысли? Скорее всего, Мадина специально поддастся, если к финалу игра пойдет в невыгодную ей сторону. Она пришла за эротическими приключениями, которых не получит в семейной жизни. Конечно, слизать лакомство можно и с мужа, он будет в восторге, если, конечно же, такое для него приемлемо, а сами игрища зайдут под настроение. Но я не думаю, что наша авантюристка мечтала об этом.

Мадина неотрывно смотрела на меня из маски взглядом побитой собаки. Она ждала, пауза тянулась, я молчал. Одолевали вновь возродившиеся сомнения.

«Нужно ли? – спросили мои глаза. – Уверена?»

«Ну пожалуйста!..»

«Наверняка, потом я буду жалеть…»

«Не будешь!»

«Черт с тобой. Но если что – я предупреждал».

И я завершил речь:

– Если у победителя возникнет желание, то несъеденное можно смыть под душем, это тоже входит в призовой комплект.

Виртуальный торт стал до изжоги приторным, но участники мгновенно примерили будущую победу на себя, и восторгам не было предела.

Пять человек влезли на три кровати, сдвинутых у стенки, и расселись в кружок. Игра началась. Мадина сидела напротив меня между длинным Игорем и патлатым Тимохой. Я примыкал к Игорю, примостившийся справа Филька застенчиво протирал очки. Он не лез вперед и занял то место, которое осталось, и в ответ удостоился от прекрасной половины поощряющего взгляда: Мадине хотелось держать временных поклонников в чувственном напряжении, никого не выделяя, но и оставляя без внимания, не давая сорваться с крючка. Сегодня она отрывалась, отыгрываясь за потерянные годы. Я все понимал, в меру поспособствовать считал правильным, но именно, что в меру. За черту перейти не дам. Балансирование на грани само по себе достаточно мощное ощущение, впечатлений оно оставит на годы вперед.

Тимоха с Игорем повели игру так, чтобы топить Мадину. Когда они могли завалить меня или Фильку, то придерживали хорошие карты. Их замысел лежал на виду, в ответ Мадина поочередно то со мной, то с Филькой валила соседей.

Сначала повезло парням, слаженная игра в одни ворота принесла плоды: девичья блузка рассталась с кожей и подружилась с полом. Ажурный белый комплект надолго притянул взгляды. Атмосфера сгустилась. Следующий тур мог оказаться последним.

Но нет. В очередном круге я чересчур рисковал, и моя майка отправилась на встречу с дальними родственниками.

Затем Игорю пришлось снять рубашку. Еще одна игра – и он же остался без майки. На меня Игорь глядел зверем, поскольку именно моей заслугой было скинуть ему козыри в момент, когда у Мадины не осталось, чем отбиться. Он взял, а она сумела сбросить остальное.

Затем не повезло Фильке. Просто не повезло. Он застенчиво стянул майку, и теперь в помещении три мужских голых торса составляли компанию украшенному белым бюстиком женскому.

У Мадины затекли мышцы, она сменила позу, но вынутая из-под себя нога теперь слишком торчала, мешая картам на покрывале, и тогда Мадина уселась по-турецки. Пока она крутилась, проиграл Тимоха. Я едва сдержал смех: Мадина побила козыря не козырем, но никто не заметил, внимание парней отвлекли ее перемещения.

Рубашка Тимохи отправилась к другим павшим на поле брани вещам, а Мадина таким же способом еще раз обыграла Игоря.

– Пендель мне в шноркель и циркуль в штрудель, вот же невезуха.

Долговязая фигура проводила в последний путь мятые джинсы. Теперь Игорь с Мадиной смотрелись парочкой – она в кружевах, он в серых труселях, совершенно не скрывавших, как владельцу нравится соседство с сексуальной незнакомкой.

– Не везет в картах – повезет в любви, – объявил Тимоха и тут же остался без майки.

Мадина пару секунд разглядывала его татуировку, затем внимание вернулось к картам, и очень вовремя. Ее едва не завалили, ситуацию перевернул Филька, он по-рыцарски спас гостью, взяв удар на себя: скинув все на Тимоху, сам остался ни с чем и проиграл. Пляжному полку прибыло, еще одни штаны отправились на свалку истории, и еще одни мужские желания больше не прятались под покровом ткани. Мадина была счастлива. Ей хотелось чувствовать себя желанной – пожалуйста, ноу проблем, примите, распишитесь. И пусть щекотливое приключение подано в самом скабрезном виде, но она получила то, что хотела. Надеюсь, нынешнее веселье зачтется мне как доброе дело, а не наоборот.

Тимоха снова сбегал на кухню попить.

– Нам захвати, – бросил вслед Игорь.

– Нет уж, если даме нельзя, то и остальные только сами, своими ножками.

Резиновая маска оставляла открытыми только глаза и ноздри, и Тимоха прав: даже если дама умирала от жажды, попить не получилось бы чисто технически.

Ситуация накалялась. Сложившаяся «сладкая парочка» – длинный и волосатый – четко работали против прекрасной одной пятой нашего коллектива, и на этот раз рыцарство проявил я: хорошие карты просто так перекочевали к соседям, а мне по примеру большинства пришлось остаться без штанов. Мадина едва в ладоши не захлопала.

– Так нечестно, – буркнул Тимоха.

– Нечестно вдвоем против одной, – ответил я. – К тому же, она гостья, а главное – она дама.

– Вот именно, дама, потому и.

– Благородный господин хочет дуэли?

На нас застопорились все взгляды. Мадина, кажется, заволновалась. Или она радовалась, что мужики за нее драться хотят, по глазам не определишь – лица не видно, а остальное только отвлекает.

Маслица к первой искорке с удовольствием подлил Игорь:

– Почему нет? У Филиппа брат работает в «скорой помощи», он откачает, если что. Какое оружие предпочитают господа?

Я успел высказаться первым:

– Совесть.

То, что вертелось на языке Тимохи, он проглотил, в ответ прилетело новое:

– Не пользуюсь. Как насчет кто кого перепьет?

– Категорически не мое.

Филипп осторожно вставил:

– Мой брат – хороший врач, но если проблемы именно с совестью, то, боюсь, он не поможет. Если только кардинально.

Мадина стала подавать знаки, резиновое лицо указывало мне на листки в кармане штанов. Точно, в сценарии были конкурсы и турниры с претензией на роль дуэльного баттла: гольф с ягодкой, которой нужно попасть в лунку пупка искусительницы, ее одевание-раздевание дуэлянтами на скорость, разные виды «угадаек» с ощупыванием при завязанных глазах… Лишний раз радовать конкурента в борьбе за девичье расположение не хотелось, тот же Филька более достоин поощрений на ниве эротики, чем бульдозером прущий Тимоха. Итого: либо все, либо никто.

Я протянул перетасованную колоду под нос Фильки:

Прошедший в тишине тур оказался последним. Хороший расклад помог Фильке. Ликующий победитель стыдливо расцвел в предвкушении, а Мадину Игорь с Тимохой все-таки завалили. Я взял карты, чтобы убрать. Их накрыла рука Тимохи:

– Погоди, это не по правилам.

– Мы договаривались!

– Договаривались по-другому. «Проигравшие снимают по одной вещи, пока не продуют последнюю». Так было?

Он обернулся к парням. Смекалистый Филька сжался, как от удара, и мысленно распрощался с выигрышем. Игорь с ухмылкой поддержал:

– Именно так. «Последнюю».

– Значит, игра должна вестись до одной оставшейся вещи. – Тимоха победно оскалился.

На Мадине их было две, бюстик и трусики. До наступившей минуты здравый смысл уверял меня, что две вещи на даме – неразрывный комплект, как носки или перчатки. Эти вещи можно представить по одной, а также, если приспичит по некой дурости, их по одной даже носить можно, но все равно: бюстик и трусики – это комплект!

Так говорил здравый смысл. К сожалению, я кое-что забыл. Когда в мужском обществе оказывается дама не самых строгих принципов, здравый смысл уходит на покой.

Мое возмущение сменилось тревожной напряженностью.

– Нижнее белье у женщин – комплект! – попытался я образумить распаленную компанию. – Комплект – это одна вещь!

– Ага, только эта двойная вещь называется разными именами, выглядит по-разному и надевается на разные части тела. – Тимоха не скрывал довольной улыбки.

Непосредственная причина спора – наша дама – разговаривать не могла, за нее говорил я, и Тимоха прекрасно знал: логика – моя путеводная звезда, где она, там и я. Против факта, как против танка, не попрешь. То, что трусы и лифчик – две самостоятельные вещи – неоспоримый факт. Почему я не видел этого раньше? Как отстаивать точку зрения, в которой обнаружилась брешь, и мне прямо указали на несоответствие?

Понятно, что меня волновали вовсе не лингвистические проблемы. Мне требовалось защитить даму от позора и посягательств, и до последнего времени мне казалось, что озвученные правила игры справлялись с этой ролью.

Тимоха поставил в дискуссии жирную точку:

– О том, чтобы очевидные для всех две вещи считать одной, следовало договориться заранее.

Было обидно, что против меня и девушки, за которую я отвечал, встали все, даже логика. Спорные вопросы у нас в квартире решались голосованием, но доводить до крайноти не стоило – при поиске истины демократическим путем двое всегда проиграют троим. Точнее, полтора – двум с половиной. При победе партии Тимохи Филька терял свой выигрыш, поскольку подразумевался еще один тур. Зато ему, как и другим (но ведь и ему тоже, а главное разве не это?), откроются запретные прелести. Оказавшись на распутье, он, как мне думается, не упустит шанс вкусить невозможного. Пусть с колебаниями, но после долгого внутреннего конфликта Филька примкнет к Тимохе с Игорем.

А Мадина не могла высказаться в свою пользу, за нее отдувался я. И что я мог сделать, кроме как прекратить балаган?

Видимо, время пришло. Я набрал воздуха, но высказаться не успел, меня опередил Тимоха:

– Как принято у всех цивилизованных народов, предлагаю решить вопрос голосованием.

– Нет, – выдохнул я.

– Но… – возмутился Тимоха.

– Погоди, – перебил его Игорь. – Деликатные вопросы так не решаются.

Я поблагодарил его взглядом. Но что он предложит взамен? Как и Тимоха, он лицо крайне заинтересованное, причем заинтересованное именно в худшем для меня и Мадины варианте.

– Мы зря треплем себе нервы, – продолжил Игорь. – Голосования, диктаторские замашки, ссоры на пустом месте… Кому это нужно? Мы теряем драгоценное время. Посмотрите на нашу даму. Мне кажется, она нисколько не возражает против еще одного тура.

– Если Кваздик отстаивает ее интересы, а она не против, то Кваздик не прав! – радостно заключил Тимоха.

В сторону Игоря он благодарственно потряс сложенными ладонями, а к Мадине полетел воздушный поцелуй.

– Спросим у дамы. – Игорь обернулся к Мадине: – Игра продолжается?

Мадина кивнула.

Я ощутил себя персонажем финальной сцены Гоголевского «Ревизора». С одной особенностью: неожиданной и обескураживающе-неприемлемой концовка оказалась только для меня.

У Мадины мозги расплавились?! Какое продолжение, куда дальше-то?! Этого нельзя допустить!

Большой и указательный пальцы Мадины сложились в кольцо: «Окей».

«Все в порядке». Да какое, к чертям поросячьим, «в порядке», с ума она, что ли, спрыгнула и не долетела?! Я поднял руки. Мадина поняла знак, ее голова отрицательно мотнулась, ответом пальцев снова стало «Все в порядке».

Я ткнул себе в грудь около соска, мой взгляд беззвучно взвопил: родинка! Там! Ее увидят!

Меня просто проигнорировали. Подушечки больших пальцев проигравшей проделись под резинку на талии, и предельно безмятежным движением Мадина стянула с себя нижнюю часть одеяния. У всех перехватило дыхание. И у меня.

Я едва не выругался и одновременно восхитился. Перфекционистка, блин с мясом ей в горло. Открывшаяся на миг лужайка колосилась золотом. Мадина обесцветила волосики. Жгучая брюнетка в один красивый ход отвела от себя любые подозрения, теперь все будут уверены, что отдыхали в обществе блондинки.

В сценарии ничего подобного не было, но Мадина подготовилась. Знала или надеялась? Начинаю завидовать женской интуиции.

Кружавчатое спутанное лассо выполнило изначальную роль по поимке безмозглого стада, теперь оно только мешало. Жестом ленивого баскетболиста Мадина отправила его на спинку кровати, тоненькие ладошки сложились на заветной лужайке, белокурая головка склонилась набок. Зовущая к приключениям фигурка застыла в ожидании продолжения.

Идиллия. Ага. Тимоха был прав, вечер обещает быть жарким.

Тимоха протянул колоду Мадине:

– Прошу, барышня, раздавайте. Филька, не обижайся. Может быть, снова повезет. Ты же у нас, оказывается, везучий.

По правилам игры «в дурака» раздавать карты для следующего тура должен проигравший. Протянутая колода замерла в воздухе. Все ждали зрелища, представляя, как Мадина справится с обязанностью, ведь для этого задействуются руки.

Меня била мелкая дрожь. Безобразие пора прекращать. Если что-то случится…

А нужно ли прекращать? Никто не лезет в бутылку, все довольны, все хотят продолжения. Ну, взбрыкнула мадмуазель, и что? Не в первый раз, не в последний. Будь здесь ее сородичи, давно случилось бы смертоубийство, но в наличии – адекватные жизнелюбивые люди европейского менталитета, все хотят развлечений, и никто не хочет проблем.

Ладошка, поднятая с приковавшего взоры места, вновь показала мне «окей», однако на душе у меня было не окей. Меня снова подставили. Мадина знала, что безумный и безрассудный вариант с раздеванием возможен, она все продумала, а в сценарий не внесла, чтобы я заранее не воспротивился.

Так дела не делаются.

Напряжение переросло в раздражение.

– Игры не будет, – глухо объявил я. – Мы уходим.

Четыре лица, включая резиновое, уставились на меня. Мадина бездумно спряталась за спину Тимохи. Спряталась от меня! Тимоха с удовольствием выполнил роль защитной прокладки, даже сутулость чуть исправилась, чтобы плечи казались шире и вид грознее.

– Если уважаемый господин хочет уйти, – голос Тимохи наполнился враждебностью, – никто не возражает. Дама, как видите, уходить не собирается, а принудить ее не позволим.

– Дама уйдет с тем, с кем пришла. – Я поднялся во весь рост.

Тимоха тоже встал. Скулы заострились.

– Она твоя девушка?

– Нет, но…

– Сестра, что ли? Ты привел сестру?!

Он оскалился:

– Тогда – скатертью дорога.

Длинная фигура Игоря вытянулась рядом с сутулой:

– Серьезно, Кваздик, дама пришла развлекаться, ты сам говорил. Не порть вечер.

Филька тоже поддерживал приятелей – безмолвно, недвижимо, робко… но поддерживал. Мадина едва не оказалась отгороженной от меня непробиваемым живым забором, что вроде бы выступал на ее стороне. К счастью, до разошедшейся игруньи дошло: если я уйду, исчезнет единственный сдерживающий фактор, без меня забавы станут непредсказуемыми, и тогда нам с ней обоим грозят неприятности. Большие. И тоже непредставимые.

Мадина схватила новоявленных защитников за плечи, отчаянные жесты призвали к спокойствию и примирению.

Филька понял и высказал вслух то, что гостья не могла сообщить словами:

– Дама не хочет продолжения без Кваздапила.

Подумав, он перебрался ко мне и вытянулся рядом.

Двое на двое. Играла музыка, сжимались кулаки, взгляды горели верой в собственную правоту. Уступать никто не собирался.

Двое на двое и метавшаяся девушка позади, которая сама лишила себя слова – прелестный расклад. Все как на ее родине – за женщину решают мужчины. Нотку абсурда вносило то, что «почти кавказская история» происходила на кровати.

Нет, «Противостояние на кровати» – название никак не для кавказской истории, это что-то другое, и пахнет оно по-другому. И в любом случае ничем хорошим такая история не пахнет.

Мадина стремилась привлечь мое внимание, но вдруг сделала круглые глаза и исчезла за спинами. Тимоха с Игорем перевели взгляды за меня на входную дверь, я тоже обернулся. В прихожей застыл вернувшийся с работы Артур.

Новоприбывший сокомнатник примерно понял, что происходит.

– А вот и не подеретесь, – сказал он, разуваясь.

Обнаруженное в квартире зрелище его огорчило и порадовало, в первое он решил вмешаться и разрулить, а ко второму присоединиться. В конце концов, он тоже сокомнатник, и весь его вид сообщил нам, что пропустить происходящие здесь невероятные приключения Артур ни при каких условиях не собирался.

– Если угодно ломать друг другу носы и челюсти, добро пожаловать на улицу, – продолжил он, – а в пределах помещения объявлена безъядерная зона, никакие взрывы и даже испытания не допускаются.

Кроме имени, Артур не выделялся ничем: темненький, средненький, простенький. Такому в разведчики идти надо, он сможет идти плечом к плечу с объектом слежки и оставаться невидимым. Когда Артур начинал что-то рассказывать, проявлялись дотошность, внимательность к деталям и взрослая ответственность. Настоящий разведчик. Если выяснится, что он подрабатывает в детективном агентстве, я не удивлюсь. Незаметность, рассудительность и тонкое чувство юмора позволили ему прекрасно вписаться в нашу компанию таких же серьезных и остроумных неудачников по жизни.

Артур подошел к нам, глаза искрили при оглядывании противостоящих армий и предмета раздора, где на пятерых приходились одни штаны. А учитывая, что один из пятерки (к тому же, противоположнополый) щеголял и без кое-чего другого, то штаны Тимохи, можно сказать, нивелировались этим фактом. Обычно в таком виде малышня возилась на пляже рядом с занятыми своими заботами взрослыми. Всплыло выражение из детства, услышанное во времена, когда я сам был такой малышней: «Бесштанная команда».

В глазах Артура читалось именно это название.

– Позвольте полюбопытствовать, что происходит и чем помочь честной компании?

Стиль общения, немного удивлявший Мадину, для нашей квартиры был нормальным. Мужской клуб, одинокие джентльмены… Короче, аристократы в изгнании. Изгнали нас из бурной жизни, что проходила где-то параллельно. Мы очень хотели туда, в кипящий поток, но попытки пресекались неким высшим фейс-контролем. Нас возвращало обратно в родные стены «клуба», где мы зализывали раны и высоким слогом повышали друг другу мнение о себе.

Тимохе сейчас было не до высот изящной словесности, он указал на меня:

– Кваздапил пришел с дамой, а теперь хочет уйти. А она не хочет.

– Упущены некоторые моменты. – Как самый здравомыслящий, Филька взялся объяснить ситуацию с подробностями.

Артур внимательно слушал, иногда раздавались наводящие и уточняющие вопросы. Наконец, его голова понятливо склонилась:

– Решение проблемы лежит на виду, но сначала, если можно, представьте меня даме, а то чувствую себя как в гостях, словно ошибся адресом.

– Это Артур, наш сожитель, – опередил меня Игорь, чтобы иметь возможность обернуться к просвещаемой.

Она поблагодарила кивком, он же ее благодарности, скорее всего, не заметил, глаза смотрели гораздо ниже.

Во мне боролись два желания: дать ему по довольной физиономии и уставиться на Мадину самому. К счастью, я удержался от обоих.

Артур сморщился:

– Не люблю слово «сожитель», в него вкладывают много разного, и дама может понять не так. Мы сокомнатники.

– А это… – Теперь представлять взялся Тимоха, ему тоже хотелось посмотреть на прятавшуюся за спиной Мадину. – Мэрилин.

На его лице так же разлилось блаженство, а взор подернулся пеленой.

Поскольку при развороте Тимоха сдвинулся, кусочек вида достался и Артуру.

– Очень приятно. Хотелось бы поцеловать ручку, но обстоятельства вынуждают сохранять дистанцию, так как я одет неподобающим образом. Позвольте вашему покорному слуге присоединиться к обществу практически равных возможностей… – «Практически» Артур вставил, покосившись на джинсы Тимохи и, затем, на предельно откровенный вид дамы, которая довольствовалась нижним бельем в лице верхней его половины. – Если моя кандидатура не вызывает возражений…

В желании как можно быстрее влиться в происходящее Артур стянул свитер и носки, вслед отправилась водолазка. Из брюк он благоразумно не вылез, хотя позыв был заметен даже со стороны, а когда формой одежды сравнялся с Тимохой, полились резонные соображения:

– Давайте разбираться. Пройдусь по каждому. Кваздапил переживает за Мэрилин. Она и Филипп хотят повеселиться, но не хотят проблем. Тимофей с Игорем вели игру на опережение событий, поэтому все испортили. В результате недовольны все. В то же время, все хотели бы вернуться в момент до возникновения напряжения, чтобы все пошло по-другому. Я прав?

Множественные кивки подтвердили вывод. Морально поддержанный обеими сторонами конфликта, Артур взобрался на «игральное поле», заняв место между вражеских позиций. Вновь образовался круг, только порядок изменился. Теперь Мадина оказалась между мной и Филькой, а сторонники решительных мер и поступков сидели на кровати напротив нас. Сложившийся разорванный круг замкнул собой Артур.

– Итак, имеется конфликт и четыре участвующие стороны. Тихо! – оборвал он возникший гул. – Позвольте объяснить, почему сначала я назвал три, а теперь говорю о четырех. Себя я тоже отношу к участникам событий. Первая сторона – это я, сторона равноудаленная от всех, ни в чем не замешанная, потому идеальная в качестве независимого эксперта. Вторая… прошу простить за нумерацию, она – не по важности, а чисто информативная. Итак, вторая сторона – это Мэрилин и Филипп. Девушка, как мне сказали, не может говорить, но написать что-то необходимое, я надеюсь, она сможет?

Все посмотрели на прикрывавшуюся руками Мадину. Сейчас мне и Фильке приходилось для этого оборачиваться к ней, а Тимохе с Игорем и даже новому, кхм, члену развлекавшегося «клуба по интересам» никаких неудобств в постоянном лицезрении красавицы не существовало. Чем они откровенно и беспардонно пользовались. Я даже позавидовал.

Мадина кивнула. Артур удовлетворенно продолжил:

– Отлично, прошу Мэрилин подать знак, если мои рассуждения окажутся неправильными, тогда мы обратимся к помощи бумаги. А пока – далее. Вторая сторона желает провести приятный беззаботный вечер, который обещала третья сторона в лице Кваздапила. Но третья сторона повздорила с четвертой, с Тимофеем и Игорем. Разберемся, в чем причина и предмет спора, отсюда вытечет его решение. Чего добивалась четвертая сторона? Чтобы заранее установленные условия выполнялись. То есть, проигравший, которым в данном случае оказалась дама, исполнил бы предварительную договоренность дословно. А чего хочет Кваздапил, которого поддержал Филипп, поскольку приятный беззаботный вечер ради приятности начал терять беззаботность? Они всего лишь хотят, чтобы соблюдались приличия, и приятность шла не в ущерб беззаботности.

– Господин оратор, можно попроще? – скривился Тимоха.

– Можно и проще. – Артур вздохнул, послав Мадине выразительный взгляд: «Видите, сударыня, с кем приходится иметь дело?» – Тимофей, в силу понятных любому нормальному человеку естественных причин, хотел максимально раздеть девушку, для чего и вцепился зубами в договор и даже добился своего. Никаких других целей он не преследовал. А Кваздапил хочет, чтобы дама осталась в двух предметах одежды. А по условиям проигравший должен надеть женскую вещь. Прошу внимания, господа: что мешает Мэрилин, которая в любом случае уже удовлетворила любопытство Тимофея, вернуть второй предмет одежды на место, чтобы все утряслось, и веселье продолжилось?

Игорь поднял руки над головой и громко проаплодировал:

– Артур, ты гений.

– Спасибо, мне уже говорили, но повторение – мать учения, поэтому не стесняйтесь, продолжайте говорить.

– А победитель остается тот же? – сбивающимся голосом вымолвил Филька.

Ничто другое его сейчас не волновало.

– Если было сказано, что играем до последней вещи… – начал Тимоха без особой уверенности.

Ему до колик хотелось устроить еще один тур. Выторговать его, выцарапать, выбить силой… Сейчас, казалось, он был готов на все.

На все, кроме одного: он не хотел идти против всех. Одно дело – под настоящим или мнимым предлогом повести других за собой на восстановление попранной справедливости, совсем другое – оказаться одному против всех.

Артур похлопал его по плечу:

– Уймись, сверхзадачу по предоставлению глазам незабываемых впечатлений ты выполнил. Шанс выиграть в новом туре, который практически невозможен из-за позиции Кваздапила – один к шести (это включая меня), то есть почти недостижим, а Филипп завоевал титул победителя честно, ведь на тот момент к условиям еще не подкапывались.

Тимоха обреченно махнул рукой.

– Убедил. Претензии снимаются.

Он вместе со всеми уставился на Мадину – ей предстояло обратное облачение в висевший на спинке кровати элемент одежды.

Мадина не обманула общих надежд. Она постаралась. Откинувшись на спину, она легла между нами вдоль кровати, колени медленно подтянулись к груди, и вытянутые ступни изящно вделись в придерживаемую руками ажурную конструкцию. Затем сдвинутые меж собой ноги, по которым так же не торопясь проползал тканевый ободок, поднялись вверх, выпрямились, опустились, и через приподнявшиеся бедра нижняя часть белья, наконец, заняла отведенное приличиями место.

Зрелище получилось на славу, особенно некоторые ракурсы. И снова Тимохе с Игорем, оказавшимся в наиболее выигрышной позиции, повезло больше остальных. Жаловаться на судьбу им явно не стоило.

– Дамы и господа, – Тимоха соорудил на лице подобающее случаю серьезное выражение, – приношу искренние извинения за вспыльчивость и напористость, теперь я понимаю, что отстаивал точку зрения, которая могла испортить общий праздник, и прошу меня извинить.

Получилось покаянно и душевно. Жаль только, что не совсем искренне, а исключительно по необходимости, то есть для того, чтобы праздник для тел и глаз продолжался. Но разве можно за это винить?

– Ух, как завернул. – Я изобразил величавый аристократический поклон. – Принято. И я это… аналогично, как он сейчас сказал.

Противостояние закончилось, можно расслабиться и со всеми удобствами ждать следующего.

Артур был доволен тем, как проблема рассосалась с его помощью.

– Кстати… – Его глаза плутовски сощурились. – Посреднические услуги обычно оплачиваются. Могу я рассчитывать хотя бы на компенсирующий танец с дамой, раз уж припозднился и не успел к началу бала?

Мой скосившийся на Мадину взгляд заметил сложенные колечком большой и указательный пальцы.

– Филька, громкость прибавишь? – попросил я.

В прострации, случившейся от предчувствия невероятного приза, Филька готов был луну с неба соскрести и в зубах доставить. Он пробрался к проигрывателю, и музыка будто вырвалась из клетки.

Пронзительная медленная мелодия оказалась настолько кстати, что парни кусали губы от зависти. Артур помог даме спуститься, надвинулся, кистями притянул партнершу, а она не просто поддалась с безоглядностью танцующего на краю пропасти, но и без церемоний переместила щупальца поскромничавшего захватчика на самое сокровенное. Десять когтей с наслаждением впились, встречные схлестнулись на шее, и слившаяся фронтами пара закружила под незабвенную оду любви, которую пел, проговаривал, шептал и проникновенным ядом желания вливал в уши Серж Гинзбур. Стонами, эротичными восклицаниями и придыханиями женский голос вторил в песне мужскому. Такая же игра происходила на наших глазах. Невозможно было представить, что до занудности многословный и ничем не примечательный Артур способен на такое: его широко расставленные ноги чуть согнулись в коленях, он сполз по партнерше, щека скользнула по ложбинке между закованными в белое вулканами с магмой, и губы принялись играть с животом и тем, что недавно спряталось благодаря его вмешательству. Он терся лицом и покусывал, а отправленная в нокдаун жертва млела, ее глаза закатились. Парни скрипели зубами.

Снова вспомнилась Хадя, как противовес тому, от чего не мог оторваться взор. До боли в паху мечталось оказаться на месте Артура, но как только ментальный перенос происходил, тело в виртуальных руках превращалось в змею, изгонявшую из душевного рая в плотский. Мысль в мозгу зудела одна: только бы моя будущая девушка не оказалась похожей на эту, которую, наплевав на принципы, я хочу здесь и сейчас. И которую все хотят. И которая хочет всех. Не может, но ведь хочет.

Тимоха склонился ко мне:

– Квазд, Гарун говорил, ты после его вечеринки ночку с двумя телочками провел. Не врет?

– Смотря что ты вкладываешь в понятие «провел». Помог сокурсницам, и что?

– Ничего. Завидую.

– Нечему завидовать. Ты когда-нибудь пьяное тело от исторгнутого отмывал? Знаешь, каково?

– Зависит от тела. – Тимохины патлы указующе мотнулись в сторону Мадины. – Конкретная вот эта, конечно, безупречна, но и твои были…

Последовало смачное причмокивание.

Впереди два силуэта прижимались друг к другу, терлись друг о друга, наслаждались друг другом.

До отключенных мозгов докатилось сказанное, они ударили выводом:

– Гарун и имена растрепал? – Потянувшаяся за телефоном рука не обнаружила ни кармана, ни брюк в целом – они были далеко, а выключенный телефон еще дальше. – Завтра ему втык устрою.

Тимоха вдруг побледнел:

– Не надо. Это… не он.

А кто же? Кроме меня, Насти и Люськи, которой о событиях ночи целиком или полностью рассказали утром, о моем отъезде с девушками знал лишь Султан. Остальные могли только догадываться, и эти остальные никак не из Тимохиного окружения.

Собственно, и Гарун ничего знал, он мог предполагать, если бы навел справки, кто, когда и с кем ушел.

– Откуда знаешь? – прямо спросил я.

– Не сердись. – Тимоха уже пожалел, что разговорился. – Тебе звонили, когда спал. Ты не проснулся, а я как раз в туалет выходил. Ну… короче, я посмотрел фото в телефоне.

– Просто глянул и сразу закрыл, клянусь. Но – шикарно.

– Слюни подбери, противно слушать. – Мой нос что-то уловил, я принюхался, подавшись к расплывшемуся в гадливой улыбочке соседу. – Выпил, что ли? Когда успел?

– В холодильнике на пару глотков осталось, хочешь? Смотри, они закончили.

Мелодия затихла, Мадина выпорхнула из объятий Артура, оба двинулись к нам. Тимоха резко слинял в сторону.

– Приступим к получению главного приза прошедшего турнира. – Я показал Мадине на среднюю кровать из трех составленных. – Располагайся. Филька, это тебе.

Брошенный флакон со сливками со стуком ударился в цапнувшую ладонь. Вслед за Мадиной Филька влез коленями на кровать. Сразу принеслись недовольные возгласы: Филька пусть и маленький, но обзор загораживал, а зрители хотели видеть все.

Фильке пришлось перелезть через улегшуюся лицом вниз Мадину.

Пшшшш, сказал флакон. Потом еще. Ещщще. Ещщщщще. Застывшие волны увенчались пенными бурунчиками. Перед мелко моргавшими глазами задрожали очки, через миг они – и глаза, и очки – ухнули с вершин здравомыслия в кисельные берега. Донеслось жадное чавканье.

Фильке уже не завидовали, его люто ненавидели. Отношение овеществилось, сгустилось и висело в воздухе потрескивающим разрядами жутким маревом. Это было из области мистики, в которую никто из нас не верил, но это было так.

Филька не выдержал:

– Не привык есть в одиночку. Условия выигрыша позволяют мне пригласить друзей?

Вздохом облегчения можно было сбивать ракеты. На правах распорядителя я объявил:

– Только на прием пищи. Посуду мыть будешь один.

Прекрасная посуда нежно поерзала.

– Почему один? – не удержался Тимоха. – Я с удовольствием помогу.

– Поможем, – поправил Игорь.

– Филька сам справится, – отрезал я.

От множества забравшихся коленей кровати стонали и плакали. Любители сладкого приблизились со всех сторон одновременно, победитель потерялся в середине.

– Тогда потом пусть и общеквартирную помоет. – Длинные Тимохины космы мотнулись на спрятанное на кухне. – После такого ему только в радость будет.

– Филька с нами призом поделился, – напомнил я. – За это мы обязаны не только посуду за него мыть, но и белье стирать.

– Сам стирай, – буркнул Тимоха.

– То есть, против посуды ничего не имеешь? Никто тебя за язык не тянул. Филька, слышал, о посуде можешь не беспокоиться!

Я приложился губами к коже Мадины вместе со всеми. Она оказалась вкусной. Гладкой. Возбуждающей. Словно крем в эклере. Только здесь крем был снаружи, а само пирожное – внутри. Мне досталось левое бедро. Правое с фырчащим мурлыканьем окучивал Артур, спиной занимались Игорь с Тимохой, а Фильке, как герою дня, естественно, оставили главное блюдо стола. Когда он сдвигался ниже, сверху его теснили головами длинный и косматый, а когда выше, то со сказочных гор сгоняли мы с Артуром. Упругие возвышенности, в которых пряталась ажурная ниточка «одежды», сладкая пена покрывала полностью, но там же она быстрее всего исчезала. Губы и языки метались, как скоростные снегоуборщики, лица блаженно замирали с закрытыми глазами, периодически сталкивались лбы, пачкались носы и припадали к будоражащей благодати давно извозюканные щеки.

