«За безупречную службу»

— Недурная видеозапись, запечатлевшая вашу встречу с господином Хао в Сокольниках — ту самую, во время которой вы поместили в багажник его автомобиля небезызвестную спортивную сумку, — просветил собеседника Спец. — Плюс результаты обыска, проведенного на вашем рабочем месте. Вам, инженеру и руководителю, не мешало бы знать, что удалить ненужный файл и очистить корзину еще не значит полностью уничтожить компрометирующую вас информацию. Номер стодолларовой купюры, отсканированное изображение которой удалось обнаружить на жестком диске вашего рабочего компьютера, совпадает с номером фальшивок, которыми расплатились с Сарайкиным. Да и от обрезков бумаги, на которой эти фальшивки были отпечатаны, следовало избавляться более аккуратно — пара клочков обнаружилась прямо под столом в вашем кабинете.

— Мало ли, кто мог забраться туда в мое отсутствие, — сказал Горчаков. — Все равно вы ничего не докажете.

— А я и не собираюсь, — сообщил Юрий, — это не входит в круг моих должностных обязанностей. Доказывать будут другие. И подвезут вас тоже другие. А я, знаете ли, устал — и вообще, и, в частности, от вас. Сами ведь слышали: мне приказано отдыхать. Да, и папочку, с вашего позволения…

Он потянулся за пакетом с бумагами. Горчаков напрягся, упершись ладонями в пластиковую, под мрамор, крышку общепитовского стола, но тут же обмяк на стуле, только сейчас заметив, что за тремя соседними столиками сидят исключительно мужчины — по два за каждым, все молодые, крепкие, с короткими спортивными стрижками и одинаково внимательными, пристальными взглядами.

Якушев сделал знак рукой, подавая сигнал к окончанию немой сцены. Заскрежетали по полу алюминиевые ножки синхронно отодвигаемых стульев, кто-то громко, со значением кашлянул в кулак. Юрий отвернулся к окну и стал смотреть, как выруливает на взлет пузатый «Боинг», следующий чартерным рейсом Москва — Барселона. «Пройдемте», — произнес нарочито бесстрастный мужской голос; послышался знакомый металлический щелчок сомкнувшихся наручников, снова заскрежетали по мраморному полу алюминиевые ножки, и изменившийся до неузнаваемости, сдавленный от едва сдерживаемой ярости голос Горчакова с ненавистью процедил:

— Чтоб ты сдох, гадина!