«Из детских лет Ивана Попова»

Василий Шукшин

Из детских лет Ивана Попова

Первое знакомство с городом

Перед самой войной повез нас отчим в город Б. Это -- ближайший от нас, весь почти деревянный, бывший купе-ческий, ровный и грязный.

Как горько мне было уезжать! Я невзлюбил отчима и, хоть не помнил родного отца, думал: будь он с нами, тятя-то, никуда бы мы не засобирались ехать. Назло отчиму (теперь знаю: это был человек редкого сердца -- добрый, любящий... Будучи холостым парнем, он взял маму с двумя детьми), так вот назло отчиму, папке назло -- чтобы он разозлился и при-шел в отчаяние, -- я свернул огромную папиросу, зашел в уборную и стал "смолить" -- курить. Из уборной из всех ще-лей повалил дым. Папка увидел... Он никогда не бил меня, но всегда грозился, что "вольет". Он распахнул дверь убор-ной и, подбоченившись, стал молча смотреть на меня. Он был очень красивый человек, смуглый, крепкий, с карими умными глазами... Я бросил папироску и тоже стал смотреть на него.

-- Ну? -- сказал он.

-- Курил... -- Хоть бы он ударил меня, хоть бы щелкнул разок по лбу, я бы тут же разорался, схватился бы за голову, испугал бы маму. Может, они бы поругались и, может, мама заявила бы ему, что никуда она не поедет, раз он такой -- бьет детей.

-- Я вижу, что курил. Дурак ты, дурак, Ванька... Кому хуже-то делаешь? Мне, что ли? Пойду сейчас и скажу матери...

Это не входило в мои планы, и это могло мне выйти бо-ком -- мама-то как раз и отстегала бы меня. Я догнал папку...

-- Папка, не надо, не ходи!

-- Зачем ты куришь, дурачок, с таких лет? Ведь это ж сколько никотину скопится за целую жизнь! Ты только поду-май, голова садовая. Скажи, что больше не будешь, -- не пойду к матери.

-- Не буду. Истинный мой Бог, не буду.

-- Ну смотри.

... И вот едем в город -- переезжаем. На телеге наше добро, мы с Талей сидим на верхотуре, мама с папкой идут пешком. За телегой, привязанная, идет наша корова Райка.

Таля, маленькая сестра моя, радуется, что мы едем, что нам еще далеко-далеко ехать. Невдомек ей, что мы уезжаем из дома. Вообще-то мне тоже нравится ехать. Вольно кругом, просторно... Степь. В травах стоит несмолкаемая трескотня: тысячи маленьких неутомимых кузнецов бьют и бьют кро-хотными молоточками в звонкие наковаленки, а сверху, из жаркой синевы, льются витые серебряные ниточки... Навер-но, эти-то тоненькие ниточки и куют на своих наковаленках маленькие кузнецы и развешивают сверкающими паутинка-ми по траве. Рано утром, когда встает солнце, на ниточки эти, протянутые от травинки к травинке, кто-то нанизывает изумрудный бисер -зеленое платье степи блестит тогда до-рогими нарядами.

Мы останавливаемся покормиться.

Папка выпрягает коня, пускает его по бережку. Райка тоже пошла с удовольствием хрумтеть сочным разнотравьем. Мы раскладываем костерок -варить пшенную кашу. Хоро-шо! Я даже забываю, что мы уезжаем из дома. Папка напоми-нает:

-- Вот здесь наша река последний раз к дороге подходит. Дальше она на запад поворачивает.

Мы все некоторое время молча смотрим на родимую реку. Я вырос на ней, привык слышать днем и ночью ее ров-ный, глуховатый, мощный шум... Теперь не сидеть мне на ее берегах с удочкой, не бывать на островах, где покойно и про-хладно, где кусты ломятся от всякой ягоды: смородины, ма-лины, ежевики, черемухи, облепихи, боярки, калины... Не заводиться с превеликим трудом -так, что ноги в кровь и штаны на кустах оставишь -- бечевой далеко вверх и никог-да, может быть, не испытать теперь величайшее блаженст-во -- обратный путь домой. Как нравилось мне, каким взрос-лым, несколько удрученным заботами о семье мужиком я себя чувствовал, когда собирались вверх "с ночевой". Надо было не забыть спички, соль, ножик, топор... В носу лодки свалены сети, невод, фуфайки. Есть хлеб, картошка, котелок. Есть ружье и тугой, тяжелый патронташ.

-- Ну все?

-- Все вроде...

-- Давайте, а то поздно уже. Надо еще с ночевкой устро-иться. Берись!

Самый хитрый из нас, владелец ружья или лодки, отправ-ляется на корму, остальные, человека два-три, -- в бечеву. Впрочем, мне и нравилось больше в бечеве, правда, там горсть смородины на ходу слупишь, там второпях к воде при-падешь горячими губами, там надо вброд через протоку -- по пояс... Да еще сорвешься с осклизлого валуна да с головой ухнешь... Хорошо именно то, что все это на ходу, не нарочно, не для удовольствия. А главное, ты, а не тот, на корме, ос-новное-то дело делаешь...