– Послушайте! – Помимо возгласа, Артур привлек общее внимание маханием рук, поскольку для этого пришлось оторвать внимание от другого. – Если форма одежды у большинства едина, может, все будем соответствовать? А то мне, например, неудобно.

– Я – за! – Извернувшись, Тимоха стянул джинсы.

Артур для этого спрыгнул на пол.

Пшшш! – брызнула из флаконы очередная порция сливок, хотя и старых еще хватало. Музыка продолжала бумкать ритмичным фоном, где-то что-то дребезжало, парни толкались локтями, выбирая место полакомее.

– Артуру место оставьте. – Вспомнив о новом участнике, я оглянулся. – А где Ар…

– Ни фига ж, ребята, вы отдыхаете!

На пороге, очумело озираясь, стоял Гарун.

Как теперь не верить в то, что любое невозможное – возможно? Мало того, складывалось ощущение, что невозможное в жизни случается чаще, чем возможное.

В то же время – никакой мистики. Нежданное появление Гаруна объяснялось просто. Дребезг поперек музыки – это был входной звонок. Артура не предупредили о тотальной закрытости мероприятия, и он открыл дверь. Что-то предпринимать теперь, типа выталкивания и недопущениия, было поздно. Мы с Мадиной обратились в камни.

– Я, вообще-то, к Кваздику. – Гарун топтался у входа, глаза не отрывались от «сцены»: закрытые шторы, интимные переливы гирлянд, мишура, музыка, сдвинутые кровати, несколько парней в исподнем и – главное – посреди неохватного ложа – почти обнаженная красотка в сливках, к которой тянутся лица и руки…

Гарун потряс головой. Наваждение не исчезло. Он начал снова:

– Кваздапил, прости, что отрываю… Не мог дозвониться. Ты телефон проверь, сел, наверное. Говорят, у вас Валька уехал, можно мне здесь до утра перекантоваться? Я оказался в вашем районе, теперь не хочу к себе переться и сестер ночным приходом пугать. Пойду домой к завтраку, как обычно.

Тимоха понимающе хмыкнул:

– У новой пассии от ворот поворот получил?

– Вот и не хочу домой. Что это за брат, которого среди ночи можно домой отправить? Братом должны гордиться. Хватит обо мне, теперь вопрос номер один: еще один гость на праздник жизни допускается?

Сливки на Мадине едва не превратились в ледяное мороженое. На них теперь, по-моему, можно играть, как на ксилофоне – звук хрусталя гарантирован. Даже по моей спине сбежала холодная капля.

– Что скажет победитель? – Артур уже влез на кровать и обращался к Фильке. – Еще с одним едоком поделишься призом?

– Одним больше, одним меньше…

Филька вздохнул. Ему не хотелось приглашать Гаруна, а отказать не позволили совесть и робость. Если бы решал Тимоха, все могло пойти по-другому, он более дерзкий, к тому же подвыпивший. А если бы спросили меня…

Вообще-то, Гарун спрашивал именно меня, как друга. И остальные ждали ответа именно от меня – как от распорядителя вечеринки. Но слова куда-то испарились, мысли запутались.

Повторять Гаруну не требовалось, он уже приводил себя к общему знаменателю, по сторонам разлетались носки и штаны.

– Что интересного я пропустил? – раздалось у нас над головами через пару секунд.

Разговаривать тихо он не умел.

– Практически ничего. – Тимоха не хотел выдавать тайн, но тогда не следовало бы употреблять слово «практически».

– Скромничаете? Прямо вот так сразу – без одежды в постель? Наверное, сначала потанцевали, поиграли во что-то?

– Потанцевали, поиграли, – нехотя подтвердил Тимоха, – перешли к призам.

– Кто это тут у нас?

– Мэрилин, – представил даму обладатель приза.

– Спрашиваю, кто она?

– Таинственная незнакомка. Сами не знаем.

– А поговорить с таинственной незнакомкой не пробовали?

Гарун старался заглянуть в глаза лежавшей Мадины, а она их старательно прятала.

– Мэрилин немая, – сообщил Игорь.

Гарун хохотнул:

– Знаете, как определить, немой человек или притворяется?

– Не надо, – остановил я. – Хочешь быть участником вечеринки – соблюдай правила: посетившая нас барышня не разговаривает, не открывает лицо и не желает приключений, которые ведут к неприятностям. Я выступаю гарантом. Эти правила – для всех, просто повторяю для тебя как для новенького. За нарушение следует изгнание.

– Нет проблем.

Игорь подтолкнул победителя:

– Филька, приз твой, мы ждем сигнала к продолжению.

На этот раз снятые очки отправились на безопасное расстояние, чтобы не быть раздавленными ретивыми соседями. Филипп скомандовал:

– Прошу к столу!

Теперь конфигурация изменилась. Мы с Артуром отстояли свои места у левого и правого бедер, а сдвинутый от центра Филипп с огорчением занялся спинкой. Между Тимохой, Игорем и Гаруном шла битва за шикарную середину. Подключившийся к пиршеству новичок быстро освоился, он жадно чавкал и совершенно не узнавал сестру в девушке, в которой видел женщину.

Как от него избавиться? В ситуации, когда сами же имели несчастье пригласить, нужна веская причина, чтобы выпроводить. Самое простое – обвинить в нарушении правил вечеринки. Гарун всегда играл роль более разбитного парня, чем был на самом деле, и, без сомнений, где-то он обязательно напортачит. Или можно сделать вид, что уже напортачил, парни поддержат. По одному никто не выступит, но если потребуется просто примкнуть к решению об удалении Гаруна, оно будет единогласным. Дама, вообще-то, пришла в гости к обитателям конкретной квартиры. Пожелай она пойти к их друзьям, пошла бы в другое место. У Гаруна и так полно девушек для развлечений, а в нашей квартире такая впервые. Как правильно дополнил Тимоха – со дня строительства.

– А ну убрал клешни! – Мой грозный оклик пресек попытку Тимохи помочь себе руками. – Хочешь, чтобы удалили?

– А что я? Смотри, Игорь вообще лицом полез куда не надо.

– Игорь! – Я дождался, когда вымазанная физиономия сокомнатника вынырнет из пряных глубин. – Понимаю твой энтузиазм, но пощади дамское белье, прошу заниматься только открытыми местами.

Гарун, лихо расправившийся с одной сладкой половинкой, поднял голову:

– Мне тоже кажется, что так мы даме белье испортим. Предлагаю его снять, чтобы всем было спокойнее.

Его руки взялись за кружевную резиночку.

– Гарун! – гаркнул я.

Он нехотя остановился.

– Ну чего?

– Еще одно неучтивое движение по отношению к даме, и будешь изгнан.

Я чертыхнулся про себя: если бы влез с нотациями на долю секунды позже, можно было исполнить угрозу, и проблема с удалением Гаруна уже решилась бы. Сколько раз говорил себе: сначала думать, потом делать. И не просто думать, а продумывать до мелочей, обсосав мысль со всех сторон и построив «дерево решений». Тактические победы могут вести к стратегическим поражениям.

– Правила есть правила, – продолжил я, кляня себя за поспешность, из-за которой идеальное разрешение ситуации не состоялось. – Будут дельные предложения – прошу озвучивать их мне, как гаранту безопасности гостьи, а я уже соглашусь с ними либо не соглашусь, конечное слово всегда остается за мной. Любое действие в обход ведет к прекращению взаимовыгодного сотрудничества, которое могло бы продолжиться… – это я придумал на ходу, оно пришлось к месту, и все воодушевились, – в случае, если даме понравится в нашей компании.

– А сейчас нравится? – осведомился Гарун.

Все уставились посмотреть на реакцию.

Мадина просто обязана сказать «да», иначе все пойдет наперекосяк. Выкручиваться придется мне, а в голове нет ни единой мысли, как же выкрутиться непредусмотренной сценарием из ситуации.

Я увидел, как дернулась рука Мадины, чтобы показать «окей»… но в последний миг жест заменил кивок. Видимо, знак используется в семье или брат видел его раньше в исполнении сестры. Умница, перестраховалась.

Пшшшш ш щ… – выдал флакон остатки.

– Кваздик, а кто она? – Щетинистый подбородок Гаруна указал на Мадину. – У меня ощущение, что я ее где-то видел.

– Она не местная. – Трудно врать напропалую, а надо, на кону судьбы и жизни. – Познакомились, когда я к родителям ездил.

– То есть, в нашем городе ей ночевать негде? Могу помочь.

– Сами справились.

– А-а, – протянул Гарун, – значит, Валькино место сегодня занято. Сказали бы сразу. Но если барышня так любит приключения, я могу составить ей компанию на одной кровати. Мне много места не надо, а мелкие неудобства растворятся во взаимном удовольствии.

Это было сказано зря. Как друг, я мог бы истолковать такое как юмор, а дама – как флирт, но сокомнатники однозначно приняли в штыки.

– У нас своих компаньонов хватает, – ворчливо объявил Игорь.

– Понятно. Нет проблем.

Некоторое время слышались только шуршание и утробное урчание.

Интересно, хорошо ли Мадине от сбычи мечт, или она, как я, вся в мыслях? Ей должно быть хуже. Я рискую дружбой и лишними зубами, а у нее ставка намного круче. Ничего, если не избавимся от Гаруна быстро, он уйдет чуть позже, поскольку свободного места в комнате, как он думает, нет…

Стоп, машина, якорь ей в глотку! Если Гаруна выпроводить, мы с Мадиной вздохнем свободно, но только на полчаса. Он же пойдет домой. Домой! И через полчаса…

– Кажется, все.

Честно говоря, сливки закончились уже давно. Одна за другой головы поднимались от блестевшей кожи, не просто вылизанной, а выскобленной языками едва ли не до мяса.

Я дал отмашку перехода ко второму этапу:

– Филипп, проводи барышню в ванную.

– Одну секунду. – Поползшую на карачках даму Гарун перехватил на полпути, развернул в руках и, удобно взяв под спину и колени, с комфортом доставил к краю кроватей. Вопреки общему ожиданию, там он ее не опустил, Мадина осталась прижатой к его курчавой груди. Спустившись ногами на пол, Гарун оглянулся на нас: – У вас же были танцы? – Жгучий взгляд перенесся на Мадину. – Потанцуем?

Было видно, что отказа от нее не подразумевается.

Только после того, как нежные руки обвили шею захватчика, ножкам разрешили коснуться пола. Гарун зарылся носом в блондинистый парик, пятерни впились в дрогнувшую мякоть, тут же податливо расслабившуюся. Ну, постаравшуюся расслабиться, насколько возможно в таком состоянии.

Гарун наслаждался моментом. Когда он у себя на вечеринке танцевал с сестрой, он знал, что держит в руках сестру и, естественно, так сильно не прижимал, руки такой воли не получали, грудь и живот такими ощущениями не будоражились. Потому он и не узнавал. Надолго ли?

Мадина стоически принимала знаки внимания. То, о чем она мечтала, когда шла сюда, случилось. Ее с жаром обнимал шикарный самец, тело чувствовало тело, флюиды желания переполняли комнату, как комары летнюю Карелию. Однако флюиды были односторонними, в ответ – сухая покорность и липкий страх. Любопытненько же вывернулась ситуация с исполнением тайных желаний.

Я держался рядом. Если Гарун нарушит правила… Мне, в конце концов, глубоко плевать, если он полезет к Мадине как мужчина, меня волновало другое: вдруг он каким-то образом узнает ее? Что тогда? Гарант гарантом, а в голове не было ни единого варианта, как поступить в таком случае.

Парни глядели на танец с недовольством. Нас и так пятеро, а чужак сладкое отнимает.

– Хватит. – Я сделал шаг вперед, отбирая партнершу и возвращая ее победителю.

Гарун не возражал, его глаза горели сомнением, провожая в ванную две фигуры – мужскую мелкую и женскую стройную:

– И все-таки я ее откуда-то знаю. Вспомнить бы.

– Дверь закрывать? – поинтересовался Филька, как только дама с его помощью перешагнула белый бортик.

– Я тебе закрою, – буркнул Тимоха и покосился на меня.

Все парни шумно переместились под дверь.

Я согласился, озвучив мнение большинства:

– Не надо. У тебя свой приз, у остальных свой.

Едва потекла вода, снова донесся голос Фильки:

– Как мыть, оно же намокнет?

В этот момент мне на плечо легла тяжелая рука Гаруна, а его голос выдал волнение:

– Слушай, а это не…

– Снимай! – разрешил, точнее, приказал я. Почти крикнул.

Установилась тишина, в которой звон предвкушения оказался громче басов музыкального центра. Филька присел, стягивая по бедрам кружевной ободок, тот потащил за собой серединку.

Рука на моем плече расслабилась: золотой пожар на опушке выветрил ненужные подозрения. А у меня от напряжения едва не взорвалось сердце, вообразившее себя гранатой с выдернутой чекой. Четыре, три, два, один…

– Красива, шайтанка. – Гарун покачал головой. – Нет, я ошибся, эту не встречал. Точно.

Гладкие девичьи ножки поочередно вышли из зависшей в руке Фильки добычи. Тот не знал, что делать с нитяной конструкцией, с какой-то стати воображавшей себя одеждой.

– Положи на стиральную машину, – подсказал я очевидное для всех, кроме находившегося в ступоре действующего лица. – Потом вытрешь М… Мэрилин и снова наденешь.

От нервного стресса с языка едва не слетело настоящее имя. Вот была бы потеха. Какой простор для фантазии о том, что случилось бы дальше.

– Не по правилам! – завопил Тимоха. – Договаривались, что победитель только моет, следующие этапы должны достаться другим.

– Поддерживаю. – Игорь серьезно посмотрел на меня. – Это будет справедливо.

– Я тоже. – Артур поднял руку как при голосовании. – Нужно разыграть отдельно.

Гарун улыбнулся:

– Согласен с большинством.

Вот только демократии мне тут не хватало. Может, еще и меня перевыберут? «Пусть с этой минуты за нашу гостью отвечает Тимоха, голосуем. За? Четверо. Против? Один. Одна воздержалась. Большинством голосов принято. Тимоха, что делаем дальше?..»

И не считаться с общим мнением нельзя.

– Хорошо, – сказал я.

Все вновь сосредоточились на зрелище.

Судя по взгляду, Филька отсутствовал в этом мире, пока одна рука направляла струю на снизошедшую благодать, а вторая терла. Совершаемые им движения не имели смысла с точки зрения логики, зато одобрялись инстинктами: окажись подобное в наших руках, каждый из нас делал бы так же.

Мадина одновременно млела и стекленела под разными взглядами, один из которых принадлежал брату. Она боялась отвернуться, чтобы козырь не спрятался. Хорошо, что Филипп не стал затягивать, ему самому было некомфортно под таким вниманием.

– Готово, – объявил он. – Если только…

Его близорукий взор с сомнением уперся в единственную присутствующую часть одежды.

– Да! – завопил Тимоха. – Давай! Там тоже!

– Нет, – сказал я.

Чертова родинка. Чертова Мадина. Чертов Гарун.

Чертов я, что согласился на эту чертову авантюру.

– Почему? – спросил Гарун.

Игорь с Артуром согласились:

– Если уж мыть…

Я попытался сменить тему:

– Кто будет вытирать?

Уловка не сработала, Тимоха бросился на помощь Фильке:

– Помоем по-человечески!

– Там не… – полез я с возражениями, что никакие пачкающие работы над этой частью тела не проводились, и мыть там, соответственно, ничего не требуется.

Поздно. Перехваченный у Фильки душевой рожок ударил струей в грудь Мадины.

Еще когда мы пили чай на кухне, я видел, как выделялась и насильно лезла в глаза яркая родинка на чуточку влажной футболке. Всего лишь на влажной.

Белый бюстик намок мгновенно. Мадина хотела вскинуть руки вверх в призыве помощи, но пришлось срочно прикрываться и отворачиваться. Тимоха полез на нее со шлангом. Игорь с Артуром пытались сдержать меня, и все, на что хватило моей фантазии, это крикнуть другу:

– Помогай! Я давал слово! Я обещал девушке безопасность!

У Гаруна словно пелена с глаз упала. Только что он со всеми пялился на девичьи прелести и мечтал о максимально большем, что могло наступить лишь в обход меня, теперь его корпус технично оттеснил сокомнатников, кулаки грозно сжались.

Поняв, что времени нет ни на что, и я доберусь до него через миг, Тимоха схватился за блондинистый парик. Дернуть он не успел – из ванны на него с воплем кинулся Филька:

– Зачем?! Зачем ты все испортил?! Когда еще…

Поскользнувшись, он ударился о Тимоху, и оба рухнули на подоспевшего меня. Дрожавшая Мадина с плачем держалась одной рукой за оставшуюся на месте маску, сгибом второй – за бюстик, из которого лилось, как в ливень с дерева. Она присела и скрючилась, прячась от начавшийся свалки.

– Ну, дура-а-ак… – Тимоха отдирал от себя Фильку и пытался высвободиться из моих тисков. – Она же не против, чего бы тогда заявилась к стольким мужикам?! А Кваздик не дает ей развернуться в полную силу!

Гарун удостоверился, что Игорь с Артуром не вмешаются, и вдвоем мы утихомирили Тимоху. Тот еще что-то бурчал под нос, когда, облитого с ног до головы, его вытолкали на кухню, где он вроде бы успокоился.

Мокрая Мадина заперлась в ванной, я собирал по комнате и поочередно передавал ей одежду, Гарун присматривал за руинами праздника. Настроение упало в ноль. Сумочку сестры брат мог узнать, пришлось запихнуть ее в пакет, на дне которого оставались какие-то тряпки. Когда Мадина, наконец, собралась, я провел ее в прихожую и кивнул Гаруну:

– Оставайся, моя кровать в твоем распоряжении.

– Я тоже провожу, вдвоем безопасней.

– Гм. Я хочу проводить один, понимаешь?

Гарун вскинул направленные вперед открытые ладони:

– Понял, умолкаю. До утра не ждать?

– Если вернусь, лягу на Валькино место.

Гарун с удовольствием плюхнулся на кровать, Тимоха так и не вышел с кухни, Артур с Игорем огорченно переглядывались. Филька лежал на своей кровати ничком, уткнувшись лицом в подушку.

– Еще одно такое приключение, и мне потребуется краска от седины, – сказал я, как только дом с веселой квартирой остался позади.

До тех пор мы молчали. Пульс по-прежнему напоминал работу отбойного молотка, в одной руке были вещи, вторая поддерживала спутницу, которая все время норовила споткнуться или за что-нибудь зацепиться. Ее мысли и чувства тоже находились не здесь.

Что-то часто я стал гулять по ночам. И всегда ведь получается по делу. Откуда у меня взялись дела по ночам? Раньше их почему-то не было.

В столь поздний час обычные прохожие встречались редко и, большей частью, обходили нас стороной, а от необычных, вроде пьяных на кураже и незаконопослушных, судьба хранила. Но назвать улицы безлюдными было бы неверно. Собственно, ночь в большом городе – это не ночь в прямом смысле. Большой город, к которому я относил наш областной центр, не спит ни днем, ни ночью. Дорожники при свете фар чинили прореженный за зиму асфальт, молодежь спешила в клубы или из клубов, гуляли влюбленные, возвращались с работы или из гостей компании и отдельные личности всех видов и характеристик. Уличные фонари показывали дорогу и зорко следили, чтобы с ночными работниками и гуляками ничего не случилось. И все же, по сравнению с днем людей было меньше в разы. Накрывшая город тьма ограничивала видимость, визуально это уменьшало количество странствующих в ночи до считанных единиц.

Двумя такими единицами, сведенными обстоятельствами, были мы с Мадиной. Впрочем, для окружающих, если бы кто-то всмотрелся, она оставалась копией американской актрисы – яркой блондинкой в туфлях на высоком каблуке, опасно короткой юбке и легкой куртке, из-под которой виднелась неприлично прозрачная блузка. И только мне, шедшему рядом, было заметно, что лицо и волосы ненастоящие, а блузка и юбка прилипли к телу, так как надеты поверх выжатого, но оставшегося влажным белья.

Вместе с многоэтажками на границе микрорайона кончились и фонари. В районе старой застройки чередовались заброшенные здания, деревянные дома и темные ряды гаражей. Выбрав удаленный от света проулок, Мадина оглянулась по сторонам и юркнула в темноту.

– Ты куда? – Я хвостиком последовал за ней.

Если в ответ раздастся «В туалет», то я буду не только выглядеть, но и чувствовать себя полным придурком. А еще на долгое время останусь поводом для насмешек. Уж кому, как не мне, знать, как прилипают прозвища.

Нет, пронесло, Мадина всего лишь решила привести себя в порядок. Первым делом она освободилась от маски.

– Мерзость. – Резина с париком полетели в пакет. – Лицо сопрело.

– Сопрело – не беда, а что с ним было бы, если б твой брат…

– Не надо, меня до сих пор трясет. Подержи.

Мне в руки упала снятая курточка.

Еще раз удостоверившись, что поблизости никого нет, Мадина содрала с себя все, вплоть до последнего. Меня в понятие «кто-то посторонний, кого следует опасаться или стесняться», спутница не вносила. Вроде бы приятно, а с другой стороны – обидно. Словно не мужчина. Хотя… Вызывающие позы и соблазнительные движения – для кого они, если не для меня? Стриптиз для единственного зрителя, если называть все своими именами.

Вслед за маской в пакет отправилась расстегнутая и стянутая с рук блузка, спущена через ноги узкая юбка, расстегнут лифчик…

В глаза бросилась родинка. Половина сегодняшних бед – из-за нее. Не будь у Мадины злополучной, приковывавшей взор, бесовской родинки, и Гаруну не пришло бы в голову олицетворять с прячущей глаза блондинкой родную сестру. И лучше бы мои сокомнатники любовались остроносой грудью без примет, чем сочными складочками под золотым пушком.

А вот, кстати, и он, тщательно ухоженный, подготовленный к возможным приключениям. Здрасьте вам еще раз. Как поживаете? Что-что? Желаете поздороваться за руку? Нет уж, увольте, мои руки из-за вас едва с чужими лицами не познакомились, а зубы и нос – с посторонними кулаками. Можете кривляться, можете отворачиваться, пока хозяйка запихивает в пакет ваш намордник, но мне вы интересны не более как с эстетической точки зрения. Каким бы вы ни были, внешне вы симпатичны и притягательны, но сегодня не ваш день. Да-да, я уверен. Уверен, говорю. У-ве-рен. Согласен, звучит крайне неуверенно и абсолютно неубедительно, и тем не менее повторяю: я уверен. Если нужно подтверждение, то вот возьму и отвернусь. А-а, испугались, не хотите, чтобы я отворачивался? Честно говоря, и я не хочу, но если вы меня вынудите, у меня хватит сил это сделать. Во всяком случае, я надеюсь на это.

Пока я разбирался в своих ощущениях, пакет с использованными вещами на время был поставлен на землю, из сумки извлечены смятое платье до пят и белье намного более ханжеского вида, чем снятое. Новые вещи на миг замерли в руках Мадины, она выпрямилась. В моем взгляде, что ли, несмотря на темноту, что-то заметила, или женская интуиция сработала?

– Созрел? – Мадина указала на свое тело, затем на меня.

В темноте – он и она, они одни, она обнажена и хочет его. Казалось бы – что тут думать?

Именно, что лишь казалось. Мудрость предков говорит: когда кажется – креститься надо.

– Созрел. Чтобы кое-что понять. Дружба дороже любых приключений. Больше не обращайся с такими предложениями.

Сказать такое вслух оказалось сложно, но я справился.

На душе полегчало.

– А с какими обращаться?

– Помочь или спасти, остальное – не ко мне.

Пожав плечами, Мадина змеей скользнула в расправившееся вниз по фигуре платье.

Я смотрел, как она одевается. Она делала это для меня. Еще одно шоу. Последнее. В него вкладывались все силы. Насколько я понял, Мадина не умела проигрывать. Не в том смысле, что это ее расстраивало, вовсе нет. Она просто не смирялась с поражением, билась до конца, даже когда не оставалось ни единого шанса.

– Застегни. – Она повернулась ко мне спиной.

Вот это я с превеликим удовольствием. Пусть на душе кошки скребли и гадили, но пойти наперекор совести я не мог. И так чуть не сломался совсем недавно. Чем это могло кончиться?

Все же, совесть нам дана не в нагрузку к самодостаточному комплекту из всего прочего. Обычно она только мешает, но иногда человека спасает именно совесть. А если говорить не про тело, а про душу, то и говорить, собственно, не о чем.

Под платьем у Мадины не было ни трусиков, ни лифчика, это бросалось в глаза. Интересно, что скажет Хадя по поводу вида вернувшейся среди ночи сестры.

Я кивнул на выпирающие соски:

– Как на это Хадя отреагирует?

– Мне важно, чтобы ты реагировал.

Не сдается, паршивка, борется до последнего. Бойца я в ней уважал. Женщину – нет.

Удивительно. Была бы Мадина из другой семьи или, например, не знал бы я, из какой она семьи, и все было бы по-другому. Я бы не артачился, а отбиваться от излишней назойливости пришлось бы партнерше. И между нами, наверняка, уже все произошло бы. И не раз.

Но я знал семью Мадины, знал ее брата и сестру. Это меняло все.

Молния вжикнула, Мадина выждала несколько секунд, словно еще на что-то надеялась, и обернулась.

– Готова? – Я отступил на шаг.

Я никогда не думал, что лаконичность так радует. Не разговор, а сказка. Это, конечно, по сравнению с прежними разговорами.

Мадина взяла меня под руку, размеренным шагом мы двинулись в сторону ее дома.

– Кстати, по поводу «обращаться с предложениями помочь или спасти». – Мадина сделала голос мягче, в нем пробилась бархатная хрипотца. – Сегодня ты помог и спас. Значит, обращение было по адресу.

– Не играй словами. Все, что касается приключений, отныне – не ко мне.

– А если что, ты по дружбе поможешь мне с алиби, если я найду приключения в другом месте?

– А что? Здесь сразу и помощь, и спасение, все как ты сказал.

Я отбросил ее руку и пошел рядом на расстоянии в полметра.

Мадина вновь схватила меня под локоть, о плечо потерлась ее ластящаяся голова:

– Шучу, непонятно, что ли? Какой ты суровый.

Ночной город тихо гудел, как успокаивавшийся улей, пчелки готовились к новому рабочему дню. Бедовая спутница держала меня под руку, но в освещенных местах и вдоль тротуаров, где нас могли увидеть, отходила на достаточное расстояние, чтобы у возможных свидетелей не закралось мыслей даже о нашей дружбе, не говоря о большем.

В одном из тенистых переходов Мадина поделилась:

– Во время танца Гарун шептал мне, что если хочу сбежать от скучных чудиков, то некий настоящий мужчина сделает все, чтобы настоящая женщина об этом не пожалела.

– Теперь понимаешь, почему брат пользуется успехом у женщин?

Мадина фыркнула:

– Между прочим, сегодня его прокатили.

– А у компании, из которой ты возвращаешься, такое «сегодня» – ежедневно.

Ко мне сочувственно прижалось девичье тело.

– Просто вы цены себе не знаете.

– Проблема в том, что ценником никто не интересуется, а любой товар, о котором не знают – каким бы он ни был замечательным – ничего не стоит. Если прорекламируешь в девичьем сообществе, будем рады. Только любопытно, как ты это сделаешь, чтобы не выдать свое инкогнито.

– Придумаю. Я большая придумывательница, ты не заметил? А что именно о вас расскажу, могу сказать тебе прямо сейчас. Ты надежный, Артур умный, Игорь нежный, Филипп милый. Даже Тим чем-то привлекателен. Он забавный и ранимый, а его гонор – защитная реакция от внутренней неустроенности. Он слабый, но так жаждет выглядеть мужественным… И я ему так нравилась.

– Ты всем нравилась.

– У нас была такая униформа, что вывод очевиден.

Мадина усмехнулась, ее ладони оправили низ платья, донесся вздох:

– Опять краситься. Представляешь, какая морока?

– Очень стараюсь не представлять.

Она снова хмыкнула, дальше мы шли молча.

Перед подъездом на меня поднялся печальный взор.

– Спасибо. Вечер был… – Мадина вдруг хихикнула. – Он был незабываемым.

С этим я согласился:

– В нашей квартире о нем будут сложены легенды, они будут передаваться из поколения в поколение.

Приоткрытые губки долго чего-то ждали.

– Даже не поцелуешь?

Я молча отвел взгляд. Мадина сдернула куртку и тоже запихала в пакет, а пакет сунула мне в руки:

– Выброси, если больше ни на что не годишься.

Ночной город не отпускал меня долго. Мозги кипели. Перед глазами носились откровенные картинки.

После всего – вернуться к Гаруну, который едва не узнал в распутной красотке сестру, и к поехавшему крышей Тимохе? Увольте. Свежий воздух полезен, а мне сейчас как никому требовалось исцеление, желательно немедленное. Физическое и душевное.

Кое-что в этом зависело от меня, и, после некоторой борьбы, я стер снимки сокурсниц. Настя сделала это сразу, умная девочка. Нельзя оставлять компромат. Стоило затянуть – и вот уже Тимоха в курсе. Интрига с запятой во фразе «Сохранить нельзя стереть» давно развеялась, промедление могло выйти боком.

Теперь вопрос: куда же мне идти? Время шло, а в голове не родилось ни одной идеи – не только гениальной, решавшей сразу все проблемы, но даже средненькой по степени практичности. Мозги отказывались работать. Нагулявшись по улицам, я понял, что сколько бы ни оттягивался мной момент принятия очевидного решения, а принять его нужно. Решение состояло в том, что нужно идти домой. Или «домой», если выражаться точнее. Ночная прохлада постепенно остудила голову, нервы успокоились, организм напомнил о таком понятии как сон.

По возвращении помириться с Тимохой труда не составило. Он не держал зла, только посетовал, что я всей компании кайф обломал. Я ответил, что с моей точки зрения все было наоборот.

– Сказать, чем мы после вашего ухода всю ночь занимались? – поинтересовался Тимоха.

Ему очень хотелось, чтобы я спросил. Я спросил:

Надеюсь, организованно и быстро наводили порядок.

Ага, разбежались они. Размечтался.

– Завидовали, – объявил Тимоха. – Девушка пришла в гости ко всем нам, а ушла с одним тобой. Разве справедливо?

Гаруна в квартире не было, он ушел с рассветом, чему я был несказанно рад. Остальные внимательно вслушивались из своих кроватей.

Никто не знал, где я был и что делал, так почему не пустить пыль в глаза? Мужчины обожают хвастаться победами, в том числе мнимыми. Даже больше скажу: мнимыми – особенно, поскольку реальных обычно кот наплакал. И некоторыми реальными гордиться не стоило, о них хотелось бы забыть. Вот и получалось, что лучшие победы – те, которых не было. Что нафантазировали, тем и бравируем. Позорище.

А со стороны – каждый чуть ли не Казанова, и жизнь у него сверкает всеми красками. Потому что под жизнью и красками нам внушили понимать количество и разнообразие плотских удовольствий.

Кто внушил? Загадка. Но у него все отлично получилось.

– Ау, ты где? – Тимохин голос вернул меня в реальность. – Об этом и говорю. Почему одному так хорошо, что он плавает в неведомых, но вполне понятных эмпиреях, а остальным от одного вида такого плавания плохо?

О том, что «Мэрилин» – это Мадина, никто не знал, можно врать что угодно.

– Девушка со мной пришла, со мной и ушла, это справедливо. – Я распушил хвост заправским павлином, и все же слова подбирал такие, чтобы смысл получался туманным.

Совесть не давала выдать считаемое всеми действительным за истинно действительное. Совесть и страх. А если Гарун однажды все узнает? А если он уже догадался? Или Мадина проколется на чем-то и выдаст брату всю подноготную…

Тайное становится явным гораздо чаще, чем нам хотелось бы.

Я обличающе продолжил:

– И вы нарушили предварительные условия: «Дама не против любого веселого времяпровождения, которое не ведет к неприятностям». Было?

Филька с категоричностью встал на мою защиту. Даже надетые с моим приходом очки он снова снял, будто собрался драться. Он считал себя проигравшим более остальных, а виноват в этом был конкретный сокомнатник с татуировкой и завышенным самомнением. Игорь и Артур заняли позицию невмешательства, их конечное мнение выглядело так: «Мы понимаем порыв Тимохи, но девушку привел Кваздапил, и если сейчас поддержать последнего, он может еще кого-нибудь привести».

Вечные соглашатели.

Ну и хорошо.

– Всем спокойной ночи. Тушите свет.

Я проспал до обеда, затем еще несколько часов провалялся с книгой. Ничего умного в голову не лезло, будто меня по кругу красными флажками обнесли: «Осторожно, территория заражена, заминирована, простреливается, и вообще – посторонних здесь не любят». Знакомые лица выводили из себя, стены давили, хотелось простора для души и мыслей. Я отправился по магазинам, чтобы совместить полезное с крайне необходимым – моя часть холодильника по шкале пустоты приближалась к межзвездному вакууму.

Садившееся солнце грело почти по-южному, по газонам важно расхаживали вороны, но их словно ветром сдуло, когда улицу огласил вопль:

– Кваздапил!

Белая «Лада» подрулила к тротуару. За рулем скалил зубы Гарун, на заднем сиденье просматривались обе сестры. Мадина помахала ладошкой, Хадя сдержанно кивнула.

Стекло передней дверцы опустилось, Гарун восторженно обвел взглядом стального коня:

– Купил! Только что! Теперь занизить, затонировать, по мелочам доработать – конфетка будет! – Улетевший мыслями в прекрасное далеко, он вспомнил обо мне и с некоторой грустью вернулся в настоящее. – Ты домой? Подвезти?

