«Самурайша»

— Ты так и не научился скрывать свои мысли. Боишься, что я снова попытаюсь?

— Да. Боже, любимая… Поклянись, что никогда больше…

— Ты знаешь цену обещаниям, Эрик.

— Я знаю, что твои слова куда дороже моих! Пообещай мне, Хисако, пообещай, что больше не подвергнешь свою жизнь опасности.

— Только если сдержишь обещание, которое дал мне перед тем, как мы отправились в театр.

— О чем ты?

— Ты сказал, что отдал бы жизнь, чтобы искупить причиненное мне зло. Ну иди же, иди! В одиночестве лучше думается.

Эрик оставляет Хисако. Он немного успокоился, видя ее такой размякшей. В таком состоянии она вряд ли причинит себе вред. Он закрывает за собой дверь, садится на кровать. Он абсолютно спокоен. Наконец-то Хисако о чем-то его попросила! Один-единственный жест может вернуть смысл четырнадцати годам, которые были наполнены музыкой и любовью. Его жизнь как окончательный расчет. Его жизнь в обмен на то, чтобы Хисако сдержала обещание и не покушалась на свою.

Оплаченный долг чести как доказательство любви.

Он набирает номер телефона, молясь, чтобы трубку снял мальчик. Детский голос звучит удивленно, в нем слышится нетерпение.

— Я люблю тебя. Будь счастлив, малыш, — шепчет Эрик, не имея ни единого шанса быть услышанным.

Он вешает трубку, оплакивая собственную трусость.

Она нашла его повесившимся. Он скрутил простыню, зацепил ее за зажженную люстру, оставив открытым окно (еще один вариант решения!).

Он не оставил записки, но она поняла. Он показался ей огромным, ноги в черных носках не доставали полуметра до пола. Она улыбнулась, догадавшись, что он снял ботинки, чтобы не испачкать стул. Последнее проявление благовоспитанности.

Она подняла стул и одна, ценой невероятного усилия, вынула тело мужа из петли. До самого восхода она лежала рядом с мертвым мужем на ковре, говорила ему нежные слова, молилась по-японски.

Потом она влезла на тот же стул, надела на шею ту же петлю и прыгнула в пустоту, успев попросить у Эрика прощения за то, что не сдержала обещания.

Примечания