Эх, папка, папка! А вдруг да у него не так все хорошо пойдет в городе? Ведь едем-то мы -- попробовать. Еще неиз-вестно, где он там работу найдет, какую работу? У него ни грамоты большой, ни специальности. И вот надо же -по-перся в город и еще с собой трех человек потащил. А сам ни-чего не знает, как там будет. Съездил только, договорился с квартирой, и все. И мама тоже... Куда согласилась? Послед-нее время, я слышал, все шептались по ночам: она вроде не соглашалась. Но ей хотелось выучиться на портниху, а в го-роде есть курсы... Вот этими курсами-то он ее и донял. Со-гласилась. Попробуем, говорит. Ничего, говорит, продавать не будем, лишнее, что не надо, рассуем для хранения по род-ным и поедем, попробуем. А папке страсть как охота куда-нибудь на фабрику или в мастерскую какую -- хочется ему стать рабочим, и все тут. Ну, вот и едем.

... Приехали в город затемно. Я не видел его. Папка чудом находил дорогу: сворачивали в темные переулки, громыхали колесами по булыжнику улиц... Раза два он только спраши-вал у встречных, встречные объясняли что-то на тарабарском языке: надо еще до конца Осоавиахимовской, потом свер-нуть к Казармам, потом будет Дегтярный... Папка возвра-щался к нам и говорил, что все правильно -- верно едем. Мы с Талей и мама притихли. Только папка один храбрился, гром-ко говорил... Наверно, чтоб подбодрить нас.

По бокам темных улиц и переулков стояли за заборами большие дома. В окнах яркий свет.

-- Господи, да когда же приедем-то? -- не выдержала ма-ма. Это же самое удивляло и меня: казалось, что мы, пока едем по городу, проехали пять таких деревень, как наша. Вот он, город-то!

-- Скоро, скоро, -- бодрится папка. -- Еще свернем на одну улицу, потом в переулок -- и дома.

Дома!.. Смелый он человек, папка. Я его уважаю. Но за-тею его с городом все-таки не могу принять. Страшно здесь, все чужое, можно легко заблудиться.

Не заблудились. Подъехали к большому дому, папка ос-тановил коня.

-- Здесь. Счас скажу, что приехали...

-- Скорей там, -- велит мама.

-- Да скоро! Скажу только...

В переулке темно. Я чувствую, мама боится, и сам тоже начинаю бояться. Одной Тале -- хоть бы хны.

-- Мам, мы тут жить станем?

-- Тут, доченька... Заехали!

-- Уговори ты его назад, домой, -- советую я.

-- Да теперь уж... Вот дура-то я, дура!

Папки, как на грех, долго нету. В доме горит свет, но за-бор высокий, ничего в окнах не видать.

Наконец появился папка... С ним какой-то мужик.

-- Здравствуйте, -- не очень приветливо говорит му-жик. -- Заезжай, я покажу, куда ставить. Барахла-то много?

-- Откуда!.. Одежонка кой-какая да постелишка.

-- Ну, заезжайте.

Пока перетаскивают наши манатки, мы сидим с Талей в большой, ярко освещенной комнате на сундуке в углу. В ком-нату вошел долговязый парнишка... с самолетом. Я прирос к сундуку.

-- Хочешь подержать? -- спросил парнишка.

Самолет был легкий, как пушинка, с тонкими размашис-тыми крыльями, с винтиком впереди... Таля тоже потянулась к самолету, но долговязый не дал.

-- Ты изломаешь.

Таля захныкала и все тянулась к самолету -- тоже подер-жать. Долговязый был неумолим. И во мне вдруг пробуди-лось чудовищное подхалимство, и я сказал строго:

-- Ну чего ты? Изломаешь, тогда что?! -- Мне хотелось еще разок подержать самолет, а чтоб долговязый дал, надо, чтоб Таля не тянулась и нечаянно не выхватила бы его у меня.

Тут вошли взрослые. Отец долговязого сказал сыну:

-- Иди спать, Славка, не путайся под ногами.

Когда остались мы одни, я вдруг обнаружил, что свет-то -- с потолка!.. Под потолком висела на шнуре стеклянная лампочка, похожая на огурец, а внутри лампочки -- светлая паутинка. Я даже вскрикнул:

-- Гляньте-ка!..

-- Ну что? Электричество. Ты, Ванька, поменьше теперь ори -- не дома.

Тут вступилась мама:

-- Парнишке теперь и слова нельзя сказать?

-- Да говори он сколько влезет -- потихоньку. Чего заполошничать-то.

Они еще поговорили в таком духе -- частенько так разго-варивали.

-- Завез, да еще недовольный...

-- Ну и давай теперь на каждом шагу: "Гляди-ка! Смотри-ка!" Смеяться ведь начнут.