Приглашающе распахнулась передняя дверца. Когда я сел и пристегнулся, Гарун вжал педаль чуть не до упора:

– Смотри как едет! Летит!

Энтузиазм – это хорошо, если не угрожает жизни. К тому же, я заметил, что движется экипаж отнюдь не к месту моего жительства.

– Ты куда?

Гарун расплылся в довольстве:

– Покажу, как едет. Нет, ты послушай этот рык! Знаешь, почему такой звук?

– Знаю что по городу ездят медленнее.

– Я тоже много чего знаю. Завтра же начну, а сейчас – ну, нет, ты только ощути!

– Напоминаю, что ты взялся отвезти меня домой.

– А ты торопишься?

– Тогда в чем проблема?

Сестры тихо сидели сзади, к эйфории брата они относились философски. То есть, не относились.

Гарун встрепенулся от пришедшей мысли, руки выкрутили баранку, машина прижалась к обочине:

– Права с собой?

– С собой, но…

Гарун не принимал возражений. Он освободил место водителя.

– А страховка? – Я все еще пытался остановить лавину картонкой здравого смысла. – Если остановят…

– Страховка без ограничений. Садись!

И я сел. Когда-то и моя мечта сбудется, такие же четыре колеса с восторженной прокладкой между рулем и сиденьем понесут меня в счастливое завтра. А пока стоило больше практиковаться. Спасибо Гаруну за предоставленную возможность.

Я прокашлялся.

– Господа и дамы, временный капитан корабля приветствует вас на борту. Сейчас наш лайнер совершит свой первый полет, прошу пристегнуть ремни безопасности и привести спинки кресел в вертикальное положение. Детей, больных и беременных прошу покинуть салон, а критиканам удалиться от иллюминаторов. Температура за бортом отличная, настроение боевое, нервы пока в порядке. Если что, в тапера не стрелять, играет как умеет. Поехали!

Речь вышла лучше, чем троганье с места. Я недожал газ, машина дернулась и заглохла. Гарун заржал, как сивый мерин, возникшая в зеркале Мадина стрельнула глазками, Хадя вздохнула.

– Дубль два! – со смехом объявил Гарун. – Сцена первая, акт второй. Те же и новый водитель, пьеса «Жми меня нежно».

Со второго раза все получилось, подчинившаяся тонна железа двинулась вперед, осторожно, медленно, в правом ряду. Нас обгоняли все, даже троллейбусы. Гарун подначивал, сестры тихо смеялись – хорошо, что шуткам брата, а не надо мной. Мадина иногда бросала через зеркало слишком откровенные взгляды. Это бесило. Доиграется ведь, паршивка. Хадя уже косится с удивлением. Того и гляди, Гарун задумается: чего это сестренка заигрывает с другом, и не объяснить ли такому другу, что есть что в этой жизни?

Чтобы не нервничать, я перестал смотреть в зеркало. Некоторое время мы спокойно ехали за другой столь же неспешной машиной, где водитель вел дискуссию с пассажиром или говорил через хэндс-фри по телефону. Все шло замечательно до появления худшего из водительских раздражителей. На обочине голосовали две девушки – симпатичные, голоногие, в распахнутых жакетиках. Впередиидущую машину из левого ряда подрезала еще одна, поперек общего движения она метнулась к тротуару.

Я вжал среднюю педаль до упора. Визг тормозов сразу трех экипажей врезал по ушам, всех тряхнуло, тела бросило вперед.

– Маймун безголовый, что делает, а?! – всшипел Гарун, когда его голова, едва не доставшая лобовуху, вернулась на место. – А если бы я не пристегнулся?!

Вторая машина едва не врезалась в первую, которая, после того как всех подрезала, резко встала, а наша замерла, почти уткнувшись в бампер второй. Столкновения, к счастью, не случилось, до него остались считанные сантиметры. Зато нервов не осталось.

– Аллах свидетель, этот хайван штопаный сам напросился, сейчас ему такой чапалах* прилетит, башка в блюдце превратится!

*(Маймун – обезьяна, хайван – животное, чапалах – удар, оплеуха)

Я увидел, как ладонь Гаруна потянулась под сиденье к торчавшей оттуда ручке бейсбольной биты, но в пути сменила направление к кобуре с травматиком.

А ситуация вдруг подвисла. Из подрезавшей машины выскочили двое черноволосых ребят, а из второй, подрезанной – двое светловолосых, со стальными монтажками в руках.

Между нашими с Гаруном плечами поднялся вытянувшийся вперед палец Мадины.

– Гарун, это же… – Она указывала на чернявых.

Мы с Гаруном переглянулись. Он должен вступиться за земляков, иначе его не поймут. А я, его друг, обязан встать на другую сторону. Его земляки сами создали ситуацию, которая вела к драке. Защищать их – последнее дело. Для меня. Но не для Гаруна. Вот такая незадача.

Итого – трое на трое, а мне с другом вставать по разные стороны баррикад.

Когда-то это должно было случиться. Как утверждает перефразированная народом народная же мудрость, все, что не к лучшему, то случается.

Я постарался, чтобы интонация осталась спокойной:

– Если что, мне можно взять биту?

Небольшая пауза сказала о том, что Гаруну не просто далось решение.

– Да, – хрипло выдохнул он.

Впервые за поездку я специально посмотрел в салонное зеркало.

Лицо Хади побелело, глаза стали круглыми.

Взор Мадины горел. Ей было страшно, и от этого она получала громадное удовольствие. Приключение!

Я взялся за ручку двери. С другой стороны Гарун взялся за свою.

Но мы не выходили. Ждали. Пусть начнут без нас. Есть маленький шанс, что обойдется без членовредительства и кровопролития. Словами можно добиться большего, чем кулаками. Пусть сначала поговорят.

Один черноволосик из первой машины, как и Гарун, тоже потянулся рукой под куртку. Зато второй будто не замечал происходящего, его лицо расплылось в улыбке, распростертые руки сотворили царственный жест в сторону трех автомобилей:

– Девчонки, с кем поедете? Все к вашим ногам, красавицы, выбирайте!

У всех, в том числе у сжавшихся от испуга красавиц, готовых улепетнуть с началом драки, вырвался истерический смех.

– С ними. Подвезете? – Голоногие создания спешно прыгнули в машину светловолосых ребят.

Хозяева машины переглянулись, железные дрыны в руках опустились. Необходимость драки рассосалась сама собой.

– Подай назад, – попросил меня Гарун.

Я едва справился с разучившимися гнуться ногами. Вырулившая с обочины средняя машина уехала, а через миг мой приятель обнимался с земляками.

– Хорошо иметь чувство юмора, – вымолвил я, чтобы сломать гнетущую тишину.

Мне было не по себе. Все ли поняли, что могло произойти?

– Хорошо не доводить до ситуаций, когда юмор остался последним средством, – подала голос Мадина.

Рассуждает она правильно, но поступает почему-то исходя из иной, непонятной мне логики.

Скромница Хадя что-то шепнула сестре, обе стали прислушиваться. Снаружи у Гаруна с земляками шел серьезный разговор, все трое размахивали руками, общение шло на повышенных тонах. Языка я не знал, поэтому просто приходил в себя, дрожь в коленях постепенно исчезала, пульс успокаивался.

Сзади хлопнула дверца, Мадина помчалась к разговаривающим. Она стала что-то доказывать, и тут Гарун влепил ей пощечину. Мадину откинуло, она схватилась за лицо.

У меня внутри похолодело. Неужели кто-то рассказал о вчерашнем?

– Что происходит? – Я повернулся к Хаде, превратившейся в невидимую и неслышимую мышку. – Может быть, мне вмешаться?

– Не надо, это тебя не касается. Гарун сам объяснит. Позже.

Через минуту все расселись по местам. Гарун был на взводе, глаза бешеные.

– Отвезешь до дома? – Бессмысленный взгляд уставился вперед, а заднего сиденья, где притихла Мадина, для Гаруна теперь вроде как не существовало.

– Попробую, – сказал я. – Но во двор заезжать не буду, там узко.

– Так даже лучше. Никто не знает об этой машине, а ты сойдешь за таксиста.

Ехали молча. Расспрашивать я не решился, позже Гарун сам расскажет, если нужно, а если нет, то и знать не надо. К тому же, все силы и внимание уходили на вождение, опыт у меня мизерный, только тот, что дали в автошколе. При оценке от одного до десяти это где-то около ноля. Но явно не ноль, иначе мы не ехали бы.

Снаружи быстро темнело. Вспыхнули прокинутые по столбам гирлянды фонарей, улица преобразилась. Я с трудом выбрался из вечернего потока. Останавливаться пришлось у обочины главной дороги. Нужный многоквартирный дом оказался в стороне от места, где мы притормозили, но Гаруну это даже понравилось. Выходя, он громко хлопнул дверью. Мадина побитым щенком увязалась за ним. Хадя тоже хотела встать, но несколько слов брата заставили ее остаться. Все разговоры велись на родном языке, меня игнорировали.

– Вообще-то, в чужом присутствии принято говорить понятно или извиняться и называть причину.

– Есть причина, – прошептала Хадя с заднего сиденья.

Только сейчас я заметил, что на ней лица нет – как и на трассе, когда мы с другом чуть не стали врагами. Она сидела бледная и какая-то каменная.

– Из-за Мадины Шамиль убил Султана, – медленно проговорила она, – тот рассказывал о ней гадости.

Мозги покрылись инеем. Вспомнились недавние откровения…

– Шамиль скрылся, его ищут, но шум только поднимается. А мы – его родственники, и теперь нужно срочно…

Ее речь прервалась, рот остался открытым, взгляд застопорился на подъезде: туда заскочил очень спешивший парень южных кровей. Хадю мгновенно вынесло следом.

– Помочь? – выкрикнул я.

– Жди здесь!

Минуты тянулись как сыр на противной холодной пицце. Наконец, дверь подъезда распахнулась. Парень, за которым бросилась Хадя, выводил ее под руку. Толчок в спину направил девушку к дороге, в мою сторону. То есть, к свободной машине с водителем, где мой организм исполнял роль безмозглой статуи: Гаруна не было, Хаде явно требовалась помощь, а я не знал, что делать.

– Шеф, свободен? – с трудом проник в голову голос, словно с другой стороны Земли.

Я тупо кивнул. Задняя дверца отворилась, чужие руки затолкали Хадю в салон. Мне на колени прилетела смятая крупная купюра.

– Отвезешь, куда скажет. – Парень обернулся к притихшей на заднем сиденье девушке. – Все поняла? Не подведи, не делай, чтобы я пожалел. Знаешь, что будет. Езжай.

– Поехали, Кваздик, – шепотом попросила Хадя, когда дверца захлопнулась. – Быстрее. Он ушел?

– Сел на скамейку, ждет чего-то, смотрит за машиной и за подъездом. Куда ехать?

– Все равно, только быстрее. Скоро приедет полиция. Меня не должны найти.

В салонном зеркальце отображался кусочек лица, видеть какого еще не доводилось. Единственная эмоция на нем – животный ужас, единственная мысль – бежать как можно быстрее и дальше, потому что оставаться – смерть.

Я сделал так, как она просила. Двигатель взревел, машина дернулась и поехала. С трудом совладавшие с педалями ноги вывели нас в городской поток.

Хадя сидела так же, не шелохнувшись, глаза глядели в никуда. Говорить она не могла, душа то ли спряталась, то ли металась в неведомых далях. Через пару кварталов мы притормозили у обочины.

– Теперь рассказывай. Все по порядку, иначе поедем в полицию.

Хадя мотнула головой:

– Нет. Не могу.

У нее шок. Нужно растормошить, вывести из ступора. Пусть хотя бы расплачется, и ей сразу полегчает. Я молча вышел наружу и, зайдя в заднюю дверь, плюхнулся рядом со словно остекленевшей девушкой. Казалось, тронь ее – рассыплется.

Но я все же тронул. Я обнял ее и прижал безвольное тело к груди:

– Хадя! Все хорошо, я рядом и никому не дам тебя в обиду. Что случилось? Где Гарун?

И ее прорвало. Ощущение безопасности, пусть временной, пробило клапан: в моих объятиях ее корежило, голова билась о мое плечо, но сквозь слезы и всхлипы пробивались слова, от которых хотелось рвать волосы.

– Это Гасан, брат Султана. Когда я вошла в квартиру, он укладывал пистолет в ладонь Мадины. Гарун мертв, три пули в груди, Мадина тоже мертва, у нее проломлена голова. Гасан увидел меня и чуть было не выстрелил, в последний момент его рука остановилась. Он сказал: «Гарун пострадал за Шамиля, теперь мы в расчете. Мадина не должна была вмешиваться. Я бы просто ушел, Мадина должна была сказать, что не знает стрелявшего, все бы все поняли, и больше ничего не случилось бы. Мужчины обоих родов могли спать спокойно. Но она кинулась на меня с ножом. Я не мог стрелять в женщину, я оттолкнул ее. Мадина ударилась головой об угол стола и проломила затылок. Это неправильно, женщин трогать нельзя, и я решил сделать так, будто Гарун ее избил, а в ответ она его застрелила. И тут появляешься ты. Пришла бы позже – стала бы просто свидетелем, а сейчас ты ненужный свидетель. Если все расскажешь, мне придется оправдываться, и, возможно, меня не поймут. Меня это не устраивает. Поэтому сейчас ты уедешь как можно дальше и никому ничего не расскажешь, потому что в смерти своих родственников с этой минуты будешь виновата ты. Отныне так: Гарун в гневе стал избивать Мадину, он убил ее, и ты его застрелила».

– Но ведь…

– Не перебивай. – Хадя умоляюще потрясла головой. – Еще не все. Гасан вложил пистолет мне в руки, чтобы остались отпечатки, и бросил его на пол. Потом он с моего телефона отправил сообщение главе диаспоры о том, что будто бы случилось между братом с сестрой и мной, и забрал телефон, а меня привел сюда.

– Нужно рассказать это полиции. Сейчас не те времена, когда все решалось звонком или толщиной денежной пачки.

Хадя отстранилась от меня:

– Ничего не понимаешь? Моей правде никто не поверит.

– Я пойду свидетелем.

– Нет. Гасан предупредил: кто узнает правду – умрет. Так и будет, он это сделает, я его знаю. Я уверена, что он пожалеет, что отпустил меня. Скорее всего, он будет меня искать. Меня теперь все будут искать.

– Куда же тебя отвезти?

Хадя молчала. Она долго молчала, прежде чем тихо донеслось:

– Надеюсь, что со временем правда как-нибудь выплывет. Или еще что-то изменится. Нужно переждать. Спрятаться от всех. Но в этом городе мне спрятаться негде. Нужно идти к кому-то из общих знакомых, а это опасно. Или можно тайно вернуться домой на Кавказ, но тогда в сопровождение нужен кто-то из родственников.

– Я в сопровождающие гожусь?

Хадя жалобно вздохнула:

– Категорически не годишься.

– Я друг твоего брата. Почти брат.

– Знаю. Другие не знают.

В голове все перемешалось.

– Гостиницы и съемные квартиры, как понимаю, отпадают?

– Мне сейчас нельзя никуда, где кто-то увидит и сможет рассказать. И еще. Паспорт и другие документы остались в квартире, а там уже полиция.

– А документы на машину?

– Здесь, в бардачке. Гарун купил ее по генеральной доверенности, в ГАИ он как владелец не числится, машину искать не будут. О ней не знают. Даже Гасан принял тебя за таксиста.

– Если у тебя нет ни денег, ни документов – может, продать машину? С деньгами проблемы решаются намного проще.

– Ничего не получится, доверенность оформлена на Гаруна. Если только отдать ее за копейки или пустить на запчасти… но мне не кажется, что это хорошая идея. Пусть машина пока останется у тебя.

Поколебавшись, я решился:

– Если ехать тебе некуда, поедем ко мне. Как-нибудь перебьемся. Не подумай ничего, я уступлю свою кровать, а сам как-нибудь…

– Только на сегодня, а завтра что-нибудь придумаем.

Хадя подняла лицо с моего плеча:

– Мадина рассказывала, что там живут шестеро. Сможешь сделать их слепыми и глухими?

– Я могу попросить, они понятливые.

– Нет. Припаркуй в спокойном темном месте, сегодня я посплю в машине. Сможешь утром напоить меня чаем? Прости за нахальство, но у меня горло слабое, чуть что – сразу заболеваю.

Мы приближались к моему месту жительства. Тенистый переулочек спрятал машину с Хадей от лишних взглядов. Темнота имела вторую сторону – она привлекала воров и любителей ночных приключений. На платной стоянке оставлять автомобиль с пассажиром нельзя. Была бы у машины хоть какая-нибудь тонировка.... И если ночью приспичит в туалет…

Продолжая искать выход из положения, я принес одеяло, простыни и все что смог, кроме матраса. Собственно, и его бы притащил, если бы придумал как разместить. К сожалению, в «Ладе» сиденья в ровный пол не раскладывались.

– Ночью холодно, – объяснил я Хаде.

Сокомнатникам пришлось сказать, что вещи у меня попросили на пикник. Взаимовыручка, зачастую в ущерб себе – чудесное качество иногородних студентов, сегодня поможешь ты, завтра тебе. О плюсах такой системы хорошо говорит притча про «тот свет»: ад – это когда все сидят за накрытым столом, а взять ничего не могут, потому что руки не гнутся. Рай – то же самое, но все кормят друг друга.

– А это ужин. – Поверх свернутого одеяла я положил бутерброды и термос с чаем, который выпросил у Фильки.

Сейчас Хадя есть не могла, состояние не позволяло, но от горячего она не отказалась. Я составил компанию.

Мертвенно-белый фонарь за деревьями. Черные тени. Шорохи. Голоса. Скрипы. Иногда – рев проезжающих машин… и мир опять окутывала воровато-тревожная тишина. «Пикник» в машине навевал жуть. Каждые шум и движение несли угрозу. Нетвердой походкой мимо нас продефилировали трое алкашей, затем прошли какие-то мутные типы, заглядывавшие, куда не надо. Неподалеку что-то затрещало, донесся звон разбитого стекла. С другой стороны послышалась нецензурная ругань, и кто-то кого-то ударил.

У Хади метался взгляд, но она молчала. Все что могла, уже сказала, большего ей не позволяло воспитание.

Я долго собирался с силами, прежде чем выдохнуть:

– Не возражаешь, если переночую в машине вместе с тобой?

Карие глазки выдали залп салюта… а слова оказались из другой оперы:

– Зачем? И тебе будет неудобно.

Это было завуалированное «нельзя». Сказывался менталитет.

А мой менталитет требовал действий. Оставить девушку в беде – преступление, так меня учили с детства.

– Оставаться здесь одной – опасно, – ответил я. – Как мужчина и друг я обязан тебя защищать.

Против такого довода возражений не нашлось. Инстинкт самосохранения пересилил или что-то другое, не знаю. Спинки сдвинутых до упора передних сидений были разложены, и мы, как смогли, разместились сверху. Одеяло по праву досталось даме, я закутался простынями. Мы заперлись изнутри.

Кто ночевал в седане эконом-класса, тот знает, что комфортно спать в нем может только бескостный организм, желательно одноклеточный. Мы беспрестанно ворочались, ноги высовывались, шеи и руки затекали. Через пару часов запотели стекла, а температура понизилась настолько, что начался озноб. Из-за холода выпитый чай потребовал выхода намного раньше, чем обычно. Чувствовалось, как соседку корежит. В щелочку, сделанную в коконе одеяла, периодически выглядывал приоткрывавшийся глаз, видел неспящего меня и в замешательстве прятался.

Терпеть стало невмоготу.

– Отойду на минутку. – Я распаковался и отворил дверь.

Из одеяльного свертка завернутая с головой Хадя следила за моим отбытием. Для безопасности я запер машину, и кустики рядом с тротуаром получили полив. Ближайший фонарь был далеко, тень от дерева делала меня невидимым для случайного наблюдателя.

Вернулся я другим человеком – счастливым, как Сизиф, справившийся с поставленной задачей.

– Твоя очередь.

На распахнутую дверь Хадя не реагировала, щелочка замуровалась изнутри.

– Хадя, я все понимаю, но стесняться глупо, так надо. Сейчас поблизости никого нет, и для охраны мне не придется стоять у тебя над душой. Сделаем так: я буду прогуливаться неподалеку, а когда вторично хлопнет дверца, пойму, что пора, и вернусь.

Почему-то большинству женщин проще что-то сделать, чем заговорить об этом. Мой план удался, требования организмов получили удовлетворение, обошлось без приключений. Два сиденья вновь заскрипели под ворочавшимися телами.

Трудно, когда у человека, который рядом с тобой, другое мировоззрение. Оно мне импонировало, хотя иногда загоняло в тупик. Как с походом в кустики. Стеснение и скромность хороши, пока не мешают выживанию. Выход прост – мужчина должен взять ответственность на себя, принимать решения за двоих и ни на что не обращать внимания.

Не всегда очевидные решения оказывались верными.

– Включу зажигание, – объявил я через полчаса. – Без печки больше нельзя.

– Это привлечет внимание. Полиция может потребовать документы.

Я сморщился, словно к зубу прислонили включенную дрель. Даже если ориентировки еще не разосланы, для Хади любое выяснение личности кончится тюрьмой.

Словно чуя добычу, из-за угла появился патруль. Двое полицейских медленно прошествовали мимо, заглядывая во все закутки. Наша машина внимания не привлекла. Но окажись она заведена…

Когда ночной дозор скрылся в сумраке, я объявил:

– Единственный выход – согреть друг друга, иначе завтра нам обоим прямой путь в больницу. Это не досужие рассуждения, это приказ мужчины, который теперь за тебя отвечает. Лезь назад.

Такой язык Хадя понимала. Спорь не спорь, а сказанное настоящим мужчиной делать придется. Она и делала, как бы ни возмущалась внутри себя несправедливостью ситуации и моим беспределом.

Обожаю кавказское воспитание.

Я наклонил спинки передних сидений в другую сторону и перелез назад. Закоченевшее тельце с удобством устроилось в моих объятиях на заднем диване, поверх мы в несколько слоев замотались во все, что нашлось под рукой. Сначала возникло напряжение, ведь Хадя, в ее понятиях, совершала недозволенное. Но время шло, дыхания выровнялись, мышцы расслабились. Безысходность – лучший примиритель.

– Как в детстве, – сонно пробормотала Хадя.

– Как в детстве – что?

– Не помнишь? Давным-давно мы несколько раз спали так, вповалку, когда играли у нас дома. Гарун тоже почему-то не помнит, а мы с Мадиной часто вспоминаем.

Она запнулась. Перехваченное горло с трудом вытолкнуло поправку:

– Вспоминали.

В ответ я еще крепче прижал к себе Хадю.

– Спокойной ночи.

Интерлюдия

Время собирать камни

Страсть любви меня, миджнура, к этой повести склонила:

Та, кому подвластны рати, для меня светлей светила.

Пораженный ею в сердце, я горю в огне горнила.

Коль не сжалится светило, ждет безумного могила.

Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре»

Добро всегда побеждает зло. Кто победил, тот и добрый.

Михаил Жванецкий

В голове роились и наползали друг на друга картинки из снов. Душа надеялась на чудо. Разум понимал, что чудес не бывает, а мои сны – игры подсознания, сказочки для маленьких деточек. Подсознание не хочет смиряться и вопреки выплескиваемой в ночных видениях жуткой жути жадно жаждет чуда.

Сплошное «жжж», и, видимо, это «жжж» неспроста.

Чудес не бывает. Человек может убить человека, но человек не может воскресить человека. Самое горькое и обидное в этом, что убить можно не убивая, а желая сделать лучше для всех, но исключительно по своему разумению. С этой точки зрения я – убийца. В одном лице провокатор, организатор и соучастник. Руку убийцы направил я.

Хадя, прости меня, дурака.

Чтобы понимать друг друга, надо разговаривать. Озвучивание своей правды и выслушивание чужой примиряет врагов и влюбленных. Разговор – это первый шаг, второй шаг – доверие. Без них не будет третьего. А мне хотелось прыгнуть выше головы, и вместо трудного и долгого пути по лестнице отношений подняться на лифте сразу в чувственную эйфорию. Поднялся. И что? Лифт без фундамента опасен. Он оказался шестом, поставленным вертикально. Все рухнуло. Хадя мертва. Я жив. Еще. Зачем-то. Видимо, для того, чтобы что-то понять.

Понял ли уже? Не буду спешить с ответом. Мне кажется, что да, но так скажет любой ребенок: «Отстаньте от меня, я уже все знаю».

Я лежал в своей постели в квартире родителей. Где-то могли свергаться правительства, начинаться войны, рушиться империи, а в родном доме ничего не менялось: тикали часы, на кухне ритмично капало из прохудившегося крана, и больше ничто не нарушало царившей в квартире тишины. Я лежал на кровати у стены, а вторая кровать, незаправленная и смятая, пустовала, и пустовала она, скорее всего, давно – Машка с вечера созванивалась с Захаром, чтобы пойти гулять пораньше. Шторы она, уходя, распахнула, а постель заправить не удосужилась. Отвыкла сестренка, что в комнате еще кто-то ночует. Причем, именно ночует, а не живет – я здесь гость, пусть считаю родительскую квартиру домом. На Кавказе принято оставлять дом сыну, а дочка уйдет в дом будущего мужа, у нас же само установилось: Машка, если не выскочит за олигарха, останется с родителями, а мне свою жизнь предстоит устраивать самостоятельно.

Папа с мамой рано утром разошлись по работам, я был в квартире один. Покой нарушало лишь добравшееся до лица нестерпимое солнце. И дикие сны, раз за разом прокручивавшие одну ситуацию с разными финалами, не давали просто лежать и ни о чем не думать. Может быть, некоторые восточные религии правы, и ни о чем не думать – это и есть счастье?

Перед глазами продолжала стоять картина чудесного счастья. Все опять оказалось сном. И хоть голову об стенку разбей, ничего не изменится. Хадя мертва. Игры подсознания, подарившие мне прекрасную ночь, закончились, жизнь снова потеряла смысл.

Когда я умывался, в дверь позвонили. Открыть? А если пришли не по мою душу? Визитеру, надавившему кнопку звонка, могли понадобиться папа, мама или Машка, или кто-то ошибся адресом, или контролер пришел снять показания счетчиков. Вариантов – как людей на Земле.

А если незваному гостю нужен именно я, то скрываться нет смысла. Тот, кто пришел за мной сюда, в квартиру родителей, меня уже выследил. Постояв у двери и не дождавшись ответа, он встретит меня позже, когда я выйду.

– Кваздапил, это я, – донеслось снаружи.

Вернувшийся со свадьбы Гарун много дней меня избегал, сообщения и звонки оставались без ответа. И вот он пришел, в точности как неоднократно приходил во снах.

Словно шагая в бездну, я распахнул дверь.

– Привет. – Моя ладонь привычно дернулась для пожатия, но встречного движения не произошло.

Застывшая в дверях фигура не двигалась, в поднятой к поясу руке блестел нож.

Меня настигло то, о чем глубоко внутри себя я знал, знал всегда, но трусливо отгонял это знание. Не зря же оно являлось во снах?

– Такое не прощают.

– Тогда – сожалею. И все понимаю.

– Это хорошо. Это правильно. Все будет намного проще.

Ноги у меня задрожали. Я сделал несколько шагов в комнату, обезволенное тело рухнуло на край кровати. Вошедший за мной Гарун нервно опустился рядом, пальцы крутили острую сталь. Говорить было не о чем.

– Я тебе верил как брату. А ты… – В поднятой к поясу руке Гаруна блеснул нож.

Я глядел спокойно, в голове дул сквозняк. Ничего нигде не всколыхнулось. Нож. Обиженный брат. Все правильно. Я знал, что так будет, просто отгонял это знание.

– Такое не прощают.

– Извиняюсь, неправильно сказал. Я сожалею. И все понимаю.

На душе было противно, словно там прорвало отстойник, и теперь отовсюду капало. Ноги почему-то задрожали, страшно захотелось сесть. Несколько шагов – и в позе ждуна мое безвольное тело раздавило угол дивана. Гарун нервно бухнулся рядом.

Говорить было не о чем. Он знал, что делать, а я знал, что он сделает. Пощада традицией не предусмотрена. Пальцы Гаруна судорожно крутили сталь, черный взгляд прожигал в стене буквы. Мене, Текел, Фарес, как на библейском пиру. Время разбрасывать камни, и время собирать камни. Все пройдет, и это пройдет, и очень скоро. И воздастся каждому по делам его. Кажется, я готов. Аминь.

– Не тяни. Я виноват, и это будет справедливо.

А ведь все не так плохо. Не имело значения, что там, за чертой. Главное, там – она, моя при жизни не состоявшаяся любовь. Мы все равно будем вместе. И будем счастливы. По-своему. Возможно. Или не будем. Но – вместе.

– Встань, – сказал Гарун. – Молись.

Я поднялся.

– Все, о чем я хочу попросить Бога, в которого никогда не верил – чтобы за чертой мы с Хадей были вместе.

Гарун скривился:

– Надеешься меня разжалобить? Не выйдет.

Я проснулся от собственного крика. Ощущение, как живота касается холодная злая сталь… Брр. Правильно говорят: во сне люди не удивляются, иначе как в таких условиях сохранять спокойствие?

Ледяная вода из крана помогла унять дрожь, а полностью прийти в себя удалось лишь после двух чашек кофе, где кофе составляло основную часть.

Звонок в дверь заставил руку дрогнуть, черная жижа плеснулась на скатерть. Сон сбывался?

Как в предыдущем сне и многих до него, я находился в квартире родителей, соседняя кровать пустовала, в окне нестерпимо сияло утреннее солнце. На улице пели птицы. Жизнь шла своим чередом, не заметив, что по пути кого-то задавило.

Я подошел к входной двери.

– Это я, – донеслось снаружи.

Несомненно, это голос Гаруна. Я не смог не открыть. Рука у меня привычно дернулась для пожатия, но встречного движения не произошло. Застывшая в проеме фигура не двигалась, мне в живот почти предсказуемо глядело острие ножа.

– Прости. – Я глядел спокойно, а на душе было противно, словно там нагадили кошки.

– Такое не прощают.

– Тогда – сожалею. И все понимаю.

Очередное дежавю, слово в слово. Говорить мне с Гаруном было не о чем. Он знал, что делать, я знал, что он сделает. Просить пощады – унижать себя.

– Пройдем? – Я пригласил Гаруна к себе в комнату.

Он разулся, мы сели на моей кровати.

В глаза ярко светило солнце. Мое последнее солнце. Оказывается, птицы поют очень громко. Почему я не замечал раньше?

– Рассказывай, как было. – Гарун повертел нож в руках, будто увидел впервые. Мысли его были далеко. – Хочу знать все, каждую мелочь, каждое слово, которое говорил ты и которое говорила она.

И я рассказал. Со всеми подробностями. Гарун слушал, не задавая наводящих или уточняющих вопросов. Ему нужна была моя версия событий. Как ситуация выглядит со стороны он знал прекрасно.

Я не выгораживал себя, говорил все как есть. Я виноват, а в качестве оправдания, которое, если честно, оправданием вовсе не было, привел свою любовь. Я объяснил, что мне казалось, будто чувства важнее всего на свете. Все могло быть иначе, если бы Хадя не вводила запретных тем для разговоров. Слова помогают понять друг друга. На время я стал Хаде почти братом, она хотела сохранить эту душевную близость как можно дольше, но отказ в проявлении других чувств сыграл с нами злую шутку.

– У американцев и у других наций домашнее животное принято считать членом семьи, – сказал я, расшифровывая все «как» и «почему». – Говорю, чтобы не было путаницы в определениях, потому что для меня член семьи – тот, за кого я без раздумий отдам жизнь. Никаких домашних животных, только люди. Для меня в эту категорию попадают близкие родственники: мама, папа, сестра. Я называю их просто «близкие». Тебя я тоже относил в эту категорию: настоящий друг – это как брат и даже, зачастую, больше чем брат. Теперь вернемся к Хаде. За нее я отдал бы жизнь – не задумавшись ни на секунду. Хадя – «близкая». Самая близкая.

Гарун шумно вздохнул и убрал нож.

– Каждый видел и оценивал события по-своему, оттого все случилось как случилось. Ничего не изменить. Для моих родичей нет и не может быть других виновных кроме тебя, и я единственный, кто понимает, почему все так вышло. Я должен тебя убить, иначе потеряю уважение близких мне людей. Но если я тебя убью, я перестану уважать себя. Если не убить тебя, придется убить себя. Решение я вижу одно. Сейчас я уйду, и мы сделаем вид, что разговора не было. Сегодня я к тебе не приходил. Я приду послезавтра. И если увижу тебя, то убью. – Он помолчал. – Ты понимаешь, что должен сделать?

– Предлагаешь бежать и скрываться?

– Это единственный способ не получить нож в сердце. Бери с собой самое необходимое и срочно уезжай – на севера, разнорабочим, вахтовиком куда-нибудь подальше с глаз долой… Родственники пусть всем расскажут, что ты уехал за границу. Я сделаю вид, что искал тебя, но усердия проявлять не буду. Только не попадайся мне на глаза. Ради нашей дружбы и твоей любви к Хадижат я буду тянуть время, и когда-нибудь все успокоится, забудется, на смену старым обидам придут новые…

Гарун поднялся.

Я остался сидеть. С противоположной стены мне слащаво скалился с плаката неизвестный мне вихрастый певец.

