«Самурайша»

Боевая готовность! До цветов и аплодисментов еще далеко. Под напускной непринужденностью этого скерцо зреет драма, но боевая готовность не есть ни безумие, ни поспешность, нужно дать музыке время «раздышаться», ощутить опасность, но не рисковать, и — главное! — ни на одну, пусть даже самую крохотную секунду не задуматься о списке покупок или оставленной за кулисами бытовой проблеме.

Эрик торопится, подчиняясь участившемуся вдруг дыханию. Что-то вклинилось между Шубертом и музыкантами, Хисако пытается прогнать это, но они на несколько мгновений выпадают из музыки, осталась лишь сцена, старомодные костюмы и рояль, блестящий, как погребальная гондола. Они мешают друг другу, они сталкиваются — впервые в жизни.

«Представь, что завтра умрешь». Хисако берет ноту, потом аккорд… и они снова обретают равновесие, как канатные плясуны.

Публика ничего не заметила и не услышала. Мнение публики — закон, она пренебрегает — она и превозносит, кашляет или беззвучно внимает, но слышит всегда не то, что хотели выразить музыканты. Так было от века, и обе стороны притворяются, что в этом нет ничего особенного.

«Венгерский дивертисмент» знаменит двойственностью концовки: танцевальный мотив в тональности соль минор звучит печально и тревожно. Тень или свет. Хисако смертельно устала. Она роняет голову на руки, едва не касаясь лицом клавиш. Ей хочется насладиться моментом напряженной тишины, она ощущает ее как продолжение музыки. Но публика слишком долго молча внимала голосу рояля, люди хотят откашляться, дойти до туалета, размять ноги… В криках «браво» Хисако всегда чудится облегчение.

Дуэт Берней идет к рампе: Эрик делает один шаг, Хисако — два. Вспышки фотоаппаратов разрывают темноту зала, публика гудит, выражая восторг и преклонение, девчушка, одетая как телеведущая, подносит госпоже Берней цветы. Хисако запрещает себе смотреть на крохотное подобие взрослой женщины, она посылает улыбку куда-то в глубь зала, кланяется невпопад, Эрик шепчет — не касаясь ее руки, даже не глядя: «Бисировать не будем!»