В дверях Гарун остановился:

– О Маше не беспокойся, я позабочусь о ней как о своей сестре. Прощай. Надеюсь, мы больше не увидимся.

Лекарство под названием «снотворное» придумано давно, его можно купить в любой аптеке, а мне, пожалуйста, дайте «антиснотворное». Не «антизасыпание», а с конкретным эффектом «антисон».

Вспомнился Ильфо-Петровский старик Хворобьев, которого постоянно мучили сны на одну тему. Вместо желанных государя-императора, депутата Пуришкевича, патриарха Тихона, ялтинского градоначальника Думбадзе или какого-нибудь простенького инспектора народных училищ снились стенгазеты, членские взносы, совхоз «Гигант», торжественное открытие фабрики-кухни, председатель общества друзей кремации и большие советские перелеты. Остап Бендер предложил решить вопрос по Фрейду: сон – это пустяки, главное – причина сна. Для Хворобьева причиной являлось существование советской власти, и великий комбинатор пообещал устранить ее на обратном пути вояжа за миллионом. Глубинной причиной моих снов была Хадя. Мою причину уже устранили. Оттого и сны. Теперь спать не давала совесть – все случилось из-за меня. Стоило ли устранять совесть? Без нее, конечно, спокойнее, но…

Вот именно. «Но».

В дверь позвонили. В который раз? Я сбился со счета. Главное, чтобы этот раз был последним. Морщась от яркого света из окна, я вылез из постели, накинул банный халат и подошел к двери.

В глазке ничего не видно, сплошная темень. Кто-то мог залепить жвачкой, но не меньше шансов, что на площадке перегорела лампочка. Или, что тоже бывало, ее выкрутили.

От распахнувшейся двери меня откинуло, перед глазами пролетел вперед потолок, в затылке что-то взорвалось. Когда взор сфокусировался, я лежал посреди комнаты, надо мной стоял Гарун с ножом. Затылок раскалывался от боли – я упал на коврик, лежавший на линолеуме, но ощущения были, как если бы грохнулся просто на бетонный пол.

Гарун тихо произнес:

– Ты знаешь, почему я здесь.

Я знал. И я не возражал. Бывший друг имел полное право делать то, что делал.

– Я сожалею о том, что случилось. Можешь меня выслушать?

Гарун молча ждал, я продолжил:

– У меня нет для себя оправданий, я готов ответить за все, но мне не хочется, чтобы из-за меня пострадал еще и ты.

– Не понял.

– После того как ты сделаешь то, что должен сделать, тебя посадят.

– Меня никто не видел, а на твоем доме нет подъездных камер.

– «Никто не видел»? Неправда. Тебя видели камеры на дорогах и перекрестках, видели невидимые и неслышимые всесведущие соседи и люди из домов поблизости. Въедливый следователь легко протянет цепочку между нами.

– У меня есть алиби. Друзья подтвердят, что я был с ними.

– Следствие найдет свидетелей и улики, которые сотрут твое алиби в порошок.

– Это не важно. Мне все равно. – Гарун сжал губы.

Ему не было все равно, но у него не было выбора.

Зато выбор был у меня.

– Уходи, я все сделаю сам. Пусть тебя многие увидят в другом месте. Я оставлю видеозапись, где расскажу, что сам свел счеты с жизнью. Из-за меня все началось, я все и закончу, а следствия не будет – для него не останется повода.

Гарун посмотрел на меня уважительно.

– Иди. – Я указал на дверь.

– Что ты хочешь сделать? – Гарун остался на месте.

– После того, как ты уйдешь, я запишу видеообращение, потом выжду достаточно времени, чтобы никого не обвинили в насилии, и прыгну из окна. Не переживай, я смогу.

– Я переживаю, но не поэтому. – Четыре тяжелых шага привели Гаруна к окну, он глянул вниз. – Знаешь, я всеми руками за справедливость, но никогда не был садистом. Высота не очень большая. Внизу растут кусты. Убиться трудно, ты просто переломаешь себе кости, а родственникам потом с тобой мурыжиться. Они этого не заслужили.

О таком исходе я не подумал, мысли о смерти примирили меня с ней, подоконник казался Стиксом – нужно лишь оказаться по ту сторону, и возврата не будет. Но, как оказалось, так только казалось.

Кстати, я всю жизнь учил сестренку думать, прежде чем что-то сказать или сделать, а сам…

Нужно выбрать стопроцентный вариант, чтобы, как говорится, и нашим, и вашим. Второго шанса не будет. И его не должно быть.

– Окно отменяется, лучше я проглочу запас лекарств из маминой аптечки, сразу из всех пузырьков и упаковок. Половина таблеток просрочена. Адский коктейль.

Гарун снисходительно кивнул:

– Правильно сказал, «коктейль». От него пронесет, и желудок испортится. А врачи тебя откачают. Современная медицина творит чудеса – конечно, если у врача руки из нужного места растут.

– Крюк от люстры меня выдержит?

– Хочешь повеситься? В момент смерти, когда сознание отключит контроль, а организм еще будет сопротивляться, желудок автоматически опорожнится… Пожалей близких.

Я придумал еще вариант, показавшийся приемлемым и без подводных камней:

– Можно набрать ванную…

– Инстинкт самосохранения заставит тебя вылезти, когда начнешь задыхаться.

– Я имею в виду другое. Набрать воды, взять лезвие…

– Нет. – Что-то решив для себя, Гарун отрицательно мотнул головой. – Самоубийство – величайший грех. Отменяется. Я сам сделаю то, что должен.

– «Грех»? Ты же мусульманин, хотя бы по воспитанию.

– Убийство себя – оно против канонов всех религий. Лучше уж пусть твоя смерть будет на моей совести, убийство другого в определенных случаях прощаемо, а себя – нет.

– Тогда для окружающих мы создадим иллюзию самоубийства.

Гарун молчал. Я увидел, что предложение ему понравилось.

– Так будет правильнее, – наконец, согласился он. – Запишешь обращение, где скажешь, что все сделал сам, а я… – Он прокрутил в руке нож.

– Я бы предпочел совместить.

Гарун с любопытством уставился на меня:

– Не понял.

– Знаешь как совершается сеппуку?

– Харакири, как его знает большинство, хотя так называть неверно. Живот вспарывается г-образным разрезом с вытаскиванием кишков. Кхм, кишок. Не важно. В гуманном варианте рядом стоит ассистент с катаной, чтобы избавить от долгих мучений. Катаны нет, да и голову срубать не понадобится, нужно только добить, если боль будет невыносимой. Потом вложишь нож обратно мне в ладонь, чтобы остались только мои отпечатки, и захлопнешь дверь.

Предложение произвело впечатление. Показалось, что Гарун захотел пожать мне руку.

– Харакири? – переспросил он. – Ты сможешь?

– Это самый мужской способ из всех возможных. И самый действенный. Видеообращение я оставлю на видном месте, сначала сниму камерой круговую панораму комнаты, и если дело вдруг дойдет до следствия, все увидят, что рядом никого не было, и, значит, меня не принудили. А ты, когда выйдешь, не забудь сильно постучать в дверь – кулаком, чтобы соседи услышали. У тебя будет алиби – ты пришел, тебе не открыли, ты ушел. А сейчас нужно подобрать подходящий нож и наточить. Поможешь?

– Возьми мой, лучше него не найдешь. – Гарун протянул свой нож – длинный, острый, похожий на кинжал.

– Нельзя, иначе пришьют статью «доведение до самоубийства». Ни одна ниточка не должна указывать на тебя, как на соучастника.

На словах я был храбрым, на деле – тряслись поджилки. Нельзя было дать Гаруну уйти, иначе у меня не хватит воли совершить задуманное.

Все сложилось удачно. Обстоятельства сделали Гаруна моим врагом, но он не перестал быть другом, и он не оставит меня калекой, если у меня что-то не получится. Я надеялся не столько на себя, сколько на него.

Подумалось о скорой встрече с Богом, в которого я никогда не верил. Однажды кто-то заметил, что на падающем самолете не бывает атеистов. Я страшился возможной встречи. Гарун сказал верно, самоубийство – величайший грех, и когда до крайней черты остались считанные минуты, мысли о том, что ждет человека после жизни, возникли сами собой. Я не хотел предать еще и Бога. Но я знал, что делаю, и Бог тоже знал, что я делаю и почему, иначе он не всемогущ. Мне все равно не жить на свете. Получалось, что мой поступок – не самоубийство, а жертва. Я жертвовал собой ради друга, снимая с его души грех убийства.

Господи, что я творю? Что за чушь несу? Господи! Если Ты есть – сделай так, чтобы я снова проснулся!

Часть вторая. Сестра

Я вспомнил множество историй разорванных и неразорванных связей. И все они с математической точностью утверждали законы, открытые Павловым. И в норме, и в патологии законы условных рефлексов были непогрешимы. В них лежал ключ многих страданий.

М.Зощенко «Повесть о разуме»

Утром погруженная в себя Хадя напоминала сломавшийся механизм. Для безопасности она осталась ждать в машине, до ее дома я добрался на троллейбусе.

От косяка до косяка дверь в квартиру пересекала приклеенная бумага с печатью и вчерашней датой. Подъезд казался вымершим, а звонить соседям и расспрашивать не хотелось. В нашем с Хадей положении лучше никому не попадаться на глаза. Неспешно, словно из груди не пыталось выскочить сердце, я спустился по лестнице и направился в банк. Половина моих накоплений на мечту перестала быть виртуальной и переехала во внутренний карман. Четырехколесное счастье подождет, а с реальным несчастьем требовалось бороться здесь и сейчас. Часть денег я потратил на новый телефон, новый номер и подключение интернета, остальное пошло на аренду однокомнатной квартиры и закупку продуктов. Хозяева квартиры меня придирчиво оглядели, перекрестный допрос и предоставленные документы успокоили, и ключи от малюсенькой малосемейки перешли в мои руки. Одна комнатка с мебелью, кухонька, совмещенный санузел – что еще требуется человеку? Кровать, правда, всего одна, но большего не требуется. Я выглянул на улицу: предпоследний этаж, высоток поблизости нет, в окно никто не заглянет. Конечный диалог выглядел так:

– Не шуметь, вечеринки не устраивать, будем проверять, – объявила хозяйка. – И если соседи хотя бы раз пожалуются…

– Обещаю, что постояльца тише меня не найдете.

Переезд состоялся сразу, заодно я перевез на место часть своих вещей, которыми не пользовался – для возможной проверки хозяевами. Само собой, что одновременно я остался жителем комнаты на шесть персон. Новая квартира снималась не для меня.

Убедившись, что никто не видит, из машины в подъезд, а затем в лифт тенью скользнула Хадя. Я открыл перед ней дверь в квартиру:

– Твои хоромы на ближайшее время.

– Спасибо. – Взгляд карих глаз рухнул вниз, на щеках проступили пятна. – Не знаю, как отплатить за все, что ты для меня делаешь.

Не церемонясь, я взял Хадю за подбородок и приподнял прячущееся от меня лицо.

– Только посмей еще раз заикнуться на эту тему.

Вышло грубовато, зато действенно.

– Спасибо.

– Брату тоже за все «спасибо» говорила?

– Ты не брат. – Она снова не знала, куда девать глаза. – Ты как брат.

– Давай договоримся: спасибо скажешь один раз, когда все удачно закончится. Тема закрыта.

– Спасибо.

– Не пойдет. О чем мы только что?..

– Э-э… хорошо, Кваздик.

Пакеты с продуктами заняли место у холодильника, я еще раз окинул взглядом жилье. На первое время все есть.

– Ключи пока будут только у меня, завтра на всякий случай сделаю дубликаты.

– Я не собираюсь выходить.

– Повторяю: на всякий случай. – Обуваясь в дверях, я протянул Хаде купленный телефон с большим экраном. – Кроме меня номер никто не знает, поэтому любые чужие звонки для тебя не существуют. И зарегистрируйся в соцсетях под новым именем.

– Я не пользуюсь интернетом. Брат не разрешал.

– Придется научиться. Не справишься – помогу. Сюда буду заходить каждый день, под вечер, чтобы все видели, что в квартире живут. Не сильно потревожу? Может, лучше приходить только на выходных?

– Нет-нет, я с ума сойду в одиночестве. Приходи… почаще. – Хадю пронзил очередной приступ смущения, ввергнувший в молчание на все время, пока я шнуровал кроссовки. Затем она испуганно огляделась. – А если кто-то позвонит в дверь?!

– Не открывай.

– А если полезут воры?

Надо же. К примеру, я, мужчина, о такой возможности не подумал.

– Если кто-то решит, что в квартире пусто, и начнет возиться с замком, пошуми – воры-домушники не любят статьи «грабеж», а настоящие грабители обычно идут туда, где заранее известно, что дело стоит риска. Не думаю, что сюда кто-то полезет. И все же постоянно держи телефон под рукой, создай на нем быстрый набор моего номера в одно касание.

– А хозяева могут прийти? У них есть ключи?

– Комплект ключей они оставили себе наверняка. – Я задумался. – Если ничего не случится, без меня они прийти не должны. Значит, ничего не должно случиться. Тогда они не придут.

Звучало логично, и все же Хадя переспросила:

– А вдруг?

– На родственницу ты не похожа, на однокурсницу, которая пришла позаниматься, тоже. Давай, ты будешь моя девушка?

– Нет. – Ответ был твердым и не допускал возражений.

– Тогда домработница.

– Это лучше. – Хадя выдавила натужную улыбку: – На правах домработницы требую, чтобы ты приходил сюда есть. Обещаю, что не разочаруешься.

Ее глаза вспыхнули, на бледном лице вновь появилась жизнь. Создалось ощущение, что у Хади появился смысл жизни. А через миг он вновь потерялся:

– Продукты стоят денег…

– Это не твоя проблема. – Я посмотрел на нее столь же жестко, как в моменты недовольства смотрел Гарун. После его смерти обязанности брата перешли ко мне, пусть Хадя еще не осознала этот факт до конца. – Мне во временное владение досталась машина, в свободное время буду подрабатывать.

Пара звонков – и этим же вечером меня взяли в службу такси. Условия мне понравились. Зарплата особо не баловала, зато заказы приходили на телефон, и выбор, браться или нет, оставался за мной.

Следующий день я посвятил новой работе. Первые заказы принесли первый заработок и первый опыт. Ориентироваться в городе помогал телефонный навигатор. Верить ему во всем не следовало – в отличие от заявлений бездушной железки с приятным голосом кое-где проехать было невозможно, а ничего хуже, чем выбираться из тупика задним ходом, на сегодняшней день для меня не существовало.

Ближе к вечеру источник заработка и нервов подрулил к подъезду подопечной. Когда ключ провернулся в замке квартиры, внутри послышалось метание, и глазам предстало запыхавшееся чудо на ножках, по щеки закутанное в покрывало. Из белого свертка виднелись только маленькие миленькие ступни снизу и глаза с макушкой сверху.

– Прости. Когда готовила – запачкалась, а запасной одежды нет. – Хадя виновато пожала плечами, нежный подбородок указал в сторону ванной: – Грязная одежда замочена в тазиках, а стирать, пока ты не придешь, я не решилась. Ванну и душ без тебя тоже принимать не буду, по бурному сливу соседи могут узнать, что внутри есть посторонние.

Даже о таком подумала. Молодец.

Порадовала фраза «Ванну и душ без тебя принимать не буду». Вернее, умилила непреднамеренная двусмысленность прозвучавшего. Само собой, Хадя не имела в виду ничего такого, но картинка нарисовалась…

О чем думаю?! У нее брат с сестрой погибли, а у меня одни фривольности на уме.

– Что тебе купить из одежды? – Я вновь потянулся к дверной ручке. Проблемы нужно решать незамедлительно. – Напиши список.

– Ничего не надо. Но если найдутся какие-то старые вещи, ножницы, иголка и нитки, я сделаю все сама.

У меня в голове всплыл вопрос о нижнем белье. Высказать такое вслух я не решился, вместо этого вывалил на кровать свои перевезенные сюда тряпки:

– Все в твоем распоряжении.

– Спасибо. Одну минуту.

Ровно через минуту из ванной выглянуло обворожительное видение в старых подвернутых джинсах, удачно сошедшихся на широких бедрах, и застегнутой на все пуговицы мешковатой рубахе навыпуск, надетой на футболку.

– Можешь не верить, но тебе идет, – сказал я.

Хадя смущенно жалась, для нее совершенный поступок равнялся подвигу. Похвала пришлась кстати.

– Ты не приехал на обед, – донеслось едва слышно.

– Я пришел на ужин.

– Мы договорились, что я буду готовить, а ты приходить. Приходи, пожалуйста. Даже на завтрак. Я не против. – Она помолчала несколько секунд. – Так я перестаю чувствовать себя обузой.

– Мы закрыли эту тему!

– А вдруг ожидание продлится долго?! Вчера я написала письма родителям и главе диаспоры, там все, как было по-настоящему, но не знаю, нужно ли отправлять. Мне, конечно, как-то помогут, но поверят ли? Одних слов недостаточно.

– Родители поверят. Не могут не поверить.

– Я говорю не про них, они далеко.

– Не поверят тебе – поверят мне, я живой свидетель произошедшего и подтвержу где угодно…

Хадя опустила глаза.

– Вот именно. Живой. Пока.

Настроение сразу упало.

Из принесенных продуктов Хадя забраковала колбасу:

– Не покупай больше. Еще не надо фарша, котлет и других полуфабрикатов. Просто мясо, а я сама все приготовлю.

– Прости, забыл.

Я виновато развел руками. Казалось бы, чего проще: не брать ничего, что хотя бы в принципе содержит свинину, но если долго живешь в отрыве от чужих традиций, о знакомом с детства правиле забываешь.

Сегодня меня потчевали хинкалом. Не хинкали, родственниками пельменей, кое-где по лингвистическим традициям сокращенными на последнюю букву. Дагестанский хинкал – это сразу первое и второе блюдо, его подают с особенным соусом, и хотя в основе лежит обычный набор мяса и теста, но в целом получается как в ситуации с одеждой: модельерами берется одна и та же ткань, а дальше одни создают продукт высокой моды, а другие – ширпотреб для продажи на рынке. Ширпотреб – тоже одежда, «для широкого потребления», она нравится всем, но когда у человека есть выбор, он всегда предпочтет дизайнерскую вещь обычной.

– Нравится?

– Словно в детство вернулся.

– Спасибо.

– Тебе спасибо.

– Нет, тебе. Если бы не ты…

Доедали молча.

Я потребовал:

– Давай мне письма. Родителям отправлю почтой, а второе лучше передать лично. Кому и куда?

По щекам Хади поползли розовые кляксы.

– Пока не надо. Потом. Я еще не уверена.

– Поздно не будет? – Я поглядел на сгущавшийся сумрак за окном. – Кстати, в прямом смысле поздно, мне пора.

– Подожди! – Хадя вскочила. – Я хотела постираться!

– Могу помочь.

– Еще раз такое скажешь, останешься без домработницы. Ты где стираешься?

– Неси все сюда. И не увиливай, я запоминаю, в чем ты ходишь, и если хотя бы один носок пройдет мимо моего таза, этот таз будет на твоей голове.

Мы вели себя, словно были семьей. Меня это странно возбуждало. Возможно, не только меня, но чтобы вытащить такую правду из Хади, пришлось бы ее убить.

На следующий день я приехал к обеду. Пакеты едва протиснулись в дверь.

– Принимай, хозяйка!

– Я не хозяйка.

Хадя вновь щеголяла в моей одежде. Кажется, ей нравилось. Мне тоже.

– Классно выглядишь. Обед будет?

– Я же обещала.

– Значит, ты хозяйка.

Сегодня меня вновь кормили на убой. Еще немного такого питания, и лишние килограммы станут основными, а лишним стану я.

– Не нравится? – всполошилась Хадя, когда в отодвигаемой тарелке осталось две трети щедро отмеренной горы.

– Много. Мне столько не осилить.

– Понимаю, я слишком расточительная. Продукты очень дорогие. Надо быть экономнее.

– Не в том дело. Все просто изумительно…

В глазах напротив собирались слезы.

– Хадя, ты чего? Мне очень нравится, как ты готовишь, но столько съесть невозможно физически.

Иногда дружеское объятие говорит больше слов, но поднятая рука замерла на весу. Хотелось погладить или хотя бы успокаивающе потрепать за плечо, однако – передо мной горянка. Прикосновения допускались исключительно в качестве форс-мажора, когда другого пути нет. Сейчас он был. Я продолжил говорить.

– Ты очень хорошо готовишь.

В ответ раздалось очень тихо, словно Хадя не хотела, чтобы ее расслышали:

– Мне нравится для тебя готовить.

Она отвернулась. Виден был только затылок, к нему я и обратился:

– Нравится – готовь. Только одно пожелание: делай порции меньше.

После еды я попросил телефон, пальцы застучали по экрану, создавая новый аккаунт.

– У многих твоих земляков есть странички, следи за ними, можешь узнать что-то полезное. Ах, да. Иди сюда.

В приказном порядке я усадил Хадю рядом на кровать, поскольку разместиться с удобством больше негде, а без удобства нельзя, времени на обучение уйдет немало.

– Интернет. Урок первый.

Это были счастливейшие часы моей жизни. Я обучал Хадю, на кухне ждал отменный ужин, в кармане лежали заработанные собственным трудом деньги. Робкий взгляд Хади постепенно превращался в заинтересованный, она забывала о прошлом и настоящем, уходя в открывшийся новый мир, иногда мы даже касались друг друга руками или бедрами. Хотелось, чтобы это длилось вечно.

В одном свертке, который я ногой задвинул подальше, лежали купленные для Хади вещи: пара футболок, халат, носки и, главное, три комплекта женского белья разного стиля. В магазине с ними пришлось помучиться:

– Примерно вот такое, девушка. – Мои пятерни показывали продавщице требуемый объем, а она лукаво улыбалась. Я готов был сквозь землю провалиться. Однако, бюстгальтеры в конце концов заняли место в пакете, дело дошло до второй части. Хорошо, что Хадя надевала мои джинсы. Мои лишние килограммы почти совпали с объемом женственности маленькой красавицы, и новый взрыв хохота сотряс магазин, когда я попросил женских трусов размером как для себя.

В пакет Хадя все-таки заглянула. На меня метнулся взгляд, сразу убежавший в сторону. О содержимом пакета мы ни разу не заговаривали, будто его не было, но покупками Хадя пользовалась. Чаще всего она ходила по квартире в моем спортивном костюме, где пришлось закатывать штанины и рукава, иногда его сменял набор джинсы-рубашка. Ножницы и иголка ничего не тронули: зачем перешивать, если можно не портить вещь, а просто подвернуть?

Халат применялся только после ванны, когда вымывшаяся Хадя выходила ко мне, сидевшему в интернете. Будучи женским, только до колен, халат казался ей вызывающим: «Из-под него торчат ноги». С моей точки зрения ноги не торчали, а чуть-чуть и весьма красиво виднелись, но показавшись в нем впервые, Хадя едва не сгорела со стыда. Мне удалось заверить, что с современной точки зрения ее наряд более чем скромный, из интернета были приведены примеры, и неловкость немного сгладилась. Зато возникла другая. После того, что выдал поисковик, Хадя долго не могла поднять на меня взгляд.

Побежали чудесные дни. Уроки, трапезы, иногда поочередное мытье, стирка, вечером – прощальное чаепитие, и я отбывал на побывку в казарму-общежитие. Какие еще слова подобрать для пристанища, которое я недавно называл домом, после того как обрел новый? Именно дом, в исконном смысле. Место, где счастлив, куда стремишься, откуда не хочется уходить – что это, если не дом?

От заказов я нос не воротил, брался за все. От разбоя и аварий судьба хранила, иногда попадались щедрые клиенты, достаток плавно рос – работе, как-никак, отдавалась основная часть суток. И она себя оправдывала, денег хватало на все: на продукты, на кое-какие презенты и кое-что даже откладывалось.

Хадя по-прежнему стеснялась меня. Находиться с ней рядом было приятно, но о легкости и беззаботности оставалось мечтать. В карих глазах неизбывно присутствовали боль и страх. Несколько раз я предпринимал попытки как-то порадовать свою подопечную, хотелось отвлечь ее, сделать приятное. Увы. Принесенные цветы вызвали нездоровую дрожь:

– Зачем?! Что мне теперь с ними делать? Хорошо, на этот раз я поставлю их на кухне, потому что вернуть нельзя, а выбросить – жалко и неблагодарно, но больше так не делай. В следующий раз выброшу. Домработницам цветы не дарят, твоей девушкой я быть не могу, а сестер цветами балуют разве что на восьмое марта.

Насчет «моей девушки» резануло по живому. Такая мысль подспудно закрадывалась, как логичное завершение вынужденного сожительства. И разве я был против? Это же больше, чем в самых сокровенных мечтах! Сколько раз я сравнивал других девушек именно с Хадей, как с образцом, к которому стремилась душа, как с эталоном и недостижимым другими идеалом. И сейчас он, идеал и эталон, был рядом.

В ответ мне приводился бездоказательный аргумент, что отношения между нами невозможны. Горянка с суровым воспитанием действительно не годилась в подружки для веселого времяпровождения. Но разве роль подружки для развлечений – единственная в мире?

Копать так глубоко пока не стоило, и Хадя, наверное, права. Время – самый мудрый советчик. Но в присутствии женщины, к которой тянется душа, не быть мужчиной я просто не мог.

– У тебя есть мечта?

Суетившаяся на кухне Хадя моргнула, щеки покраснели, лицо резко опустилось.

– О ней никто никогда не узнает.

– Почему? Вдруг кто-то поможет в воплощении?

– Кто-то – это ты? – Хадя вымученно улыбнулась. – Нет, пусть мечта останется со мной.

– Зря. – Прямую атаку отбили, зайду с другой стороны. – Чего тебе не хватает?

– Меня все устраивает.

– Речь не о том. Например, ты скучаешь по дому? Глупый вопрос, спрошу по-другому. Что напомнило бы тебе о доме?

– Солнце. Горы. Море.

– Ответ принят. – Я вновь погрузился в интернет, словно ничего важнее новостей и фотоприколов не существовало.

– Почему ты спрашивал?

– Забудь, просто к слову пришлось.

– Интриган.

Мы поели, затем Хадя стирала, и когда тема вроде бы забылась, я набрал воздуха для нового подхода.

– Затрону одну скользкую тему, не обижайся. Ты на пляж ходила?

– У нас все когда-нибудь ходили на пляж. Как же иначе, если живешь на побережье? Я и плавать умею. Почему ты назвал этот вопрос скользким?

– В какой одежде ты купалась?

Хадя поняла причину любопытства.

– В купальнике. Не в бикини, конечно, а в обычном закрытом купальнике. Думаешь, если я тихая и незаметная, то всю жизнь в запертой комнате провела? Я современный человек, а если придерживаюсь традиций – значит, они мне комфортны. Ты живешь по одним правилам, я по другим, разве нам от этого плохо?

– Прости. Мне хорошо.

Хадя смутилась.

– Это ты прости. – Порозовевшее лицо вновь спряталось от меня. – Мне тоже хорошо. Поэтому не надо… слишком.

– Постараюсь. Просто не всегда понятно, что уже слишком.

– Я тоже понимаю поздно, когда уже больно, поэтому ты старайся, а если не всегда будет получаться – я пойму. Ты же от всего сердца, я вижу.

– Спасибо, что видишь. Для меня это важно.

Письмо на Кавказ ушло из другого города, куда понадобилось везти клиента. Из-за поездки мной был пропущен обед, но предупрежденная через соцсеть Хадя не протестовала. Отправленное письмо – первый шаг к реабилитации, к возможности без страха гулять по улицам и жить где хочешь. Хадя изо всех сил делала вид, что рада, хотя интуиция мне подсказывала, что не все так просто.

Насчет вызывавшего сомнения второго письма я настоял, что оно тоже сыграет важную роль и затягивать с ним не следует. Адрес получателя на конверте указан не был, но тайны он не составлял и был найден мной без подсказки.

Вначале меня облаяли собаки, когда я прошел мимо коттеджа, где обитал глава диаспоры. Неплохо человек устроился, всем бы так. Ходили слухи, что он бывший бандит, а ныне уважаемый бизнесмен и общественный деятель. Из бывших бандитов мало кто оставался в живых и целым-невредимым достигал высот благополучия. Значит, глава диаспоры – человек много повидавший и мудрый, то есть понимавший, что многое в мире на самом деле обстоит не так, как выглядит, но для прямого разговора с ним время еще не пришло. Честно говоря, я просто боялся. Было страшно разрушить очарование странного сосуществования, которое сложилось между мной и замечательной девушкой с гор. Недавно я даже представить не мог, что такое возможно, но теперь жизнь крутилась исключительно вокруг Хади, мысли были заняты ею, а наша квартирка стала домом, куда хотелось возвращаться и откуда не хотелось уходить.

На соседней улице я попросил местного пацаненка бросить письмо в почтовый ящик коттеджа, мальчишка с удовольствием выполнил задание за шоколадку. Камеры наблюдения коттеджа и соседних зданий засняли облаянного собаками «почтальона», но найти его будет непросто, и даже если чудо случится, то дальнейшие поиски ни к чему не приведут, через мальчика и принесенное им письмо на отправителя не выйти.

Теперь уже в двух местах знают правду. Точнее, в трех, считая нас.

«Нас». Я вздохнул.

Первой ласточкой изменения знака событий с плюса на минус стала авария. Совершенно глупая. Из-за небольшого опыта вождения я помял багажник во время парковки, при движении задним ходом нога каким-то образом перепутала педали. Страховка на такие случаи не распространялась, а если бы и распространилась, то получить ее мог только владелец машины. Для ремонта со сберегательного счета была снята еще часть отложенного на будущую машину. Работники автосервиса, куда я обратился, назначили дату начала работ. При желании можно было найти, где сделают быстрее, но мне требовалось дешевле. Разницу в цене за пару дней не заработать, и я сразу оставил машину у авторемонтников на их стоянке, заранее оплатив материалы и запчасти. По завершении работ потребуется сделать доплату, но названная мне оставшаяся часть суммы оказалась меньше рассчитываемой, и я прикупил кое-что, навеянное мыслями о недавнем разговоре.

Перетаскивание в квартиру непонятных вещей и мешков вызвало у Хади сначала недоумение, а когда процесс растянулся во времени, то легкую панику. На все вопросы я отвечал одинаково:

– Потерпи, увидишь.

Окончательные сборка и расстановка вынудили отправить Хадю на кухню, а дверь прикрыть. Нескончаемые скрежет, шуршание и бульканье, наверняка, вызывали самые дикие фантазии. Немало времени прошло, пока раздалось горделиво-опасливое:

Кухонная дверь распахнулась. У Хади отвисла челюсть: после сдвигания мебели к окну около двери получилась площадка, где расположился детский надувной бассейн. Детским он только называется, на деле же – вполне взрослый, метра два в диаметре, в локоть высотой. Приобретенные вместе с ним дешевый ножной насос и кусок шланга уже выполнили свою роль и лежали в ванной под вещами. Над наполненным бассейном склонилась пластиковая пальма, очень похожая на настоящую. Остаток пространства от двери до поставленной набок кровати покрывал песок, насыпанный поверх полиэтилена, чтобы случайно не попортить хозяйские ковры и линолеум. Песок я натаскал в пакетах с ближайшей стройки. Над пальмой слепила глаза лампа с зеркальным отражателем, а стены и мебель занавешивали волны из простыней.

В одних плавках я лежал на песочке около воды.

– Приглашаю на юг. Это горы. – Я указал на инсталляцию из простыней. – В центре – море, маленькое, зато теплое. Вокруг – пляж. Все как ты просила: солнце, горы, море.

Хадя не знала, улыбаться или плакать. Ее внимание привлек сверток у порога, об который она едва не споткнулась при входе.

– Это тебе, – сказал я, – надень, пожалуйста. Если что – извини, размер пришлось брать на глаз, в фасонах и расцветках я тоже не разбираюсь. Попросил самый закрытый.

Внутри пакета оказался плотный синий купальник. Хадя подняла его как ядовитую змею за хвост:

– Кваздик, я не могу…

– Можешь! – жестко перебил я. – Сегодня квартира объявляется пляжем, на пляже нужно выглядеть соответственно. Иди, переодевайся.

Приказной тон сработал. Дверь в кухню закрылась, там зашуршало. Хорошо, что Гарун воспитал послушную сестренку. Была бы она стервой, как большинство других, назло бы все поперек сделала. А я молодец, заранее удостоверился, что показаться в купальнике там, где купаются, для «современного человека, который не всю жизнь в запертой комнате провел» – не из области фантастики.

Через минуту глаза восхитились видом, который не мечтали увидеть. Покрывшиеся гусиной кожей красивые ноги смущенно жались и переступали, руки обхватили оцепеневшую фигуру, на губах застыла напряженная улыбка.

– Чувствую себя отвратительно.

– Это от неправильного настроя. Закрой глаза. Закрой, говорю. Слышишь, как волны бьются о берег? – Опустив руку в бассейн, я создал нужный эффект. – Ложись на песок, и пусть из головы вылетит все ненужное. А ненужное сейчас – все.

– Я так не могу.

– Можешь. – Мой голос отвердел.

Традиционная патриархальная культура выгодна мужчинам. Воспитанных в правильном духе женщин она делает шелковыми. Мужчина сказал – надо подчиняться. Естественно, мужчина должен быть своим, тем, который за тебя отвечает.

Все же, Хадя сомневалась долго. Наконец, раздалось:

– Отвернись.

– Но мы на пляже.

– Ты меня смущаешь. Хочешь, чтобы я ушла?

Хадя знала, на что давить. Пришлось отвернуться и спрятать лицо в скрещенных перед собой руках. Воображение все равно дорисовало картинку, от которой меня ограждали, и даже в чем-то приукрасило. И вот, наконец, рядом счастливо пропели раздавленные песчинки, за право поменяться местами с которыми я отдал бы все.

Идея с квартирным морем пришла в голову не просто так, она упала на подготовленную почву. Я давно думал, чем удивить и эмоционально зацепить человека, у которого граница неприятия того, что мы политкорректно называем жизнелюбием, заканчивается там, где у других только начинается.

Хадя влекла меня как никто ранее. Она казалась ангелом, облеченным в плоть. Такого не бывает, но вот – оно было, здесь и сейчас, только руку протяни. Я понимал всю бессмысленность душевно-телесного влечения, собственно, как и сама Хадя, отчего, видимо, она и не прекращала мои поползновения так резко, как могла бы. Если мы оказались в одной лодке, где скучно и тоскливо, то почему не разбавить совместное житье-бытье небольшой встряской организмов? В конце концов, ничего серьезного, обычный пляж. Каждый из нас многократно бывал на таких, только настоящих. Впрочем, устроенный мной – тоже настоящий. Водоем для купания, песочек, где можно отдохнуть… Что это, если не пляж? Но как бы то ни было, каждый из нас впервые оказался на пляже для двоих. То, что для меня было развлечением, Хадя воспринимала проблемой, она преодолевала себя, совершая ежесекундный внутренний подвиг, ей приходилось бороться с собой за каждый шаг, за каждое движение. Она искала оправдания и, одновременно, причины, по которым все нужно немедленно прекратить.

– Песок холодный. На настоящем пляже он горячий.

– Поправимо. – Я вскочил, и через секунду перенаправленный софит уперся Хаде прямо в окаменевшую от моего внимания спину. – Сейчас солнце нагреет…

– Кваздик!

Хадю тоже подкинуло, будто пружиной, и все потому, что сзади у нее не только спина, а я навис сверху и могу разглядывать, хотя не факт, что делаю это – поднять глаза и проверить у напарницы не хватило смелости.

Само собой я не разглядывал (хотя бросить взор, чтоб восхититься и умилиться, не преминул), а действовал. В такие моменты промедление смерти подобно, любая лишняя мысль выступает в роли паровоза, вытягивающего сотню вагонов, которые потом при всем желании не задвинуть обратно.

– После воды будет совсем хорошо. – Я перехватил Хадю за ладонь. – Пошли купаться.

К счастью, вырываться она не стала. Втаскиваемая за руку в бассейн, Хадя робко переступила со мной надувной бортик.

– Мы вдвоем не поместимся.

При желании сюда набились бы десятеро, но настаивать – значит, морально давить, что грозило выйти боком. Как бы ни хотелось, но пляж у нас, к сожалению, не настоящий, отсюда сбежать – два шага до кухни. А обида может оказаться долгой и даже непоправимой.

– Если тебе будет проще, могу уйти. Эти море и пляж – исключительно для тебя.

– Не надо. – Ладонь в моей руке сжалась ответно, словно не хотела отпускать. – Пляж без людей – это сон. Ты наполняешь его жизнью.

Сказать, что услышанное меня порадовало – ничего не сказать.

– Тогда проблема решается просто, купаться будем по очереди.

Хадя одарила улыбкой, благодарившей за понимание, и булькнулась в воду с радостью ребенка, оставленного без присмотра. Я вернулся на песок. Мне было хорошо. Пусть сбылись не все мечты, это не важно. Когда заказываешь чудеса оптом, судьбу можно обмануть, получив часть, которая в другое время показалась бы бесконечно далекой и недостижимой.

– Спасибо, Кваздик. – Наигравшись с водой, Хадя вытянулась внутри бассейна, и на бортик рядом со мной откинулся мокрый затылок. – Это здорово. И все же, не нужно было. Представляю, сколько денег и трудов…

Хадю будто ужалили.

– Что?! – Она подскочила.

– Упала в воду. Ты всегда ее берегла.

– Пусть. – Намокший затылок вновь опустился поверх надувного бортика.

Если даже коса «пусть» – все не так плохо. Набравшись храбрости, я переполз на полметра, перевернулся и опустил свой затылок «валетиком» в нескольких сантиметрах рядом. Получилось очень интимно, и придраться вроде бы не к чему: не касаюсь, взгляд направлен совершенно в другую сторону, то есть посмотреть назад не смогу при всем желании. Бурно взвесив все за и против, о чем свидетельствовали волны, пошедшие от мощного дыхания, на мой поступок Хадя отреагировала молчанием.

Для меня это была победа, сравнимая с покорением Эвереста.

И как же приятно находиться рядом. Даже так, соприкасаясь только душами.

– Снова чувствую себя маленьким,– сказал я для завязывания беседы. Хадя вряд ли заговорит первой. Если вдруг заговорит – это сигнал, что все идет прахом, ситуация катится под откос. Разговор должен начать мужчина. – Словно родители привели меня на море, на городской пляж. Навстречу несутся волны от далекого шторма, слева уходит вдаль бетонный волнолом, за которым прячутся корабли в порту, далеко справа – огромные валуны для рыбаков и тех, кто песку предпочитает камни, а все, что посередине – в полном моем распоряжении. Как же мало нужно было ребенку для счастья.

В ответ, который оказался ответом на что-то свое, Хадя задумчиво сказала:

– Вот так лежу… и мне хорошо. Это плохо?

– Ты сама себе противоречишь.

– Знаю. Всю жизнь так. Мне хорошо и в то же время неуютно от твоего присутствия. Того, что сейчас происходит, не должно быть.

Вот паровозик и тронулся. Я попытался закрыть шлагбаум:

– Ты же ходила на пляж…

– Я не об этом. Впрочем, об этом тоже. Там я была с Гаруном. Без брата рядом с чужим мужчиной – словно голая.

«Чужой» резануло жестоко. Чужой не стал бы спасать, снимать квартиру и зарабатывать на совместное проживание, но разве об этом скажешь? Получится гадко, будто качаю права.

Хорошо, что я смолчал. Хадя не закончила, она просто собиралась с мыслями.

– Когда случилось страшное, я была в шоке, всех боялась, а рядом оказался ты – такой знакомый, хороший, заботливый. Я пошла на поводу у сердца и совершила ошибку. Да, Кваздик, извини, но все, что происходит между нами и вообще – одна огромная непоправимая ошибка. Нужно было обращаться в диаспору. Как теперь объяснить им, где, кто и как заботился обо мне?

– Не о том думаешь.

По мрачному тону Хадя поняла, что обидела меня, но гнула ту же линию:

– Не будь тебя, я сразу обратилась бы к своим, а теперь не представляю, как выпутаться. Придется врать, а я не умею врать.

– Давай решать вопросы по мере возникновения. Сейчас твоя задача – не сесть в тюрьму вместо другого человека и не попасться под горячую руку ретивым мстителям. Просвети, пожалуйста, разве женщин вмешивают в кровную месть?

– Нет, но правила действовали, пока Мадина не бросилась на защиту брата. Дальше все пошло наперекосяк, не по обычаю.

– Любой вопрос должен каким-то образом решаться! Не верю, что за всю историю не бывало сложных случаев.

– Бывали, и довольно часто. На самом деле, каждый случай – сложный, речь идет о жизнях. Если враждующие семьи не смогли договориться сами, они приходят к старейшинам родов, и, чтобы не допустить новых смертей, вместе ищут способ примирения.

– Вот и пришли к знаменателю: твое дело – ждать вдали от всех, пока другие выяснят правду и утрясут проблемы. Потом скажешь, что друг брата помог снять квартиру, а едой снабжал в обмен на пользование машиной.

– Соседи и хозяйка знают только тебя…

– Соседи и хозяйка обязаны знать только меня, чтобы ты втайне могла дождаться, пока вокруг тебя все уляжется. Это легенда играет тебе на руку. А если возникнут неудобные вопросы – пусть спросят моих сокомнатников, где их приятель ночевал все эти дни.

Не знаю, удовлетворило ли Хадю объяснение. Она поднялась, через миг рядом со мной скрипнул песок.

– Иди, купайся.

– Одну минуту. Хочу немного полежать с тобой.

– Если бы тебя кто-то услышал…

В небеса мгновенно вознеслась моя мольба: да, если бы Кто-то услышал!

– Кваздик, иди, пожалуйста, ты меня смущаешь.

Вставая, я не удержал вздоха, а с высоты роста не удержался, чтобы не обежать взглядом вытянувшуюся на полу «отдыхающую», загребавшую руками и накидывавшую на себя песок. Как в далеком детстве.

– Вспоминаешь ощущения?

– Мы закапывались, чтобы оставалась только голова. – Мой взгляд Хадю нервировал, она ускорила работу. – Обычно Гарун закапывал нас, а затем прыгал поперек на дальность, стараясь не задеть. – Она грустно улыбнулась. – Получалось не всегда.

– Тогда не шевелись. Руки по швам.

Я включил режимы бульдозера и экскаватора. В течение минуты почти весь песок «пляжа» собрался в симпатичную горку. Горка дышала, равномерно вздымаясь и опадая, на успокоенном лице Хади глаза впервые закрылись не от стыдливости. Теперь меня не прогоняли, и некоторое время мы лежали рядом в безмолвии и тихом счастье сосуществования обычно не пересекающихся параллельных миров.

Пришло время следующего шага. Из-под простынной горы я торжественно вынул заготовленный сюрприз – бутылку вина.

– Тоже для нужного настроя. Пляжный отдых подразумевает именно отдых.

Хадя категорически мотала головой:

– Я не пью.

– Я тоже, но это просто вино, твои родичи в селении делают похожее. Гарун меня угощал.

– Я не против того, что другие пьют, но я не пью. Себе можешь налить.

– Один не пью. – Бутылка вернулась в укрытие. – Тогда… потанцуем?

Теперь в моих руках материализовался телефон. Хадя съежилась так, что песок частично осыпался:

– Не вздумай фотографировать! И я уже говорила, что не танцую.

– Неправда. Ты говорила, что не танцуешь танцы, какие были на той вечеринке – дергодрыганье или с объятиями. Поэтому…

Из телефона зазвучала музыка гор. Поверх заводного ритма, задаваемого барабаном, плакала кавказская дудка, два казавшихся несовместимыми полюса – жестко-рваный и мелодичный – изнутри заполнял чувствами аккордеон, и для Хади это оказалось лучшим приветом из дома, чем все мои потуги на изображение моря и солнца.

Во мне проснулась надежда:

– Такие танцуешь?

Вместо ответа Хадя поднялась… лучше сказать – вознеслась из рассыпавшейся горы, подбородок гордо взвился, спинка превратилась в нечто настолько грациозное, что не поддалось сравнению.

– Но ты тоже, – донеслось с невообразимой высоты, где словно воспарили облака.

– Я не умею.

– Не надо уметь. Танцуй душой.

Лезгинка – танец, где объясняются во взаимных чувствах мужчина-орел и женщина-лебедь. Да, я не умею, никогда не учился ничему подобному, но сколько раз видел, как танцуют другие. И я присоединился. Руки-крылья раскинулись, ноги начали творить что-то непонятное и невероятное. Не важно, что неправильно. Разве есть правила, когда танцует душа?

Хадя плыла над полом, по-другому ее перемещения назвать невозможно. Движения были не заученно-механическими, а переполненными доселе неприложимым к Хаде упоением, они покоряли неистощимой жаждой жизни и источаемым обаянием, которое изливалось в каждом колыхании, каждом взгляде, каждом повороте головы. Руки изысканно-мягко колдовали и плели волноподобные кружева, с купальника сыпался прилипший песок. Хадя ничего не замечала. Мы двигались не синхронно, я кружил, как хищник вокруг добычи, и напрыгивал, а она нежно обтекала и отклонялась. Страсть танца нарастала.

Когда я вошел в некий транс, сблизивший души и настроивший на одну волну, Хадя почувствовала себя тревожно.

– Не смотри так.

– Не могу по-другому.

– И говорить так не надо. Мы друзья, почти брат и сестра. Если ты выйдешь за рамки, нам придется расстаться, немедленно. Ты этого хочешь?

– Не хочу. А ты?

После паузы тихо раздалось:

– Но если мы оба хотим одного и того же…

– Я же просила! – Она отшатнулась, ее скользнувшая по мокрому полиэтилену ступня проехала вбок, и Хадя всем телом рухнула на резиновое ребро бассейна.

В попытке подхватить я неуклюже полетел на нее сверху. Наш совместный шлепок об воду оказался ерундой, главное – ноги промяли надувной бортик, он с тихим треском лопнул, и мощный поток хлынул наружу. Мы быстро переглянулись, ужас непоправимости подкинул обоих, мы ринулись за инструментом: Хадя – за тряпками и тазами в ванную, я на кухню за совком.

Пока Хадя с грохотом освобождала емкости, я зачерпывал и плескал воду на расползавшуюся песчаную горку. Сухой верх рукотворной дюны легко впитывал воду, но одновременно размывался низ. Подоспели ведра и тазики. Работа в четыре руки принесла результат, потоп превратился в разрозненные лужи.

– На море же бывает шторм? – вымолвил я в качестве оправдания.

– На море бывает все, – согласилась Хадя, не отвлекаясь от работы. Она стояла рядом со мной на карачках, на некоторое время забывшая, что надо смущаться: новые ощущения забили остальное, как в первое время после убийства Гаруна.

Плохое сравнение. Но близкое. В тот раз на первое место тоже вышло выживание.

Пока руки работали, я бурчал:

– Сэкономил, называется. Вот что значит покупать дешевое. Нельзя было написать на инструкции: «Бассейн одноразовый, срок годности один час».

– Ты же хотел как лучше. Дорогая вещь тоже порвалась бы, если бы на нее такая я с ногами…

С нас сыпалось и текло, мощная энергетика аврала не позволяла отвлечься на вид соседа, на коленях ползавшего с тряпкой и носившегося с тазами по маршруту место происшествия-ванная-обратно. Это я снова озвучил мировосприятие попавшей в переплет молодой горянки. Мой взгляд успевал и скоситься в нужный момент, и подглядеть, и полюбоваться. Несмотря ни на что, душа радовалась: если бы такое не произошло, его стоило придумать, ура форс-мажору!

Сидя на полу, Хадя выпрямила спину:

– Куда девать песок?

– Остатки сухого – в пакеты, мокрую грязь – в ванну, сейчас больше некуда. Потом я перетаскаю в ведрах.

Уборка продолжилась.

Пятачок пола, где производились основные работы, не позволял развернуться, мы периодически пихались разными частями, это веселило и еще больше воодушевляло. Удивительно, но Хадя тоже выглядела счастливой. Казалось, она забыла, что недавно стеснялась меня, и носилась как заведенная, нагибалась, принимала позы, о которых страшно подумать в обычных обстоятельствах. Она ползала, толкалась и бегала в одном мокром купальнике… Правильно говорят: беда сближает больше, чем радость. А совместное решение проблем вообще спаивает.

А я-то надеялся на вино. Спаивать, как оказалось, должны обстоятельства, а не мужчина.

Ночка вышла веселой. До утра мы убирались, таскали грязь, совком для мусора набирали ведра, воду промакивали тряпками и выжимали во все доступные емкости. Затем я отворил окна, чтобы проветрить от сырости, и в этот момент в дверь позвонили. В замке одновременно провернулся ключ.

Мы с Хадей безумными глазами уставились на вошедшую хозяйку квартиры.

– Алексантий, вы в курсе, что затопили соседей снизу? – Высокая женщина со скрипучим голосом перевела взор на Хадю. – Это кто?

– Х… Надя. Она э-э… моя девушка.

Домработницу в таком виде представить трудно. Когда все кончится, Хадя, я думаю, простит маленькую ложь. К тому же, я не возражал бы, превратись ложь в правду. Против такой кандидатуры душа не протестовала. Не была бы она сестрой друга…

Хозяйка протянула руку:

– Можно еще раз паспорт посмотреть?

– Пожалуйста. В графе «семейное положение» ничего не изменилось, Надя просто моя девушка.

– Квартира сдавалась одному. Понимаю, что к молодому парню может кто-то прийти, но не доводить же до такого! – Руки в золотых кольцах и браслетах обвели царивший беспредел.

Я страшно переживал из-за Хади. Ее выставили в худшем свете, и обозванная чуть ли не гулящей девкой она замкнулась, съежилась… Я встал на защиту:

– Мы собираемся пожениться. Теперь Надя живет со мной.

– Когда женщина живет с мужчиной, это видно по жилью, оно завалено женскими вещами. Подозреваю, что ты обманываешь девушку, говоришь приятное для нее, но за твоими словами ничего не стоит. Вы, милочка, не обольщайтесь. – Хозяйка перевела суровый взор на Хадю. – Если мужчина не разрешает оставлять в квартире ваши вещи, вашим отношениям ничего не светит.

Хадя безмолвно глядела в пол. Это напрягло хозяйку, хотя, на мой взгляд, должно было порадовать, что у нового жильца такая скромная сожительница.

– Почему она молчит? Вообще, по-русски понимает, или она нелегалка? Можно посмотреть ее документы?

– По-русски понимаю, – подала голос Хадя. – Простите. Так получилось. Я не нелегалка.

На большее у нее духу или смекалки не хватило, пришлось спасать.

– Документы с вещами скоро приедут, а пока мы хотели чуть-чуть развлечься. – Я указал на порванную конструкцию. – Видите, бассейн оказался бракованным, мы не виноваты.

– Производителю бассейна претензии не выставить, он далеко, и, к тому же, квартира – не место для бассейна. Паспорт оставляю в залог, что не сбежишь, чтобы тебя потом через суд не искать. Теперь поговорим о возмещении. Я знаю, что в жизни бывает всякое, поэтому выселять пока не буду. До сих пор на тебя не жаловались, не как с другими, а урок на будущее ты получил. – На Хадю, которая нежданно стала Надей, хозяйка теперь демонстративно не обращала внимания. – Какую сумму отдашь сейчас?

Я достал деньги, оставленные на ремонт машины. Женщина пересчитала:

– Этого может оказаться мало, ущерб еще подсчитывается.

– Остальное, сколько понадобится, попрошу у родителей, они вышлют.

– Вообще-то, деньги нужны не завтра, а сегодня. Звони сейчас, при мне, нужна гарантия, что необходимая сумма будет.

Я достал телефон и нажал на вызов.

– Пап, привет. Тут такое дело…

Хозяйка вырвала трубку:

– Здравствуйте. Ваш сын со своей девушкой снимают у меня квартиру. Квартире и нескольким соседним нанесен ущерб.

«Со своей девушкой», сказанное родителям, просто убило, я боялся оглянуться на Хадю. А сказанное последним возмутило:

– Каким соседним?! Только одной!

Хозяйка отмахнулась:

– То, что другие соседи мне еще не позвонили, ничего не значит, они могут позвонить позже. Нужно перестраховаться. Успокойся, лишнего не возьму, только по конкретным убыткам. – Она продолжила в трубку: – Даю сутки, чтобы перечислить или привезти возмещение и дополнительный залог, который отныне останется у меня для неповторения подобного. Оформим договором, что залог подлежит возврату, когда Алексантий съедет. Если он больше ничего не испортит, то в день выезда получит деньги назад.

Некоторое время женщина слушала, затем согласилась с чем-то, и телефон вернулся ко мне:

– С тобой хотят поговорить.

Через грохот включенного телевизора (видимо, папа не хотел заранее волновать маму) донеслось:

– Саня, я все понял.

Папин голос был само спокойствие. Не представляю, как должна побить жизнь, чтобы столько одновременно свалившихся новостей о наследничке не вывели из себя. Хорошо, что я позвонил папе, с мамой вышло бы по-другому.

– Завтра деньги будут, я уже сказал мадаме-домоправительнице, – сообщил папа после небольшой паузы. – В остальном все нормально?

– Да, пап.

– Тогда решай там все, потом отзвонись. Держись.

– Спасибо.

Уходя, хозяйка объявила:

– Срок – до вечера, иначе придется вмешивать полицию и подключать другие возможности.

– Верните, пожалуйста, паспорт, – попросил я. – Без него денег не дадут.

– Если я отдам паспорт, могу вовсе не дождаться денег. Выкручивайся, это твои проблемы. Зато в следующий раз будешь думать головой, а не…

Входная дверь захлопнулась, мы остались одни. Остатки разгрома лезли в глаза, но еще больше нервировал внешний вид. Чумазые, как не будем говорить кто из-за присутствия урожденной мусульманки, в одних плавках и купальнике, мы нервно переглянулись. Неловкость положения ужасала: оба грязные по уши, а ванна засыпана песком. Даже душ не принять.

– Если потерпишь с купанием, я быстренько помоюсь над раковиной, чтобы на улице похожие не пугались, и все вынесу.

Хадя кивнула:

– Хорошо, я пока продолжу воевать с комнатой.

За время мытья голову посетили умные мысли. Отворив дверь, я поделился:

– Выносить сразу весь песок – привлекать лишнее внимание. – Я бездумно потянулся рукой отряхнуть от песка бедро Хади, но вовремя себя одернул. – Найдутся бдительные бабульки, начнутся пересуды, кто-то может вызвать полицию – глянут в глазок, как из соседской квартиры все время что-то тащат и тащат, и взбредет в голову, что воры.

– Я тоже об этом думала. – Хадя устало выпрямилась.

Перепачканная от ступней по макушку, мокрая и измотанная, она сияла небесной красотой. Не понимаю, как можно оставаться прекрасной в таких обстоятельствах, но у Хади получалось. В глазах будто горел Вечный огонь. Простое и доброе лицо светилось. В кои-то веки открытые, руки и ноги исторгали такой поток женственности, что мысли сносило, как вихрем панамку, а вид чувственных бедер – округлых, гладких, невероятных, никак не предназначенных для взора чужого мужчины, оказавшегося наедине – просто убивал. Хадя восторгала и влекла, хотелось писать с нее картины, посвящать стихи и бросать к ногам завоеванные города. А может, еще напишу, посвящу и брошу. Говорить на эту тему мне запрещалось, смотреть на Хадю не рекомендовалось, но не думать о ней я не мог. Я не мог думать ни о чем, что не касалось моей домохозяюшки, особенно когда она рядом – вот такая, с губами и ногами, с грудью и бедрами. Когда глаза в глаза, душа в душу, а сердца в унисон.

– Собирай все пакеты, которые найдутся в квартире, – сказал я.

Взгляд с трудом уполз в сторону. Хадя с облегчением-огорчением выдохнула. Как любую женщину, ее радовало мужское внимание, но ситуация пугала. Если я не хочу проблем (а я их не хочу), то нужно поддерживать сложившееся равновесие. Точнее сказать, балансирование на лезвие кинжала.

Во время нескольких моих рейсов с ведрами к мусорным бакам прихожую заняли наполненные грязью пакеты. Я потихоньку оттащил их на межэтажную площадку у мусоропровода. Высыпать внутрь нельзя, мусоропровод засорится. Буду выносить позже, частями, а если соседи спросят, что и откуда, есть простое объяснение – ремонт после случайного потопа.

Остатки бывшего пляжа заняли все освободившиеся емкости, ведра и тазы. Выгребая последнее, мы с Хадей стукались локтями, сталкивались телами на узком пятачке ванной комнаты, а весь процесс уборки сопровождался стрельбой моих взглядов по движущейся мишени.

– Ванна готова, прошу. – Я посторонился и вышел за дверь.

Теперь думать, мечтать и представлять буду из-за двери. Яркая и идеально-правильная красота Мадины младшей сестре в подметки не годилась, если судить по воздействию. Мягкость против агрессии, нежность и гипнотизирующая эротичность против дикой сексуальности… Хадю хотелось иметь женой, любовницей и другом, в то время как Мадину – просто. В итоге: со старшей сестрой я мог держать себя в руках, а с младшей терял голову. Недеяние побеждало с разгромным счетом.

Что только не лезет в голову, когда сутки не спал. О чем думаю?! Вон из головы все мысли, все-все, а эти особенно!

Вышедшая из ванной Хадя заметила мои нетвердые движения, состояние нестояния и тяжелую голову. Глаза у меня все труднее размыкались после моргания. Уходить не было ни желания, ни смысла, вполне можно было сесть завтракать, если бы силы остались. Однако, сил не было, и я заявил:

– Пора идти, а позже вернусь к нашим упакованным песочным замкам, отнесу их на свалку.

– Тебе нельзя идти, спишь на ходу.

– Ты тоже спишь.

– Прими душ, я пока что-нибудь придумаю.

Душ – это хорошо. Это просто здорово.

Когда я вышел, у Хади все было готово. Она постелила мне на кухне на полу. Перина из вороха разномастных тряпок и покрывал (то есть, из всего, что нашлось в квартире) оказалась приемлемым заменителем раскладушки. При закрытой двери почти не сквозило, и, едва голова коснулась подушки, я отключился.

Разбудил телефон. Звонили из дома. Переговорив, я вышел к Хаде, уже умывшейся и ожидавшей моего пробуждения, чтобы вернуть свое главное владение – кухню.

– Мама взяла отгул и везет деньги, она выехала сразу, как только папа рассказал о случившемся. – Помолчав, я завершил: – Скоро будет здесь.

Мы оба понимали: конечно же, взволнованная родительница едет материально спасать сынулю, но также она хочет посмотреть, как он живет. И с кем.

– Мне нужно уйти, – сказала Хадя.

– Ты прекрасно знаешь, что тебе некуда идти. Хозяйка сообщила родителям о тебе как о моей девушке, почему бы не разыграть маленький спектакль?

– Но я не твоя девушка.

– Разве сложно сыграть роль? Ничего делать не придется, всего лишь некоторое время не отрицать, что мы с тобой вроде бы вместе. Когда у тебя все наладится, я расскажу родителям правду. Они поймут. Но сейчас нам необходим этот спектакль.

Хадя долго думала, прежде чем согласиться.

– Только потому, что нет другого выхода. Но – без глупостей. Никаких сюси-пуси, обнимашек и поцелуйчиков. Одно неправильное слово или движение – и игра окончена.

– Принято.

– И еще одно. Боюсь, твоя мама меня узнает, а любой слух обо мне…

– Когда вы последний раз встречались, ты едва ходить научилась. Даже я не узнал, хотя в детстве проводил с вами почти все время.

– Она может догадаться. Ты – друг Гаруна, а теперь знакомишь с девушкой родом с Кавказа…

– У Гаруна полно земляков и друзей всех национальностей, ты можешь оказаться чьей угодно родственницей.

Хадя не сдавалась:

– Я похожа на мать, а они с тетей Зиной дружили.

– Не похожа. Ты ни на кого не похожа, ты одна такая. Если спросят напрямую, сделай паузу перед ответом, я в это время уведу разговор в сторону. Все будет нормально.

Когда мама вошла в квартиру, Хадя, одетая в мои рубашку и брюки, вышла с кухни.

– Здравствуйте. – Она кивнула, старательно разглядывая пол.

– Зинаида Викторовна, – представилась мама.

Привезенные сумки с продуктами для сынка, который, как думают все мамы, всегда голодает, опустились на коврик, взгляд обежал «мою девушку».

– Очень приятно, – по-прежнему не поднимая глаз, сказала Хадя.

Я показал на нее:

– Это Надя.

Имя, случайно вырвавшееся по созвучию, присосалось и осталось. Если придется открыться, разница невелика. Представляются же иногда Магомеды Мишами, с Сиражутдины Сергеями?

– Извини за наш внешний вид, – продолжил я. – Папа рассказал, что произошло?

Мама кивнула.

– Что же прятал такую красавицу? – ее взгляд не отрывался от смущенно замершей Хади

– Как видишь, рано или поздно все тайное становится явным. Раздевайся, проходи на кухню.

Хадя воспользовалась моментом и убежала накрывать на стол.

– Покажешь свои хоромы?

Я удивился:

– Что тут смотреть? Прихожая, совмещенный санузел, спальня…

Вот куда вело маму женское чутье – в «нашу» спальню. Других атрибутов сна кроме единственной кровати-полуторки в квартире не обнаружилось, и мамино любопытство удовлетворилось. Ни одного вопроса не прозвучало – мальчик уже большой, ситуация и обстановка доказали это окончательно. Мама вздохнула, а по пути на кухню шепнула:

– Надя нерусская?

– Это имеет значение?

– Просто спрашиваю.

Могло показаться, что она не одобряет, но нет, во фразе чувствовалось лишь недоумение. У нас в роду кого только не было, и все привыкли: главное – счастье близкого человека, поэтому не нужно лезть в его жизнь, пусть выбирает кого хочет, ему же с ним жить. У нас никогда не ломали судьбы родным, и так же я относился к жизни взрослеющей сестренки. Хочет обжигаться – пусть, лишь бы головой думала. Запреты ведут к желанию их нарушить.

За столом мама достала вино.

– Давайте, по чуть-чуть за знакомство.

– Мама, Надя не пьет, и я с ней.

– Это всего лишь вино, почти компотик.

– Ладно, тогда я выпью за вас. – Она подняла полный бокал, тост повторил сказанное. – За вас!

Мы кивнули, зазвенели вилки.

Мама удивленно поглядывала на сновавшую по кухне Хадю, пробовала нескончаемый поток блюд, в какой-то момент мне был незаметно показан большой палец. Стряпня и усилия Хади понравились.

Вытерев рот салфеткой, мама прищурилась. Явно что-то задумала.

– Сможете потерпеть меня один денек? Я не стесню, посплю на кухне, за свою жизнь где только не спала.

– Зинаиде Викторовне надо отдать кровать, – впервые после знакомства подала голос Хадя.

– Ни в коем случае! – Мама вскинула руки, словно собиралась останавливать коня и тушить горящую избу, и было видно – то и другое ей по силам. – Если ради меня начнете тесниться, я уеду.

– Как хочешь, мама, – примирительно сказал я. – На кухне, так на кухне.

Меня просверлил Хадин взгляд, я пожал плечами: все проблемы решаемы, придумаем что-нибудь.

На кухне мы вновь соорудили лежанку из одеял и покрывал. Встречу с соседями и хозяйкой согласовали по телефону и назначили на утро.

– Спасибо, голубки. Спокойной ночи. Идите-идите, я тут сама справлюсь. – Мама с улыбкой выпроводила нас из кухни.

Пара шагов, закрытая моей рукой дверь – и мы остались одни в комнате с единственным спальным местом. Кровать была полуторной, что значило – спать можно либо в обнимку, либо в тесном сотрудничестве при взаимных разворотах.

– Я предупреждала, – донесся до меня шепот, – если до такого дойдет, игры закончатся. Сейчас выйду и расскажу, что мы не пара, а все – обман.

– Не надо, правда никому не поможет. Позвони со своего телефона на мой.

– Просто набери.

Хадя недоуменно выполнила просьбу, я сбросил звонок и тут же громко заговорил с воображаемым собеседником:

– Да. Понял. Без меня никак? Конечно, какой разговор. Скоро буду.

Подмигнув опешившей Хаде, я вышел в прихожую:

– Мам, прости, у Фильки проблемы, нужно помочь.

– Настолько срочно? – донеслось с кухни. – На улице ночь.

– Мы же с ним друзья.

– А это не опасно?

– Мам, я уже большой. Возможно, задержусь до утра. Филька новые программы осваивает, я помогаю. Если все получится, у меня появится дополнительный заработок, при котором не надо ходить на работу, представляешь?

– Помогать нужно обязательно ночью?

– Проблемы не спрашивают, какое время суток на улице, приходится идти по первому требованию. – Я обманывал, никаких дел у меня с Филькой не было, он вообще с компьютером до сих пор на вы, но мама об этом никогда не узнает. – Х… Надя, подтверди, что такое иногда бывает, и что переживать нет смысла.

– Все нормально, Зинаида Викторовна, – нехотя подключилась Хадя. – К утру он вернется.

– Ну, раз так…

Мама громко вздохнула, сообщая мнение о сыне, сбежавшем от приехавшей в гости родительницы, а я со всех ног бросился в родную шестикроватную «общагу».

Мама, ты простишь, когда все узнаешь. Мамы всегда прощают.

Утром Хадя рассказала, что вопрос с соседями внизу утрясен. Все оказалось не так страшно, как убеждала хозяйка квартиры, у обитавшей под нами старушки чуть-чуть намокло в углу потолка, дальше вода не прошла. Мама уехала к хозяйке за паспортом.

Не успели мы позавтракать, как состоялось победное возвращение родительницы. Переговорив с хозяйкой, она оставила ей сумму, которой с лихвой должно хватить на ремонт и задаток, и, как я понял, мама еще по-тихому оплатила за меня вперед в качестве подарка. Паспорт вернулся к законному владельцу, и с чувством выполненного долга мама распрощалась с нами. Я проводил ее к электричке.

– А Надя? – По пути на станцию мама что-то интуитивно почувствовала. – Не захотела пойти с тобой?

– Ей лучше побыть дома.

У мамы сломались брови:

– Ждете маленького?!

Я чуть не споткнулся.

– Другая причина, – выдавил, прокашлявшись. – Но тоже уважительная.

Пока ждали поезд, мама сунула мне в ладонь еще несколько купюр «просто так, от меня», как всегда делала втайне от папы. А папа, кстати, так же добавлял втайне от нее.

– Надя мне понравилась. Скромная, хорошая, домовитая. Сейчас таких почти нет.

– Слово «почти» – лишнее, – довольно улыбнулся я.

– Не упусти, Ксаня. – Помолчав, мама огорошила важнейшим для себя вопросом: – Можно готовиться к свадьбе?

Я вновь подавился кашлем.

– Разве хоть одно слово в эту сторону прозвучало?! Я как раз хотел просить, чтобы вы никому не рассказывали, какое золото я откопал. Родственники Нади пока против наших встреч. Можно сказать, что я ее украл, поэтому живем тайно, и если бы не хозяйка со своими претензиями, вы бы узнали нескоро.

– Это опасно? – Мама, как всегда, выудила главное. – Насчет родственников?

– Время лечит.

– Вот, значит, почему она не пошла меня провожать.

– Мисс Марпл по сравнению с тобой – всего лишь доктор Ватсон, – подсиропил я. – И это еще льщу, потому что, скорее, инспектор Лестрейд.

Комплименту мама порадовалась, но отвлечь от мыслей о родной кровиночке, что так внезапно взвалила на себя тяжесть взрослой жизни, не дала. Гениальный сыщик продолжил расследование:

– На какие деньги живете? Квартиру содержите явно не на наши скромные подарки. Тратишь деньги Нади?

– За кого ты меня принимаешь? Я не зря права получал. Знакомые на время дали машину, я устроился таксистом. На лето.

Последнее – для маминого спокойствия. Намек, что на учебе работа не отразится. Однако, спокойствия у мамы не прибавилось.

– Машину?! А если разобьешь? Для такой работы опыт нужен.

– Опыт для любой работы нужен. – Мне пришлось вымучить виновато-просительную улыбку. – И я уже разбил. Ты не добавишь немного на ремонт? Совсем чуть-чуть, остальное я оплатил, а отложенный остаток пришлось отдать хозяйке в залог.

– Ох, Ксаня…

Как говорится, если бабушка не требует от вас надеть шапку, проверьте, ваша ли это бабушка. Что тогда сказать про родную маму? Нужная сумма переехала в мой карман. Теперь папа с мамой будут на всем экономить или залезут в долги, лишних денег в семье сроду не водилось. При первой возможности нужно им что-то послать. В конце концов, я повзрослел, хватит сидеть на шее у родителей. Только сначала Хаде помогу. Первые же свободные деньги – папе и маме, решено.

Уже заходя в электричку, мама будто бы «вспомнила», хотя, я уверен, всю дорогу держала в голове:

– Ксаня, можно Машенька к вам на пару дней приедет – посмотреть город, походить по магазинам, купить кое-что для школы?

– Только предупреди, что у меня отношения, о которых не нужно распространяться. Впрочем, не надо, так она точно всем растреплет. Скажи, что просто встречаюсь и ничего не понятно. Чем скучнее выйдет, тем лучше.

– Поняла, скажу. – Подошла электричка, мама поцеловала меня на прощание. – Береги себя, сынок. И Надю береги, она немножко другая, но лучше нее жены тебе не найти. Уж я-то разбираюсь в людях.

– Я еще молод для женитьбы.

– Все так говорите, а потом оказывается, что уже поздно, всех хороших разобрали. Промежуток между «рано» и «поздно» кажется нескончаемым, а на деле равняется нулю.

– Запомню.

Машка прибыла тем же вечером. После представления и знакомства она заглянула в каждую щель квартиры, наличие кровати в единственном экземпляре привело ее в детский восторг, и Хадя в ее глазах обрела ранг сестры. Как и мама, сестренка сразу же заявила:

– Не стесню. Постелите мне на кухне на полу…

– Еще чего. – Я переглянулся с Хадей, мы уже обсудили эту тему. – Дамы будут спать на кровати, а на полу – джентльмены.

– Не надо, мне не сложно. К тому же… – Она подмигнула, паршивка малолетняя: – Не хочу вам мешать.

Я вспылил:

– Мужчина сказал – дамы на кровати, а он на полу. Не обсуждается.

– Крут у меня братец? – хихикнула Машка, по-свойски толкнув Хадю локтем. – И как только ты его терпишь? Я – это понятно, все-таки брат. Мне приходится.

Хадя привыкла молчать, когда другие разговаривают, но тут обращались к ней лично, пусть и с вопросом, похожим на риторический.

– Все люди разные, – сказала она Машке. – Что бесит одного – понравится другому, а у кого-то вовсе пройдет мимо сознания. Близкие люди в первую очередь видят друг у друга недостатки, но, поверь мне, у твоего брата много достоинств, которых ты не замечаешь.

– У Саньки – достоинства? Скажешь тоже. А-а, ты про секс?

Хадя поперхнулась и закашлялась.

– А что такого? – не моргнув глазом, продолжила Машка. – Я взрослая, со мной можно обсуждать все. По чесноку: если б не секс, разве взялась бы ты этого фальшивого святошу кормить и холить? Балбес, лентяй, зануда, тупица, лицемер – это все он, мой братец. Сведения из первоисточника.

Как в былые времена проживания в одной комнате, с моей пятерней со звоном поздоровалась оттопыренная ягодица провокаторши:

– Кто-то сейчас ремня получит.

В ответ меня удостоили показа языка, а заинтересованное лицо сестренки вновь обратилось к Хаде:

– Он правда так хорош в постели, что ты его и в жизни выносить согласна?

Пришлось еще раз припечатать, но для этого сначала ловить проказницу, ринувшуюся удирать, как только нашкодила.

Успокоившись и наговорившись, мы начали укладываться. Постельный рулон лежал в углу готовым, осталось только развернуть.

– Спокойной ночи, девушки. – Я выключил свет и закрыл за собой.

Утром Хадя постучала в дверь кухни.

– Кваздик, доброе утро. Мы проснулись, твоя сестренка завтракать хочет.

– Один момент.

Я оделся, скатанная постель отправилась в угол, и в отворенный проем осторожно заглянула очаровательная домохозяюшка. В данный момент – в желанной роли моей девушки. Ее на миг поднятый взгляд нашел меня полностью одетым, у Хади вырвался выдох облегчения.

– Как прошла ночь? – поинтересовался я.

– Меня заговорили до смерти, теперь о твоей семье я знаю больше, чем о своей.

– Понимаю и сочувствую. Это одна из причин, по которым я отстаивал ночевку в отдельном закрытом помещении. – Я понизил голос. – А про нас она что-нибудь спрашивала?

– Еще бы. «Как познакомились» – на это я рассказала про вечеринку у общих знакомых. А еще… Маша кое-что поискала и не обнаружила в пределах досягаемости, и возник интерес, как мы предохраняемся. – Хадины щеки побагровели, она запнулась. Только невероятное усилие заставило ее говорить дальше. – Прости, но как брату тебе это следует знать. Может быть, ты решишь поговорить или принять какие-то меры. – Хадя вновь ненадолго умолкла. – Затем Маша добивалась от меня советов по отношениям с мальчиками. Я отделывалась общими фразами. В общем, ночь прошла весело и познавательно. У тебя замечательная сестра. Очень похожа на Мадину.

Не лучший комплимент.

Хадя взялась за готовку еды, а я, по окончании мытья-бритья, вошел в комнату, где сестренка еще блаженствовала в кровати.

– Доброе утро.

– И вам того же по тому месту. – Машка нащупала рукой телефон, направила на себя, и тот несколько раз плюнул ядерной вспышкой в режиме фотокамеры.

Сонная, а уже сэлфится. Как же: ночевка на новом месте, нужно всему миру сообщить о столь масштабном событии. Пока Машка выкладывала в сеть умопомрачительные новости, я иронично указал на спутанные волосы:

– Ничего, что непричесанная?

– Самое то, последний писк моды. Плохие снимки удалю, а что получилось удачно – такое и нарочно не снять. Смотри, как здорово!

Когда я приблизился, объектив перенаправился на меня, по глазам ударило.

– Умора! – Машка захохотала, тыча пальцем в получившееся изображение.

Я побледнел.

– Дай телефон.

Я протянул руку, но Машка спрятала аппарат под одеялом.

– Еще чего. – Она смотрела волком, словно я покусился на святое. – И думать забудь.

Просмотреть нащелканное сестренкой теперь не получится. Решать проблему пришлось на словах.

– Ты Надю снимала?

– Ой, забыла, прости, сейчас исправим.

– Не вздумай. Ее ищет родственник, а если найдет, то и мне достанется. Разве мама не предупредила? Никаких снимков и разговоров о нас, пока мы не сообщим, что можно, поняла?

– Обижаешь. Дура, что ли? – Две ладошки одновременно прикрыли глаза и рот, как символы молчания и временной слепоты. – А ее ищут за то, что она – с тобой?

– Ты забыла уши прикрыть. – Ладони сестренки метнулись к ушам, и я улыбнулся: – Вот, теперь полный комплект, как правильно реагировать на мою девушку.

– Ничего не слышу! – выпалила Машка в позе вещающего муэдзина.

– Ага, так и поверил.

– А должен верить, когда сестра говорит. Если не доверять самым близким, то кому же еще? Санька, я же за тебя, если что, в огонь и в воду. Мы должны верить друг другу и прикрывать, если что.

– Повторяемое тобой «если что» напрягает. Ведешь к чему-то?

– Ни капелечки. – Машкины руки расправились в стороны, она с хрустом потянулась, выгнув одеяло колесом. – Как же здорово жить без родителей! – Краешек одеяла откинулся, сестренка сдвинулась в сторону, а ладошка приглашающе постучала по освобожденному месту. – Ложись, посекретничаем.

– Когда будешь жить в собственной квартире, поймешь, что вещи сами не стираются, и порядок сам собой не наводится.

– Как же тебе повезло. Для Нади заниматься домом – счастье. Не понимаю. Она что – на голову стукнутая?

– Скорее ты стукнутая. Она лучшая в мире.

– Ну да, потому что согласна спать с таким типом как ты. Еще и убирать за ним, кормить и обстирывать. Чудесно устроился. А если продолжить про стукнутых, тогда весь мир стукнутый, сейчас вообще нет таких, кто хочет стирать и готовить. Если кто-то говорит, что любит это дело, он нагло врет, это лишь способ, чтобы добиться тайных целей.

Последнее я пропустил мимо ушей, поскольку к Хаде не относилось.

– Соглашусь, что весь мир стукнутый, это ты точно подметила. А мне повезло.

Машка сделала хитрое лицо и перешла шепот:

– Она так тебя любит! Всю ночь только о тебе говорила. Но она немного странная. Со мной спала одетой. Не как я, в белье, а прямо в спортивном костюме. А ты одетым даже на минутку прилечь боишься.

– Потому что забочусь. Не мне же потом стирать. – Я покосился на кухню, где гремело и звякало, а на плите громко шкворчало.

– А ей в радость, как она сказала.

– После переезда с Кавказа, когда у нас в семье не было денег, родители умудрялись кормить нас с тобой мясом и фруктами, а сами сидели на хлебе и пустых макаронах. И тоже говорили, что им в радость.

– Не путай, родители обязаны заботиться о детях, а бесплатно обслуживать постороннего может только тот, кто любит.

Ну и каша в голове у сестренки.

– Родители не обязаны, – возразил я. – Заботиться или нет – это выбор, каждый делает его сам.

– Тогда нам с тобой повезло с родителями.

– А им с детьми, по-моему, не очень.

Завтрак прошел в восторгах, Машка никогда не ела за один раз столько свежеприготовленных вкусностей. Затем сестренка собралась в город. Оделась она легко: в веселенькую юбку до колен, топик и короткую кофту. Ноги вделись в привычные кроссовки, в которых Машка ходила и с джинсами, и с юбкой и чуть ли не с платьем. Я настоял, чтобы она взяла с собой куртку, и тоже стал одеваться.

– Я могу сама. – Машка соорудила на лице обиду. «Не маленькая, не потеряюсь!»

– Не сомневаюсь, но я покажу, где какие магазины и рынки, и вместе купим по списку все, что наказала мама.

Сборы прошли быстро, Хадя закрыла за нами дверь. Едва дом остался позади, я не удержался:

– Ты сказала: «Она так тебя любит, всю ночь только о тебе говорила». Можно поконкретнее?

– Что мне за это будет?

– Ничего, и в этом вся прелесть. Потому что если разозлишь…

– Тогда ты ничего не узнаешь.

– По-моему, ты меня на что-то разводишь.

Машка подмигнула:

– А если и так? Дай слово, что когда придет время, выполнишь одну просьбу, и тогда все секреты – в твоем распоряжении.

– Не могу. Я за свои слова отвечаю, потому ничего необдуманного никогда не обещаю.

– Тогда забудем. Тебе нравится Захар?

Я поддался смене темы, зная, что к нужной еще вернусь.

– Главное, чтобы он нравился тебе, если спрашиваешь о моем отношении к этому персонажу. Что хорошо для тебя, хорошо и для меня. Надеюсь, что отношение взаимно.

Одно выражение Машку покоробило:

– «Этот персонаж» ради меня со второго этажа прыгал и на вышку сотовой связи влез!

– Не лучшая рекомендация.

– Он сделает для меня все, что попрошу!

– Из той же серии маразмов. Неужели у парня нет нормальных качеств?

– А то, что, несмотря на разницу в возрасте, он меня слушается как маленький, а поцеловал только с разрешения?

Машка открыла тайну и теперь затаила дыхание.

– Для мужского характера это, скорее, минусы, зато теперь я буду спокоен за тебя, когда вы вдвоем. У тебя мозги работают, он послушный, значит, глупостей не натворите.

– Санька, обожаю тебя. Умеешь зрить в корень. – В щеку прилетел сестринский поцелуй.

– Стоп, такой поток лести неспроста. Признавайся, что задумала?

– Ничего. – Машкины глаза сияли невинностью. – Просто не забудь сделанный вывод, он еще пригодится. Кстати, ты спрашивал, что говорила твоя девушка. Она от тебя без ума. Я никогда не слышала, чтобы моего непутевого братца так расхваливали. Оказывается, ты добрый, надежный и настоящий. Только не до конца в себе разобрался. Это ее слова.

– А то, что любит меня – она сама сказала?

– Дурак. Это же любому видно.

«Не видно», – хотелось брякнуть в ответ. Однако, молчание – золото, и я тупо обогащался, хотя все внутри требовало деталей и пояснений. Когда мы купались в золоте как Скрудж Макдак в своем хранилище, сестренка не вытерпела, полился привычный треск без умолку:

– Шикарно устроился, братец, а нас кормил страшилками, что живешь с пятью парнями в одной комнате. И ведь до последнего убеждал, что не к девушке едешь. Надо было поспорить на что-нибудь, я ведь знала, по глазам видела. Учту на будущее. Если однажды буду жить вместе с пятью парнями, скажу, что делю комнату с девушкой, и будем в расчете.

Понятное дело, я не удержался: ладонь с размаху влепила сестренке смачного «леща». Не знаю, что подумали прохожие при виде здорового парня, у всех на глазах лупцующего смазливую нимфетку, но никто не вмешался, поскольку «пострадавшая» рассмеялась и показала язык.

Через пару минут сестренка умудрилась вывести из себя еще раз. Разговор снова шел о Хаде.

– Надя странная, конечно, но это потому, что нерусская. У них же все по-другому. – Светлая головка склонилась ко мне, голос перешел в шепот. – Скажи, а в постели она от наших отличается?

Новый шлепок выгнул ее, словно парус в бурю, но опять лишь развеселил. На недовольный взгляд чернобрового парня, который пошел навстречу с явным намерением вступиться за девушку, Машка громко бросила, обняв меня за талию:

– Это мой брат!

Парень поднял открытые ладони:

– Прости, друг, все норм.

– Он принял меня за твою девушку, – хихикнула Машка, когда мы разошлись.

– Скорее за дочку. Если на твоих глазах избивают ребенка, нельзя пройти мимо, детей надо защищать.

– Я не ребенок. И он явно понял, что ты не папаша. Интересно получилось: черный парень кинулся защищать белую девушку от белого парня, который живет с черной девушкой. Прикольно.

– Хадя… тьфу, Надя не черная, она обычная брюнетка.

– Почему ты назвал Надю Хадей?

– Девушка моя, и как хочу, так и называю. Тебя тоже могу чем-нибудь этаким наградить, век не отмоешься.

– Кто бы говорил, мусью Кваздапил.

Я только усмехнулся, а настроившаяся меня злить Машка продолжила:

– Говоришь – обычная брюнетка, как многие у нас? Неправда. Она другая, этого не скроешь. У нас таких называют черными. Это не хорошо и не плохо, просто так установилось, такая традиция.

– Плохая традиция. А плохие традиции нужно менять.

– Ты же не можешь всех разом заставить называть кого-то по-другому?

– Всех разом не могу, поэтому начну по одному. Точнее, по одной. В общем, если еще раз назовешь так Х… Надю, то снова получишь, только уже по-настоящему, через коленку, с задранной юбкой и спущенными трусами!

Прозвучало, конечно, страшно. Я никогда не бил Машку серьезно, все ограничивалось моральным внушением через демонстрацию силы. Родители тоже не применяли к нам физических наказаний в стиле порки Сидоровой козы, зато шлепок в ответ на сказанную гадость был обычным явлением. В этот раз я перешел границы как приличий, так и здравого смысла, но кого в нашей семье пугали словесные угрозы?

– Твоя невеста черная!

Со всех ног Машка ринулась вперед по оживленной улице, лавируя между встречными. Я, злой и взбудораженный, несся следом. Если даже сестра тыкает этим фактом, что будет после? И второе. Мои родственники примут любой выбор любого члена семьи, изредка позволяя себе лишь юморные уколы вроде Машкиного. Но если даже для них Хадя, сразу понравившаяся маме и сестре, все равно видится инопланетянкой, то как сладить с Хадиными родичами, у которых в этом плане просто крыша едет?

Не о том думаю. Какое мне дело до родственников девушки, которая только играет роль моей? Совсем заигрался.

Пойманная сестренка отбивалась почти по-настоящему, так как угроза, которую предстояло исполнить, выглядела так же. На нас оглядывались, но прохожими были в основном дородные женщины с сумками и бабульки с сумками же. По другой стороне улицы спешило куда-то несколько мужчин, но их занимали собственные проблемы, и они прошли мимо. Навстречу попалась женщина, которая тащила за руку плачущее создание лет четырех неопределенного пола. Оценив ситуацию, женщина воспользовалась ею к своей выгоде:

– Будешь капризничать – отдам этому дяде.

Между прочим, ребенок сразу успокоился.

Сжав отбивавшуюся Машку в тиски рук, я втащил ее во дворик за хозяйственным магазином. Людей здесь не было, только горы пустых ящиков, штабеля поддонов и мусорные баки. Идеальное место.

Игры закончились. Я был зол и хотел отомстить. Точнее, вразумить. Ничто, кроме силы, не может столь быстро и качественно передать оппоненту нужную точку зрения. На обхваченной вокруг пояса Машке взлетела юбка, и ладонь впечаталась в белые трусики, под которыми будто бы завибрировало в резонанс. Из окон нависшей многоэтажки на нас кто-то глядел, это было далеко, нормальной видимости и возможности заснять на видео мешали провода и верхушки деревьев, и я не обращал внимания. Главное – научить сестренку хорошим манерам. Но именно из-за посторонних я не смог выполнить обещанного в полном объеме. К тому же, девочка созрела, это уже не мелкопакостливая ябеда, а почти женщина. А, казалось бы, давно ли с горшка встала?

– Во-первых, моя невеста не черная. – Звонкий барабан в моих руках отозвался еще одним сотрясением. – Тьфу, не невеста. Это как раз во-вторых: она не невеста.

– А вот и нет! – Машка вырывалась, перекручивалась и одновременно сыпала словами. – Во-первых, невеста, во-вторых, черная! Тили-тили-тесто, жених и невеста… Один белый, другой черный… Черный, черный, чернозадый, убил дедушку рассадой…

Не над всем можно смеяться. Терпение и самообладание полетели к чертям, сдерживающие рамки лопнули, из глубин подсознания поднялось что-то темное и злое. Я до середины содрал с мерзавки тканевую завесу приличий, и от всей оплеванной души ладонь звучно приложилась по живому.

– Как урок? Доходчиво объясняю?

– Лучше всех. Я уже все поняла. Кроме одного. Санька, а у нее задница черная? Ой, да больно же!

С извивающейся змеей сладить проще, но я пока справлялся.

– Как у тебя, даже белее. – Рука ритмично продолжала начатое с механической точностью ментально заклинившего метронома. – Приятно, если буду называть тебя белозадой?

– Пожалуйста, это факт, это не обидно. «Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?..»

– Сейчас станешь самой румяной, спору нет. Отныне ты не Машка, а Белопопик, буду при всех называть, чтобы запомнили и поддержали.

– Только попробуй!

– Обидно? А другим, думаешь, не обидно, когда их по-всякому называют?

– Все-все, поняла. Воспитательный эффект достигнут.

Ну, наконец-то. Я снизил прилагаемые усилия.

– Ты мазохистка? Нравится, когда бьют?

– Нравится злить. Видел бы свое лицо!

– Тогда получи еще, за неправильное воспитание.

В момент удара над головой раздалось:

– Не двигаться, полиция!

Звук передернутого затвора заставил вздрогнуть: два словно бы материализовавшихся из ниоткуда стража порядка взяли меня на мушку. А говорят, что они долго едут по вызову. Наверное, рядом были. Один спрятал оружие в кобуру и с заломом руки уронил меня лицом в ящики. Второй собирался что-то спросить у Машки, но она с кулаками налетела на опешившего спасителя:

– Отпустите! Это мой брат!

Второму пришлось так же стреноживать и класть на ящики сестренку:

– Черт возьми, что здесь происходит?

Я вывернул лицо:

– Воспитываю молодое поколение, товарищ… как вас по званию?

– Сержант.

– Товарищ сержант. Или надо говорить «господин сержант»?

– Говори как хочешь. Брат, значит? – Сестренку отпустили, а удержание меня в болевом заломе ослабилось.

– Старший, – буркнула Машка, вдруг вспомнившая, в каком виде находится, и начавшая срочно оправляться.

А то по нам с ней не видно, кто старший, а кто младший.

– Это важное дополнение. – Некоторое время не сводившие с нее глаз полицейские задорно переглянулись.

Оба – примерно мои ровесники, молодые парни, для которых Машка с ее созревшей фигуркой и смазливым личиком – возможная кандидатка в подружки. Поскольку я брат, а не хахаль, то почему бы не познакомиться с шалуньей-сестрицей поближе? Напряжение разрядилось, меня полностью отпустили.

Второй полицейский вспомнил про обязанности:

– Ваши документы.

Мы предъявили. Прочитавший их указал сержанту на Машеньку:

– Малолетка.

– Сам такой, – надулась сестренка.

– Расскажите ваше видение ситуации, Мария Егоровна.

– Брату правда глаза колет, и он руки распускает.

Даже Машка поняла всю серьезность заявления. Хорошо, что она у меня сообразительная, а то ведь заберут меня «для галочки», и доказывай потом, что ты не гималайский верблюд.

– В первый раз в жизни, – сказала она, с вызовом поглядев на меня: «Видишь, спасаю, из петли вытаскиваю! А ты, мерин недоделанный, меня по мягкому месту…»

– За дело, – вставил я.

Сержант жестом попросил не встревать:

– Вашу версию выслушаем позже.

– А я уже все рассказала, – резюмировала Машка.

Сержант обернулся ко мне:

– Что же Мария Егоровна такого натворила, что заслужила рукоприкладство с нанесением легких телесных повреждений, которое было совершено сознательно и в присутствии многочисленных свидетелей, а, Алексантий Егорович?

– Каких таких повреждений? – Машенька хлопнула ресницами.

– Мы видели. – Полицейские едва подавили улыбки. – Можно сейчас же пройти медицинское освидетельствование, чтобы задокументировать следы побоев. В любом случае, мы видели и подтвердим.

Следы побоев… Видели…

У Машки вспыхнули щеки.

– А статьи за подглядывание в уголовном кодексе не найдется? У меня появилось, что заявить.

Полицейские поняли, что разговор пошел не туда. Проблем не любит никто.

– Претензии к брату имеются, гражданочка? Может, вас проводить, чтобы ваш брат вас больше не обижал?

– Попробуете проводить, и брат вас самих обидит, всю жизнь обиженными ходить будете.

– Рот-тердам столица Дании, – ругнулся младший напарник сержанта, принявшись ступней тереться о траву, – вляпался все-таки. Не каждая свинья такую грязь найдет.

– Столица Дании – Копенгаген. – Машка победно улыбнулась. – И не льстите себе. Каждая.

Когда до полицейских дошло, один прыснул в кулак, второй едва не поперхнулся.

– Бойкая девица. – Сержант уважительно качнул головой. – Если побудительные мотивы Алексантия Егоровича похожи на те, что сейчас возникли у меня, то отныне все понимаю и сочувствую. Вердикт присяжных был бы – «Оправдан полностью».

Как бы Машку ни склоняли и не выставляли в невыгодном свете, она купалась в обрушившемся мужском внимании. Думаю, прояви стражи порядка больше напора, и, возможно, завязалось бы знакомство. В обе стороны плыли флюиды соблазна, атмосфера стала почти романтической.

Очень своевременно (с моей точки зрения) у сестры зазвонил телефон. Она резко развернулась с трубкой около уха, юбка заложила вираж, и часть того, что всех румяней и белее, вновь ударило по глазам. Паршивка знала, что делает, и то ли насмехалась, то ли подстрекала.

– Да. – Разговаривая, Машка ходила вдоль площадки. – Почти. Когда? Хорошо. И я. Обязательно.

Останки разбитого асфальта взбивались в пыль подошвами кроссовок, глазки сестренки стреляли по сторонам и, намного чаще, под ноги, где легко утонуть в чем-то не самом благоухающем. Ветерок развевал и трепал юбочку, и взоры полицейских, которые, не отрываясь, следили за ней, казалось, молили о резком порыве. Я прокашлялся.

– Товарищ сержант, а меня выслушаете?

– Естественно, мы же задали вопрос.

– Однако забыли получить ответ. Как вас по фамилии?

Сержант мгновенно подобрался, мне в переносицу уперся суровый взгляд.

– Сержант Старомоев, а что?

– Сержант Старомоев, родная сестра обзывает мою девушку нехорошими словами, а мне нечем ответить, кроме, как в детстве, «лещом» по попе. Подскажите, каким еще способом воспитывать потерянное поколение?

Оценив подход, сержант хмыкнул, глаза подобрели.

– Раньше говорили: будешь баловаться, отдам дяде милиционеру. Времена и названия сменились, но преемственность сохранилась, и мы не против оправдавших себя методов. Можете использовать на полную катушку. Если балуется или шалит, с удовольствием заберем прямо сейчас.

Полицейские хитро переглянулись. В их глазах до сих пор маячила картинка нанесенных мной «легких телесных повреждений», сделавших сестренку всех румяней и краснее. Машка оказалась рядом, и я толкнул ее локтем – легонько, чтобы органы правопорядка вновь не вспомнили об обязанностях:

– Слыхала?

– Пусть забирают, я согласная.

– А маме что сказать?

– Пала смертью храбрых в борьбе с внутренними органами.

– Тогда мама подключит внешние.

– Но ты меня защитишь?

– Тогда папа отвоспитает твои внешние органы похлеще моего, и уже никто не поможет, потому что от папы защиты нет, кроме баллистической ракеты прямого наведения с противолобной боеголовкой из чугуна. У тебя есть такие?

– Как говорит тетя Вера, которая работает в магазине, «были, но только что кончились». Неужели все так плохо?

– Еще хуже.

– Что же делать? Молчи, я знаю, ты мне все детство твердил ответ на этот сакраментальный вопрос: снять штаны и бегать. Молодые люди в форме, как мне почему-то кажется, не возразят против такого решения проблемы, хотя форма на молодых людях обяжет их прекратить нарушение общественного порядка. Форма и содержание вступят в противоречие, наступит аннигиляция, и на месте хороших с виду людей возникнет черная дыра. Обидно, правда?

Сержант с улыбкой покачал головой, мне в руку вернулись документы:

– Алексантий Егорович, вы очень терпеливый человек. На вашем месте я бы сделал уже много большее, чем «легкие телесные», и статья, боюсь, была бы другая. Но постарайтесь сдерживаться и в дальнейшем, иначе внутренним органам придется забрать для воспитания вас. Всего хорошего.

Маша с удивлением проследила за исчезновением полиции.

– Санька, а ты бы меня отдал?

– Легко. Невоспитанным девочкам туда и дорога.

– Туда – куда?

Сестренке удалось меня смутить.

– Ну… во внутренние органы.

– Что-то путаешь. Это внешним органам дорога во внутренние органы невоспитанных девочек.

– Хочешь стать еще румяней и милее? – У меня снова руки зачесались. – Могу устроить.

– Тогда эти бравые полиционеры вернутся, и ты отправишься туда, где некоторых мужчин, бывает, тоже превращают в невоспитанных девочек.

– Теперь я буду умнее, следующее воспитание проведу в глухом мечте, а труп спрячу.

Машенька со вздохом поджала губки:

– Кроме шуток: зря я за тебя заступилась. Посидел бы пятнадцать суток в тюрьме за избиение несовершеннолетней, вот это было бы воспитание.

– Пятнадцать суток сидят в камере предварительного заключения, сокращенно КПЗ, а в тюрьме – годами. По предъявленной статье меня выпустили бы перед пенсией.

– Это еще лучше. Никогда не поднял бы на меня руку. Просто не смог бы от старости.

– Ты так меня не любишь?

– А за что тебя любить? За то, что бьешь?

– Говорят: «Бьет, значит, любит». Брат тебя любит, сестра.

– Вот подрасту, силенок наберусь для отпора, и тоже тебя полюблю.

Привычная юморная перепалка вернула мир в души, и мы под ручку зашагали дальше.

В отличие от женских шопингов с их бесконечными прикидками и приглядками, я заставил Машу покупать то, что приглянулось, сразу же, а стандартное, где не требовалось примерок, брал сам, не спрашивая, нравится или нет. Машка не сопротивлялась, убедившись в бесполезности возражений. Примерно через четыре часа хождений мы обросли пакетами, как по весне деревья листвой. Руки грозились оторваться. Я направился к остановке автобуса:

– Поехали домой, разгрузимся. Все основное купили, после обеда смогу тебе город показать.

– Езжай, а я сама погуляю и посмотрю. Есть не хочется, хотя твоя чо… – Машка плутовски сощурилась, – чопорная подружка очень вкусно готовит. Вечером отъемся за весь день.

Переубедить было невозможно, а применить силу мешали пакеты. Мы разошлись с обещанием, что если Машка заблудится или что-то случиться, она мне позвонит.

До вечера я сам дважды звонил узнать, как дела. Ничего не случилось, она гуляла, настроение у нее было отличное. У нее-то отличное, а я чувствовал себя матерью, отправившей дитя в темный лес. В сказке про Красную Шапочку на месте дровосеков я бы, следующим после волка, зарубил сбрендившую мамашу, которая настолько не любит дочь.

Вернулась Машка довольная, порозовевшая и голодная до чертиков. Пока Хадя накладывала в тарелки, сестренка – ну, вся в родительницу – как бы «вспомнила»:

– Мама сказала, что если будешь упорствовать в размещении меня в ущерб вашим отношениям, то сразу набирать ее и передать телефон тебе для выговора. Значит, сегодня я сплю на кухне.

– А вчера насчет маминых слов почему промолчала?

– Хотелось побыть наедине с твоей девушкой. Теперь любопытство удовлетворено, смогу уснуть спокойно.

Пока Хадя возилась на кухне, сестренка весла себя странно – сидела как на иголках. Чувствовалось, что она нервничает, с каждой минутой все сильнее. Машку постоянно тянуло к окошкам, глаза то и дело косились на телефон. Наконец, она позвонила куда-то сама.

– Не отвечает. Саня, поможешь? Нужно во двор сходить.

Я сложил руки на груди.

– Рассказывай.

Машка смутилась, взгляд превратился в таракана и попытался уползти в щель под плинтусом.

– Захар тоже в городе, мы договорились, чтобы он ждал на улице. Но он не звонит, а телефон выключен.

– Телефон заряжать нужно, конспираторы, тогда в глупую ситуацию не попадете. Ну, пошли, Джульетта, искать твоего Ромео.

Захар нашелся на детской площадке, куртка оказалась порванной, нос в крови.

– Телефон украли, – сообщил он, слегка гундося.

Задранная голова должна была замедлить поток крови, который в реальности давно иссяк.

– Бедненький мой… – Машка принялась квохтать, как наседка, прыгая со всех сторон и отирая разбитое лицо парня носовым платком.

– Пойдем, ковбой. – Приглашающим жестом я указал Захару на подъезд.

Хотел сказать «каратист», напомнив о рекомендации при знакомстве, но я не растаптывать его репутацию окончательно. Он же тогда честно отнекивался, это меня и подкупило.

– Ковбой – коровий мальчик, – блеснула Машка знаниями английского. – Ты кем сейчас меня обозвал?

– Тебя? А-а, дошло. Прости, пусть будет делавар, повстречавшийся с недружественными индейцами. Пойдем, походный лазарет ждет.

– Нога очень болит, – пожаловался Захар.

– Сломана?

Придется везти его в травмпункт. Конечно, лучше бы полицию вызвать и «скорую», но дома – Хадя. Начнут докапываться, кто есть кто, а у каждого полицейского, наверняка, на руках ориентировка с фотографией…

Машка опередила с предложением государственной поддержки избитых и униженных:

– Надо в полицию звонить, отобранный телефон денег стоит.

– Ерунда, он старый, я давно хотел новый купить.

Конспираторы переглянулись. Они хотели остаться вдвоем, парень ради этого ехал в другой город, а вместо романтического вечера светят долгие допросы в полиции с заполнением протоколов и поиском возможных обидчиков. Оба не желали тратить время на глупости. Последнее – с их точки зрения. Хорошо, что желания юных дарований сегодня совпали с моими. На всякий случай я решил просветить:

– Украли – это когда без твоего ведома. Если нагло отобрали – значит, ограбили, совсем другая статья. Покажи ногу. Встань. Сделай пару шагов.

Придерживаемый сестренкой, парень сделал несколько трудных шагов. По-моему, он переборщил с хроманием, но дама впечатлилась геройством едва не павшего кавалера.

– Простой ушиб, – констатировал я. – При переломе или вывихе на ногу не наступить.

Скорее всего, Захару дали в нос и толкнули на бортик песочницы, на этом драка, с Голливудским размахом рисуемая в Машкиной голове, закончилась.

– Значит, в «Скорую помощь» звонить тоже не надо? – подытожила сестренка.

– Нет, – уверил Захар, – все нормально. Пройдет.

– Пойдем, герой, умоем и приведем в порядок. – Отодвинув суетившуюся Машеньку, я сам повел «героя». – Ужинал сегодня?

– Тогда ты пришел по адресу.

В квартире нас встретила испуганная Хадя.

– Это Захар, Машенькин парень.

Я указал парнишке на вешалку. Хадя улыбнулась:

– Здравствуйте. Наслышана.

Вот как? Ах да, ночные разговоры. Любопытно, что Хадя знает о сестре такого, чего не знаю я.

Машка ухаживала за кавалером. Йод и бинты из выпотрошенной аптечки не пригодились, оказалось достаточным смыть кровь и грязь и обработать намоченной ваткой. Боль в ноге постепенно проходила, но Захар еще хромал.

За ужином парочка держалась за ручки. Машка липла к Захару, тот стеснялся неуместных проявлений нежности. Недолго. Ощущение дружелюбия растопило лед, в жестах и словах появилась бравада, свойственная всем пытающимся пустить пыль в глаза мальчишкам, когда они чувствуют себя не в своей тарелке.

Машка долго ерзала и, наконец, решилась:

– Можно Захар останется?

– На ночь? – глупо переспросил я.

– Помнишь разговор о просьбе и твоем выводе, который я просила запомнить?

Интриганка. Обо всем знала и заранее все спланировала.

– А его родственники, к которым приехал, возражать не будут?

Машка расцвела:

– Если честно, он специально ко мне приехал, нет у него здесь никого, кроме меня.

«Кроме меня». Гордость так и прет. Любофф, понимаешь. Тем более – первая. Ну, надеюсь что первая. В мое время в ее возрасте случалась именно первая, если вообще случалась, но времена меняются.

Первая любовь недолговечна. Так и слышался обратный отсчет для сестренки: до разочарования в мужиках и принятия как непреложный факт, что все они козлы, осталось десять… девять… восемь…

До единицы еще есть время. Машка счастлива.

– Не знаю. – Я беспомощно пожал плечами.

Не люблю, когда ставят перед фактом. Отправлять для ночевки на вокзал – как-то не по-человечески. Для гостиницы нужны деньги и, в любом случае, таких постояльцев по возрасту не возьмут. Отвезти на мою койку в квартире-общаге?

Хадя, на которую я оглянулся, ждала решения от меня, но ее спросили, и она ответила:

– Пусть остается, как-нибудь разместимся. К нам домой иногда столько родственников приезжало, что спать получалось только стоя. Ничего, справлялись.

Она взялась за посуду, которую требовалось убрать и вымыть. Мнение высказано, дальнейшее зависело от меня, мужчины.

– Значит, он остается?! Спасибо! – На меня налетел светловолосый вихрь. – Чтобы вам не мешать, мы разместимся здесь, а вы сможете, наконец, побыть вместе.

Машка перебила меня:

– Только попробуй сказать, что на полу холодно или любую другую заботливую хрень. Ты же вчера спал? А если у Захара снова кровь пойдет или понадобится что-то принести-унести – кто бегать будет? И насчет нас с ним не переживай, мы днем говорили с тобой на эту тему. Ты сделал вывод…

– Хватит тыкать меня этим выводом.

Захар, как лицо заинтересованное, с жадностью вслушивался, Хадя тоже косилась, но суть ими не улавливалась. Машка объяснила:

– Санька сказал, что спокоен за меня, что мозги у меня работают, поэтому глупостей не натворю. Надя, я сама домою. Спасибо. Идите.

Мы с Хадей не заметили, как оказались перед закрытой дверью в кухню.

– Так не пойдет, – громко произнес я. – Оставьте открытой.

– Свою закройте, тогда откроем, – донесся оттуда звонкий голосок. – Люди имеют право на личное пространство, к тому же нам совершенно не хочется слушать, как вы там… в смысле, о чем будете разговаривать.

И мы остались одни. В комнате с единственной кроватью.

Я покосился на Хадю. Ее кожа напоминала мрамор, лицо застыло каменной маской.

– Повторим трюк со звонком-вызовом?

Но мне очень не хотелось уходить. Неужели не найдется веской причины?

– Тебе нельзя уходить. – Хадя словно прочитала мысли. Мотивы были другими, решение объяснялось безопасностью, но как же я обрадовался сказанному! – Здесь твоя сестра. Если что-то произойдет…

– Что же делать? – Во мне все ликовало, но взгляд убито рухнул в пол, чтобы не выдать искр праздничного салюта.

Хадя ждала, что проблемой займется мужчина, но чувства мужчины оказались слишком на виду.

– Я буду спать на полу, – объявила она.

– Мы все отдали, постелить больше нечего.

– Не имеет значения.

– Не могу представить ситуацию, в которой парень блаженствует на кровати, а девушка ютится на полу. На полу сплю я. Точка.

Такой язык Хадя понимала лучше всего. Она собрала все, что нашлось матерчатого, получилась неровная, но мягкая подстилка. Подушку и простыню Хадя тоже отдала мне, чтобы прослойка между телом и холодом бетона получилась как можно больше:

– Мне достаточно матраса.

Мы легли полностью одетыми, как ходили дома. По полу ощутимо сквозило, с боков поддувало. Впрочем, терпимо, если сжаться в клубочек.

– Спокойной ночи. – Приподнявшись, я потушил свет.

– Спокойной.

В голове крутились мысли, вызванные невообразимой ситуацией – мы с Хадей спим в одной комнате. Одни. За закрытой дверью. Просто не верилось.

Было видно, как блестят открытые глаза соседки. Возможно, она думала о том же. Вернее, мне хотелось, чтобы она думала о том же. Она же не железная. Люди слабы. По себе знаю.

На кухне слышалась возня, затем донеслись звуки поцелуев. Молодежь дорвалась до свободы. Желание дать ремня мелким поганцам боролось с чувством собственного достоинства: как буду выглядеть, вмешиваясь в налаживавшиеся чужие отношения? На дворе давно не пещерные времена, «Домострой» отменили. Если юная парочка не будет осторожно заниматься интимным знакомством здесь под братским присмотром – кто знает, до чего они додумаются в каком-нибудь подвале или на чердаке, или куда еще занесет нелегкая. Возраст познания, ничего не попишешь.

Еще и пришлось извиняться за них:

Хадя странно улыбнулась.

– Я думала, что только у нас детей сводят с детства.

Не сразу до меня дошел смысл.

– Захара не родители сватали, они с Машенькой с одного двора, сами познакомились. О свадьбе даже речи не идет, они просто встречаются.

Пояснение ударило как кнутом.

– Считаешь это нормальным?

– Почему же не прекратишь? Если бы мой брат увидел меня так… – Лицо Хади приподнялось и указало на кухню, а новая мысль заставила глаза нервно закатиться. – Да и так, как мы сейчас, тоже…

Даже нахождение в одной комнате с мужчиной, который Хаде не близкий родственник, напрягало ее, что же говорить о смущавшей слух парочке и их чувственных исследованиях за хлипким фанерным полотном.

Я объяснил свою позицию:

– Я тоже не считаю это правильным, но я знаю сестренку. Если выгоню Захара, уйдет и Машка. Запереть в доме? Она вылезет в окно. Переживать о том, где ее носит ночью, спасать с чужого балкона или соскребать с асфальта – варианты хуже нынешнего.

Скрипнула дверь, кто-то занял туалет. У совмещенных санузлов есть большой минус – все идут туда в порядке очереди, как бы кто другой ни спешил. А мне как раз понадобилось.

– Тот самый выбор из двух зол, – довел я мысль до конца, – когда правильного ответа не существует.

– Маша это понимает и пользуется.

– Время упущено. Так, как тебя, ее уже не воспитать.

Едва туалет отворился, я появился в дверях.

Машка застопорилась, на губах возникла соучастническая улыбка:

– Тоже не спится? – Сестренка была в одних трусиках, ладони закрывали грудь. – А почему у вас тишина? Нас стесняетесь?

Меня затрясло.

– Не представляешь, как хочется тебе ремня дать.

– Все, прошли те времена.

На этот раз улыбка у сестренки вышла высокомерно-издевательской. Я с трудом преодолел позыв снова отшлепать. Она права, мы ушли из детства. Передо мной стояла современная девушка, она знала жизнь и свои права. В школе правам учат с первых классов, почему-то забывая упомянуть про обязанности. Спорить с такой – себе дороже, и я лишь тяжко вздохнул:

– Да, прошли, к сожалению. Хотя…

– Никаких «хотя». И – к счастью, а не к сожалению. Теперь мы взрослые, мы сами за себя отвечаем.

– За всех не говори. Я взрослый, а ты нет. Ставлю условие: немедленно одеться и вести себя предельно тихо, иначе…

Машка скривилась:

– Хватит строить из себя ханжу. А то мы не знаем, чем вы там занимаетесь. А вы, типа, не догадывались, чем здесь занимаемся мы.

Трудно описать, как внутри взбурлило. Дыхание стало тяжелым, взгляд налился чем-то нехорошим.

Сестренку пробрало, она оглянулась на дверь: успеет ли добежать и закрыться? Чтобы не смылась, я крепко схватил ее тоненькое предплечье – до боли.

– Завтра же вернешься домой, а сегодня чтоб ни звука, ни намека на что-то такое, за что захочется тебя выпороть. Иди.

Когда я вернулся, на выход поднялась Хадя. Очередь, однако.

Прошло две секунды, и она ворвалась обратно, испуганным жестом накрывая ладонью губы:

– Выхожу, а Захар тоже идет туда же. Он в одних трусах!

– Но ведь в трусах.

– В чужом доме, в чужом присутствии? «И скажет Иблис обитателям Огня: «У меня не было над вами никакой власти. Я лишь позвал вас, и вы вняли моему зову».

– Ты верующая? Не знал.

– Слово «верующий» имеет разное наполнение. Религия – часть традиции. Когда ты говоришь «Боже мой» или поздравляешь кого-то с Пасхой – это доказательства, что ты верующий?

– Но цитировать святые тексты…

– Когда говоришь «Око за око», «В чужом глазу бревна не замечает» – ты приводишь аргументы для некой ситуации или молишься?

Я насупился. Хадя взбудоражено продолжала:

– Благими намерениями известно куда вымощена дорога. Если воспитывать недеянием, это не воспитание, а самоотстранение от воспитания, отмазка, чтобы не быть виноватым.

– Я же объяснил – поздно вмешиваться. Они просто уйдут в ночь, где может случиться нечто похуже.

Хадя не удостоила меня ответом. Она дождалась, пока туалет освободится, а по возвращении легла и отвернулась от меня. Через какое-то время донесся тихий голос:

– Если тебе интересно, то дверь на кухню закрыта, а на ручке висит бейсболка. Мое мнение, конечно, не важно, ты из другого мира, и Маша – именно твоя сестра, поэтому тебе решать, согласуется ли то, что происходит, с тем, что ты говорил о воспитании.

Меня не подняло – подбросило. Ведь наказал же негоднице. И если там то, что думаю…

Как ребята ни старались, а звуки, едва доносившиеся из-за двери, сомнений не оставили. Крышка вскипевшего внутри меня котла слетела, он взорвался. Удар плечом чуть не разнес в щепы косяки и не вырвал петли. Дверь распахнулась.

То, что я увидел… лучше бы не видел.

– Ты чего?! – взвилась Машка. – Мы же к вам не ввалива…

Я схватил ее поперек тела, впереди в воздух взвились брыкающиеся ноги, сзади меня колотили кулачки:

– Отпусти!

Вскочил Захар: глаза круглые, лицо в пятнах, ладони безуспешно прикрываются. Он попытался броситься Машке на помощь. Молодец, хоть в чем-то мужик, но у меня силы удесятерились. Отлетевший защитник сполз по стеночке, и намерение помогать у него резко улетучилось.

– Так орать буду, весь квартал разбужу! – верещала Машка, пока кулаки молотили, а когти царапали. – Отпусти немедленно! Чем я хуже тебя?! Почему то, что можно тебе, другим нельзя?!

– Заткнись! Если соседи вызовут полицию, сдам пацана как насильника, свидетели и свидетельства налицо.

– Н… не надо! – пролепетал Захар, растерявший весь боевой задор, – я не думал… Она сказала…

Казалось, еще миг, и он расплачется.

В дверях спальни стояла Хадя и стекленела от происходящего.

– Подай ремень, – бросил я ей, в то время как руки продолжали укрощать брыкавшегося дикого зверя.

Когда брючной ремень оказался у меня, хрупкое тело в руках поняло, что обратного пути нет. В ожидании неизбежного оно съежилось, перекинутое через коленку. Голова свесилась, ладони уперлись в пол.

– А-а! – вылетел отклик на первую встречу белой и черной кож.

Побледневшая Хадя отвернулась. Захар скрючился в позе эмбриона.

– Ой! – второй крик боли разнесся где-то внизу, у моих ступней, далеко от места событий.

За ним последовал третий, четвертый, пятый… Белые луны вспухали кометными хвостами, а когда Захар попытался что-то пикнуть, сдвоенный плоский змей уставился ему в лоб:

– Ты следующий!

В ответ Захар подхватил вещи и был таков.

Едва донесся звук захлопнувшейся входной двери, мой запал иссяк. Провинившееся создание выскользнуло из рук, Хадя накинула на него свой халат. Все молчали.

– А где Захар? – Бегающий Машкин взгляд только сейчас заметил отсутствие бойфренда.

– Где-то на пути домой.

– Трус. Будто я одна виновата. Даже не заступился.

Хотелось сказать, что парень пытался вступиться, но припомнилась история во дворе, где тот притворялся героем. Я промолчал.

Выпоротая всхлипнула, прошлепала к зеркалу и осторожно потрогала под задранной полой халата место моего гнева.

– Дома меня никогда не били ремнем, – с неким обреченным спокойствием сообщила Машка, закончив рассматривать результат воспитания.

– А зря. – Я протянул ладонь. – Дай телефон.

– Чего это?

– Дай, говорю. А то… – Я снова поднял ремень.

Машка затравленно оглянулась, но Хадя устранилась из наших разборок. Помощи ждать неоткуда, все вопросы следовало решать со мной, а я был не в том состоянии, чтобы в чем-то пойти навстречу. Сгорбленная фигурка покорно поплелась на кухню и вернулась с телефоном.

– Сними блокировку.

– Блокировки нет. Саня, не надо…

– Надо. Теперь точно надо.

Открыв галерею, я листал фотографии, и волосы потихоньку вставали дыбом. Наша сладкая парочка фиксировала все экзерсисы с прилежностью отличников. Забавы юных натуралистов сначала отличались разнообразием и развитием сюжета, затем исключительно декорациями. Вот они дома, вот они в городе – сегодня, пока я ждал сестренку на ужин, и в конце альбома – они здесь, на моей кухне. Будто на десерт. Самое лакомое и неприглядное в одном флаконе.

Машка сжалась так, что превратилась в величину отрицательную.

– Только папе с мамой не говори, – выдавила она, пряча лицо в ладонях. Сквозь бледные пальцы проступили красные пятна.

И тут меня взнуздало и подбросило: на одном фото была Хадя, сфотографированная исподтишка!

– Я же просил!

– Всего один или два раза… я же никому не собиралась показывать…

Меня корежило изнутри, и отшатнувшаяся Машка на всякий случай осталась на небольшой дистанции. Я стал быстро листать в обратную сторону, и в какой-то миг выкатился снимок из следующего альбома.

– А это что?!!

Черная рука на белой груди. Черная – в прямом смысле, а не как недавно подкалывала сестренка.

Бывает так: на мониторе все исчезает, и – мертвый фон без проблеска. Такое преображение произошло с Машкиным лицом. Про фигуру и говорить нечего, крюк мясника показался бы примером правильной осанки. Сестра даже не взглянула на экран, бледные губы прошептали:

– У нас в классе есть негр, он ходит с Катькой Крапивциной. Но он же негр, мне было интересно, какие они. Он был не против.

Еще бы он был против. Покажите мне того, кто откажется. Даже если на тот момент с кем-то «ходит». Телефон в руке задрожал. И это не виброзвонок, это мой пульс с ума сошел. Казалось, что в груди сейчас что-то треснет и сломается.

Следующее изображение показало ту же пятерню, черное на белом, но не на груди. Совсем не на груди. Моя рука вновь потянулась к ремню.

– Саня! – Машка попятилась.

– Кваздик!

С другой стороны ремень перехватила Хадя. Я молча оттолкнул ее и вырвал ремень. Силой инерции Хадю отбросило в стене. Машка раскрыла рот в немом крике. Тушка содранного с нее халата спланировала павшей птицей на сердобольную защитницу маленьких. Машка убегала, пряталась, прикрывалась, а я стегал, куда придется.

– Интересно, говоришь? – Злость из меня лилась, как пена из перекипевшего кофе. – А вот это не интересно?

Подхваченная поперек тела сестренка полетела на кровать лицом вниз, воспитание продолжилось.

– И это же я еще не все посмотрел, не так ли, Машулька?

Звонок в дверь совместился с громким стуком:

– Откройте, полиция!

И снова получилась немая сцена почти по Гоголю. Что-то везет мне в последнее время на Гоголя. Надо бы перечитать на досуге. Может быть, судьба на что-то намекает?

Интерлюдии Зеркальный ответ

Утреннюю тишину порвал звонок в дверь.

Одно и то же. Кто на этот раз? Какой из множества снов окажется правдой? Или никакой? Жизнь богата на сюрпризы.

Как в большинстве моих снов, открывшимся глазам предстала родительская квартира с полосатыми обоями и ярким светом из окна. Соседняя кровать пустовала – Машка упорхнула гулять с Захаром сразу, как только мама с папой разошлись по работам.

Когда же у моей сонной матрешки откроется последняя кукла – окончательная, чтобы проснуться и понять, что вокруг – настоящая неизменная реальность? Даже сейчас я не уверен, что не сплю. Может быть, я сошел с ума? Говорят, от сильных переживаний люди зацикливаются на чем-то, после чего у них в голове идет одна жизнь, а снаружи – другая. Возможно, сейчас, пока я в очередной раз морщусь в кровати от солнечных лучей, заботливые санитары укладывают меня спать или делают привычный успокаивающий укол.

Вряд ли. Сны – это лишь сны, а не замещающая реальность.

Кто бы ни был за дверью – подождет. От судьбы не уйдешь, она дама хитрая, и любую человеческую уловку обойдет так, что мало не покажется. Если моя судьба – смерть, ничего не изменишь. От смерти тоже не уйдешь. Всему свое время, и, наверное, мое время пришло. Возможно, я даже зажился на этом свете.

Я умылся холодной водой, причесал волосы, накинул на плечи банный халат и только тогда открыл дверь.

Снаружи стоял Гарун.

Это хорошо. В целом – плохо, но Гарун – какая-никакая, а определенность. То есть, он – это одно из двух: либо Хадя жива, либо я буду мертв, третьего варианта традиция не предусматривала.

Гарун стоял с ножом, как во снах. Как говорится, чему быть, того не миновать. Я посторонился, пропуская его в квартиру, и закрыл дверь.

Мы молчали. Слова не требовались. Глаза Гаруна говорили за него, и если бы взгляд умел резать, нож показался бы детской игрушкой.

– Не тяни, – не выдержал я после долгой дуэли взглядов. – Вина во всем – только моя, и это будет справедливо.

Мы с Хадей – жертвы традиции. Традиция нас разъединила, она же соединит.

Клинок замер в руке Гаруна.

– Ты думаешь, это для тебя? – Он скривил губы. – Это от тебя. На всякий случай.

Гарун продолжил, словно выплевывая каждое слово:

– Ты опозорил мою сестру. Я должен отомстить. Убить тебя? Не-е-ет, ты этого не заслужил. Надеешься отделаться так легко?

Что может быть хуже смерти? Только смерть долгая и мучительная.

Я машинально отпрянул. Гарун покачал головой:

– Пытать и издеваться я не собираюсь. Что нужно, то уже сделано. Я пришел поставить тебя известность, а мучить себя будешь сам. Ты же в курсе похождений своей ненаглядной сестренки, о которой так печешься в последнее время?

– При чем здесь Маша?!

– А я считал тебя умным. Ты опозорил мою сестру, чего ожидал взамен? Ответ, как теперь говорят, бывает симметричным и асимметричным. Сначала попробуем первое – обычную зеркалку, но не так, как ты думаешь. Отплатить тем же я не смогу, между нами есть большая разница: у моей сестры не было бурного прошлого, как у твоей. На разнице я и сыграю. Однажды мы с друзьями помогли тебе вернуть кое-что. Когда по чьей-то просьбе люди рискуют жизнью, чтобы добыть ценные файлы, посмотреть на добытое и скопировать на всякий случай – это первое, что приходит в голову. «Художества» твоей сестрицы сейчас массово постятся в соцсетях в группах вроде «Шалавы нашего города», а дополнительные ссылки ведут на ресурсы, где видео выложено в полном объеме. – Гарун посмотрел на часы. – Теперь у тебя тоже нет сестры.

– Что ты сделал с Машей?!

– Я? – Он издевательски удивился – нарочито, с гримасой сетевого мема. – Ничего. Я здесь вообще ни при чем.

– Что с ней случилось?! Ты сказал: «Теперь у тебя тоже нет сестры»!

– Говорю серьезно – не знаю я, что с ней случилось. Возможно, бросилась с крыши или где-то в тиши вскрыла вены. Примерно час, как она в курсе происходящего. Нормальной жизни у нее больше не будет, от такого «хвоста» не сбежать в другой город, пусть он находится хоть на другом конце света. Нормальная девушка не сможет жить с таким грузом на душе. Мне почему-то верится, что твоя сестра – нормальная. Или я ошибаюсь? Если после всего она встанет, отряхнет перышки и снова пойдет гулять во двор, а в сентябре отправится доучиваться с прежними одноклассниками, то я удивлюсь. Тогда у меня вновь появится забота: как отомстить за смерть сестры. А тебя я убивать не буду. Во всяком случае, сейчас. Если честно – ты уже убит. Как ты будешь жить с тем, что натворил – не знаю. И не хочу знать. Ты мне больше никто.

Голос, с трудом пробивавшийся в сознание, умолк, а в голове бил набат: буммм, буммм…

По Маше. И по мне.

Я сидел ни жив, ни мертв. Что-то среднее. Жив, но одной ногой уже за темным порогом. Или я шагнул туда намного раньше?

Кровь клокотала жидким азотом, шипела и леденила. Хотелось броситься на Гаруна и душить, бить, рвать зубами…

Он вдруг запрокинул голову и захохотал во все горло, а реальность знакомо поплыла, затуманилась, пошла мерцающей дымкой…

Раздетый, весь в поту, я лежал в кровати. Кулаки сжимались, зубы едва не крошились от скрежета. Руки и щеки дрожали.

В глаза било утреннее солнце. За окном щебетали птицы, с постера над пустой Машкиной кроватью на меня глядел какой-то приторно сладкий хлыщ с тщательно «растрепанными» волосами. Он словно спрашивал:

– Ну что, брат, нервишки пошаливают? Однажды у меня тоже такое было: приснилось, что татуировку набили некрасиво…

– Не брат ты мне, – буркнул я и поплелся на кухню делать кофе.

Бывает же. Сон во сне. И такой яркий. Будто кино застряло на одном кадре. Сознание возмутилось жизненной несправедливостью и накидало возможных вариантов. Потому и снилась чехарда версий одного и того же события.

Впрочем, забыть, плюнуть и растереть. Если понадобится, я обо всем подумаю завтра.

Папа с мамой на рассвете разошлись по работам, чтобы вновь встретиться за поздним ужином, Маша, как всегда в последнее время, упорхнула гулять с Захаром, а перед уходом распахнула шторы. Почти полная тишина окутывала ощущением безопасности, покой нарушало лишь нестерпимое солнце. И сны.

Дззззинь!!!

Звонок в дверь? Опять?!

Похоже, сон приходил вещий. Если за дверью и вправду окажется Гарун…

– Кваздапил, это я, – донеслось снаружи.

Опять Гарун. Точнее, не опять, а впервые по-настоящему, но после наползающих друг на друга ночных картинок…

Я распахнул дверь.

Моя рука осталась на месте, и правильно: встречного движения не произошло. Застывшая фигура не двигалась, на меня с болью глядели черные глаза.

– Я верил как тебе брату. А ты… – В поднятой к поясу руке блеснул нож.

– Сожалею. И все понимаю.

Я смотрел на Гаруна спокойно. Мне было все равно. Я знал, что будет дальше. События можно подкорректировать, но нельзя изменить. Я был готов к худшему: за вину требовалось ответить.

Я прошел в комнату и опустился на край кровати, Гарун нервно бухнулся рядом. Говорить было не о чем.

– Слушай… – Гарун старался на меня не глядеть. – Никогда не спрашивал… А почему «Кваздапил»?

– Старая история. Подождешь, пока я посещу одно небольшое заведение? Понимаешь, я только что встал, а говорить о серьезном с переполненным мочевым пузырем…

Гарун кивнул.

Я вышел в туалет. Последний раз в жизни. Последняя струйка. Последний взбрызг и последний взгляд на унылого «дружка» – не бывать ему снова большим и взрослым, и нигде не бывать, это плата за то, что побывал где не надо. В то время мне и ему казалось, что надо. Жизнь дана, чтобы жить. А с другой стороны, люди умирают из-за того, что живут, иначе не умирали бы. Где найти грань равновесия? Совесть говорит одно, жажды жизни – другое. Закрыться дома и не жить? Скучно и неприятно. Пуститься во все тяжкие? Приятно и нескучно, но грозит бедами, от которых скучно или неприятно будет позже, причем либо очень скучно, либо очень неприятно. Уход в виртуальность – тоже не выход, получатся те же «нескучно и приятно», замещающие истинные «скучно и неприятно», как наркотик или алкоголь. Действуют временно, а потом жалеешь о потерянном времени и упущенных возможностях.

Из комнаты донесся звонок моего телефона. Надо будет глянуть, кто звонил. А вообще – странно: мелодия похожа на ту, что выставлена на Гаруна, но он сидит в комнате. Не станет же он звонить мне, пока я туалете?

Очень даже станет. Например, если боится, что я взял телефон с собой, чтобы запросить помощи. Теперь, услышав звонок, он может быть спокоен.

Но зачем же так долго? Телефон надрывался, а Гарун не переставал мне звонить, хотя видел, где находится аппарат. Неужели так трудно нажать кнопку сброса?

Я открыл дверь туалета, и меня будто кувалдой по мозгам ударило. Вместо квартиры родителей я вышел в коридорчик съемной квартиры в областном центре, где для нас с Хадей все началось… и кончилось.

Я резко обернулся, взгляд обежал планировку и обстановку. Конечно же, это не родительский дом. Как можно было не понять, когда я входил в туалет?!

У меня что-то с головой. Гаруна здесь, в съемном жилье, естественно, не было, и быть не могло, он никогда не приходил на эту квартиру. За спиной у меня находился туалет, слева – темная пустая прихожая, впереди и справа – две двери, в спальню и на кухню, обе закрыты, а на дверной ручке кухни висела бейсболка Захара.

Я еще не сообразил, что это значит, когда шум нажатого мной слива закончился, сообщив миру, что туалет освободился и его посетитель, скорее всего, ушел. Дверь кухни приотворилась.

– Чего стоишь? – В образовавшуюся щель с соучастнической улыбкой просочилась Машка – в белых трусиках, свободной рукой прикрывая голую грудь. – Тоже не спится?

Во мне полыхнуло: я же запретил ей…

– Не представляешь, как хочется дать тебе ремня.

– Только попробуй.

Машка закрылась в туалете, а я по-прежнему стоял на месте. В голове царил хаос, а появлявшихся мыслях – полный сумбур. Что было наяву, а что во сне? Если все предыдущее мне приснилось…

Хадя жива!!! Мало того, она здесь, рядом. Нас разделяет всего лишь дверь.

Я с трудом переборол желание броситься в спальню. Встреча подождет, она только для меня была долгой. Теперь у нас с Хадей вся жизнь впереди. Надо узнать, что было правдой, а что нет, и действовать. Я не остановлюсь ни перед чем. Я не повторю прежних ошибок, не буду подгонять события, не создам опасные ситуации.

А еще надо вразумить покатившуюся по наклонной плоскости сестренку. Захар – парень, может быть, хороший, но ей не пара. Тот, кто пара, нарисуется на жизненном горизонте через много лет, а в ее возрасте заниматься тем, чем они занимаются (к тому же, в присутствии старшего брата и его невесты!), нельзя просто потому, что нельзя. Почему нельзя? Для ответа поверх шеи специальная штука есть, как раз для таких случаев предназначена. Если молодежь со мной не согласится и захочет искать возможности – пусть ищет, а я буду всячески мешать. Человек должен думать головой, а не тем, чем он думает, когда думает, что обо всем подумал.

Встает проблема: куда среди ночи девать Захара? Во сне, когда я прогонял его, думалось только о «художествах» Машки, ничто другое не волновало. На улице с Захаром могло что-то случиться, как уже случилось по пути сюда, это легло бы на мою совесть.

Когда Машка вышла из туалета, я по-прежнему стоял в коридоре.

– Все еще у трусов ремень ищешь? Успокойся, прошли те времена, теперь мы взрослые и сами за себя отвечаем.

– Я взрослый, ты нет. Хочешь неприятностей? Если не хочешь, ставлю условие: немедленно одеться и вести себя предельно тихо. Дверь открыть.

Машка скривилась:

– Не строй из себя ханжу. А то мы не знаем, чем вы там с Надей занимаетесь. Мы не глухие.

– Не твое дело, чем мы там занимаемся.

А чем, собственно? Мы-то как раз спокойно спим. И что значит «Мы не глухие»? Это как бы намекает…

Машка думает, что у нас с Хадей в физиологическом плане все кипит и пенится, я сам позволил так думать. Современному «цивилизованному» человеку не понять, что в одной квартире могут жить симпатизирующие друг другу парень и девушка, а ничего физиологически тесного между ними не происходит. Большевистская «теория «стакана воды» дала всходы – большевизм исчез, а теория живет и плодоносит. Переспать – как стакан воды выпить, для Машкиного разумения это более чем нормально. Но это ненормально!

– Если можно тебе – можно и мне. – Прикрывая грудь сгибом одной руки, ладонью второй Машка шутливо влепила мне, «неразумному» братцу, по заднице. – Ты плохой мальчик. Ты обижаешь сестренку. И только попробуй сказать, что это не так.

Захотелось ответить именно в стиле «плохого мальчика» и действительно обидеть сестренку – как «плохую девочку», на роль которой она старательно нарывалась. Как можно не видеть границ, за которые лучше не заступать? Или Машка нарочно выводит меня из себя? Для каких же целей?

Взгляд у меня налился чем-то нехорошим, а дыхание стало тяжелым. Сестренку пробрало. Перестаралась, родимая. Она оглянулась на дверь: успеет ли добежать и закрыться. Чтобы не смылась, я крепко схватил ее за тоненькое предплечье – до боли.

– Завтра же вернешься домой, а сегодня чтобы ни звука, ни намека на что-то такое, за что захочется тебя выпороть, а твоего приятеля выгнать из дома без штанов и денег.

Впервые увидевшая меня таким Машка юркнула за дверь кухни, и я, наконец, вошел в спальню.

Руки по-прежнему жаждали схватить ремень, в груди клокотало.

То, что предстало глазам, все предыдущие ощущения стерло напрочь.

– Наконец-то, – донесся из постели заждавшийся голос, и одеяло откинулось.

Я встряхнул головой. Протер глаза. Ущипнул себя – настолько сильно, что пришлось корчиться и скрежетать зубами.

Из кровати на меня недоуменно-недовольно глядела Мадина.

– Что с тобой? Не пугай меня, Кваздик, в нашей ситуации врача вызывать нельзя.

Я не верил глазам. В той же постели, где прошли счастливейшие часы моей жизни, лежала Мадина с родинкой и естественным цветом волос. Чувственное тело, казалось, только и ждало моего возвращения.

Возвращения?!

Я застыл в ступоре. Мадина ждала.

Разлет бровей. Взгляд откровенных глаз с веером черных ресниц. Перевозбужденные губы. Четко очерченные узкие скулы. Изящные руки. Хрупкая спинка. Длинные стройные ноги. Вкусные выпуклости. И опять – родинка, внимание упорно сползало на нее и на все, что вокруг нее. И на беззащитный пупочек на гладком шелковистом животе. И, само собой, ниже. В комнате, где кроме нас никого не было, никто не мешал мне этого делать. Скорее, наоборот, от моего ошарашенного разглядывания Мадина получала удовольствие.

– Ничего не помню. – Я стоял перед кроватью, не в силах двинуться ни в одну из сторон, куда тянули меня совесть и организм. – Расскажи в двух словах, что случилось.

Мадина без одежды в одной постели на двоих и недавнее Машкино «Мы не глухие» сложились в подобие системы, но общая картинка не вырисовывалась.

– Никогда не слышала, чтобы ссора с сестрой так ударила по мозгам. Ты слишком впечатлительный. И не понимаю, чего ты накинулся на бедную девочку?

– Я просил тебя рассказать, что случилось.

Тон получился резкий, зато действенный. Мадина пожала плечами.

– Ты вышел в туалет…

– Нет, раньше. Вообще. Как ты и я тут оказались.

– О-о, дело плохо. Ложись, пока не стало хуже. Ложись, говорю. Я все расскажу, ты все вспомнишь, и все станет по-прежнему.

Во мне дрались два чувства: опустошенность от неоправдавшейся надежды на чудо и упоение открывшимися перспективами. В определенном смысле, организму сейчас очень приятном, Мадина – не Хадя! Инстинкты бурлили.

Память о Хаде пересилила.

– Я постою. Рассказывай.

– Гасан застрелил Гаруна, Хадя вмешалась и погибла, ты снял мне квартиру. Теперь мы живем тут, пока все не успокоится. К тебе приехала сестра, к ней приехал парень, которому негде переночевать. Если бы ты выгнал его, ушла бы и Маша. Потом ты вышел в туалет…

В этот момент повествования за дверью еще кто-то вышел в упомянутое заведение. Рассуждая методом исключения – Захар. Похоже, это, как с гриппом или смехом, заразно, только начни, и потянутся все – даже те, кто не хотел.

– Почему Машка назвала тебя Надей?!

– Ты же сам придумал по созвучию: Мадя-Надя. Своей маме меня так представил.

Представил маме? Хадю я представил ей как свою девушку. Не может быть, чтобы Мадина понравилась маме настолько же. Но если бы не понравилась, сюда не отпустили бы сестренку.

– Что сказала мама?

– Кваздик, тебе и вправду лечиться надо. Ничего не помнишь? Ложись же, наконец, тебе нужно отдохнуть и выспаться. Завтра на работу не пойдешь, не отпущу.

– На какую работу?

Я еще и на работу устроился? Кем? Куда?

– Таксистом на машине Гаруне. – Хлопнула дверь туалета, и Мадина отвлеклась на звук: – Наконец дождалась. Одну минуту. За это время не забудь меня снова, хорошо?

Она выскользнула из постели и…

– Оденься! – запоздало крикнул я вслед.

– Да ладно тебе, – замерев в проеме двери, Мадина – безукоризненно женственная, роскошная и естественная в своей наготе – оглянулась на меня и с укоризной поморщилась, – ничего нового для себя наша молодежь не увидит.

Снаружи мгновенно разучился ходить обалдевший от открывшейся натуры Захар. В трусах, с отвалившейся челюстью, он держался за ручку двери в кухню, но, кажется, забыл, что делать дальше.

– Привет. Прошу прощения.– Мадина улыбнулась ему и совершенно без стеснения провела руками по своей фигуре: – Ты же не возражаешь, правда?

– Ага. – Он сглотнул.

С грацией танцовщицы Мадина продефилировала мимо него.

Когда дверь за ней захлопнулась, Захар, наконец, заметил меня. Заяц от волка бегает не быстрее, чем Машкин парень исчез на кухне.

На закрывшейся двери провокационно качалась бейсболка.

Происходящее мне крайне не нравилось. Мадина в моей постели – это, в принципе, для меня неплохо, а остальное никуда не годилось. Я же решил быть примерным братом, а чтобы чего-то требовать от сестренки, нужно подать пример. Чему я научу Машку, если моя девушка – Мадина? Вся жизнь пойдет шиворот-навыворот.

Мадина вернулась, я раздраженно захлопнул за ней дверь.

– О-о, – Мадина с заговорщицкой улыбочкой облизала губы, – мы злимся, то есть мне предстоит жаркая ночка…

– Не выходи из комнаты раздетой.

Мадина закатила глаза:

– Опять начинаешь? Мы тему глупого стыда давно закрыли, молодежь у нас современная, зачем выглядеть в их глазах динозаврами?

– Машка – несовершеннолетняя!

– Девочки взрослеют быстрее мальчиков, это общепризнанный факт. И чем она хуже тебя?! Почему то, что можно тебе, другим нельзя?

– Мне плевать на других, она моя сестра!

– А я с Кавказа и сестра кавказца с истинно кавказским воспитанием, но когда ты залез мне под юбку, тебя это не смутило. И признание, что на остальных тебе плевать, не делает чести. Раньше ты хотя бы общими фразами отделывался, от которых на меня и Машу зевота нападала. Кваздик, ты превращаешься в молодого старого деда. Будь проще, не создавай проблем на ровном месте.

За дверью послышался шум. Я выглянул в коридор.

Одетые Машка с Захаром направлялись в прихожую. По пути Захар снял с двери бейсболку и водрузил на предварительно приглаженные вихры. Теперь он выглядел совсем мальчишкой.

И как же мне мириться с происходящим?! А надо. Я сжал волю в кулак и по-родительски строго нахмурил брови:

– Вы куда?

– Захар проводит меня к подруге. – Машка в куртке поверх откровенного топика и шортов присела завязывать шнурки на кроссовках. – Не переживай, через пару часов он меня встретит и проводит обратно.

Случилось то, чего я боялся. «Подруга» – прикрытие, а на самом деле…

Стоп. Связанные с ее уходом события произошли во сне. Я не знаю, существует ли в реальности клуб, куда собралась сестренка. Туда я, насколько помнится, отправился позже приезда Машки к нам на квартиру. Значит, клуб мне приснился. Возможно, это потому, что о нем или о чем-то подобном я читал в сети или слышал разговоры краем уха. От того же Гаруна, к примеру, – не зря же он связан с клубом карточкой и участием в боях. Или членская карточка, как и участие Гаруна – тоже сон?

Насколько помню, я отправился в клуб потому, что обиделся на Хадю, ее отказ толкнул меня сделать назло – провести вечер так, как никогда не позволила бы себе она. Так же поступает Машка, когда родители и вновь объявившийся братец надоедают ей нотациями или, что еще более нетерпимо для сестренки, покушаются на свободу, как она ее понимает.

Нужно поговорить с Машкой о клубе.

Нет. Нужно не дать ей туда пойти. Мне в такое заведение без протекции не попасть, поймать сестренку с поличным не получится. Запрет словами не подействует – это покушение на личную жизнь и надуманную «взрослость». Все, что я могу – не отпустить в ночь «к подружке». Сейчас нельзя ссориться с Машкой, нельзя допустить, чтобы она вышла из квартиры, и нужно при ней договориться с мамой, чтобы родители знали, когда Машка вернется домой, и лично посадить ее на электричку. Именно так обязан поступить брат, который желает счастья сестре.

Надо отменять поход любым способом. Пусть лучше Машка здесь с Захаром развлекается, чем развлекает взрослых дядек и смотрит на «сладкую» жизнь толстосумов. В ее возрасте не понять, что за этим стоит.

– Никуда вы среди ночи не пойдете. – Я вытолкал обоих из прихожей обратно в кухню. – У нас район неблагоприятный. И вообще.

– Санька, ты уверен, что «вообще» – серьезный довод? – подколола Машка.

Она застыла в нерешительности. С одной стороны, ей хотелось куда-то сходить, с другой – я разрешал остаться и действовать в прежнем русле, то есть новых санкций и нотаций по поводу ее поведения не будет. Последнее пересилило.

Машка не была бы Машкой, если б не вытянула из ситуации все возможное.

– Остаемся, но с условием. – Она уперла руки в бока. – Вы перестанете, как сычи, сидеть за дверью и повеселитесь вместе с нами. Кстати, я придумала новую игру, сыграем потом все вместе, такого еще не было: будем играть в карты на одевание!

Я мысленно выругался и развел руками. То, что происходило со мной и на моих глазах, было ненастоящим, так не могло быть. Какой-то сюрреализм, абсурдный абсурд. Игры подсознания. Что-то главное во мне, чего не задвинуть в дальний угол и не усыпить благостно звучащими доводами, не допустило бы случившихся событий – случившихся вроде бы с моего разрешения и даже с моим участием. Помочь Мадине и спасти ее в ситуации, перевернувшейся в моей голове вверх тормашками, я был обязан, она была сестрой друга, но я не мог стать ее парнем. Тем более, я не представил бы Мадину маме как свою девушку. Здесь что-то не то. Кстати, если я не помню, как попал сюда, а помню совсем другое, что не вяжется с происходящим…

Вывод печален. Я сошел с ума или, как минимум, снова сплю. Первое – обидно, потому что оно всерьез и надолго. Если же я сплю – плевать на все, можно, как говорится, отрываться по-полной, и все останется во сне. Во снах со мной чего только ни приключалось, и просыпался я в таких случаях именно после особо отвязных поступков или безумных событий. Чего бы такого натворить, чтобы проснуться? Может, поступить «от противного» – выгнать Машку с Захаром? Они опять закрылись на кухне, бейсболка заняла знакомое знаковое место. Может, ворваться к ним через минуту и, как в одном из снов, дерзкого парнишу выгнать взашей, а сестренку воспитать ремнем?

А если я не сплю?

А если все же сплю – надо сделать хоть что-то.

В приоткрытой двери спальни показалась Мадина. Вот и объект для приложения сил.

– Я говорил не выходить из комнаты раздетой?

– И что? К тому же, на этот раз я не вышла целиком…

Действительно, в проеме торчали только любопытный нос, две кареглазые груди и черные кучеряшки между бедер. Если кому-то этого недостаточно, то мне большего не требовалось, объект и повод найдены. Сейчас найдем способ.

Я надвинулся на Мадину, втолкнул ее в спальню и прикрыл за собой дверь.

– У нас с тобой было все? – спросил, продолжая наступать.

– Конечно. – Она пятилась к кровати.

– Прямо-таки все-все?

– Ну, кроме того, что нельзя. Ты же помнишь, у меня есть обязательства перед будущим мужем…

– Тебе говорили не выходить из комнаты раздетой? – Я опрокинул Мадину на постель и вдвигающимся движением бедер раскинул ее ноги в стороны.

– Кваздик, ты что?! Я закричу!

– Не закричишь. – Моя ладонь запечатала ей рот и прижала голову к матрасу. – Почему ты такая непонятливая? Я же говорил не выходить из комнаты раздетой. Думаешь, мне нравится повторять? Это не так. Плохие девочки должны расплачиваться за свои проступки.

Сознание рыдало в предсмертных судорогах. Я перегнул палку. Нельзя делать то, что я делал, нельзя категорически.

Но того, что происходило со мной и вокруг меня, быть не могло. Я мог снять квартиру для Хади, но никогда не сделал бы того же для Мадины, или снял бы, но не переехал к ней. Я, конечно, дурак, но не настолько. Значит, все это – во сне. Спит сознание, спит совесть, спит душа. На воле – инстинкты. Кто не спрятался – я не виноват.

Картинка в глазах смазалась, все поплыло…

Сны и таблетки

– Тихо, тихо. Все хорошо.

Я лежал в кровати, меня обнимало горячее женское тело и гладили ласковые руки. Голос, несомненно, принадлежал Мадине.

– Маська, – крикнула она в приоткрытую дверь, – брату опять плохо!

Я обвел глазами комнату.

Опять сны. Зыбкая реальность растаяла, на самом деле все было по-другому. Мы с Мадиной лежали в съемной квартире, где я, как мне казалось, провел с Хадей незабываемые дни. В коридоре виднелась дверь в кухню, на ручке висела бейсболка.

– Ты снова кричал и бился. – Мадина не переставала успокаивающе гладить меня по голове. – Прежние сны?

Из кухни, подпрыгивая на одной ноге в спешном натягивании нижней части белья, выскочила Машка. Даже не скрывает, паршивка, чем они там занимаются. На вопрос «с кем занимаются» выразительно отвечала бейсболка на ручке.

Сестренка ринулась к нам, сгибом левой руки прикрыв грудь, а правой, когда оказалась рядом, схватив меня за плечо:

– Санька, ты точно выпил вечером все положенные таблетки?

Я проверил одеяло, оно закрывало меня по пояс. Прижавшуюся ко мне Мадину тоже. Впрочем, наша нагота для Машки тайны не составляла. Мадина моей сестры не стеснялась, так же Машка не стыдилась ни ее, ни меня. Обычно так бывает, если присутствующие прошли вместе огонь, воду и медные трубы. Похоже, я долго болел, не приходя в сознание, и сестра с Мадиной ухаживали за мной. Забота оправдывала поведение. Так сиделки не стесняются своих подопечных, а медсестры и врачи – пациентов любого пола и возраста.

Что же было в реальности? Вопрос стоит даже хуже: что было реальностью?

– Таблетки? – переспросил я. – Какие таблетки?

Машка скорбно покачала головой:

– Прописанные твоим психиатром.

– У меня есть свой психиатр?

Сестренка с Мадиной переглянулись. Я понял, что дело плохо. Память отказала в самом необходимом.

Машка объяснила:

– Нам рекомендовали оставить тебя в стационаре, мы отказались. Сначала с тобой здесь была мама, но у нее работа, и пока лето, родители отправили на помощь меня.

В открытой двери кухни встала, глядя в нашу сторону, еще одна фигура. Захар. Он был в клетчатых трусах-боксерах. По сравнению с «одеждой» девушек – верх приличия, хотя в другое время я бы его спустил с лестницы за такое.

– Ко мне приехал Захар, ты помнишь?

– Захара помню, как приехал – нет. Получается, что проблемы с памятью у меня основательные, если мне нужны таблетки и сиделки.

– Не столько с памятью, сколько… – Машка замялась.

Продолжила Мадина:

– У тебя происходит замещение реальности вымышленными фантазиями, ты не всегда понимаешь, где правда, а где продолжение сна.

Значит, вот откуда у странных видений ноги растут.

– Давно это со мной?

– С гибели брата и сестры Мадины. – Машка успокаивающе погладила меня по плечу.

Бедная Хадя…

– Они действительно погибли? Это точно?

– Опять те же сны? – Машка вздохнула. – В бреду ты постоянно убеждал нас, что они живы. Причины каждый раз назывались разные, истории тоже были разные, и ситуации самые дикие, но в твоем сознании они замещали правду. Пойми, после трех выстрелов в грудь не выживают. Гаруна и Хадю похоронили. Ты сам ходил на могилу.

– Только на могилу?

В гроб могли положить кого угодно или не положить никого. На самом деле все могло быть не так. Гарун и Хадя или Гарун либо Хадя могут быть живы и прятаться…

Снова стоп. Опять тот же бред?

– Расскажите, что случилось. В голове каша.

– Ты много дней живешь в вымышленной реальности. Трагедия тебя потрясла, новые эмоции смешались с другими переживаниями. Тебя беспокоит сумасшедший бред, теряется память, снятся невообразимые сны.

Я посмотрел на Мадину. Родинка была на месте. Что только не привидится в больном воображении.

Машка потянулась к картонной коробочке на стуле.

– Выпей еще таблетку, должно помочь.

– Не хочу. – Я отвел ее руку с лекарством. – Пусть голова побудет ясной.

– У тебя – ясной? Не смеши. – Машка вернула таблетки на место и поднялась. – Все равно никто не спит, пошлите чай пить, у нас как раз все готово.

– Да, Сане надо отвлечься.

Как и сестра, Мадина тоже назвала меня Саней. Раньше называла Кваздиком, так пошло с детства.

Детство кончилось. А было ли оно таким, как мне представлялось?

Я достал со стула свои трусы, натянул их под одеялом, на плечи набросил халат. Машка ждала меня, Захар тоже стоял, глядя сочувствующе, как зрячий на слепого. Не знаю, как оделась для выхода на кухню Мадина, меня это не интересовало. В моем бреду нас с ней связало сильнее, чем можно представить, в реальности мне такого не хотелось. Мадина – человек, с которым жаждется провести время, но не жизнь. Гонки в грязи за адреналином – не мое.

В который раз вспомнилось Булгаковское «Он не заслужил света, он заслужил покой». Я недостоин первого, и мне безумно хотелось второго. Покоя. Разве не заслужил?

Видимо, нет, иначе рядом была бы не Мадина, а Хадя. Что-то в моей жизни идет не так, как надо.

Когда понимаешь, что живешь неправильно, жизнь следует менять. Как? Для начала – прекратить сестренкино безобразие. Я резко шагнул на кухню, заранее хмурясь. Что увижу? Измятую лежанку на полу? Горку использованных резинок? Кулаки заранее сжались, сердце замерло.

Самодельный матрас бросился в глаза не первым, внимание до него не дошло вообще.

Кухонный стол по-праздничному раздвинули в длину, на нем лежала девушка, украшенная… правильнее сказать, сервированная. Вместо одежды – разные вкусности, налипшие дольками, горками и кружочками, и шоколадные потеки от ключиц до ступней. Действительно, «блюдо к чаю». Как сказала Машка, «Пошлите чай пить, у нас все готово». Оказывается, чаепитие в сестренкином понимании выглядит так. Кому же из нас требуются таблетки?

Живая «посуда» замерла на полувдохе. Девушка, исполнявшая роль «блюда к чаю» была молода и чуточку крупновата, а в росте намного превосходила Машку. Кожа сияла безупречной гладкостью, формы радовали глаз. На меня, в сторону двери, выставились длинные ноги, на высокой груди и животе, словно поставленные поверх желе, шевелились конфетки, в ямке сходящихся ног колыхалась россыпь мелких цветных шоколадок. В бреду, помнится, проскальзывало что-то похожее.

– Привет, Саня, – сказало «блюдо», голова приподнялась, мне подмигнул хитрый глаз.

Это была Даша, старшая подруга Машки. В топку бы таких подруг, если выражаться нетолерантно. Не будь во дворе старших Даш, возможно, имя-глагол не вмешалось бы в жизнь сестренки так рано и так сильно.

А не чудится ли мне опять? Если включить голову – что это, перед глазами, как не бред? Зачем Машке приглашать подругу? Не для Захара же она старалась, пичкать своего парня подобными изысками – опасная глупость. Происходит что-то не то. Скорее всего, у меня вновь проблемы с головой.

– Саня, прошу к «столу», – позвала Даша.

Вместо ответа я развернулся и направился обратно в спальню.

Ни Машки, ни Захара в коридоре не оказалось, только Мадина – одна, в запахнутом халате. На меня глядели встревоженные глаза:

– Ты зачем вставал? Опять показалось, что в квартире кто-то есть?

Я оглянулся на кухню. Свет выключен, виден сложенный в обычное состояние стол с солонкой на пустой поверхности. В квартире мы с Мадиной были одни.

– Пойдем спать, – она повела меня в кровать.

Я не сопротивлялся.

И все же, что-то в происходящем было неправильно. Почему рядом со мной Мадина, а не Хадя? К Мадине тянуло тело. Я не мог позволить телу решать, с кем мне жить. Я – не тело. Вернее, я – не только тело. Тело – не главное.

– Вот так. Умница. Все хорошо. – Мадина бережно уложила меня под одеяло и юркнула под бочок.

– Тело – не главное, – сказал я.

– Конечно. – Мадина прижалась ко мне и оплела обезволивающими объятиями. – Тело – не главное, главное – не забывать пить таблетки, чтобы в голову не лезла всякая ерунда.

Не ошибиться дверью

Открывшимся глазам предстал потолок шестикроватного «общежития». Дата на телефоне удивила. Не верилось, что цифры на экране не врут. Сколько же всего вместила одна ночь. Точнее, сны одной ночи.

Сегодня на съемной квартире друга отмечают окончание сессии, я тоже приглашен. Пора собираться, чтобы успеть к началу.

Я вновь закрыл глаза. После такой вереницы снов идти на вечеринку к Гаруну? Увольте.

Сокомнатники занимались своими делами, никто не обращал на меня внимания. Игорь с Артуром сидели на кухне, Тимоха и Филька – в телефонах, лежа в кроватях. Я умылся, перекинулся парой слов с Филькой, выпил чаю и повалился обратно на постель. На этот раз в руках был ноутбук. Уставив его на животе, я несколько часов тупо «мочил» врагов в какой-то «стрелялке». Затем захотелось проветриться.

Лишь подходя к знакомому дому, я понял, куда принесли ноги. Глянуть, что ли, одним глазком? Мадина и Хадя могут выглядеть совсем не как во сне. Их может вовсе не быть на вечеринке, это праздник четверокурсников, и, от греха подальше, Гарун, наверняка, отправил сестер к родственникам.

Уже темнело, и невероятные события снов, окажись вещим хотя бы один, давно сломаны. Я не видел ни Хадю, ни Мадину, не разговаривал с Настей. Судьба пойдет путем, о котором мне неизвестно. Вот и славненько. Случившаяся в голове любовь к Хаде не имеет с реальностью ничего общего, а жить надо настоящим.

Я пересек двор, прошел еще пару кварталов и решил, что пора возвращаться домой. Шестикроватная съемная квартира – это, конечно, не родной дом, но, в любом случае, там спокойнее, чем под окнами возможной любви и невозможной драмы.

Или можно уехать по-настоящему. Здесь, в областном центре, меня ничто не держит, собрать вещи – дело пары минут. Я ускорил шаг…

– Кваздик! Как здорово, что я тебе увидела.

Настя, «отношения» с которой у меня были только во сне, а наяву мы оставались просто сокурсниками, придерживала вдрызг пьяную Люську.

– Помоги отвезти подругу домой, одной мне не справиться.

– Я тороплюсь.

Вдоль улицы включились фонари, деревья отбросили корявые тени. Тени Насти и безжизненно привалившейся к ней Люськи слились в одну, похожую на осьминога, пытавшегося уползти от наступивших на щупальца девиц.

Рядом с нами остановилось вызванное такси, водитель поморщился, глядя на непрезентабельных пассажирок, но от заработка не отказался. Выйдя из машины, он открыл заднюю дверцу.

Настя осталась на месте:

– Ну Ква-а-аздик… Я когда-нибудь тебя о чем-то просила? В первый и последний раз. В долгу не останусь.

Многозначительная концовка. В каком бы смысле ни сказано – оно мне надо?

– Говорю же – тороплюсь.

– Помочь? – раздался сзади гортанный голос.

Султан. Его покачивало. То ли хорошо поддал, то ли обкурился.

Как бы я ни старался вырваться из канвы снов, меня упорно тянуло в ту же воронку. Если закрутит – в финале вновь будет драма. Не хочу.

Настя глядела на меня с надеждой. Я остановился. Отпускать девчонок с неадекватным кавалером было не по-человечески.

– Здесь уже помогают. – Вздохнув, я подхватил Люську с другой стороны и влез с ней и Настей в такси.

– Куда едем? – осведомился шофер.

– До площади, – распорядилась Настя, – там покажу.

Султан шагнул на асфальт перед машиной:

– Подождите.

Обойдя машину, он постучал в окно водителя, и в приоткрывшуюся щель упала крупная купюра:

– С ветерком и без проблем, ясно?

Когда одинокая фигура скрылась вдали, Настя выдохнула.

– Пронесло. Спасибо тебе, Кваздик. Теперь налево.

Последнее предназначалось водителю.

У одной из высоток в спальном районе мы вышли, обернутое в куртку безвольное тело заняло место у меня на спине. В лифте мы молчали.

Звонок в нужную квартиру ничего не дал. Настя постучала – сначала фалангой пальца, через минуту – кулаком.

Из противоположной двери выглянула пожилая соседка:

– Павел Евграфович с Ольгой Георгиевной на юг уехали, квартиру этой шалаве оставили, надеялись, что у нее совесть проснется. Нечему там просыпаться!

Соседская дверь с грохотом захлопнулась.

Настя порылась в сумочке подруги. Два ключа со связки подошли, перед нами раззявилась пасть прихожей.

– Вноси. – Настя посторонилась. – Клади здесь, в коридоре.

Загорелся свет. Мы разулись и разули подопечную. Я помог избавить Люську от куртки. Напарница взялась за низ Люськиного платья:

Приподнятое за подмышки тело безучастно принимало все, что с ним делали. Стянутое через голову платье вместе с курткой отправились в пакет, затем Настя включила воду в ванной и оглядела оставшуюся в нижнем белье подругу.

– Поднимай.

События развивались в точности как во сне, сплошное дежавю. Подхватив Люську под спину и колени, я перенес выскальзывавшее из рук тело в ванную комнату. Опущенная в воду прямо в белье, Люська не реагировала на новые обстоятельства. Настя взялась за ее запачканный лифчик. Я отстранился:

– Я еще нужен?

Настя недовольно обернулась:

– А сам как думаешь?

Я ничего не думал, я вспоминал. Снов было много, и тот далекий, где мы с Настей транспортировали домой пьяную однокурсницу, закончился жарким секс-марафоном с фигуристой звездой потока. Из подробностей между транспортировкой и телесным буйством память сохранила только факт фотосъемки, позже в других снах он сыграл со мной злую шутку. О чем мы говорили и как из вертикали перешли к горизонтали и прочей геометрии, сведений в голове не осталось. На всякий случай я вышел за порог ванной комнаты, краем глаза следя, как Настя лишала приятельницу предпоследнего прибежища скромности. Запятнанный лифчик отлетел и звонко шмякнулся на пол. Поддерживая под голову, Настя омыла безразличную к происходившему Люську, дело дошло до нижней части белья. Пара неудачных попыток закончились встречей Люськиного затылка, а затем лица с эмалированным чугуном. Принесся недовольный оклик:

– Ну где ты? Не видишь что ли? Помоги.

Я продел кисти под болтавшиеся руки и резко выдернул Люську из водяного плена. Волна брызг окатила не успевшую увернуться Настю.

– Думать надо, прежде чем делать!

– Хороший совет. Все бы ему следовали – мы здесь не корячились бы.

Настя пропустила нравоучение мимо ушей.

– Подними над ванной и держи.

Она стянула с провисшей жертвы текущие ручьем трусики, Люська была омыта из душевого шланга, вокруг летели брызги. На меня вскинулся насмешливый взор:

– Не жалеешь, что поехал?

– Не переводи стрелки.

Настя не поняла.

– Объясни.

– Выгодоприобретателем ситуации ты выставляешь меня. На самом деле мое присутствие нужно тебе. Окажись на моем месте Султан, и помощь тебе понадобилась бы другая.

– Слишком много о себе воображаешь.

– Можно поменяться, еще не поздно. Один звонок Гаруну с просьбой позвать Султана и адресом, и через пять минут твой приятель будет здесь.

– Он не мой приятель.

– Делаем вывод: в данный момент мое общество приятнее и надежнее.

В Настиных глазах мелькнуло что-то несогласное, но пикироваться со мной она не стала. Висевшим на двери полотенцем Настя вытерла тело подруги, затем выжала белье и побросала его в пакет с другими тряпками.

– Тащи в спальню. – Ядреным боком Настя толкнула меня в сторону выхода.

Я перехватил Люську под колени и спину – бояться намокнуть было поздно, с меня сейчас текло не меньше, чем с каждой из девушек.

Настя открыла дверь, зажгла свет и, опередив медленно шагавшего меня, сдернула с широкой кровати покрывало:

– Клади сюда.

Я аккуратно разместил вялую звездочку на постели, одну за другой ловя валившиеся конечности и укладывая в приличную позу спящего человека.

Настя задумчиво стояла позади меня.

– Не так я думала провести этот вечер, но ничего не поделать. Я благодарна тебе за помощь, и мне жаль, что сломала твои планы.

– Не за что.

– Надо обсохнуть. Сделаем это красиво и интересно. Когда я говорила, что в долгу не останусь, ты представить не мог, насколько я умею быть благодарной. – Настя достала из своей сумочки колоду карт. – В какие игры умеешь?

– В «подкидного».

– Нудно и долго. Давай просто по одной карте. У кого карта слабее, снимает с себя одну вещь. Или с другого, если тебе так больше понравится.

Я судорожно сглотнул. В отличие от снов, в реальной жизни мне с девушками, как правило, не везло, а с такими, как Настя и Люська-Теплица, не везло особенно. Вечер обещал быть томным, как говорят в таких случаях. Начнем с игр на раздевание, а когда два свободных разнополых человека останутся в закрытом помещении обнаженными, остальное случится само. Все бы хорошо, но череда событий во снах задела некие струны души. Прежде казавшееся нормальным теперь таким не казалось. Что привело к трагедии в моих снах, как не привычная современному человеку погоня за удовольствиями?

Нужно определиться с приоритетами. Встань передо мной выбор – ночь с Настей или жизнь с Хадей – куда склониться?

Далекое «потом» кажется призрачным, хочется яркого «здесь и сейчас», но «хочется» – не критерий для судьбоносных решений. Какое из решений более судьбоносное, какое менее – человек не знает, а в целом человеческое счастье не равно набору воспоминаний, которые люди перебирают в одиночестве, как набор красивых открыток. В итоге – одни счастливы, а у других есть набор открыток. Разница в том, что вторые с первыми с удовольствием поменяются, а желающих сделать наоборот не найдется.

Я задумчиво протянул:

– На днях собираюсь сходить в «Мурадости»…

– Что это?

Не знает! Поход в клуб мне тоже привиделся! С души очередной камень свалился.

– Не важно.

Я направился к выходу.

– Кваздик, ты ошибся дверью, – улыбнулась Настя.

Она указала мне на дверь туалета в другой стороне.

Я улыбнулся в ответ:

– На этот раз – нет.

Все затянулось… Пошло трещинами… Размылось…

Ну и сны у меня сегодня. Один внутри второго, а тот внутри третьего, и так далее. Такое бывало и раньше, но хотя бы на разные темы, а эти, перекраивая реальность на все лады, разбередили душу. Сейчас я снова был в квартире родителей в знакомой с детства постели. На стенах – обои в полоску. Плакаты с музыкантами над Машкиной кроватью. Яркий свет из окна.

Я лежал на спине и смотрел в потолок. Просто лежал. Просто смотрел. Где-то могли рушиться империи, свергаться правительства, начинаться войны, а в родном доме все было по-прежнему: тикали часы, на кухне ритмично капало из прохудившегося крана. Ничто, кроме этого, не нарушало царившей в квартире тишины. Машенька упорхнула погулять с Захаром, мама с папой на рассвете разошлись по работам, чтобы вновь встретиться за поздним ужином.

После всего, что приснилось, заснуть не удастся. Я отправился готовить кофе. Двойная доза кофеина прочистила мозги, а когда я мыл за собой чашку, раздался звонок в дверь.

Гарун? Вернувшийся со свадьбы, он много дней меня избегал, сообщения и звонки оставались без ответа. А в ночных видениях…

В голове роились и наползали друг на друга картинки из снов. Повернись жизнь по-другому, любой из них мог оказаться правдой, или произошло бы еще что-то, на что моей бедной фантазии не хватило. Мир богат на выдумку, ни один писатель не придумает такого, что случается с людьми сплошь и рядом. Для сегодняшнего меня вывод прост: никто не знает, кто пришел, и если это окажется Гарун, то все равно неизвестно зачем он пришел и есть ли с ним кто-нибудь.

Душа надеялась на чудо. Разум понимал, что чудес не бывает. Мои сны – просто сны. Игра воображения. Не больше.

И разум прав. Он всегда прав, даже когда его правдой хочется вскрыть себе вены.

Чудес не бывает. С этим нельзя не согласиться, если ты в трезвом уме и твердой памяти. Чудо, случившееся по недосмотру высших сил, переходит в разряд фактов и перестает быть чудом, поэтому «чудес не бывает» – аксиома.

И все же настоящие чудеса случаются, несмотря ни на что. Вопреки логике и назло смерти. Надо просто верить.

Говорят, надежда умирает последней. Наверное, это правда. А Любовь – именно такая, с большой буквы, то есть не женское имя, а настоящее чувство – не умирает. Она изначальна и всесильна, это мы все – неразумные и до времени (а некоторые, к сожалению, до смерти) бессмысленно-бестолковые приложения к ней.

Моя любовь всегда будет со мной, даже когда меня не будет.

Вопреки здравому смыслу хочется поправить себя: не «когда», а «если».

Я верю: чудеса случаются. И вовсе не по чьей-то воле. На самом деле все зависит от нас. Всегда и все зависит только от нас, даже если кажется, что мы ни при чем.

Я распахнул дверь:

«Немощная мысль обратилась к ходу событий, и слабый ум, не искушенный в сочинительстве и составлении, вопреки замерзанию и затуханию возжег огонь сущности, хотя высокому помыслу и пылкому нраву подобало путем познания научных истин и тонкостей постигаемого и постигнутого заняться раскрытием сокрытого и выяснением истин и предоставить ристалище испытания скакунам совершенства и точности. Когда газель родинки калама раскрыла мускусную железу в мечтах об этом начертании и распространяющее аромат амбры перо заблагоухало при аромате нашего намерения, автор от всего сердца заложил в основу сочинения столько правдивости, чтобы, подобно Хизру, черпать воду жизни из сладостного источника – Золомата чернильницы, и прояснить перед взором проницательных сущность рассказа и предания в возможно более простой форме, дабы родниковую воду сути повествования и мысль ясную, как утренняя заря, не замутили диковинные метафоры и вычурные эпитеты и сравнения».

Шараф-хан Бидлиси «Шараф-наме»